Азбука последнего ритуала

Моршин Александр , Лобачёв Валерий Азбука последнего ритуала

Традиции

Комок глины.

Самое первое воспоминание о себе (А.М.) связано у меня с похоронами. Причем воспоминание это вовсе не грустное, наоборот - светлое.

В том солнечном майском дне помнится дорога, глубокая серая пыль - в ней остаются отчетливые лунки от копыт лошади. Мы идем за телегой - очень медленно. Даже для меня, двухлетнего мальца, медлительность эта чрезмерна. Меня ведет за руку любимая моя тетка. А путь неблизкий - до кладбища, километра два с половиной.

И наверное, мне интересна была лошадь, и телега, и, конечно, то, что находилось в телеге. Это было - голубое, как небо над головой, и именно оно, "кусочек неба", привлекало мое внимание. Впрочем, возможно, из-за малого роста я видел его не целиком, а только часть. Что это гроб и что в том гробу, длинном ящике, обтянутом голубой материей, мой родственник, брат бабушки, скорее всего никто мне не объяснял, вполне разумно полагая, что ребенку в столь малом возрасте невозможно объяснить, что такое "смерть", и тем более - настроить его на нечто печальное и торжественное. В общем, мне, наверное, какое-то время было интересно и весело видеть все, что вокруг, а потом я, должно быть, устал от долгого монотонного пути и начал хныкать. И тогда меня посадили на телегу - то ли рядом, то ли позади "длинного голубого ящика".

И опять для меня началось что-то интересное: я сидел, свесив ноги, в задней части телеги, лицом к идущим за гробом и, вполне возможно, улыбался им и болтал ногами...

Но вот что запомнилось крепче всего: великолепная темно-бурая глина комками, горкой насыпанная возле длинной прямоугольной ямы. Солнечный свет в яму не проникал, оттого она казалась черной и вызывала во мне некий страх.

Я не помню, открывали ли тогда крышку гроба у могилы. Скорее всего нет: потому что священник, должно быть, в церкви ещё после отпевания "предал земле" тело усопшего, то есть крестообразно посыпал освященной землей покойника, полностью покрытого в конце чина белым саваном. И после этого обрядового действа там же, в церкви, гроб заколотили. Но я этого не видел. Церковь была в селе Акулово. Там тоже было кладбище, но на семейном совете решили: отпевать в Акулове, а хоронить здесь, в Одинцове, в земле "родительской".

В селе Одинцове церковь тоже была, и мы проезжали мимо неё по пути на кладбище. И у паперти той церкви Гребневской иконы Божией Матери некогда был похоронен почетный одинцовский гражданин, благотворитель и церковный староста Василий Михайлович Горячев, отец бабушки и того, кого мы хоронили в тот день. Но эту церковь закрыли и приспособили под склад. А на кладбище меня, двухлетнего участника похоронной процессии, более всего интересовала именно чудесная, чуть влажная, коричневая, податливая в руках глина, которую можно мять, прихлопывать по ней ладошками, прикладывать к щекам... И, что удивительно, мне разрешено было держать комочек этой глины. А сам я был на руках у тети Оли, и она следила только за тем, чтобы я не тянул глину в рот. Когда голубой гроб опустили на толстых веревках в темную могилу, она мне сказала, что этот комочек надо бросить туда же, на крышку гроба. Все бросали, и я бросил.

Более пятидесяти лет прошло. И много, много раз бывал я на похоронах. Не одна горсть земли брошена мною по обычаю на крышку опущенного в могилу гроба. И всегда вспоминались те, первые в моей жизни похороны и тот комочек кладбищенской земли...

Русское слово "могила" - особенное. Оно обозначает и то, что вырыли, и то, что насыпали. Ученые-языковеды голову ломали, пытаясь понять происхождение этого слова. Некоторые их предположения если и не верны, то весьма знаменательны. Мы приведем их. "Могила" одного корня со словом "могучий". Под великими курганами хоронили "могутников" - богатырей. С того, дескать, и пошло в народе - "могила". Или, может, "могучий" - сам холм, насыпь, ибо в неком праязыке, по-видимому, было слово "маги", означавшее расти, наращивать, ну и насыпать, понятно. Но, скажем, в дальнородственном русскому языку персидском (память давнишнего кружения народов по континенту) "мага" означает трещину в земле, пещеру. Где есть пещеры - хоронили в них. "Гроб Господень", вспомним, никакой не гроб в нашем понимании, а пещера-усыпальница.

Но погружали в землю или в пещеры не всегда и не обязательно. Была целая эпоха "домовин", когда строили городища мертвых: на сваях стояли домики, а в них урны с прахом. Но такие кладбища сохранялись, пока рядом были поселения живых. Ушли люди от родных могил, и город мертвых, как правило, разорялся. Заметим, что в домовинах кроме глиняных горшков с пеплом могли быть и личные вещи покойника. Весьма ценные притом...

Чтобы уберечь домовины, стали насыпать курганы. Где вокруг холмы побольше, там и курганы могли быть повыше. Где местность более ровная, там высота всего полметра, длина - до десяти. Иногда, конечно, делали заметные захоронения: богатый степной курган подобен пирамиде Хеопса. В том смысле, что, если никто не охраняет, сразу же находятся охотники грабить. Золото, бронза. Но вернемся к скромным курганам. Со временем они насыпались уже не на домовину, а на тело покойника; вспомнили люди, что десятки и десятки поколений назад хоронили в земле. Однако поначалу яму не рыли: зачем, если и так сверху земля. Потом появилась и яма. История возвращалась на круги своя.

Интересно, что память о домовинах тоже жила очень долго. Еще в ХХ веке на деревенских кладбищах от Дона до северного Поморья встречались христианские захоронения, где на могилах - двускатный "домик" с крестом или же резной столп с двускатной кровлей - образ дома, а на столпе вырезан крест. Но издавна называли домовиной и гроб - колоду, в которую под холмом или холмиком помещали тело.

Так что память у могил - потрясающая, вековая, тысячелетняя...

Под землей, как известно, темно. Так не все ли равно покойнику, в какую сторону лежать? Нет. В дохристианских могилах восточных славян чаще клали покойника головой к западу, видимо, надеясь, что будет у него и новая жизнь, воскресение, когда увидит он восход солнца, а потому лучше лицом быть обращенным к востоку. Но у некоторых племен, наоборот, погребенный обращен ногами на запад. Чтобы "встал" и "пошел" вместе с солнцем?..

На христианской могиле "перед лицом" у покойника крест. А православный крест абсолютно точно ориентирован по сторонам света. Косая его перекладина верхом указывает на север, низом на юг. Значит, если смотреть кресту "в лицо", то вы обращены к востоку. (Крест, известно, может и "лежать" на плите, но он все равно как бы предстоит перед вами.) Крест на храме, крест над входом в храм, а православные храмы обращены к востоку алтарем. Вход, соответственно, с запада. Собственно говоря, самое главное здесь ориентация на солнце (восток-запад). Западно-христианские церкви могли обращаться алтарем на запад и этим повторяли греческие святилища. А восточно-христианские, то есть изначально по большей части греческие, грекоязычные во всяком случае, - повторяли ближневосточные, палестинские, в том числе Иерусалимский храм, обращенный святилищем на восток. Апостольская проповедь шла с восточных берегов Средиземного моря на западные, традиция храмовая ориентировалась на ту, что ближе, и получилось, что до Константинополя дошла иерусалимская ориентация, а до Рима - античная греческая.

Главное, однако, что храм - одновременно образ мироздания и образ человека. Человек, упокоенный в могиле, подобен храму. И так же сориентирован по сторонам света. Он смотрит на восток - он готов войти в Храм Божий.

Берега и острова русских северных морей уставлены крестами, и это не всегда могилы. И всегда - не только могилы. Это и лоцманский знак-компас. Засечки и кресты до сих пор можно видеть и в северных лесах, на стволах древних деревьев - это указатели пути сквозь чащобы.

Кладбища и то, как хоронили и хоронят, - все это не случайно и многозначно.

На пути к неизбежному. Уход

"Ты не один!"

Большинство из нас могло бы свести свои размышления о смерти к русской пословице: "Умереть сегодня - страшно, а когда-нибудь - ничего". Но помимо предназначенной тебе смерти, которая кажется часто далекой и почти нереальной, существует смерть других. Она заставляет думать - и об уходящих, и о себе.

"Я вырос, состарился и оглянулся на свою жизнь..." - записывает Лев Толстой. Из этой фразы рождается знаменитая его "Исповедь". Толстому 54 года. Он ещё напишет "Воскресение", "Живой труп" (какие, однако, значащие заглавия!), многое ещё напишет за предстоящие ему почти три десятка лет. Но он пережил смерти очень близких ему людей: отца, братьев и самого любимого из них - Николеньки, родственников и столь близкой ему по духу "тетеньки" Ергольской. И своих двоих детей, проживших всего по году. И он говорит в "Исповеди": "Не нынче-завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся - раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить вот что удивительно!"

Страх смерти, бессмысленность жизни перед её лицом... И единственно возможный прорыв из этого "замкнутого круга страха смерти", как утверждал Толстой, - любовь.

Современники не очень понимали, что граф Толстой, известный романист, хотел сказать своей "Исповедью". Да ещё и веру он искал какую-то иную "свою" и одновременно космическую, общечеловеческую. А четыре года спустя о том же, о "смысле жизни - перед лицом смерти" Толстой напишет уже как прозаик, расскажет через сочиненного им человека ("Смерть Ивана Ильича"), приговоренного врачами к смерти, умирающего, про последние его три дня.

"С этой минуты начался тот, три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его...

- У! Уу! У! - кричал он на разные интонации. Он начал кричать: "не хочу!" и так продолжал кричать на букву "у".

Все три дня, в продолжении которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что ужасало его. Он чувствовал, что мученье его и в том, что он всовывается в эту черную дыру, и ещё больше в том, что он не может пролезть в нее. Пролезть же ему мешает признанье того, что жизнь его была хорошая. Это-то оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучило его.

Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, ещё сильнее сдавило ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что едешь вперед, а едешь назад, и вдруг узнаешь настоящее направление.

"Да, все было не то, - сказал он себе, - но это ничего. Можно, можно сделать "то". Что ж "то"?" - спросил он себя и вдруг затих.

Это было в конце третьего дня, за час до его смерти. В это самое время гимназистик тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все кричал отчаянно и кидал руками. Рука его попала в голову гимназистика. Гимназистик схватил её, прижал к губам и заплакал.

В это самое время Иван Ильич провалился, увидал свет, и ему открылось, что жизнь его была не то, что надо, но что это можно ещё поправить. Он спросил себя: что же "то", и затих, прислушиваясь. Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его. Жена подошла к нему. Он взглянул на нее. Она, с открытым ртом и с неотертыми слезами на носу и щеке, с отчаянным выражением смотрела на него. Ему жалко стало её.

"Да, я мучаю их, - подумал он. - Их жалко, но им лучше будет, когда я умру". Он хотел сказать это, но не в силах был выговорить. "Впрочем, зачем же говорить, надо сделать", - подумал он. Он указал жене взглядом на сына и сказал:

- Уведи... жалко... и тебя... - Он хотел сказать ещё "прости", но сказал "пропусти", и, не в силах уже будучи поправиться, махнул рукою, зная, что поймет тот, кому надо.

И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не выходило, что все вдруг выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон. Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавиться от этих страданий. "Как хорошо и как просто, - подумал он. - А боль? - спросил он себя. - Ее куда? Ну-ка, где ты, боль?"

Он стал прислушиваться.

"Да, вот она. Ну что ж, пускай боль".

"А смерть? Где она?"

Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.

Вместо смерти был свет.

- Так вот что! - вдруг вслух проговорил он. - Какая радость!

Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась ещё два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.

- Кончено! - сказал кто-то над ним.

Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. "Кончена смерть, сказал он себе. - Ее нет больше".

Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер".

Иван Ильич умирает дома, около него родные. И при этом происходит может быть, искупленное предсмертными страданиями - изменение в душе умирающего, который прожил жизнь в уютной, но пустоватой скорлупе своего "я".

Так было в XIX веке - умирали чаще всего дома, окруженные родными. Теперь больше умирают в больницах, в казенной обстановке. Но иногда врачи советуют родным забрать безнадежно больных - "чтобы умер дома". Видимо, это мудрый совет. Именно врачи - и священники - хорошо знают это: самая, может быть, страшная для умирающего мысль, что он отходит, умирает одиноко.

Как помочь умирающему перенести этот страх? Очень хорошо рассказывает об этом наш современник, митрополит Сурожский Антоний (Блум), уже сорок лет возглавляющий епархию Русской Православной Церкви в Великобритании. Во время Второй мировой войны он был военным хирургом во французской армии. Перед отправкой на фронт тайно принес монашеские обеты. На особенный опыт тех лет он и ссылается.

"...Мне кажется, что очень важно священнику (а если священника нет, то любому человеку, даже неверующему) подойти и дать умирающему почувствовать, что он не один. Когда человек в таком состоянии, то священник или близкий друг должен считать, что этот человек - единственный на свете, и ему отдать все внимание и все время.

...Я был хирургом в полевом госпитале, и в моем отделении умирал молодой солдат. Я его, конечно, посещал днем; а в какой-то вечер подошел, взглянул на него, и мне стало ясно, что он не жилец. Я его спросил: "Ну, как ты себя чувствуешь?" Он на меня взглянул глубоко, спокойно (он был крестьянин, поэтому в нем была такая тишина полей, тишина лесов, тишина неспешной жизни) и мне сказал: "Я сегодня ночью умру". Я ответил: "Да, сегодня ты умрешь. Тебе страшно?" - "Умирать мне не страшно, но мне так жалко, что я умру совершенно один. Умирал бы я дома - при мне были бы и жена, и мать, и дети, и соседи, а здесь никого нет..." Я говорю: "Нет, неправда, - я с тобой посижу". - "Ты не можешь просидеть со мной всю ночь". - "Отлично могу!" Он подумал, сказал еще: "Знаешь, даже если ты будешь здесь сидеть, пока мы разговариваем, я буду сознавать твое присутствие, а в какой-то момент я тебя потеряю и уйду в это страшное одиночество, в момент, когда страшнее всего - умирать". Я ответил: "Нет, не так. Я с тобой рядом сяду. Сначала мы будем разговаривать, ты мне будешь рассказывать о своей деревне; дашь мне адрес своей жены. Я ей напишу, когда ты умрешь; если случится, навещу после войны. А потом ты начнешь слабеть, и тебе будет уже невозможно говорить, но ты сможешь на меня смотреть. К тому времени я тебя за руку возьму. Ты сначала будешь открывать глаза и видеть меня, потом закроешь глаза и уже видеть меня не сможешь, уже не будет сил открывать их, но ты будешь чувствовать мою руку в своей или свою руку в моей. Постепенно ты будешь удаляться, и я это буду чувствовать и периодически буду пожимать твою руку, чтобы ты чувствовал, что я не ушел, я здесь. В какой-то момент ты на мое пожатие руки ответить не сможешь, потому что тебя здесь уже не будет. Твоя рука меня отпустит, я буду знать, что ты скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты не был один". И так и случилось... Я сидел, как правило, с каждым умирающим в нашей больнице, не только своего отделения, но и других отделений, и каждый раз повторялась пусть не та же картина, но то же взаимное отношение: "нет, ты не один".

Два очень разных человека. Один - православный выходец из России, сын сестры композитора Скрябина и русского дипломата Бориса Блума, потомка бельгийцев; воспитанник эмигрантского кадетского корпуса, выпускник Сорбонны по медицинскому факультету. Другой - умирающий французский крестьянин, солдат, католик. Они, видимо, говорили о чем-то очень житейском, понятном обоим. И все же нам кажется, что, принося покой в последние часы и минуты в душу уходящего, врач (только в будущем православный священник) по сути творил то, что Церковь называет "Каноном на исход души".

В самый-самый час, в очевидную близость смерти, когда умирающий испытывает тягостное чувство страха и томления, к верующему приглашают священника, чтобы он отслужил "Канон на исход души". Но и в отсутствие священника, если уж таковы обстоятельства, любой верующий христианин может прочесть этот канон. (Он есть в каждом молитвослове. Есть молитвословы, в которых для удобства чтения тексты напечатаны современным алфавитом и даже переложены с церковно-славянского на современный русский язык.)

Заканчивается канон молитвой священника. Эту молитву положено произносить только иерею, а мирянину читать её не надо.

"Последование на исход души" состоит из молитв, обращенных к Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице, и особого канона, называемого обыкновенно "отходной", а в "Малом Требнике" озаглавлен он так: "Канон молебный к Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице Матери Господни, при разлучении души от тела всякого правоверного". Этот канон читается от лица умирающего, и когда сам он уже не имеет сил говорить. Церковь от его лица изображает всю немощь грешника, готового покинуть мир, и поручает его Пречистой Деве, помощь которой призывается в стихах этого отрадного канона. Мы приведем здесь несколько тропарей из "Канона на исход души" (для простоты понимания - в переводе с церковно-славянского на русский, хотя при этом, может быть, и теряется особая поэтичность их):

"Подобно каплям дождевым, злые и малые дни мои, оскудевая понемногу с течением лет, уже исчезают, - Владычице, спаси меня!"

"Придите, ангелы мои святые, предстаньте перед судом Христа, преклоните мысленные свои колени и, плача, воззовите к Нему: "Создатель всех, помилуй дело рук Твоих и не отринь!"

"Уста мои молчат и не молвит язык, но в сердце разгорается огонь сокрушения и снедает его, и оно призывает Тебя, Дево, гласом неизреченным..."

"Душа моя, душа моя, восстань, что спишь, конец приближается, тебе нужно молвить, воспрянь теперь; да пощадит тебя Христос Бог, вездесущий и всеисполняющий..."

Последование заканчивается молитвой священника о разрешении души умирающего от всяких уз, об освобождении от всякой клятвы, о прощении грехов и упокоении в обителях святых... Может быть, умирающий уже и не слышит молитвословий, но - как и при крещении младенца - неприсутствие сознательное не препятствует спасению по вере и молитве близких, собравшихся у его смертного одра.

В "Большом Требнике" (гл. 75) есть ещё особый чин на разлучение души для отходящих долго и мучительно.

Последняя исповедь

"Поведать из себя", открыть сокрытое, утаенное, недоговоренное, может, стыдное, может, очень личное - вот буквальный, общий для всех смысл слова "исповедь". В христианстве исповедь - таинство покаяния. Смысл его через покаяние "облегчить душу".

В повести Толстого к Ивану Ильичу по просьбе жены приходит священник. Умирающий исповедуется и причащается "со слезами на глазах". Это добрые слезы. "Когда его уложили после причастия, ему на минуту стало легко, и опять появилась надежда на жизнь..." Так у Толстого с Иваном Ильичом, да и то "на минуту", появилась надежда. Все же исповедь тяжелобольного - это приуготовление к возможному или неизбежному концу. Христианин страшится умереть без покаяния, ибо уверен, что в мире ином нераскаянные грехи станут для него тяжким бременем.

Но исповедь страдающего, само приглашение к нему священника не означают непременные проводы в мир иной. Таинства покаяния, причащения и елеосвящения (соборования), по церковным понятиям, должны сопровождать христианина в течение всей жизни. Другое дело, что даже те крещеные, кто и не помнит уже, когда в последний раз и в церкви-то был, а не то что исповедовался, в предчувствии смертного часа стремятся "облегчить душу". Священник же всегда может учесть состояние человека, не привычного к исповеди, задавать вопросы так, чтобы ответы были односложными.

Но вообще-то все это очень непросто. В пастырских поучениях об особенном смысле предсмертной исповеди, причащения и елеосвящения митрополит Сурожский Антоний (Блум) предупреждает, сколь ответственны - и даже опасны - эти деяния и для священника, и для прибегающего к таинствам:

"Не надо "пугать" человека: "Вот, я тебя причащу, потому что - кто знает - может быть, ты сегодня ночью умрешь..." (ведь это так воспринимается больным человеком), а надо его успокоить и постепенно довести до его сознания, как было бы замечательно для него, чтобы все его духовные силы собрались воедино вокруг таинства причащения, причем не просто так, а как результат очищения совести.

Из молитв на елеосвящении ясно, что мы ожидаем исцеления души, которое, даст Бог, перельется и принесет исцеление и телу. Я думаю, что неверно прибегать к таинству елеосвящения с единственной целью - получить телесное здравие; это не некое "клерикальное лечение", это подлинное проявление пастырского попечения. В процессе подготовки человека, помогая ему обрести вновь цельность, целостность души и духа, мы, может быть, обнаружим, что он сможет сказать: я чувствую себя настолько преображенным, что мне уже не важно, жив я или умру, получу ли физическое исцеление или нет...

Мне сейчас вспомнилась одна женщина, которую я напутствовал... Она умирала и просила её причастить. Я сказал, что она должна исповедаться. Она исповедалась, и в конце я её спросил: "А скажите, не остается ли у вас на кого-нибудь злоба? Есть ли кто-нибудь, кого вы не можете простить?" Она ответила: "Да. Я всем прощаю, всех люблю, но своему зятю я не прощу ни в этом мире, ни в будущем!" Я сказал: "В таком случае я вам ни разрешительной молитвы не дам, ни причащения". - "Как же я умру не причащенной? Я погибну!.." Я ответил: "Да! Но вы уже погибли - от своих слов..." - "Я не могу так сразу простить..." - "Ну, тогда уходите из этой жизни непрощенной. Я сейчас уйду, вернусь через два часа. У вас впереди эти два часа для того, чтобы примириться - или не примириться. И просите Бога, чтобы за эти два часа вы не умерли". Я вернулся через два часа, и она мне сказала: "Знаете, когда вы ушли, я поняла, что со мной делается. Я вызвала зятя, он пришел, мы примирились". Я ей дал разрешительную молитву и причащение".

Мы пока что говорили о том, как священник приходит к умирающему христианину. Но бывают иные случаи, когда человек некрещеный, но чувствующий себя христианином в душе, перед лицом смерти хочет приобщиться к христианским таинствам. Тогда священник может прийти домой или в больницу, чтобы крестить его. Таинство совершается несколько иначе, чем в храме, по сокращенному чину.

Но бывали, и не раз, в жизни людей обстоятельства, когда батюшку не позовешь. Дальняя дорога на российских просторах, а то и в чужом, неправославном краю. Или внезапно надвигающаяся смерть. И разрешалось совершить крещение не священнику, а православному мирянину. Троекратное "погружение в воду" и произнесение крещальной формулы во имя Святой Троицы - вот все, что требуется. Иной раз "погружением в воду" было всего лишь отирание снегом лица умирающего. Из веточек, найденных рядом, сплетался крест. Таинство не столько в тщательном соблюдении формы, но в сути. Креститель должен сознавать смысл совершаемого таинства и - такая малость! - быть благочестивым человеком...

В XX веке случаи мирского крещения чаще были связаны не с дальней дорогой, а с "казенным домом" - с предсмертным желанием репрессированных в тюрьмах, лагерях, ссылках. Благочестивый православный мирянин становился для товарищей по "зоне", к которым приближалась смерть, первым и последним в их жизни священником.

"Дай Бог каждому подобную кончину"

Священник может сделать для умирающего немало. Долг близких попытаться понять, услышать уходящего, даже если он, кажется, не говорит ничего особенного.

Смерть - если человек внутренне, глубоко осознает её приближение ставит перед ним, независимо от того, верующий он или нет, одни и те же нравственные задачи: прощания и прощения, примирения с миром, оставляемым им, примирения, хотя бы и мысленного, с людьми, с которыми он жил на земле. Будет ли у него на это время? И если будет, то как он сумеет распорядиться им? Успеет ли? Или же уйдет с тяжестью на душе?

...Вспомним, как умирал один замечательный человек - великий и самый любимый в России поэт - Пушкин.

Бог и судьба дали ему три дня перед уже очевидной смертью. В физических муках, но в ясном сознании.

"Мы знаем, что дуэль Пушкина была не внешнею случайностью, от него зависевшею, а прямым следствием той внутренней бури, которая его охватила и которой он отдался сознательно... Добровольно отдавшись злой буре, которая его увлекла, Пушкин мог и хотел убить человека, но с действительною смертью противника вся эта буря прошла бы мгновенно, и осталось бы только сознание о бесповоротно свершившемся зле и безумном деле", - утверждал поэт и философ Владимир Соловьев.

Так ли это? Обратимся к тому, что доподлинно известно.

Какие великие изменения произошли в нем за эти три дня! Пушкин, ещё не зная, что скоро умрет, подосадовав, что ответным выстрелом не убил противника, а только ранил, в карете по пути с дуэли говорил другу Данзасу, что этим дело не кончилось: подлечатся и будут опять стреляться...

Все начало меняться дома, когда он узнал от врачей, что рана смертельна. Уходя, доктор Арендт сказал: "Еду к государю, не прикажете ли что сказать ему?" "Скажите, - отвечал Пушкин, - что умираю и прошу у него прощения за себя и за Данзаса". Другу за участие в дуэли секундантом грозило наказание. И Пушкин - первое, о чем подумал! - хотел, насколько возможно, отвести от Данзаса беду.

Пушкин просил позвать священника. Исповедался и причастился. Все три дня в доме были ближайшие его друзья.

Он приводил свои земные дела в порядок. Поговорил с Плетневым - о делах издательских. Данзасу продиктовал записку о своих долгах. Получил очень важное письмо - от царя: "Если Бог не велит нам более увидеться, прими мое прощение, а с ним и мой совет: кончить жизнь христиански. О жене и детях не беспокойся. Я их беру на свое попечение". Последнее - о жене и детях - было для Пушкина необычайно важным... И все это - при ужаснейших болях, время от времени утишаемых врачами малыми дозами опия.

Князь П.А. Вяземский вспоминал те дни: "...Прощаясь с детьми, перекрестил их. С женою прощался несколько раз и всегда говорил ей с нежностью и любовью. С нами прощался он посреди ужасных мучений и судорожных движений, но духом бодрым и с нежностью. У меня крепко пожал он руку и сказал: "Прости, будь счастлив!" Данзас, желая выведать, в каких чувствах умирает он к Геккерну (Дантесу. - Авт.), спросил его: не поручит ли он ему чего-нибудь в случае смерти касательно Геккерна? "Требую, отвечал он ему, - чтобы ты не мстил за мою смерть, прощаю ему и хочу умереть христианином"... Дай Бог нам каждому подобную кончину".

На грани "здесь" и "там"

Привычка быть живым

С античных времен существует "танатология" (от греческого "thanatos" - "смерть") - учение о природе, причинах и признаках смерти; к области танатологии относится и проблема облегчения предсмертных страданий человека. Но что такое смерть - при толкованиях и религиозных, и научных остается великой тайной.

Многие века и простые люди, и ученые доктора определяли смерть одинаково и просто: подносили зеркало к губам или прощупывали пульс. Но теперь возвращают к жизни даже после 20-минутной остановки сердца. В современной реаниматологии наступлением смерти принято считать необратимое прекращение деятельности головного мозга - отсутствие его биоэлектрической активности, регистрируемое специальными приборами. То есть смерть человека - это смерть мозга.

Действительно, разум, именно он, сторожит земную жизнь человека, разум - гарант его активности. Есть тому удивительные примеры. Вот случай, описанный Виктором Шкловским в 1920-е годы. Случай настолько разительный, что склонный к непростому изложению даже самых, казалось бы, простых вещей литератор поведал его почти протокольно.

"Я знал одну старуху. В молодости она была красавицей. Но я знал её, когда ей было 70 лет. Глаза уже провалились в огромные впадины. Шея стала тонкой, а на руках были видны синие, почти круглые, вены.

Этими руками старуха много стирала.

Жила она с двумя дочерьми, а дочери служили в статистике.

На стенах их квартиры висели гипсовые тарелочки с залитыми в них рисуночками из открыток. Квартира была очень чистая, но форточку открывали редко, чтобы не выпускать тепло. Часы в этой квартире шли на сорок минут вперед, для того, чтобы дочки не опаздывали на службу.

И так двадцать лет.

Дочкам было пятьдесят и сорок лет.

Я помню их седые головы, высокие лбы и странный, как будто морозный, румянец.

Звали старуху Анной Севастьяновной, а девичья фамилия её была Каменноградская.

Волосы у неё не выпадали до самой смерти и не сильно поседели. Мазала она их репейным маслом и на голове носила кружевную наколку с искусственными цветами.

Анна Севастьяновна за жизнь свою родила пятнадцать человек детей и очень много работала, а к семидесяти годам начала сильно болеть. К ней ходил доктор, платили ему по рублю. Перед приходом доктора старуха надевала чистую рубаху.

Раз пришел доктор. Лежит старуха слабая, умирает. Посидел доктор, и при нем тихо, спокойно, так, как отходят от Ленинградского вокзала поезда на Москву, без памяти, как будто совершая привычное дело, умерла старуха.

Доктор пошел домой написать свидетельство о смерти. Без этого было нельзя.

Осталась с мертвой старухой одна из дочерей. Одела. Сперва плакала. Потом ей стало страшно, и она ушла, захлопнув за собой дверь с французским замком.

Мертвая старуха осталась одна в своей квартире.

В темной кухне этой квартиры она стирала белье лет двадцать.

Комнаты этой квартиры стояли такие же - с тарелочками на стенах и с большим непружинным диваном, покрытым ситцем, и со столом красного дерева на одной ножке. Ничего этого старуха не видела, потому что лежала мертвая.

Врач жил недалеко - в соседнем переулке. Он написал свидетельство о смерти. Пришел и начал звонить в колокольчик. Были такие медные ручки, которые вытягивали на себя.

Звонил звонок в пустой квартире. А старуха лежала мертвая. Без пульса, без дыхания.

Звонок звонил и дозвонился до ещё не успевшего умереть мозга старухи. Мозга, который привык уже обходиться почти без крови.

Появилась мысль - звонят.

Анна Севастьяновна, не открывая глаз, встала, прошла в переднюю и открыла дверь.

Доктор увидел её и сел на пол. А она ему сказала:

- Простите, доктор, у нас все ушли.

Жила старуха после этого ещё три года.

Этот человек, как материал для создания условных рефлексов, был замечателен.

Семьдесят лет ей приходилось делать все самой, и она не выдержала неисполнения долга".

...И в моем роду (А.М.) тоже был немедицинский случай реанимации.

Мой дед, крестьянин, воевавший и в Первую мировую войну, и в Гражданскую в Чапаевской дивизии, лет до восьмидесяти работал колхозным кузнецом, а доживал свой век, перевалив уже за девяносто, в городской квартире, в Актюбинске. Почти совершенно слепой, оторванный от привычной ему сельской обстановки и обязанностей, он жил в неком полублаженном-полурастительном состоянии.

Это было днем. Дед лежал на кровати, спал. Обе дочери и бабушка были дома. Вдруг он перестал дышать. Зеркало, пульс - все показывало, что он умер. Женщины запричитали, заплакали, заголосили. Но случилось так, что почти в это же время к дому подъехала машина - приехал сын старшей дочери, мой двоюродный брат.

- Дед умер! - встретили его женщины рыданиями. - Вот только что!

Мой брат не предавался эмоциям, а сразу начал действовать, наверное, без большой надежды на успех. У него с собой была бутылка коньяка, вот он и влил стопку в бездыханного деда.

Сначала никакого воздействия это не произвело - дед все так же продолжал лежать. На какое-то время от него отвлеклись, занятые первыми хлопотами для обустройства покойника и похорон. А потом вдруг обнаружили его сидящим на кровати и напряженно прислушивающимся к голосам и суете в квартире.

Когда, пораженные, кинулись к нему, дед сказал почти по-былинному, как древнерусский богатырь, воскресший от "живой воды": "А что? Я просто долго спал..."

Он и вправду почти что спал уже лет десять. И уснул бы беспробудно, если бы не стопка неожиданного напитка да суета в доме. Дед потом прожил ещё несколько лет, немного не дотянув до ста.

"В прихожей смерти"

Много шума наделало в свое время появление книги доктора Раймонда Моуди "Жизнь после жизни": в ней собраны "воспоминания из-за черты жизни" свидетельства пациентов, переживших "клиническую смерть".

Рассказы переживших "клиническую смерть" удивительным образом совпадают и с описанием "момента умирания" в XII главе "Смерти Ивана Ильича" Льва Толстого: "...Провалился в дыру, и там, в конце дыры засветилось что-то... Смерти не было. Вместо смерти был свет..."

На это совпадение указывал и крупнейший отечественный реаниматолог академик В.А. Неговский в статье "Клиническая смерть глазами реаниматолога" и объяснял появление в воспоминаниях пациентов "тоннелей" или "черных пространств со светом вдали" физиологическими особенностями умирающего мозга.

Иначе толковала это другой всемирно известный ученый-медик профессор Элизабет Кюблер-Росс: "Исследования, о которых рассказывается в книге д-ра Моуди, проливают новый свет на проблему и подтверждают то, чему нас учили в течение двух тысяч лет, - что есть жизнь после смерти".

Однако православный американский богослов иеромонах Серафим (Роуз) откликнулся на многочисленные толкования книги д-ра Моуди весьма критично. В богословском труде "Душа после смерти" отец Серафим сурово остерегал:

"Ко всем столкновениям с потусторонним миром мы должны подходить осторожно и трезво... Фактически про эти опыты можно сказать, что "доказывают" они не более того, что душа человека живет вне тела и что нематериальная реальность существует, но решительно не дают никакой информации о дальнейшем состоянии и даже существовании души после нескольких минут "смерти" или об окончательной природе нематериального царства. С этой точки зрения современные опыты куда менее удовлетворительны, чем сведения, скопившиеся за века в житиях святых и других христианских источниках... Мы можем с определенной уверенностью знать, что после смерти есть "нечто" - но что же это в точности, мы постигаем верою, а не знанием... Если это действительно опыты смерти, они происходят как бы в прихожей смерти, до того, как приговор Бога душе становится окончательным, пока душа ещё имеет возможность естественным путем вернуться в тело...

Как же отличается глубокое и трезвенное христианское отношение к смерти от поверхностной позиции некоторых нынешних неправославных христиан, которые думают, что уже "спасены" и даже не подвергнутся суду, как все люди, и поэтому не должны ничего бояться при смерти...

Смерть и есть именно та реальность, которая пробуждает в человеке сознание различия между этим миром и грядущим, вдохновляет на жизнь, исполненную покаяния и очищения, пока у нас есть драгоценное время".

В свое время Владимир Иванович Даль записал такое русское поверье: "Кто обмирал и был на том свете, тому, под большим страхом, запрещено говорить три слова (какие - неизвестно)". Наверное, это следует понимать как запрет говорить лишнее - рассказывать, что видел "там". А начнешь говорить, вдруг и произнесешь три заповеданных слова...

Великая тайна, уважение к ней охранялись и верой, и народным суеверием.

Но вот умер близкий человек. Может, скоропостижно, без всякого покаяния, прощальных слов. Его нашли мертвым. Для близких это шок. Но так или иначе - это время хлопот: постараться сделать все правильно, разумно, как хотел бы этого сам покойник. Впереди ещё немало забот о теле и душе его. Распорядок и ритуал помогают близким держаться - как перила на крутой лестнице...

Смерть в наше время констатирует врач из районной поликлиники. Если смерть наступила в выходные дни или ночью - звонят "03", в "скорую помощь".

С умершего надо снять одежду, положить тело на чистое и сухое, укрыть простыней. Лучше, чтобы с этого момента в доме было прохладнее.

После констатации смерти лучше всего обратиться в бюро ритуальных услуг. Там знают всю последовательность необходимых действий, могут вызвать специалистов по подготовке тела к похоронам, помогут оформить документацию.

Приготовление к "последнему пути"

Пришло время "распоряжаться"

"Новые люди" России, "новые русские", как их прозвали за границей промышленники, коммерсанты, часто выходцы из низов да из диссидентов-старообрядцев - "явились" во второй половине XIX века, а к началу ХХ-го и впрямь уже строили "новую Россию", становились её хозяевами. Впрочем, не во всем полноправными и, как оказалось, ненадолго.

Они впитывали "новые" обычаи и хранили старые. Коллекционировали французских импрессионистов и старообрядческие иконы. Читали любые книги хоть кем запрещенные. Но могли и не читать книг вовсе...

О том, как умирал один из "новых людей", рассказал писатель Иван Шмелев, тонкий знаток русских обычаев.

Мы приведем здесь - а затем разъясним - отрывок из его повести "Росстани", что значит "расставание". Редко где ещё найдется такой живописный подробный рассказ о народных обычаях "приготовления" покойника и о "покойницких" приметах, бытующих в народе, о том, как все это складно соседствует с религиозным ритуалом.

Итак, Данила Степанович, богатый подрядчик, передав дела сыну, приезжает умирать в родную деревню, к сестре Арине, а по сути, возвращается к себе истинному, открывает в самом себе того человека, какого знал, да давно забыл... И умирает.

"Арина нашла его на полу. Он лежал на правом боку в солнечных пятнах стеклянной стенки, и было похоже, будто он высматривает что-то под столом. Ползали по его плечу и бороде мухи, ползли и по полу, взлетали и стучали по стеклам. И все ещё звенела у потолка оса.

Упало у Арины сердце и застыли ноги. Крикнула Софью, а сама, белая, опустилась на колени, подняла горячую ещё голову, как у спящего, и увидела широко открытые, помутившиеся глаза.

- Данилушка... братец...

И застыла.

Знала Арина, что скоро помереть должен Данила Степаныч: неделю назад видела она сон и не сказывала никому. Видела Данилу Степаныча во всем новом и совсем другого. Уже потом рассказала всем... Потом припоминала с Софьюшкой, что последние дни любил прибирать в комодике у себя Данила Степаныч - готовился в дорогу. Потом вспомнила, как подошла как-то под окошко старуха, просила милостыньку, а когда подала Арина в окно, никто не принял. Смерть-то и приходила. И потом, спал последние дни Данила Степаныч нехорошо: отпыхивал. Были и ещё знаки, и таила про себя Арина, что и сама скоро умрет.

Не выла Арина, не причитала - чего причитать! Приняла великую потерю молча, плакала тихими старушечьими слезами, последними, мелкими, как бисерок, и эти слезы не скатывались, а липли и размазывались по морщинам, и мокрый был от них замшенный и заострившийся подбородок. С выкриками причитала Софьюшка, только-только совсем живого видевшая Данилу Степаныча, как он порадовался на первые огурцы. Огурец так и остался лежать на столе. И Ванюшка, глядя на мать, ревел, растянув белозубый рот, передыхал и опять ревел.

Прибежали соседи. Стоял в валенках и в полушубке на худых плечах Семен Морозов и говорил едва слышно:

- Глаза-то закрыть надо... закрыть глаза-то...

Набежали бабы, заняли весь палисадник, трещал от ребят забор.

Надо было распоряжаться. Степан выгнал баб, чтобы не мешали, переложил с Софьюшкой на простыню Данилу Степаныча и перенес в комнаты на сено. Так распорядилась закаменевшая в своем горе Арина. Здесь принялись обмывать двое, Арина и Дударихина мать, а Степан сел на брюхатенькую лошадку и потрусил в город - сказать по телефону в Москву. Обмыли с молитвой, и Дударихина мать спросила у Арины, можно ли взять обмылки. Арина отдала ей белье: так всегда делалось. Потом принесли с террасы дубовый раскладной стол, настлали свежего сена, накрыли простыней, обрядили покойного в чистое белье, одели в новый халат, шитый на Пасху и всего раз надеванный - серый с голубой оторочкой, расчесали затвердевшую бороду. Бабы увидали, что все ещё выглядывают глаза из-под век, пошептались: выглядывает ещё кого-то себе. Арина нашла два старых пятака - лежали у ней в мешочке в укладке вместе со смертной рубахой и темным платьем, сшитыми загодя. Не первые глаза закрывались этими пятаками. Положила Даниле Степанычу на глаза, и лежал он покойно и важно, с разгладившимся широким лбом, руки одна на другой восковыми ладонями, с парой больших медяков на глазах, как в темных очках.

Смотрели на него из уголка заплаканными глазами Миша и Санечка с раздутой щекой, думали. А Софьюшка все рассказывала приходившим бабам, как принесла она Даниле Степанычу огурчиков с огороду и как он радовался, как велел сделать ботвиньицы и как все советовал ей выходить замуж.

А когда вернулся Степан из города, Арина велела запрячь телегу и поехала за пять верст в женскую пустынь, взять монашек - читать.

И когда ехала она из пустыни с молоденькой послушницей и знакомой старушкой-монахиней в черном шлычке, захватил их дождик в лесу, слабая дальняя гроза. Стороной прошла туча, в стороне погромыхивало, а здесь только кропило и не закрывало солнца. Был шестой час, солнце чуть косилось, и солнечный дождик весело крапал по листьям орешника.

- Праведник помер, Царство Небесное... - сказала на дождик послушница, засматриваясь в тихий зеленый свет рощи. - Какой дождичок-то!

- Дай-то, Господи! - вздохнула и перекрестилась Арина. - Уж так-то тихо преставился... Дай-то, Господи!

- А сподобил Господь приобщиться-то? - спросила старушка-монахиня, наклоняясь за Степаном перед низко опустившейся лапистой веткой орешины и умывая дождем усыхающее лицо.

- Петровками-то говел, как же... - сказала Арина. - Какие уж у него грехи! Переболел все...

- А вот как же сказано, что насчет того... - обернулся Степан, - что, например, очень трудно им проникнуть... которые богатые... Даже верблюд может чрез иглу пролезть... а им трудно... Это как?

- А не нам знать, а не нам знать, голубчик... - сказала старушка. Сказано, буди милостив...

- Так-то та-ак... а вот известно, что никакой капитал не бывает от труда, а через разные причины... так что тут... очень трудно...

- Господь в своем милосердии призывает каждого... несть на лице зрения у Бога... - тоненьким голоском начала послушница, а Степан нагнулся перед набегающей веткой и крикнул:

- Держись!

Весело сыпал дождик на солнце, блестел на грядках телеги, на сытой спине лошадки, нависал сверкающими каплями под дугой. Пахло грибом и елкой.

Повстречалось близ деревни стадо. Хандра-Мандра стоял у дороги, курил. Увидала его Арина, сказала:

- Скончался братец-то...

- Да, Царство Небесное... отжил... - хрипло сказал пастух, стаскивая шапку. - Когда хоронить-то?

Но они не слыхали. А он уже все знал: повстречал его давеча Степан.

На въезде нагнали горбачевского батюшку в тарантасе. Ехал батюшка на сивой лошадке с псаломщиком, а семинарист правил, покуривая.

- На панихидку к вам, Арина Степановна! - крикнул батюшка. - Воля Господня... Дали знать-то?

- Дадено! - крикнул, объезжая, Степан.

- Свечей-то, батюшки! - крикнула Арина.

- Всего-то взято-с! - успокоил её баском псаломщик.

У дома стояла чья-то телега, и Степан по лошади признал бородача-старосту из Шалова. Подумал: "Чисто по телеграфу им известно". И только стали слезать с телеги, сказал:

- Монахи едут!

Обогнала батюшкин тарантас пара, с пристяжной на отлете: ехал отец казначей в высоком клобуке и двое послушников.

Служили панихиду сперва горбачевские, потом монастырские. Сняли с глаз пятаки, и опять усмотрели бабы, что все ещё выглядывает из-под налившихся век. Видела и Арина и думала, что её черед. Молился в уголку Захарыч и думал, что его черед. Видел глаза и Семен Морозов и думал, что его. И хоть совсем не боялся смерти, а стал говорить себе, что не из его двора: Аринин черед.

И никто не знал - чей".

Вот он - одновременно и благочестивый, и практичный, и суеверный "чин" действий по покойнику. Тут и "дадено ли знать" куда и кому надо (и на "фирму", и родным). И важный вопрос: "Сподобился ли?" - то есть успел ли приобщиться святых тайн: причастился ли, исповедался ли. И ответ: "Петровками-то говел". То есть в летний Петров пост совершал говение постился, ходил на церковные службы, усиленно молился дома, подготавливаясь к причастию и исповеди. А дальше - "весело сыпал дождик" - народная добрая примета: солнечный, "слепой" дождик, а то и гром в ясном небе - знак того, что упокоился добрый человек (так и в самый день смерти, и при похоронах). Дождь, кстати сказать, вообще считался в народе добрым предзнаменованием в начале всякого пути и всякого нового дела. Есть в этом рассказе и недобрая, хотя, по совести сказать, пустая примета: покойник-де незакрытым глазом кого-то ещё на тот свет выглядывает.

Отдельно скажем про верблюда и ушко, про то, каково войти богатому в Царствие Небесное. В греческом тексте Евангелия эта формула звучала не так страшно: там сквозь иголье ушко надо было протянуть канат (kannata), но русский книжник прочел "kamala" - слово, всем курящим, да, кажется, уже и некурящим, известное как английское "camel", верблюд. Образ получился впечатляющий до крайности, и даже колоритом вполне сродни Святой Земле Палестине. Если учесть, что в той давней Руси "верблюдом" сначала называли слона, а уж потом только верблюда, то можно представить, какого страху должны были натерпеться те, кто выделялся богатством. Но ничего - от страху не обмерли. Кончались по другим причинам...

Старушка-монахиня просто сказала: "А не нам знать, голубчик", - вот тебе и вся философия. На Западе на этот счет - Богом ли кому суждено иметь богатство, сам ли он вправе его наживать, не чувствуя в том греха, написаны трактаты. А у нас: "буди милостив", и все тут. Нет, конечно, рассуждать пытались, но ни к чему определенному не пришли.

А при кончине - богатого ли, бедного ли - больше заботило, как "обустроить" его к дальнему пути.

Полузабытое

Обычаи на то и обычаи, что живут долго, дольше памяти человеческой об их назначении и смысле. Они уже и не понятны никому, ученые гадают об их происхождении, а обычаи живут себе и живут...

"Как только человек испускал дыхание, на окне ставили чашу с святой водой и миску с мукой или кашей (вероятно, с кутьей). Это был какой-то остаток язычества, существовавший не у одних русских, но и у татар", писал историк Н.И. Костомаров о временах стародавних.

У Ивана Шмелева в "Росстанях" об этом обычае говорится как об уже забывающемся:

"Пошли спать. Арина обошла комнаты, помолилась в каждой. Затворила окна. Оставила открытым только одно - к террасе. Тут у неё стояла чашка с водой. Еще в день кончины Данилы Степаныча выставила она её, - так всегда делали, - но её все выплескивали, не зная, зачем здесь чашка, и пили из неё квас. А она наливала новую. Теперь не выплеснут. Потом принесла чистое полотенце и вывесила за окно, к террасе. Так всегда делали. Вывесила, покрестилась и пошла к себе в боковую комнату. Стихло в доме".

И ныне можно ещё увидеть в некоторых домах, где недавно кто-нибудь умер, возле иконы, или на окне, или перед портретом покойного - стакан воды, накрытый кусочком хлеба. (И на поминках ставят рюмку водки, накрытую хлебом, обычно - черным, как бы обозначая тем незримое присутствие усопшего за поминальным столом.) Потому как "душа до шести недель бывает дома". И "чтобы душа обмылась".

Есть ещё обычай, который явно несет на себе отпечаток дохристианских времен, но, видимо, будет всегда - настолько он укоренился. Обычай при первых же минутах после смерти завешивать все зеркала в доме усопшего. (Причем делается это независимо от того, умер ли человек дома или же пришло известие о его смерти, скажем, из больницы.)

Известный русский ученый А.Н. Афанасьев в трехтомном фундаментальном труде своем "Поэтические воззрения славян на природу" пишет об этом так:

"По русскому поверью, кто после трехдневного поста отправится в ночь накануне родительской (поминальной) субботы на кладбище, тот увидит тени не только усопших, но и тех, кому суждено умереть в продолжение года. Слово тень (бестелесный образ) употребляется и в смысле привидения, и в смысле того темного изображения, какое отбрасывается телами и предметами, заслоняющими собою свет. Отсюда возникли приметы и поверья, связующие идею смерти с тенью человека и с отражением его образа в воде или зеркале... Когда кто умрет в доме, то все зеркала занавешиваются, чтобы покойник не мог смотреться в их открытые стекла".

В чем тут дело? Есть толкование, что это прежде всего забота о самом же умершем. В те минуты, когда душа только что разлучилась с телом, она может взглянуть в зеркало - и не увидит своего отражения, а увидит нечто страшное, связанное с темным потусторонним миром. И ей, и без того мятущейся, не освоившейся ещё в новом своем состоянии, станет жутко и безысходно... Другое толкование связывает обычай с охранением живых, с языческим представлением о смерти как действии злых сил. Оттого сразу же после чьей-нибудь смерти в доме закрывали двери и окна, занавешивали зеркала, чтобы злые чары не проникли в дом никаким путем.

Чаша на окно, покров на зеркала - самые первые действия из народной традиции по кончине человека. Еще до его омовения. Омовение - действие ритуальное, священное. У христиан - обряд, символизирующий собой будущее воскрешение и предстояние пред Богом в чистоте и непорочности.

Новый дом, чистая одежда

Египтяне бальзамировали тела своих умерших, овивали их тонкими материями и хранили в усыпальницах. Римляне омывали тело умершего холодной водой, намащивали благовонными маслами и хоронили или сжигали на специально устроенном костре, собирали пепел, кропили его вином и молоком и заключали в урну. Иудеи не бальзамировали и не сжигали тела умерших, но намащивали их благовониями, обвивали тонким полотном и погребали в пещере или гроте. Так похоронен был Иисус Христос.

"В это самое время к прокуратору явился Иосиф Аримафейский - богатый, уважаемый в городе человек, член Совета. Он не принимал участия в суде "Малого Синедриона", потому что сам был тайным приверженцем Иисуса. Как и апостолы, Иосиф "ожидал Царства Божия", но сейчас он думал, что обманулся. Тем не менее, преодолев страх, он пришел попросить у Пилата тело Усопшего для погребения. Иосиф не хотел допустить, чтобы Иисуса лишили даже отдельной могилы.

Пилат удивился, узнав, что Назарянин умер так скоро. Может быть, Он только в обмороке? Но центурион подтвердил, что в три часа пополудни Иисус действительно скончался. У Пилата не было причин отказывать Иосифу. Возможно, он даже по своему обыкновению получил от него мзду. Так или иначе, наместник предоставил Иосифу поступить с телом, как он пожелает. Времени для необходимых приготовлений оставалось совсем мало. Если бы наступил вечер, похороны пришлось бы отложить на сутки. Но Иосиф успел купить полотняный саван, а фарисей Никодим, тот, что прежде приходил ночью беседовать с Иисусом, принес большой сосуд с благовонным раствором смирны и алоэ, которым пропитали материю.

При помощи слуг тело положили на носилки и перенесли в соседний сад. Участок принадлежал Иосифу, который недавно заготовил себе здесь склеп. Искать другую могилу возможности не было, так как каждая минута была дорога. Но, вероятно, Иосиф был рад хотя бы таким образом в последний раз послужить Учителю.

Усопшего завернули в благоуханные пелены, внесли в пещеру, прочли заупокойные молитвы и завалили вход круглой каменной плитой, для которой был вытесан специальный желоб" (А. Мень "Сын Человеческий").

Во всех четырех Евангелиях нет сведений, омывали ли тело Иисуса Христа перед захоронением. Возможно, и нет. Но историческая символика этого объяснима: Он един среди людей был без греха. (Может быть, потому и сложился такой церковный обычай: усопших православных монахов и священников не омывают обильно водой, как мирян, но лишь отирают губкой, смоченной елеем.)

Но все же есть упоминание об омовении в Новом Завете, в книге "Деяния святых апостолов", где говорится об одной из первых христианок, святой Тавифе, ученице апостола Петра: "...она была исполнена добрых дел и творила много милостынь. Случилось в те дни, что она занемогла и умерла; её омыли и положили в горнице". У раннехристианских писателей можно встретить уже не только свидетельства об обыкновении омывать тела усопших, но и подробные описания этого обряда, свершаемого в древней Церкви.

У славян задолго до принятия христианства был укоренен обычай омывания. К мертвому телу относились со страхом, оно открыто действию "злых чар", но вода - божественная стихия - способна снять или уменьшить их силу. С приходом же христианства обряд омовения стал сочетать в себе древние и новые смыслы. По церковному учению, "усопший должен уйти к Богу с чистой душою и чистым телом". Но как прежде считалось, что, когда душа готова покинуть тело, происходит страшная борьба за нее, так и в христианских представлениях - борются "нечистая сила" и ангел, посланный за нею Богом. Тому как бы подтверждение - предсмертные страдания, агония умирающего: злые силы мучают его, стараясь не уступить душу ангелу. А когда душа все же отлетает, мертвое тело остается ещё некое время во власти "нечистой силы". Потому-то и была исстари такая "профессия" - и в деревнях, и в городах "омывальщики". Шли в неё добровольно, принимая на себя "за ради Господа" это благое и тревожное дело, но пригодны к ней были лишь особые люди, "лишенные греха", то есть интимных супружеских отношений, - старые девы или же старые вдовы и вдовцы. При обмывании они ласково разговаривали с покойным или читали молитвы, чтобы "перехитрить" и вовсе отогнать "нечистую силу". А за труды получали белье и носильные вещи умершего. Если же не находилось "профессиональных" омывальщиков, то принято было, чтобы омовение совершали не состоявшие в родстве с умершим.

Омовение представляло собой ритуал с особыми условностями. Покойника клали на солому ногами к печи, обмывали три раза теплой водой с мылом из глиняного, обычно нового, горшка. Считалось, что на горшок, воду, мыло и гребень, которым причесывали умершего, переходит от него "мертвящая сила", и потому после омовения старались от них поскорее избавиться, но по определенному, установленному правилу. Вода, которой обмывали покойника, называлась "мертвой", её выливали в дальний угол двора, где ничего не растет, никто не ходит. А глиняные горшки после омовения выносили в какой-нибудь овраг, или на край поля, или на перекресток дорог, где стоял столб, крест, а то и часовня, и там их разбивали. Но мыло, употребленное для омовения, некоторые хозяйки не выбрасывали, а держали в потаенном месте и давали иной раз умываться злым мужьям, чтобы "их злоба замирала", а девушки мыли им руки, чтоб кожа не дрябла.

Христианская Церковь связывает обряд омовения и последующий обряд облачения с самыми основами, с заключительными словами Символа Веры: "Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века". Апостол Павел наставлял: "Тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие". Это означает - одеться в чистые, новые одежды. Одежды для "новой жизни".

Когда-то в древней Руси - и языческой, и потом христианской хоронили, как правило, в белом. И мужчин, и женщин. Ныне мужчин - чаще в темном костюме, но в светлой сорочке, при галстуке; женщин - в светлом платье и светлом платочке.

У древних славян душа - это огонь, звезда, искра небесного огня, частица мирового ("белого") света. У христиан белый цвет, белые одежды символ чистоты души.

Конечно, и в прежнее время, и теперь совсем не часто случается, чтобы покойного обряжали в совершенно новые одежды, - надевают на него одежды обычные, разумеется, чистые, особенно важно, чтобы рубашка была стираная, но одна, главная деталь "облачения к новой жизни" - действительно и новая, и белая. Это белый погребальный покров или, как называют его ещё иногда по-старинному, саван. Это уже символ священный - именно он напоминает о белых одеждах крещения и при похоронах как бы знаменует собой, что умерший и до конца жизни сохранил обеты, данные им при крещении.

Собственно сам саван представлял собой раньше белую просторную рубаху - он и был подобием "крестильной сорочки", - и надевали его поверх обычной одежды. В некоторых областях сохранился ещё обычай шить для покойника ("новопреставленного") из "нетронутой", ни для каких нужд не используемой материи белый погребальный саван. И шили его все с теми же "предосторожностями" против "нечистой силы": не на машинке, но обязательно на руках, стежок делали не крепкий, а наметкою - будто и не сшитое, а лишь наметанное, "временное одеяние" (а иголку держали только от себя и вперед не то покойник опять придет за кем-нибудь в свою семью).

Ныне саван замещен покровом - длинной, во весь гроб, полосой белой материи, льняной или шелковой. Именно по нему - после прощания, покрыв им же лик усопшего, - священник или кто-то из близких посыпают крестообразно освященную землю, завершая тем последний церковный обряд "предания земле". У покрова есть и свое символическое толкование: умерший, как человек верующий и освященный таинствами, пребывает "отныне и вовеки" под покровом Христовым.

В обувании покойного тоже присутствуют, согласно народным обычаям и поверьям, свои условности и оговорки. В кожаной обуви, как правило, старались не хоронить, а заменяли её матерчатой. Но если все же и надевали сапоги, то железные гвозди из них выдергивали. А в крестьянских семьях онучи, надевавшиеся с лаптями, обвязывали так, чтобы крест, образуемый шнурками, приходился спереди, а не сзади, как у живых, - этим как бы "закрещивали" покойнику путь назад, чтобы он не мог вернуться в дом за кем-то еще. В современный ритуал облачения покойного, видимо, и пришло это от древних ещё обычаев: заменять обыденную кожаную обувь "ненастоящей", "временной" - матерчатыми тапочками без твердой подошвы.

И последняя, самая главная забота о теле усопшего в "обустройстве" его - дом для него, гроб, "домовина". В народе сохраняются и ласковые поговорки о гробе - "Домок в шесть досок", и "Дом строй, а домовину ладь", и суеверные приметы, предостерегающие - "Не делай гроб больше покойника другой покойник будет".

В ночь перед выносом

Человек умирает, за этим естественно следует приготовление его тела к погребению. Но настолько иной раз оказывается сильным проявление его энергетики перед смертью, что мы словно ощущаем его присутствие (и можем ощущать необычайно долго). Не это ли проявление - невольное "свидетельство" бессмертия человеческой души?

Смерть часто примиряет идейно далекие мировоззрения - ради того чтобы было все "по-людски", как полагается, по обычаю, правильно и достойно. Переживания, связанные со смертью родного и любимого человека, нередко становятся моментом нового осознания бытия, началом поиска иных смыслов.

...Мне (А.М.) было тринадцать лет. Воспитанный в советской школе 50-х годов, я считал себя убежденным атеистом.

Отцу только исполнилось пятьдесят, но он был уже на инвалидности. Приступ (видимо, обширный инфаркт) случился утром. Когда я бежал в аптеку за ампулами камфоры для инъекции, я почему-то уже знал, что отец умрет в ближайшее время, может быть, сегодня. Ничего изменить невозможно. А за день до того мы с отцом поругались - по какому-то, должно быть, совершенно незначительному поводу.

Отец умер вечером. Я очень точно помню этот момент: отец вдруг перестал дышать, брат приложил к его губам зеркало... "Все", - тихо сказал он и заплакал.

Я замкнулся. Сидел один на кухне. Слышал, что происходит там, в комнате. Послали за женщиной, "которая обмывает". Слышен был плеск воды, и что-то ласково при этом та женщина приговаривала. Потом, надев валенки (это было зимой), мама выносила "омывальную" воду - ей сказали, что выливать её надо в дальний угол сада. А потом была маленькая церемония, когда бабушка хотела заплатить "обмывающей" женщине, а та несколько раз отказывалась; но все же, видимо, взяла, только, кажется, не деньгами, а "носильным" сорочкой для зятя. Поблагодарила и сказала, что "читать" сама пришлет знает кого.

Отца я увидел уже одетым - в костюме, при галстуке, лежащим на раздвинутом столе посреди комнаты. Белым платком у него было перевязано лицо, как при зубной боли, и моим старым шарфом стянуты ноги у лодыжек. Верхний свет был потушен, перед столом, в ногах отца, стояла освобожденная от книг этажерка, на ней горела свеча и лежала толстая потрепанная книга. Чужой дядька, сутулый, небольшого роста, читал заунывным голосом какие-то совершенно непонятные слова.

Я чувствовал себя неуютно, досадуя на эти "религиозные штуки", которые - мне так думалось - унижают отца, человека, как считал я, здравомыслящего и вовсе не религиозного. Думал, что делается так ради бабушки - это ей надо, чтобы сын был похоронен по-церковному.

Дядька читал Псалтырь немногим более часа, но уходя, сказал, что в ночь перед выносом читать будет долго и, может быть, всю ночь. То, о чем я хочу рассказать, и случилось в ночь перед выносом.

Весь следующий день меня мучила мысль, что мы с братом не все сделали. Надо было применить "прямой массаж сердца" - я уже слышал тогда, что существует такой и удается "запустить" остановившееся сердце... В общем, я был в состоянии, которое психологи назвали бы "крайне обостренной рефлексией на фоне чувства вины".

И тут я услышал слова утешения. Это был голос отца. Со всеми характерными его интонациями. Я отчетливо помню, что это был не сон. Я слышал распевное бормотание за стеной читающего Псалтырь, видел слабый свет, проникающий в щель... И при этом - возле самого уха - тихий, успокаивающий, старающийся мне что-то объяснить голос. Стал вслушиваться, пытаясь разобрать слова... Но тут мне стало вдруг необычайно жутко. Ведь отец же умер! Его нет! Он там - в гробу, мертвый!.. Я закричал. Побежал в другую комнату... После этого отец уже не пробовал со мной "говорить", видимо, чтобы больше не пугать меня.

А утром был вынос. Отпевать отца должны были в церкви Покрова Пресвятой Богородицы села Акулово.

Я помню, как в самый момент выноса, когда гроб (по обычаю - "вперед ногами", я уже знал это) пересекал дверной проем, бабушкина дальняя родственница, высокая худая старуха, вдруг пронзительно дребезжащим голосом запела-заголосила: "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!" (Тогда я, конечно, не знал, что так положено по обряду - на выносе.)

Церковный чин отпевания отца тогда, в мои тринадцать лет, никак на меня не подействовал. Я видел - или мне так казалось, - что мужчины относятся к религиозному ритуалу - нет, не с иронией, а так, снисходительно. Женщины крестились и кланялись, когда дьякон или сам священник, старенький, с редкой седой бородой и нетвердым старческим голосом, покачивая кадилом, как маятником, обходил гроб отца. По всем четырем сторонам гроба горели светильники, и мы все в продолжение всего обряда стояли с горящими свечами в руках.

Помню, что меня заинтересовал тогда дьякон. Молодой, высокий, красивый, с черно-смоляными волосами и такой же черной, "интеллигентной" аккуратной бородкой, он походил скорее на какого-нибудь молодого ученого, скажем, физика, а не на служителя культа. Что-то невольно вызывало к нему симпатию: может быть, взгляд - умный такой, добрый, или голос - крепкий, густой, бархатистый. Я еще, помню, подумал тогда: "Неужели и он в Бога верит?"

Прошло лет двадцать, и я узнал, что дьяконом акуловской церкви Покрова Богородицы служил тогда Александр Мень. Позже я, как и многие, ездил на службы и проповеди отца Александра, тогда уже протоиерея, в другой подмосковный храм - Сретенский в Новой Деревне, настоятелем которого он был до конца жизни. Как и многие, я принимал от него благословение. А 11 сентября 1990 года был на панихиде и отпевании самого отца Александра.

В самом конце этой книги мы приведем замечательные размышления из его проповеди - о смерти и жизни, о жизни как "школе вечности". Все мы в этой школе учимся, все мы меняемся, но тайна смерти так и остается для нас непостижимой.

Псалмы, панихида, ночное бдение

Материальное "обустройство" покойного мертво без обустройства духовного. Близкие-христиане издавна знали, что и как для этого надо делать.

Пока готовили гроб, омытого и обряженного покойника клали на лавку, застеленную соломой, в переднем углу или на стол лицом к иконам. Наступало время послать за имеющим навык читать Псалтырь над телом новопреставленного. Этот благочестивый обычай хотя и не считался Православной Церковью крайне обязательным, но во многих семьях был непременным. Коренится же он в глубокой древности - так, по свидетельству Нового Завета, апостолы провели три дня в псалмопении у гроба Божией Матери.

Читать Псалтырь над телом усопшего может как церковный чтец, так и любой благочестивый мирянин, имеющий опыт чтения церковно-славянских текстов. (Впрочем, теперь выпускаются "молитвословы", где и тексты все напечатаны современной кириллицей, и проставлены ударения в особо труднопроизносимых местах, - так что читать в крайнем случае мог бы попробовать и кто-нибудь из родственников, бывающий в церкви и усвоивший интонации церковных чтений.) А читают Псалтырь обязательно стоя, зажегши перед собой над текстом псалмов свечу, и находиться следует либо в ногах покойника, либо чуть в стороне, но обязательно обратясь к лицу усопшего. И сами псалмы (большая часть которых в Псалтыри представляет собой молитвы ветхозаветного царя-пророка Давида) как бы произносятся от безгласных уст умершего: словно он сам словами древних молитв умоляет милосердие Божие просит о своем помиловании.

По христианским понятиям в то время, когда тело уже лежит бездыханно, мертво, душа имеет великую нужду в помощи Церкви. Чтобы облегчить душе переход в иную жизнь, у тела православного христианина тотчас же после смерти его или в ближайшем храме начинаются молитвы об упокоении его души, или - поются панихиды.

Панихиду заказывают либо в дом усопшего, либо служат в церкви - ещё до погребения. А также на 3-й, 9-й день по кончине, и особо важно её значение на 40-й день и годовщину.

Панихида имеет свою драматическую историю - ещё от "катакомбного" периода раннего христианства. В переводе с греческого означает она "всенощное пение", то есть моление, совершаемое в течение всей ночи. Гонимые иудеями и язычниками (римлянами), христиане только ночью и в самых уединенных местах (на кладбищах, в пещерах и катакомбах) могли молиться, свершая бескровную жертву, убирать и провожать на вечный покой тела своих мучеников, порой истерзанных, обезображенных; ночью же и молились над их гробами. Такое псалмопение над усопшим или в память его стали называть панихидой, или "всенощным бдением".

Сущность панихиды сводится к молитвенному поминовению прежде усопших ("приснопамятных") и к попечению молитвенному о "новопреставленных", ибо им предстоит исповедать пред Судом Божиим все дела свои; Церковь же возвещает основной закон этого Суда - божественное милосердие - и побуждает нас, живых, на молитву об усопших.

Две службы Православной Церкви совершают молитвенную заботу об усопших: панихида (краткое богослужение в память усопшего) и отпевание (последнее молитвословие об умершем христианине перед его погребением). Если в панихиде все внимание сосредоточено на душе, которая теперь в вечности предстоит лицом к лицу с Богом живым, то в службе отпевания наряду с заботой о душе - отошедшей, но ещё в каком-то смысле близкой земле выражена глубокая, трогательная забота и о теле. (В следующей главе мы особо остановимся на церковном чине отпевания.)

А последняя забота близких и родных о теле усопшего в приготовлении к погребению сводится теперь к положению его во гроб с соблюдением всех приличествующих этому действию церковных предписаний и хранящихся в народной памяти обычаев.

Для гробов использовались разные деревья, но только не осина ("Иудино дерево"). Поскольку гроб - последнее жилище усопшего, то старались устроить его в виде постели: устилали изнутри чем-нибудь мягким, а также добавляли подушку, покрывало. Положение во гроб происходило с магическими предосторожностями. Тело - именно при положении во гроб - брали не голыми руками, а надевали рукавицы. Избу в это время окуривали ладаном, сор из избы не выносили, а подметали под гроб, заметая веником в сторону умершего. Все это, конечно, древние суеверия - охранение живых от злых чар, витающих вокруг покойника.

Наряду с этим исполнялись церковные предписания. Близкие сами, если не было в это время рядом священника, окропляли гроб и самого усопшего святой водой. Следили, чтобы уста покойного были сомкнуты, руки сложены на груди крестообразно (во свидетельство веры в Иисуса распятого), глаза закрыты.

Хорошо, когда положение во гроб совершается с чтением молитвословий "Трисвятого"*, "Отче наш" - и пением стихир. А ещё сложился такой обычай: когда заказывают панихиду до погребения, то желательно, чтобы ещё до начала службы покойник был уже положен во гроб, и считается добрым знаком, когда первая панихида служится в той же церкви, где в день похорон будет совершаться и отпевание.

Ночное бдение у гроба в ночь перед выносом - последнее действие близких и родных усопшего в "приготовлении его в последний путь".

...Русский Север. Та "глухомань", что сильна древней памятью. Рассказывала баба Маня о ночном бдении у гроба своей подружки в ночь перед выносом:

- Псалтырь читали. Да не больно-то и начитали. Одну кафизму всего на троих целиком и прочли. От "Приидите, поклонимся..." до "Трисвятого" и "Отче наш", да на "Помяни, Господи Боже наш, рабу Пелагею" и закончили. Глазам уж больно тягостно, слезятся, а и при свечке Божией ничего не видать... Так, больше посидели. Трое нас, а сама - четвертая. Бог троицу любит, а дом да "домовина" о четырех углах. Помолились тихонько, а после-то так вчетвером и покалякали про прежнее - будто и Пелагеюшка с нами. Да ей, Пелагейке-то, может, так и лучше - о последях-то с нами... Мы ж её и обмывали, и снаряжали, как невесту... Так-то, сынки, как я у гроба посидела, так, поди, и у меня посидят. Только б старухи мои раньше меня не померли... Ну, да уж воля Божья...

И перекрестилась в угол на божницу...

"Посидеть у гроба" - словно по русскому обычаю присесть перед дорогой.

Человек может умереть в дороге, на улице, в больнице, дома в окружении родных. Но при любых обстоятельствах должны быть соблюдены все предпогребальные обрядовые действия подготовки тела умершего к похоронам: омовение, одевание, положение во гроб. В настоящее время обмывание покойного (а также одевание и положение во гроб) чаще всего совершается в морге, и родные не могут в этом участвовать. А вот молитвенные заботы о душе усопшего христианина - дело родных и близких, если они хотят проводить родного им человека в согласии с его верой (или с верой своей).

Есть обычаи стародавние и распространенные во многих странах. Самый, может быть, известный - занавешивать все зеркала в доме, где умер человек. То же делают, если известие о смерти пришло в дом его из больницы и провожать покойника будут после выноса из морга.

Есть обычай относительно поздний: дома на столик ставят портрет умершего с черной траурной лентой. Перед портретом - цветы. Иногда по древнему обычаю ставят ещё чашку с водой и кладут рядом белый платок или небольшое полотенце. Кладут на столик и небольшие любимые предметы покойного. Этот столик с портретом представляет собой как бы мемориал и сохраняется по крайней мере до сорока дней или в некоторых семьях до года со дня смерти. Верующие ставят рядом икону, зажигают церковную свечу.

Если же тело усопшего до выноса будет находиться дома, то весь ритуал приготовления к похоронам ложится на родных и их друзей, достаточно знающих о погребальных обрядах. По христианской традиции совершается очистительный обряд омовения тела умершего водою, чтобы он "в чистоте предстал пред лице Божие по воскресении". Усопшего одевают в одежды, которые указывают на "новое одеяние нетления и бессмертия". Если перед смертью на человеке почему-либо не было его нательного креста, то обязательно надевают. Затем покойника "полагают во гроб, как ковчег для сохранения", который перед тем кропят святой водой снаружи и внутри. Под плечи и голову кладут подушку. Руки на груди складывают так, чтобы правая была сверху левой. И к рукам его прислоняют небольшую икону (обычно мужчинам - образ Спасителя, женщинам образ Божией Матери). Лик иконы должен быть обращен к лицу усопшего. И ещё на лоб покойника кладут бумажный венчик с изображением Господа Иисуса Христа, Богородицы и Иоанна Предтечи, Крестителя Господня и с молитвой "Трисвятое". Тело по положении во гроб покрывают по грудь белым покровом (саваном) в знак того, что усопший, как принадлежавший к Православной Церкви и соединившийся со Христом в святых таинствах, находится под покровом Христовым, под покровительством Церкви - она же до скончания века будет молиться о его душе. (Покров входит в комплект похоронных принадлежностей, а иконку и венчик можно приобрести в ближайшей церкви, в крайнем же случае это будет предоставлено в день похорон при отпевании.)

Гроб ставят перед домашними иконами, посреди комнаты, зажигают лампаду (или свечу), которая должна гореть до выноса.

Чтение Псалтыри над покойником утешает скорбящих и обращает их мысли к спасению души умершего.

И ещё - это важно для усопшего христианина, когда тело его лежит мертво и бездыханно, а душе предстоит проходить страшные мытарства, - в помощь ей, помимо чтения Псалтыри, служат панихиды и заупокойные литии (краткие панихиды). Панихиду и литию можно заказывать на дом и служить над покойником до погребения и можно служить в церкви, где бы ни находился усопший. Молящиеся во время панихиды и литии стоят с зажженными свечами. Вся служба сопровождается каждением самим иереем и диаконом. Свечи в руках молящихся выражают любовь к умершему и теплую молитву за него.

День кончины, если смерть пришла до полуночи, считается "первым днем": от него идет отсчет всех последующих, очень важных во исполнение обрядов дней - 3-го, 9-го и 40-го.

"Последний путь"

Вынос

Все, что совершалось с покойником дома, в морге, - это "сборы в дорогу". С выносом тела начинается собственно последний путь.

Наиболее последовательные в церковном уставе стараются заказать на дом заупокойную литию (краткую панихиду) перед самым выносом тела, с каждением вокруг гроба. Это знаменует восхождение души, подобно кадильному фамиаму, к престолу Божию. Потом - путь к церкви, отпевание, похоронная процессия на кладбище, захоронение, возвращение хоронивших в дом умершего и поминки. А душа усопшего совершает свой неведомый путь...

При выносе, если есть среди провожающих знающие церковные уставные правила, поют "Трисвятое": "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас". И при этом с исполнением основных христианских требований каким-то невероятным образом сочетаются в народной традиции похорон (в частности, в ритуале выноса) и явно языческие магические предохранительные действия, основанные, очевидно, на страхе перед мертвым телом. Вынос тела из дома всегда был особым моментом. Вернее, с тех пор, как у человека появился свой дом, когда стал он почитаться как своя часть мировоззрения, как образ мира. В традициях, с этим связанных, конечно, больше языческого. Для христианина "дом" - его вера.

По древним представлениям мертвый опасен - может якобы вернуться в дом и "увести" кого-либо из близких за собой. (Не исключено, что дело здесь и в том, вполне ощутимом, но не объясненном ещё в праотеческие времена явлении, как переход болезни с мертвого на живого - инфекция.) К мерам, оберегающим живых, можно, наверное, отнести обычай выносить тело из дома ногами вперед, стараясь не задеть за порог и косяк двери, чтобы предотвратить по поверьям возвращение покойника по своему следу. И был обычай, распространенный у многих народов, в том числе и у славян, выносить умершего не через входную дверь, служащую для живых, а через окно или специально проделанное отверстие. Смысл тут таков - обмануть покойника, "запутать его след", чтобы он дорогу назад в дом не нашел.

Существовал ещё и такой совсем древний и даже, можно сказать, дикий обычай: один из родственников три раза обходил вокруг гроба с топором в руках, держа его лезвием вперед, и при последнем обходе ударял обухом по гробу. Иногда при выносе покойника клали топор на порог. Вообще суеверное отношение к топору как некому магическому предмету уходит во времена ещё языческих поклонений. Топор у древних славян был символом Перуна, образ его связывали с громом и молнией, и он являлся оберегом от злых, вредоносных для человека духов. И потому, видимо, в этих ритуалах он играл отпугивающую роль - и для покойника от "нечистой силы", и для дома.

Логичен с позиции древних верований и вполне объясним ещё такой обычай - "замещать место" покойного. На стол или на стулья, на которых в доме стоял гроб, сразу же после выноса садятся, а потом ещё на некоторое время переворачивают их вверх ногами. Смысл ясен: как в детской, тоже, видимо, старинной игре, "показать" покойнику, что, мол, место его и все места заняты и пристроиться ему тут негде, да и мест вообще никаких нет... А на Севере, в Сибири, как только покойника вынесут, клали в передний угол избы камень или полено либо ставили квашню, чтобы не умер никто другой в доме. Особенно примечательна тут квашня: она - символ непрерывающейся жизни, брожения - обозначает собой, что смерть ушла, покойника унесли, а жизнь продолжается.

Есть, например, и древний обычай, идущий от языческих времен, который стал восприниматься как христианский. Заключался он в том, что при выносе всякого умершего мерно, с паузами ударяли в колокол, сопровождая начало его загробного пути заунывным погребальным звоном.

В Православном Требнике нет уставных указаний о колокольном звоне "по изнесении тела усопшего мирянина из дома", там сказано только о пении "Трисвятого" при выносе. Звоном, однако, сопровождалось несение тела усопших священников. И при выносе государей московских из царского дворца и по всему пути следования похоронной процессии до Архангельского собора был большой погребальный звон - от Кремля, от Ивана Великого, и по всей Москве. Но у древних славян, видимо, было так: ударяли когда-то не в колокол, а в било или клепало (железную пластину, висевшую в центре селения на столбе), - по повериям, металлический звон отгонял "нечистую силу". А на колокола перешло это позже, но не обязательно церковные - во многих дворах висели свои колокола, наверное, по тем же поверьям, от "нечистой силы", не очень-то, должно быть, и благозвучные. И уже с веками обычай принял действительно христианский характер: стали при выносе мирянина звонить в церковный колокол. Но происходило это скорее всего в маленьких селениях со своей небольшой церковью.

Погребальный звон как бы напоминает живым, погрязшим в суете земной, о трубе Архангела, которая возвестит в последний день мира о неминуемом Страшном Суде. Так это толкуется Церковью, так воспринимается христианином. Вслушиваясь в этот печальный торжественный звон, невольно вспомнишь и о своем неизбежном конце и посочувствуешь умершему и его близким, если даже это вовсе не знакомые люди. Замечательно, что традиция погребального звона сохранялась во все времена не только при архиерейских похоронах, но ещё и там, где храм и дом рядом, в небольших селениях, откуда она издревле и пошла.

Вообще же различать, что принято, а что не принято, что гоже, а что негоже, положено и не положено, - дело тонкое.

"Зимою не спешили хоронить, и особенно знатных и богатых предавали земле не в первый день после смерти. Тело выносили в холодную церковь и ставили там иногда дней на восемь; в это время духовенство служило каждодневную литургию и панихиды. Уже на восьмой день предавали мертвого земле. Для людей бедного и даже средственного состояния было чрезвычайно дорого нанимать копать могилу зимою; поэтому мертвецов ставили в усыпальницы и притворы при колокольнях и там держали до весны. Весною семейства разбирали своих мертвецов и хоронили на кладбищах. Должность эту исправляли особые рабочие, которые назывались гробокопателями. Они получали плату с каждого погребения. Бедняки, которым не на что было похоронить своих родных, просили милостыни на погребение, и благочестивые зажиточные люди считали богоугодным делом похоронить бедняка; также из христианской благотворительности отправляли погребение содержавшимся в тюрьмах преступникам" (Н.И. Костомаров "Очерки домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях").

И в настоящее время предписанные Церковью сроки выноса тела, отпевания и похорон - на третий день по смерти - соблюдаются не всегда, и священнослужители, совершающие заупокойные требы, обычно не настаивают на такой точности. Но в народе ещё живы представления, что раньше полудня выносить покойника из дома нельзя. И особенно устойчиво держится такое мнение (кстати, у многих народов): покойник должен быть обязательно захоронен до захода солнца. Здесь, конечно, присутствует такое поэтическое поверье: душа покойника улетает вслед за солнцем с последними его лучами. И древнее, особенно для южных стран, обстоятельство - вполне физического свойства: надо было уберечь труп от разложения, не принимая к тому дополнительных мер, и хоронили в тот же день.

При современных похоронах обычно соблюдается древний запрет, не дозволяющий детям (сыновьям) покойного нести гроб и закапывать могилу. Или же нести гроб с телом брата или сестры. Очевидно, и это правило было связано со страхом перед магической способностью умершего увести за собой в могилу кровного родственника. Гроб чаще несут друзья дома, товарищи по работе, дальние родственники.

Но и само обыкновение нести гроб на руках (на плечах) сравнительно позднее. В русских деревнях ещё менее века назад из суеверных представлений гроб старались переносить в рукавицах или на жердях и носилках, но чаще всего - на полотенцах. Причем полотенца эти при погребении бросали в могилу и закапывали вместе с гробом.

Был в прошлом добрый, теплый народный обычай, хотя явно и языческого происхождения, но в более позднее время обретший и христианский смысл, это обряд "первой встречи", как бы символизирующий собой связь мертвых и живых. Состоял он в том, что человеку, который первым встречался на пути похоронной процессии, вручали краюху хлеба, завернутую в полотенце. Подарок этот служил напоминанием, чтобы "первый встречный" помолился за умершего, а ещё - умерший, в свою очередь, первым встретит на том свете принявшего "от него" хлеб.

К народным же обычаям относится разбрасывать зерно для кормления птиц по пути от дома до храма и по дороге от храма до кладбища. По каким-то совсем уж древним поверьям душа человека хотя она и бестелесно-воздушна, но все же уподобляется "птице небесной". Оттого на Пасху или на Радоницу крошат на могилу пасхальные яйца и кусочки кулича. И ещё обычай, который часто встречается в наше время, - бросать еловые лапы перед гробом и перед всей похоронной процессией. Хотя он и не церковно-уставного происхождения, но все же скорее всего христианского, ведь при входе Господа Иисуса Христа в Иерусалим бросали перед ним пальмовые ветки. Так и перед тем, кто был освящен благодатью таинств Христовых, бросают ветви при входе его в Иерусалим Небесный.

По церковному уставу похоронной процессии полагалось останавливаться только в самой церкви и возле кладбища, но, как правило, останавливалась она и в наиболее памятных для покойного местах села - около дома умершего соседа, на перекрестках дорог, у крестов, которые порой так и назывались "покойничьи". Был такой обычай, что некоторые провожающие здесь останавливались, и далее следовали большей частью только родственники. Когда-то смысл остановок, может быть, и заключался в том, чтобы "спутать следы", чтоб умерший не мог вернуться к живым, но потом это истолковывалось уже как прощание умершего с дорогими ему местами.

В наше время по той же логике, если человек умер в больнице, то по дороге в церковь или на кладбище катафалк по возможности проезжает мимо его дома.

Отпевание

"Гражданская панихида" - такое же странное сочетание, как "светское богослужение". Но сама по себе традиция произнесения надгробных речей ничего антицерковного не содержит. Просто официальная идеология советского времени предполагала, что траурные митинги вытеснят церковное отпевание напрочь, заменят его. Слово же "панихида" (по-гречески "всенощная", то есть название одного из богослужений) было взято на вооружение, чтобы подчеркнуть эту замену. Ныне совершенно ясно, что слова прощания, сказанные у гроба покойного перед отпеванием в церкви или потом на кладбище, никак не противоречат религиозной традиции. Более того, когда гроб с покойным выставляется для прощания, для этой самой гражданской панихиды - там, где могли бы прежде отмечать его юбилей; в зале, где он бывал, может быть, в весьма решающие для него моменты жизни; там, где работал, и т.п., - это, по сути дела, продолжение народной традиции похоронного шествия мимо памятных, дорогих ему мест.

Однако когда люди, провожающие покойного в последний путь, приходят на настоящую панихиду, могут возникнуть сложности. Человек не воцерковленный, не постигший чина богослужения, может почувствовать себя в храме неловко. Сложный торжественный обряд отпевания нуждается в понимании - тогда откроются его общечеловеческий, благородный и сострадательный смысл, его значение для продолжающих жить, его прощальная суть.

Итак, процессия приближается к церкви. Если был уговор звонить и пономарь на месте, на колокольне, ему хорошо видно, в каком порядке движется эта скорбная процессия: впереди несут венки, потом - крышку гроба узкой частью вперед и потом гроб с покойником также узкой частью (ногами) вперед. За гробом, как правило, первыми идут самые близкие родные, затем более дальние родственники и все провожающие.

Процессия движется медленно. Уже на подходе её к церковной ограде пономарь начинает звонить особым звоном, который называется "перебор" или "звон погребальный". Размеренно, с длящейся паузой ударяет он по одному разу в каждый колокол, начиная с малого и до большого, а потом, после большого - тоже один раз - во все колокола одновременно. Такой "перебор" повторяется, пока процессия приближается к паперти. А в тот момент, когда гроб вносят в храм, печальный этот звон завершается оптимистичным кратким "трезвоном" (троекратным с малой паузой звоном во все колокола), выражающим радостную христианскую веру в воскресение умершего. (При выносе из церкви после отпевания повторится весь этот цикл колокольного звона - от "перебора" до "трезвона".)

Медленный перебор колоколов, от самого малого до большого, символизирует собой возрастающую жизнь человеческую на земле - от младенческого возраста до зрелости и возмужалости, а одновременный удар колоколов означает пресечение земной жизни человека смертью; "трезвон" же прямо указывает на радость в будущей жизни со Христом.

И вот гроб внесен, звон прервался, священнослужители и провожающие готовятся исполнить последнее молитвословие об умершем христианине, то есть отслужить чин отпевания и погребения мирянина. (Надо отметить, что в Православной Церкви помимо отпевания мирян существует ещё три особых чина отпевания - для монахов, для священников и для младенцев.)

Гроб с телом усопшего ставят посередине храма, против царских врат, с открытым лицом, обращенным к востоку (то есть головой к двери, ногами к алтарю). Крестообразно, около каждой стороны гроба, ставят четыре светильника с возженными свечами - в знак того, что умерший переходит теперь в область незаходимого света. И все прощающиеся стоят со свечами в руках, которые тоже возжигают с началом чинопоследования. О свечах при отпевании ещё святой Иоанн Златоуст писал как о выражении горячей веры, надежды и любви в молитве за усопшего.

Покойный убран цветами (всезнающие старушки в церкви подскажут родственникам, что "к лицу цветы не кладут"), с небольшой иконой у скрещенных на груди рук, на лоб ему кладут бумажный венчик с изображением Спасителя, Божией Матери, Иоанна Крестителя и молитвой "Трисвятое", которой провожают усопшего при выносе из дома и ею же будут провожать его при выносе из церкви после отпевания. Недалеко от гроба на специальном столике стоит тарелка с кутьей (коливом) со вставленной в неё свечкой, которую тоже зажигают во время отпевания.

И сама поминальная кутья, и части, её составляющие, имеют свое толкование. Приготавливается кутья из сваренных зерен пшеницы или риса, смешивается с медом и украшается сладкими плодами (например, изюмом). Зерна заключают в себе скрытую жизнь и указывают на будущее воскресение умершего. Как зерна, чтобы дать плод, должны сами оказаться в земле и истлеть, так и тело умершего должно быть предано земле и испытать тление, чтобы восстать потом для будущей жизни. Мед и другие сладости и знаменуют собой духовную сладость той будущей жизни. И значение кутьи, которая готовится не только при погребении, но и при всяком поминовении усопшего, состоит в видимом выражении уверенности живых в бессмертии почивших, в их воскресении и вечной жизни через Господа Иисуса Христа. Как Христос, умерший плотью, воскрес и жив, так и мы, по слову апостола Павла, воскреснем и будем живы в Нем. И когда при отпевании мы стоим со свечами у гроба близкого нам человека и провожаем его в вечную жизнь, мы как бы и провозглашаем воскресение, ибо стоим с зажженными свечами так же, как в пасхальную ночь.

Начинается отпевание 90-м псалмом:

"Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится.

Говорит Господу: "Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!"

Чин отпевания во всех его молитвословиях, чтении псалмов, Апостола и Евангелия, пении заупокойного канона, тропарей и прощальных стихир проникнут во всем упованием на милосердие Божие. Церковь и стоящие у гроба с зажженными свечами миряне молят Владыку и Господа, по Его неизреченной милости, простить усопшему грехи его и удостоить его Царства Небесного.

В построении своем служба отпевания как бы охватывает историю бытия человечества, и в песнопениях её кратко изображается вся судьба человека: за преступление заповедей он снова обращается в землю, из которой взят ("Всяк человек - земля есть и в землю отыдет"); но, несмотря на множество грехов своих, человек не перестает быть "образом славы Божией", созданным по образу и подобию Его. И продолжается никогда не прерывавшийся диалог между Богом и человеком. Драматичен этот диалог в чинопоследовании отпевания усопшего перед погребением.

Поется заупокойный канон, и повторяется при его пении припев печальный и молитвенный: "Упокой, Господи, раба Твоего..." - и называется имя усопшего.

После 9-й песни канона поются восемь особых стихир, называемых "самогласными" за нетрадиционность их стихотворного размера и тона пения. В них со всей откровенностью и душевной болью признается человек в страхе и бессилии своем перед смертью, все попирающей, обращающей в тлен все, что было когда-то ценно для него в земной жизни. Это вопль человека над развалинами жизни человеческой, вопль о суете, ничтожности, всех бедствиях и скорбях; это следствие горького опыта и наблюдений над всеми сторонами жизни человека, которая, увы, не радует, когда рассеиваются надежды на длящиеся радости земного бытия, когда мечты и помыслы разбиваются о камень смерти; и ноет сердце, и болит душа...

"К какой жизненной радости не примешивается скорбь? Какая слава держится непоколебимо? Все ничтожнее тени, все обманчивее ночных грез! Одно мгновение - и все уничтожается смертью! Но, Христе человеколюбивый, упокой того, кого Ты воззвал от нас, во свете лица Твоего и в наслаждении, уготованном Тобою избранным".

"О, как тяжко разлучение души с телом! О, как невыносима тогда её скорбь! - и нет никого, кто бы разделил с нею эту скорбь. Обращает она очи к ангелам, - и напрасно умоляет их; призывает на помощь людей, - и здесь нет помощника. Но, братья мои возлюбленные, вспомнивши, сколь коротка наша жизнь, будем просить у Христа упокоения усопшему и своим душам великой милости".

"Все человеческое - суета, что нейдет дальше смерти: и богатство - ни к чему; и слава - только до могилы. Предстанет смерть - и все исчезло. Но будем молить бессмертного Христа: Господи! Взятого от нас упокой там, где всех веселящихся жилище".

"Где пристрастие к миру? Где мечты о временном? Где злато и серебро? Где рабов множество и слава? Все - прах, все - пепел, все - тень. Но приидите, возопим Царю Бессмертному: Господи! сподоби вечных благ Твоих преставившегося к Тебе от нас и упокой его в нестареющем блаженстве Твоем".

"Вспомнил я слова пророка, возопившего: "я - земля и пепел"; и взглянул в гробы - и увидел лишь кости обнаженные; и сказал себе: кто же тут царь или воин? кто богатый или убогий? кто праведник или грешник? Но упокой, Господи, с праведными раба Твоего!"

"Началом и естеством моим было творческое Твое повеление; ибо Ты восхотел создать меня существом из видимого и невидимого - тело мое создал из земли, а душу мне дал через Божественное и Животворящее Твое дуновение. И посему упокой, Христе, раба Твоего в стране живых и в селениях праведных".

"В начале создавши человека по образу и подобию Своему, Ты поставил его в раю владычествовать над тварями Твоими. Но он, обольщенный по зависти дьявола, вкусил плод запретный и стал преступником заповедей Твоих. И потому Ты осудил его, Господи, чтобы он возвратился в землю, из которой был взят, - и тем испросил у Тебя, Господи, себе упокоения".

"Плачу и рыдаю, когда помышляю о смерти и вижу во гробах лежащую по образу Божию созданную красоту нашу - безобразною, бесславною, вида не имеющую. О, чудо! Что это за таинство совершилось над нами? Как предадимся тлению? Как сочетались мы со смертию? Воистину, Бога повелением, как написано, подающего преставившемуся упокоение".

Картина земной жизни человека, предстоящего перед лицом смерти, поистине выглядит мрачной и почти безысходной... И единственное, что теплит надежду, - упование на милость Божию и мольба к нему - принять, упокоить... Это рефреном звучит в конце каждой стихиры.

Замечательна история рождения этих священных песен, вошедших стихирами в чин отпевания христианина Православной Церковью. Написал их в VIII веке инок (или тогда ещё послушник) лавры св. Саввы Освященного близ Иордана Иоанн Дамаскин. А появились они при таких обстоятельствах.

Будучи уже знаменитым на Востоке богословом, и поэтом, и воителем с иконоборческой ересью, Иоанн, раздав все свое состояние, пришел в лавру и попросился в простые послушники. Здесь имя его, как ученейшего и замечательнейшего мужа того времени, было хорошо известно; и потому никто сначала не решался взять его к себе на послушание, пока один суровый старец не принял его, но с условием, чтобы он оставил свое любимое и сокровенное занятие - сочинять священные песни. Иоанн покорился и долгое время исполнял беспрекословно этот договор. Но однажды у одного из подвижников умер брат, и тот горько сокрушался о его смерти; и на утешения Иоанна сказал, что одно его может утешить - если он, Иоанн, напишет надгробный плач по усопшему. После мучительных колебаний Иоанн, нарушив запрет наставника, написал эти пронзительные и трогательные песни. За нарушение обета старец прогнал от себя Иоанна. И только после долгих просьб согласился принять обратно, назначив ему унизительные условия - выгребать нечистоты во всей обители, надеясь, что Иоанн не согласится и уйдет. Но Иоанн безропотно покорился. Старец, изумленный смирением послушника, простил Иоанна, принял его с любовью и сам назначил ему дело жизни - сочинять священные песни.

Русский поэт XIX века А.К. Толстой переложил эти песни в своей поэме "Иоанн Дамаскин". Мы приведем здесь две строфы, соответствующие двум стихирам преподобного Иоанна Дамаскина, что и ныне поются над гробами усопших:

Какая сладость в жизни сей Земной печали непричастна?

Чье ожиданье не напрасно?

И где счастливый меж людей?

Все то превратно, все ничтожно,

Что мы с трудом приобрели,

Какая слава на земли Стоит тверда и непреложна?

Все пепел, призрак, тень и дым,

Исчезнет все, как вихорь пыльный,

И перед смертью мы стоим И безоружны и бессильны.

Рука могучего слаба,

Ничтожны царские веленья.

Прими усопшего раба,

Господь, в блаженные селенья!

Средь груды тлеющих костей Кто царь? кто раб? судья иль воин?

Кто Царства Божия достоин?

И кто отверженный злодей?

О братья, где сребро и злато?

Где сонмы многие рабов?

Среди неведомых гробов Кто есть убогий, кто богатый?

Все пепел, дым, и пыль, и прах,

Все призрак, тень и привиденье.

Лишь у Тебя на небесах,

Господь, и пристань и спасенье!

Исчезнет все, что было плоть,

Величье наше будет тленье.

Прими усопшего, Господь,

В Твои блаженные селенья!

В этих песнях-стихирах ясно слышится противопоставление миру тленному, временному, уже оставленному усопшим, мира иного, светлого...

А далее возвышает утешительный голос свой святой апостол Павел словами одного из своих посланий, а вслед за ним сам Иисус Христос словами Евангелия. Читаются Апостол и Евангелие, где возвещается нам о будущем воскрешении мертвых.

"Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним. Ибо сие говорим вам словами Господними, что мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших; потому что Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем. Итак, утешайте друг друга сими словами".

И далее - сам Господь Иисус Христос:

"Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную; и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь. Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут. Ибо как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в Самом Себе. И дал Ему власть производить и суд, потому что Он есть Сын Человеческий. Не дивитесь сему; ибо наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло - в воскресение осуждения. Я ничего не могу творить Сам от Себя. Как слышу, так и сужу; и суд Мой праведен: ибо не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца".

Продолжается диалог и соучастие сил небесных и церковного земного служения в священном действии у гроба умершего христианина. Все, пребывающие в это время в храме - священнослужителя, родные и близкие покойного и сам он, во имя кого (и от имени кого) возносятся молитвы и звучат песнопения, - все участвуют в этом торжественном христианском обряде прощания с уходящим в вечность.

Еще - возглашение иерея об упокоении: "Помилуй нас, Боже..." - и молитвословие: "Боже духов...", - и близко уже последнее прощание с умершим, которое совершается при пении стихир: "Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему..." Отпевание приближается к завершению.

Еще услышим мы в этих необычайно трогательных стихирах прощания и наши голоса идущих провожать близкого нам человека, и обращение к Матери всех и Заступнице Богородице, и голос самого усопшего от безгласных уст, но голосами церковного песнопения обращенный к нам, живым, - последнее его прощание... И будет последнее целование, и слезы самых близких и любящих.

Не надо думать, что Церковь как-то запрещает плакать и горевать по усопшим, да этого и нельзя запретить. Она не допускает только непристойных и в некоторой степени показных проявлений скорби, свойственных язычникам. В народе, как древний остаток язычества, это и называлось "вытьё". Над гробом выли и причитали не только близкие родственники, но и соседи. "Вытье" считалось данью уважения и любви к покойнику, и по числу воющих женщин (не только родственниц) даже определяли, каковы были отношения умершего с близкими и соседями. Нет, истинная и глубокая скорбь - это другое... Вспомним, что и Христос плакал, когда узнал о смерти очень близкого ему человека, друга его Лазаря.

Очень тепло и человечно написал об этом, о слезах по ушедшему, митрополит Сурожский Антоний (Блум):

"Слезы - дар Божий. Никогда не надо мешать им течь. В этом рассказе Спаситель плакал о том, что Лазарь должен был умереть, потому что мир во зле лежит и всякий человек смертен из-за того, что грех владеет миром. Христос тут плакал, я думаю, о своем друге Лазаре и в более широком смысле - об этом ужасе: Бог дал всей твари вечную жизнь, а человек грехом ввел смерть, и вот светлый юноша Лазарь должен умереть, потому что когда-то грех вошел в мир. Так что люди имеют право плакать над тем, что смерть скосила любимого, плакать о том, что они остались сиротами. И никто не смей им мешать плакать, это их право. Но между слезами и истерикой или плачем без веры есть громадная разница".

И в последних прощальных стихирах поется о том же - о горевании и прощании с усопшим и прощании усопшего с нами, остающимися:

"Какая разлука, братие, какой плач, какое рыдание в настоящий час! Приидите, целуйте недавно бывшего с нами - он предается гробу, покрывается камнем, вселяется во мрак, погребается с мертвыми: помолимся же, да упокоит его Господь".

"Вот какова наша жизнь! - это подлинно цветок, это дым, это роса утренняя. Пойдем же на могилы и там посмотрим, куда делась доброта телесная? Где юность? Где глаза и облик плоти? Все увяло, как трава, все погибло; пойдем же, припадем ко Христу со слезами".

Нет, Церковь не призывает предаться безотрадной скорби прощальными этими песнями, но запечатлеть и сохранить в сердце память о страшном дне смерти:

"Видя предлежащего мертвого, все да помыслим о последнем часе; как пар от земли отходит человек, и как цветок увял он, как трава поблек; пеленается саваном, покрывается землею; невидимым его оставляя, помолимся ко Христу, чтобы дал ему вечное упокоение".

И поется моление к Пресвятой Богородице о заступничестве:

"Спаси надеющихся на Тебя, Матерь Незаходимого Солнца; умоли молитвами Твоими премилосердного Бога, - молимся Тебе, - упокоить ныне преставившегося там, где упокаиваются души праведников; соделай его, Всенепорочная, наследником божественных благ в обителях святых - в память вечную".

А вот и голос усопшего с последним прощанием и просьбами молиться за него:

"Видя меня лежащего безгласным и бездыханным, восплачьте обо мне, все братия и сродники и знакомые. Вчерашний день беседовал с вами, и внезапно настиг меня страшный смертный час; но приидите, все любящие меня, и целуйте последним целованием. Я уже более не поживу с вами и о чем-либо не собеседую; к Судии отхожу, где нет лицеприятия: там раб и владыка вместе предстоят, царь и воин, убогий и богатый в равном достоинстве; каждый от своих дел прославится или постыдится. Но прошу и умоляю всех: непрестанно о мне молитесь ко Христу Богу, да не буду низвергнут по грехам моим в место мучений, но да вселюся в жизненный свет".

Это трудный момент прощания - последнее целование при пении стихир.

И откликаются на последнюю просьбу усопшего общей молитвой за него ко Господу Иисусу Христу: "Молитвами Рождшия Тя, Христе, и Предтечи Твоего, апостолов, пророков, иерархов, преподобных и праведных, и всех святых, усопшего раба Твоего упокой". Затем - все главные ежедневные молитвословия ("Трисвятое", "Пресвятая Троице", "Отче наш" и др.). И вот подходит время, когда служащий иерей трижды возглашает: "Вечная твоя память, достоблаженне и приснопамятне брате наш", и вслед трижды поют певцы: "Вечная память".

"Разрешительная молитва"

Священник берет с аналоя заранее приготовленный текст молитвы. Читает её. Сворачивает листок с молитвой и вкладывает его в правую руку усопшего. Этой молитвой разрешаются бывшие на умершем запрещения и грехи, в которых он покаялся и которые при покаянии он не мог вспомнить, и умерший с миром отпускается в загробную жизнь. Собственно, на этом чин отпевания завершается.

Молитва очень древняя, взята из текста литургической службы апостола Иакова. Но обычай для христианской истории достаточно поздний, возникший на Руси в XI веке. Его появление и включение в церковный обиход настолько вписаны в русскую историю, что об этом стоит рассказать подробно.

...К великому князю киевскому Ярославу Мудрому явился из Варяжской земли на службу молодой человек по имени Шимон. И привел ещё "три тысячи своих людей". Это и по нынешним временам много. Допустим, что "тысяча" в летописном тексте не число, а обозначает (такое бывает), что Шимон привел три отряда, три отборные, пусть и не тысячные, дружины. Тоже немало. Особенно если учесть, что это сделал сын варяжского конунга (военного вождя), выгнанный после смерти отца со своей земли родным дядей. Этот шведский Гамлет, не ставший затевать очередную смуту-свару на родной земле, на Руси сам и потомки его были в большом доверии у великих князей - служили наставниками-воспитателями княжичей, а когда те вырастали, становились их доверенными лицами в делах военных и судебных, управляли отдельными землями, городами. Боярские роды Воронцовых, Вельяминовых, Сабуровых, Аксаковых и другие восходят к Шимону. Но почему именно сказанием о Шимоне начинается "Киево-Печерский патерик", то есть история Киево-Печерской лавры, её подвижников? Да потому, что Шимону в моменты смертельной опасности дважды являлась в видении церковь дивная каменная и понял он, что этот храм будет построен в только зачинавшейся тогда Печерской обители, и принес он преподобному Антонию драгоценный вклад - золотой венец и золотой пояс, снятый им со статуи Христа у себя на родине. И пояс тот стал мерилом, по которому высчитывались пропорции будущего храма, соборной Успенской церкви. И после Шимон большие вклады делал в обитель.

Годы спустя пришел Шимон, переиначенный на Руси в Симона, к игумену Печерской обители преподобному Феодосию, наставнику и другу. И попросил: сделай мне, отче, дар. "Ты же ведаешь, чадо, - отвечал искренне и предусмотрительно Феодосий, - ведаешь убожество наше. Иногда в избытке и хлеба не имеем на день, иного же не знаю, что и имею". Симон объяснил, что имеет Феодосий: благодать от Бога. И просил одного - обещания, что душа Феодосия будет благословлять Симона и близких его при жизни и после смерти. Преподобный Феодосий отвечал ему разно - что не ведает пока, доходит ли до Бога молитва его, ещё не свершил он задуманных святых дел на земле, а молится о тех, кто любит "сие место святое" - Печерский монастырь, и так, без просьб и обещаний.

Но все-таки Симон настоял не только на словесном обещании Феодосия молиться о нем на земле и на небесах, но и умолил "написанием" то подтвердить. Так явилась первая "отпустительная грамота" - "разрешительная молитва". "И с тех пор утвердилось таковое написание влагать умершим в руку, прежде же никто не сотворял того на Руси", - сказано в "Киево-Печерском патерике".

Трудно сказать, когда именно и как стал тот частный случай непременным обычаем в русском православном обряде отпевания. Совершенно точно, что к началу XIII века так оно уже было, когда писался "Патерик". И вот как завершается "Житие Александра Невского", составленное его современником, - речь идет о смерти князя в 1263 году: "Когда святое тело его уже было положено в раку (гроб), тогда эконом Севастьян и митрополит Кирилл захотели разжать ему руку, чтобы вложить в неё духовную грамоту. А он, будто живой, протянул руку и взял грамоту из руки митрополита. И их охватил ужас, и они едва сумели отступить от раки. Об этом все слышали от господина митрополита Кирилла и от его эконома Севастьяна. Кто не подивится этому, ибо тело было бездушным и везено было из дальнего города в зимнее время. Так вот прославил Бог угодника своего".

Само действие по вложению в руку усопшего грамоты с молитвой никак не объясняется, то есть уже было обыкновенным. Чудо - в руке, протянутой навстречу "разрешительной молитве".

Сообщается в "Житии" и другое: перед смертью князь Александр принял иноческий постриг, а затем и больший монашеский чин - схиму. Пострижение перед смертью - если такое успевалось сделать - стало обыкновением у русских князей. Традиция эта византийская, давняя, но на Руси воспринятая всего лет за сто до кончины Александра Невского. Сначала как частный случай и даже в своем роде исключительный: черниговский князь Святослав Давыдович оставил жизнь светскую и семейную - постригся в монахи Киево-Печерской обители. Около сорока лет он вел жизнь смиренного послушника, выполнял самые утомительные работы, питался скудно. Средства, которые имел, вступая в монастырь, и потом получал от родственников и почитателей, отдавал на строительство Печерских храмов, на приобретение книг для монастырской библиотеки, на милостыню больным и нищим. Говорят, что его молитвами исцелялись, и князь Святослав Давыдович вошел в русские святцы как инок Николай Святоша, преподобный.

Александр Невский умирал с новым именем, принятым им вместе со схимой, - как Алексий, во имя святого Алексия, человека Божьего. Почему избрал он это имя, этого небесного покровителя? Что общего между деятельным князем - воином и дипломатом - и сыном знатных римлян-христиан (IV в.), который оставил дом, семью, родину в канун свадьбы своей, удалился за море, на Восток, где жил при храме нищим помощником? А когда начали почитать его в городе как "человека Божьего", отмеченного благодатью, бежал подальше, дабы не коснулась его мирская слава. Судьба привела его вновь в родные места. И долгие годы жил он нищим при родительском доме, никем не узнанный, унижаемый слугами. В день кончины Алексия услышали папа римский и император глас Божий, повелевающий найти святого человека с указанием где. Но нашли его уже мертвым, а в руке Алексия чудесным образом находилась грамота описание его праведной жизни...

Опять - грамота, опять - рука. Круг чудес и обрядов как-то странно сомкнулся. Никто на это не обращал внимания - само собой вышло, сложилось.

Добавим, однако, что избрание Александром Невским в свои небесные покровители Алексия, человека Божьего, может быть, объясняется тем, что победительный и грозный князь носил в себе, в душе своей образ нищего смиренника. Словом и хитростью выгораживал и защищал он Русскую землю от монголо-татар. А ведь то была вторая половина его жизни. Первая принесла скорую и верную славу защитника русских земель, великую прижизненную славу. Ничто не заставляло его - непобедимого прежде - ходить за ханским ярлыком на Волгу и в Монголию, добиваться великого княжения унижением. Жил бы в своем уделе, не подвергаясь риску быть обвиненным в потакании вчерашним разорителям Руси, а ныне... Надев "рубище дипломата", князь убедил ханов в покорности русских земель, чем от многого их оградил. Но, видно, не убедил до конца, ибо, в очередной раз возвращаясь из ханской ставки на Русь, умер по дороге - как подозревают, от медленно действующей отравы. По сути он умер, держа в руках собственное житие как одного из прославленнейших русских святых. Ибо стало оно составляться тут же после смерти его. И одним из знаков того, что "повесть о мужестве и житии" князя не что иное, как прославление нового святого, явился рассказ о том, как Александр-Алексий протянул свою длань за "разрешительной молитвой".

Разрешительная молитва обыкновенно читается и дается в правую руку усопшему во время отпевания, по чтении Евангелия и самой молитвы. Чтение её сопровождается (по крайней мере, должно сопровождаться) тремя земными поклонами всех молящихся. Разрешительная молитва читается над всеми умирающими во покаянии. С одной стороны, потому, что всякий православный христианин имеет в ней нужду, а с другой - дабы этого благодеяния (как замечает блаженный Августин о молитвах за умерших) не был лишен никто из тех, к кому оно может относиться. Ибо лучше преподать его и тем, которым оно не несет пользы, но и не вредит, нежели отнять у тех, коим оно полезно.

"Нужно собрать всю нашу веру и всю нашу решимость"

При обряде отпевания крайне обострены чувства прощающихся, осознающих горе утраты. Вот что писал об этом митрополит Сурожский Антоний (Блум):

"В службе отпевания есть трудные моменты. Нужно собрать всю нашу веру и всю нашу решимость, чтобы начать эту службу словами: "Благословен Бог наш..." Порой это предельное испытание для нашей веры. "Господь дал, Господь взял, да будет имя Господне благословенно", - сказал Иов. Но это нелегко сказать, когда мы раздираемся сердцем, видя, что тот, кого мы любим больше всего, лежит мертвым перед нашим взором.

А затем следуют молитвы, полные веры и чувства реальности, и молитвы человеческой хрупкости; молитвы веры сопровождают душу усопшего и приносятся перед лицом Божиим как свидетельство любви. Потому что все молитвы об усопшем являются именно свидетельством перед Богом о том, что этот человек прожил не напрасно. Как бы ни был этот человек грешен, слаб, он оставил память, полную любви: все остальное истлеет, а любовь переживет все. Вера пройдет, и надежда пройдет, когда вера станет видением и надежда - обладанием, но любовь никогда не пройдет.

Поэтому когда мы стоим и молимся об усопшем, мы на самом деле говорим: "Господи, этот человек прожил не напрасно. Он оставил по себе пример и любовь на земле; примеру мы будем следовать; любовь никогда не умрет". Провозглашая перед Богом нашу неумирающую любовь к усопшему, мы утверждаем этого человека не только во времени, но и в вечности. Наша жизнь может быть его искушением и его славой. Мы можем жить, воплощая своей жизнью все то, что было в ней значительного, высокого, подлинного, так, что когда-то, когда придет и нам время со всем человечеством стать перед Богом, мы сможем принести Господу все плоды, всю жатву семян, посеянных его примером, его жизнью, которые проросли и принесли плод благодаря нашей неумирающей любви... Его пример, его слово, его личность были словно семя, брошенное в почву, и этот плод принадлежит ему..."

И с другой стороны, есть вся боль, все горе, которое мы ощущаем совершенно справедливо, скорбь, которая от лица умирающего выражена в одном из тропарей "Канона на исход души": "Плачьте, воздохните, сетуйте: се бо от вас ныне разлучаюся".

И вместе с тем есть несомненная уверенность, что смерть, которая для нас - потеря и разлука, есть рождение в вечность, что она - начало, а не конец; что смерть - величественная, священная встреча между Богом и живой душой, обретающей полноту только в Боге".

"Предание земле"

Обряд погребения - "предания земле" - в настоящее время совершается чаще всего тоже в храме, сразу после отпевания. И связано это с тем, что кладбища в городах часто находились далеко от действующей церкви и священник не мог проводить умершего до могилы, как на селе. Впрочем, по желанию родственников священная земля после отпевания может быть выдана кому-то из близких покойного, чтобы совершить этот обряд ("предание земле") непосредственно у могилы перед самым захоронением.

Освященная земля в пакетике кладется в начале отпевания на аналой рядом с "разрешительной молитвой". Если "предание земле" совершается в храме (что, кстати, считается наиболее предпочтительным и благодатным в этом христианском обряде), то оба обряда как бы соединяются в один. Завершается чин отпевания после "разрешительной молитвы" и пения "вечной памяти". Наступает самый напряженный, эмоционально обостренный, горький момент для родных и близких. Последний взгляд на лицо усопшего, сейчас закроют его саваном - навсегда, навечно... Провожающие гасят свечи и под продолжающееся пение певчими стихир подходят к гробу - к последнему прощанию и целованию. Осеняют себя крестным знамением, с поклоном просят прощения за невольные обиды, прикладываются к иконе на груди усопшего и венчику на лбу. (Если отпевание служится при закрытом гробе, то целуют крест на крышке гроба или руку священника.)

Саваном покрывают лицо покойного, и - со словами "Господня земля и исполнение ея, вселенная и вси живущи на ней" - священник крестообразно посыпает землей закрытое покровом тело. При этом поется тропарь "Со духи праведных...".

После "предания земле" гроб накрывают крышкой и забивают.

С пением "Трисвятого": "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас" - гроб выносят из храма, и церковный клир певчие, диакон с кадилом и священник с крестом - провожает процессию до церковной ограды, благословляя на исполнение последнего земного долга - на погребение. Процессия отправляется к кладбищу или в крематорий.

Сожжение покойников - обычай древний. В Греции и Риме он считался предпочтительнее погребения тела в земле, но был дороже и потому становился посмертным уделом богатых или прославленных. Урны с прахом погребали в земле, ставили в скальных пещерах, в специальных сооружениях вроде склепов или святилищ.

Поразительно, но именно огнепоклонники-зороастрийцы никогда не сжигали тела своих покойников. Мертвое тело уносили на скалы, со временем стали помещать в специальных "башнях молчания" - и в том, и в другом случае труп отдавался на волю стервятникам. Мертвая плоть таким образом не соприкасалась ни с одной из "чистых" почитаемых стихий Вселенной: ни с огнем, ни с водой, ни с воздухом, ни с землей. И только "очищенные" кости ссыпались в колодец внутри "башни молчания".

В дохристианской Руси славянин так объяснял путешественникумусульманину предпочтение обряда сожжения: "Вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его в мгновение ока, так что он немедленно входит в рай". Сожжение, по рассказу путешественника, проходило на корабле, поставленном на берегу на сваи, под ним разожгли костер. На корабле лежал покойник - "выдающийся муж из их числа", в богатой одежде, среди парчи, душистых трав, еды и питья... Не прошло и часа, как корабль, и дрова, и девушка (принесшая себя в жертву. - Авт.), и господин превратились в золу, потом в пепел. Потом они соорудили на месте этого корабля нечто вроде круглого холма и водрузили в середине его большое бревно, написали на нем имя этого мужа и имя царя русов и удалились" (записки Ибн Фадлана, посла халифского Багдада в Волжскую Булгарию в 921-922 гг.).

Христианская традиция отвергла обряд сожжения, однако исключение приходилось делать во время повальных эпидемий или войн. В XIX веке в Европе началось движение за распространение кремации. Протестанты согласились с этим обрядом быстрее, ибо ни молитв при погребении, ни заупокойных служб не совершают. Католическая церковь признала кремацию возможной только в 1962 году в тех случаях, когда она совершается по причинам, не противоречащим вере. Русская Православная Церковь официального благословения на кремацию не дала и по сию пору, хотя признает, что запрещения на сожжение трупов в священных текстах нет. Поэтому покойников отпевают и перед кремацией, а иногда приглашают священника и в ритуальный зал крематория.

Отпевание и погребение по возможности совершаются на третий день (считая день смерти первым). По христианской традиции, если тело усопшего находится в доме и есть возможность пригласить священника, то перед выносом служится заупокойная лития, сопровождаемая каждением вокруг гроба.

Крышку гроба по обычаю в дом не вносят, а ставят у дверей снаружи, узкой стороной вниз. Выносят гроб открытым, ногами вперед, с троекратним пением молитвы "Трисвятое": "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас". (С пением этой же молитвы гроб выносят из храма после отпевания.)

Для поминовения усопшего у могилы после захоронения готовится кутья. Поминальная кутья берется с собой в церковь на отпевание и ставится со свечой посередине возле гроба на специально приготовленный столик. Свеча над кутьей во время служения чина отпевания так же зажигается, как и в руках молящихся у гроба.

Рецепты приготовления кутьи.

1. Традиционную кутью готовят из зерен пшеницы, которые моют и замачивают на несколько часов (или на ночь), затем варят до готовности. Отваренные зерна смешивают с медом, изюмом, цукатами, маком - по вкусу. Мед предварительно можно развести в воде в пропорции 1/2 и в растворе прокипятить зерна пшеницы, затем раствор слить.

2. (1 стакан риса, 100 г изюма без косточек, 100 г меда)

Рис отварить до мягкости. Отдельно сварить изюм, соединить с рисом, подсластить медом, предварительно разведенным в небольшом количестве кипяченой воды.

Следует знать, что отпевание усопшего может совершаться как в храме (при внесении внутрь церкви гроба с покойником), так и на дому. Иногда отпевание усопших идет в церкви, хотя умерший - дома или в больнице. Тогда родственникам выдается венчик, который кладется при прощании на лоб умершего, и освященная земля. Землю после прощания и покрытия лица покойного саваном кто-нибудь из близких посыпает на него крестообразно вдоль гроба от головы к ногам и слева направо. После этого гроб накрывают крышкой и заколачивают.

В первый день Пасхи и в праздник Рождества Христова усопших в храм не вносят и отпевания не совершают.

Человек, сознательно покончивший жизнь самоубийством, согласно церковным правилам лишается православного погребения. Для того чтобы заказать отпевание человека, совершившего самоубийство в невменяемом состоянии, его родственникам следует предварительно испросить письменного разрешения правящего архиерея, подав ему прошение, к которому прилагается медицинское заключение о душевной болезни и причине смерти.

Над крещеными младенцами совершается особое отпевание - как над безгрешными: Церковь не молится об оставлении их грехов, а только просит сподобить их Царства Небесного. Отпевание по чину младенческому совершается над детьми, умершими до семилетнего возраста (с семи лет дети уже исповедуются, как и взрослые).

Допускается - как исключение из церковных правил - отпевание заочное, если покойник не может быть доставлен в церковь (погиб в чужих краях или есть иные особые обстоятельства).

Обряды и суеверия

Из далеких тысячелетий, из различных культур и религий тянется этот обычай: выкуп места покойному в новом мире или же оплата провожающим его туда через некие препятствия. Тут мы можем вспомнить ставшее крылатым слово "обол" - это мелкая монета* Древней Греции, которую клали в рот покойнику для платы Харону, перевозчику через реку мертвых Стикс. И у нас на Руси, уже христианской, деньги мертвецу тоже клали в рот, как считали - "для издержек в дальней дороге на тот свет", и еще, обстоятельно собирая его в путь, привешивали кафтан его к гробу. Позже стали бросать медные монеты в могилу, на крышку гроба, вместе с горстями земли.

Некоторые обычаи менялись с веками, но чаще по форме, по сути же многие были довольно стойки. И толкования их передавались от поколения к поколению. Но менялись и толкования - они, изначально языческие, как бы все более прилаживались к христианским идеям. Потому и существовало иногда по несколько толкований одного и того же устоявшегося народного обычая.

Например, обычай оделять деньгами уходящего, ибо своих же денег у него теперь нет, вначале истолковывался так: это выкуп места на кладбище для умершего; как бы свершалась символическая земельная купчая на право владения им именно этим местом его захоронения - могилой, землей. Если же не откупить места, покойник будет по ночам приходить к живым родственникам и жаловаться на то, что "хозяин" подземного мира гонит его из могилы. Другой вариант касался уже не тела, но души: деньги клали, чтоб умерший для души своей мог купить себе место на том свете. Было толкование и подобное древнегреческому: деньги эти за оплату перевоза через огненную реку (видимо, грехов людских); и ещё - уже основательно связанное с православным преданием - для оплаты облегчения прохождения души по мытарствам.

Многие ритуальные народные обычаи похорон считаются Православной Церковью неразумными и многие ею осуждаются. В частности, и этот - выкуп деньгами за облегчение прохождения мытарств душой новопреставленного от 3-го по 39-й день по кончине. Церковь же дает свои советы и рекомендации, как нам, живым, помочь душе усопшего пройти посмертный путь. (Ниже мы подробнее остановимся на этом суровом посмертном испытании души, описанном в святоотеческой литературе.) Бытовал на Руси и такой обычай - класть в руку покойного платок, чтобы было чем утереть пот с лица в день Страшного Суда.

Вообще положить что-то рядом с покойным - "на дорожку" - неистребимый древний инстинктивный позыв: вера в то, что он там будет так или иначе жить. В древних курганах, вы знаете, чего только не находят - все, что было в ту эпоху, что окружало человека в жизни. Чем богаче покойник, тем богаче курган.

Ну и вот вам без комментария сценка, случай из ХХ века.

Идут двое по улице, разговаривают. Один рассказывает, как хоронили вчера заводского товарища.

- Хорошо похоронили. Ящик водки ему в могилу поставили. Пусть там сам выпьет и других угостит... С самого начала двоих надежных приставили у ящика, чтобы кто не попользовался... Жалко мужика - рано ушел. А похоронили хорошо...

По сути, уже у могилы начинаются поминки. Сразу же после погребения, как только насыпан могильный холм. Поминают кутьей. По очереди - от ближайших родственников к дальним и всем стоящим в тот момент у могилы - в три круга.

Также можно отнести к поминкам на кладбище и угощение могильщиков. Это уже как бы стало традицией и обрядом: кладбищенским рабочим в благодарность за исполненное ими дело захоронения выдают (помимо обычной платы через кладбищенскую контору или ритуального агента) бутылку или две водки и закуску - "на помин".

Возвращение с кладбища в дом умершего к поминальному столу - тоже своего рода обряд. И в нем были свои условности и свои предохранительные действия, в которых, как и в других обрядах, подразумевался некий магический смысл. Например, лошадь, на которой привозили на кладбище гроб, обязательно распрягали и только после погребения запрягали снова.

Наконец, есть обряды захоронения, новые и старые, связанные с профессией умершего. С чеховских времен актеров стало принято провожать аплодисментами. Над могилой, куда уже опущен гроб, друзья совершают это магическое прощальное действие. Последние аплодисменты... Это так же разительно странно и так же естественно, как давно уже ставший традицией прощальный салют над могилой военного. Как пароходный гудок, данный в открытом море над местом гибели корабля...

Давняя традиция - моряков, скончавшихся во время плавания, хоронить в море. "К ногам привязали ему колосник и койкою труп обернули..." По скользкой доске, перекинутой через борт, тело, обернутое в то, на чем покоилось, пока было живо, уходит в море. К ногам привязывали что-нибудь тяжелое, насыпали в мешок песку - что находилось. Традиция шла от необходимости: моргов на кораблях не было. Однако в неофициальной истории российского флота вспоминается случай, когда морской устав нарушили.

Дело было где-то в Индийском океане. Жара и полный штиль. На парусном экспедиционном корабле умирает юный мичман. От какой-то тропической заразы. И перед смертью он, уроженец отнюдь не морской среднерусской губернии, говорит командиру, как хотел бы лежать под зеленой травкой, в такой земле, "из которой вышел"... И умер. Исполнить его просьбу было совершенно невозможно. Никакой земли рядом нет, паруса висят, как тряпки. Но почему-то командир решился немного подождать, обязав молчать и доктора и священника, что на корабле мертвое тело. Вечером того же дня воздух колыхнулся. Легкий ветерок свежел с каждой минутой, корабль понесло, как пушинку на ладони. А наутро впереди забрезжила земля. На картах этого острова не значилось. Был он необитаем и невелик, но зелен и радостен. Пристали. И похороны мичмана, не успевшего совершить свое первое настоящее плавание, прошли, как он хотел, как завещал. Остров назвали в честь святого, имя которого носил мичман.

Не христиане придумали кладбища.

Священные места захоронения предков имели свои традиции у древних народов. Славяне, скажем, не только при захоронении, но и при сожжении покойника на погребальном костре предавали прах матери сырой земле. Культ предков предполагал священную привязанность к кладбищу как единственному месту, реально связанному с умершими родными. Потому-то могилы предков издавна были святынями для русского народа, и князья, заключая между собой договор, считали лучшим залогом его крепости произнесение клятвы на отцовской могиле.

Христианская Церковь узаконила именно обычай захоронения - погребения в земле тела покойного, - но внесла в него свою священную символику. На могиле, возвышающимся над землей холмике, ставили крест - символ спасения христианина, жившего с верой в Распятого на кресте и воскресшего, и самого покоящегося по смерти своей под сенью креста. Водруженный в землю и возвышающийся к небу, крест знаменует веру христиан в то, что тело умершего находится здесь, в земле, а душа - на небе, что под крестом "сокрыто семя, которое произрастет для жизни вечной в Царстве Божием". Крест на могиле ставят с восточной стороны, у ног покойного - так, чтобы распятие было обращено к лицу его.

О собственно православной традиции погребения. Если священник провожает гроб до кладбища, то весь чин "предания земле" происходит у могилы, а при опускании гроба в могилу ещё раз совершается лития буквально, усиленное моление. Для этого существует особый молитвенный чин.

После того, как могила засыпана, на свежем холмике устанавливают венки, кладут цветы. Иногда сразу ставят крест.

Памятник (или намогильную плиту) принято устанавливать не ранее чем через год. Вообще же православное кредо украшения могил сводится к следующему: простой крест - деревянный или металлический - приличнее всего. Главное на кладбище, вокруг могилы и на самой могиле - чистота, обустроенность. Аккуратная ограда, ухоженный цветник - достойные знаки памяти, внимания к усопшему.

В книге "Душа после смерти" иеромонах Серафим (Роуз) призывает нас:

"О, родные и близкие покойного! Делайте для них то, что им нужно и что в ваших силах. Используйте свои деньги не на внешнее украшение гроба и могилы, а на то, чтобы помочь нуждающимся в память своих умерших близких, на церкви, где за них приносятся молитвы. Будьте милосердны к усопшим, позаботьтесь о их душе. Тот же путь лежит и перед нами, и как нам тогда захочется, чтобы нас поминали в молитве! Будем же и сами милостливы к усопшим".

Поминки

Погребение (предание земле) - психологический рубеж: у провожающих как бы снимается значительная тяжесть с души. Завершает весь похоронный обряд общая трапеза за поминальным столом. Она была и остается не самой печальной его частью, а, напротив, пожалуй, даже жизнеутверждающей. Традиционная форма выражения сострадания и жалости, поминки - ещё и своеобразный вид общения близких и родственных людей и, как весь ритуал похорон, форма передачи от одного поколения к другому понимания жизни и смерти, нравственных традиций, веры.

Возвратившись с кладбища, все обязательно моют руки, - и это не только гигиеническая необходимость, а в большой мере обрядовое действо. С завешанных зеркал снимают покрывала.

И садятся поминать.

"Поминки", "поминальная трапеза", "тризна" - древние слова.

"...Князь Игорь и Ольга на холме сидят, дружина пирует у брега..." (А.С. Пушкин "Песнь о вещем Олеге") - это тризна по князю Олегу после его погребения, языческий славянский обряд.

И обряд этот по сути своей не менялся и в христианский период. Чуть затушевался магический смысл, вкладываемый в него, когда хозяйка кланялась почетному (пустому) месту за столом, приговаривая: "Кушай-ка, родименький"; но сохранилась символика - отдельная тарелка с рюмкой водки и кусочком хлеба "для покойного". Сохранился обычай угощать всех, кто бы ни пришел, и без приглашения, - чтоб все были довольны, а оттого и умершему "там" хорошо будет...

И вся символика поминок одна и та же - и на тризне сразу же после похорон, и в поминальные дни (9-й, 40-й, годовщину).

Обряд этот ещё нес в себе исторический (для данной семьи и рода) смысл - связь живых и мертвых, непрерывность жизни и последовательности поколений. В поминальном обряде всегда сохранялось воспоминание о том, что умершие были когда-то живыми, и были обрядовые действия, которые подчеркивали как бы участие умерших в тризне.

Особо обстоятельно, с соблюдением благочестия и древних устоев выглядело это в тех местностях и семьях, где ревностно поддерживался многовековой уклад жизни. Такие поминки в богатой старообрядческой семье Заволжья середины XIX века изобразил знаменитый этнограф и писатель П.И. Мельников-Печерский в романе-эпопее "В лесах".

"... Во всех горницах накрыли столы и расставили на них канун, кутью и другие поминальные снеди. Вдоль улицы, как во время осенних и троицких "кормов", длинным рядом выстроили столы и покрыли их столешниками. На столах явились блюда с кутьей и кануном, деревянные жбаны с сыченой брагой и баклаги с медовой сытой для поминального овсяного киселя.

К возврату с погоста досужая Никитишна успела все обрядить как следует. Гости как на двор, так и за стол... Устинья Клещиха, взойдя в большую горницу, положила перед святыми три поклона, взяла с "красного стола" блюдо с кутьей, сначала поднесла отцу с матерью, потом родным и знакомым. На улице за столами уселось больше двухсот человек мужчин, баб, девок и подростков; там вопленицы тем же порядком кутью разносили. Ели её в молчании, так стародавним обычаем установлено.

После кутьи в горницах родные и почетные гости чай пили, а на улице всех обносили вином... Только что сели за стол, плачеи стали под окнами дома... Устинья завела "поминальный плач", обращаясь от лица матери к покойнице с зовом её на погребальную тризну:

Родимая моя доченька,

Любимое мое дитятко,

Настасья свет Потаповна,

Тебе добро принять-пожаловать Стакан да пива пьяного,

Чарочку да зелена вина,

От меня, от горюши победныя.

С моего ли пива пьяного Не болит буйна головушка,

Не щемит да ретиво сердце;

Весело да напиватися.

Ты пожалуй, бела лебедушка,

Хлеба-соли покушати:

Дубовы столы порасставлены,

Яства сахарны наношены.

На улице подавали народу поминальные яства в изобилии. Изо всех восемнадцати домов деревни вынесли гречневые блины с маслом и сметаной, а блины были мерные, добрые, в каждый блин ломоть завернуть. За блинами угощали народ пирогами-столовиками, щами с солониной, лапшой со свининой, пряженцами с яйцами, а в конце стола подан был овсяный кисель с сытой. Вином по-трижды обносили, пива и сыченой браги пили, сколько хотели, без угощенья. После киселя покойницу "тризной" помянули: выпили по доброму стакану смеси из пива, меду и ставленной браги*. В хоромах за красным столом кушанья были отборные: там и дорогие вина подавали, и мерных стерлядей, и жирных индюков, и разную дичину. Но блины, кисель и тризна, как принадлежности похоронной трапезы, и за красным столом были ставлены.

Только что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницах, заменявшая место сестры, Параша раздала оставшиеся после покойницы наряды Фленушке, Марьюшке, крылошанкам и некоторым деревенским девицам. А затем вместе с отцом, матерью и почетными гостями вышла на улицу. На десяти больших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья стала возле нее, и одна, без воплениц, пропела к людям "причет":

Вы ступайте, люди добрые,

Люди добрые крещеные.

Принимайте дары великие,

А великие да почетные От Настасьи свет Потаповны:

Красны девицы по шириночке,

Молоды молодки по передничку,

Добры молодцы по опоясочке.

Да не будьте вы крикливые,

Да не будьте вы ломливые,

А будьте вы милостивы,

Еще милостивы да жалостливы,

Жалостливы да приступливы.

Спервоначалу девицы одна за другой подходили к Параше и получали из рук ее: кто платок, кто ситцу на рукава аль на передник. После девиц молодицы подходили, потом холостые парни: их дарили платками, кушаками, опоясками. Не остались без даров ни старики со старухами, ни подростки с малыми ребятами. Всех одарила щедрая рука Потапа Максимыча: поминали б дорогую его Настеньку, молились бы Богу за упокой души ее".

А вот как описаны поминки в стихотворении прекрасного современного поэта Олега Чухонцева:

...И дверь впотьмах привычную толкнул - а там и свет чужой, и странный гул - куда я? где? - и с дикою догадкой застолье оглядел невдалеке, попятился - и щелкнуло в замке.

И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.

И подошел отец, сказал: - Пойдем.

Сюда, куда пришел, не опоздаешь.

Здесь все свои. - И место указал.

- Но ты же умер! - я ему сказал.

А он: - Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином, где круглый лук сочился в заливном и маслянился мозговой горошек, и мысль пронзила: это скорбный сход, когда я увидал блины и мед и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья, в одних летах отцы и сыновья, и я узнал их, внове узнавая, и вздрогнул, и стакан застыл в руке: я мать свою увидел в уголке, она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда, она сидела, странно молода, и улыбалась про себя, но пятна в подглазьях проступали все ясней, как будто жить грозило ей - а ей так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: - Не ты со мной сейчас, не я приду - и ты, отец, вернешься под этот свет, и ты вернешься, мать!

- Не говори, чего не можешь знать, - услышал я, - узнаешь содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.

И я хотел подняться, но не мог.

Хотел, хотел - но двери распахнулись, как в лифте, распахнулись и сошлись, и то ли вниз куда-то, то ли ввысь, быстрей, быстрей - и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.

Глаза поднял - а рядом никого, ни матери с отцом, ни поминанья, лишь я один, да жизнь моя при мне, да острый холодок на самом дне - сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту, жизнь разделив на эту и на ту, и полужизни опыт подытожил: та жизнь была беспечна и легка, легка, беспечна, молода, горька, а этой жизни я ещё не прожил.

Поминальный стол - не праздничный стол. Ему прилична строгость. Скатерть может быть и белой, и черной, и какой-то другой одноцветной, но игривые рисунки тут, конечно, не к месту. То же относится и к декорированию салатов и иных блюд. Праздничная яркость, конечно, присуща, как правило, и тортам, поэтому на поминках их не подают.

Приличным украшением стола считается ветка ели, брусники, траурная лента. Традиционные ритуальные кушанья - кутья, блины, кисели.

В память о покойном оставляют его место за столом, ставят прибор, пустую тарелку с ножом и вилкой, лежащими параллельно. Ставят обвитую траурной лентой свечу, зажигают её.

Пьют на поминках сдержанно. Согласно русской традиции не чокаются. Тосты требуют особого такта: не сказать худа о покойном не означает обязанности быть неискренним, "словоблудить". Вообще краснобайство и витийство здесь не кстати. Вспомнить что-то доброе о покойном, понять, что было для него важным в жизни, - вот, пожалуй, поминальный долг.

День третий, девятый, сороковой...

Толкование чисел

Есть что-то в этих числах - 3, 9, 40. Иначе бы не держались они издревле так стойко у разных народов в представлениях, связанных с покидающей тело душой. Сорокадневный траур принят у мусульман. У иудеев хоронят покойника в день смерти или, если не получается, на следующий, но затем близкие, не выходя из дома, скорбят о нем 7 дней - получается тоже 9. На девятый день поминальный пир устраивали древние римляне. Предпринимались попытки объяснить все это в терминах теоретической физики - с помощью неких элементарных частиц, составляющих душу и определяющих сроки её ухода из тела. Еще в средние века массу души пытались измерить, взвешивая тело только что умершего человека и через некоторое время. Но все это гипотезы. Что там после смерти - остается тайной.

Так или иначе христианская Церковь исконно приняла поминовение усопших в третий, девятый, сороковой день и годовщину. Она дала и толкование этим срокам в христианских категориях и образах.

На третий день воскрес Иисус Христос. На сороковой он вознесся. И Спаситель повелевает каждой христианской душе следовать тем же путем.

Однако существуют и другие - параллельные - толкования. Третий день связан с представлением о Святой Троице. И с тремя же добродетелями, определяющими спасение души, - это вера, надежда, любовь. И с тройственным составом человеческого существа - духом, душой и телом.

Наконец, уже в IV веке христианской эры сложились представления о том, что происходит с душой в эти этапные сроки. Два дня душа находится где-то около любимого ею тела, около своего дома, скитается в сопровождении ангелов по дорогим ей земным местам. А на третий день должна поклониться Господу. В следующие шесть дней - до девятин - душе показывают райские обители. А в следующие тридцать - разные отделения преисподней. После этого Господь помещает её в раю или в аду.

А что же те, кого покойник оставил, живые? Какова роль их в эти сроки и дни?

"Умершие надеются получить помощь через нас: ибо время делания отлетело от них; взывают ежеминутно души", - утверждал Блаженный Августин в "Слове о благочестии и поминовении усопших".

Мы знаем: со смертью даже самых близких нам в здешней земной жизни порываются все нити и узы чувственных связей с ними. Смерть прокладывает между живыми и умершими великую пропасть. Но только разобщает она их именно чувственно, физически, а вовсе не духовно: духовная же связь и общение не прекращаются и не прерываются между продолжающими жить в этом мире и переселившимися в мир загробный. Мы думаем о них, даже разговариваем с ними мысленно. Нам хочется им помочь. Но как? Священник однозначно ответит на этот вопрос: "Молитвой". В течение сорока дней участь души ещё не решена.

"Частный суд".

Учение о мытарствах души

"Пока мы находимся в настоящей жизни, для нас ещё возможно избежать наказания через исправление себя. А когда отойдем в жизнь другую, напрасно уже будем оплакивать свои грехи", - писал святитель Иоанн Златоуст. Согласно святоотеческому учению, по смерти человека бывает для него двоякий суд Божий и двоякое воздаяние: суд частный, который совершает Господь над каждым человеком в отдельности по смерти его, и следующее за тем воздаяние, ещё не окончательное; и суд общий, который совершит Господь над всем родом человеческим при кончине мира и на котором каждый получит уже воздаяние полное, вечное.

Частный суд и воздаяние предстоят умершему в течение сорока дней со дня его смерти, и церковным обрядом установлена молитвенная помощь ему в прохождении этого суда ("мытарств").

Учение о мытарствах - это и есть образное представление о частном суде.

Мытарями у древних евреев назывались лица, назначенные римлянами для сбора податей и пошлин. Стараясь извлечь для себя бульшую выгоду, они прибегали иногда даже к истязаниям. Мытари собирали пошлины с провозимых товаров на особых таможнях или заставах, которые назывались мытницами или мытарствами. Отсюда христианские писатели позаимствовали наименование для мест воздушных истязаний душ умерших злыми духами. Мытарства духовные нечто вроде застав или таможен, которые, возносясь, встречают на своем пути души. На этих заставах духи зла взимают со всякой души, повинной в том или ином грехе, пошлину (или выкуп). Душа может "погасить" грех, назвав совершенное ею благое дело.

Согласно учению о мытарствах, для истязания душ, проходящих воздушные пространства, установлены темными властями отдельные судилища и стражи в определенном порядке. По слоям от земли и до неба стоят сторожевые полки падших духов. Каждое отделение заведует особым видом греха и истязает в нем душу, когда она до него добирается. Как сыны и наперсники лжи, демоны и бесы уличают души человеческие не только в действительно совершенных ими грехах, но и в тех, какие они никогда не совершали. Бесы прибегают к обманам и клевете, чтобы вырвать душу из рук ангельских и увеличить ею бесчисленное множество адских узников.

Таким образом, мытарства представляют собой неизбежный путь для каждого. Душа в присутствии ангелов и демонов, пред оком Всевидящего Судии, постепенно и подробно истязуется (то есть проходит испытания) во всех делах, злых и добрых. Вследствие этого подробного отчета души добрые, оправданные на всех мытарствах, возносятся в райские обители, а души грешные, задержанные на том или ином мытарстве, влекутся демонами в их мрачные обители.

Впервые учение о воздушных мытарствах встречается в знаменитом творении св. Афанасия Александрийского - в его "Житии св. Антония Великого", которое написано было около 365 года, тогда же переведено на латинский язык и пользовалось всеобщим уважением во всем христианском мире как на Востоке, так и на Западе. Автор жития рассказывает в нем об одном видении великого подвижника, когда во время молитвы был он "внезапно восхищен Духом и вознесен ангелами на высоту".

Воздушные демоны противились вознесению Антония. Ангелы, препираясь с ними, требовали объяснить причины противодействия. Демоны старались припомнить все его грехи от самого рождения. Но ангелы закрыли уста клеветникам, сказав им, что ранние грехи он искупил уже покаянием. И пусть они назовут грехи, совершенные им после принятия монашества. Демоны нагло лгали, в чем и были изобличены. Для Антония открылся свободный путь к Престолу Господню.

Самое глубокое изложение учения о воздушных мытарствах среди ранних отцов Церкви можно найти в "Слове о исходе души" святителя Кирилла Александрийского (V в.), оно всегда включалось в издания славянской Следованной Псалтыри, то есть псалтыри, приспособленной для богослужения.

Но здесь, видимо, необходимо одно замечание. Поскольку характер воздушных испытаний непознаваем в нашем земном бытии и вообще труднопредставим в трехмерном его пространстве, то во всех размышлениях о воздушных мытарствах изображаются они в привычном чувственно-образном виде. К тому же не следует забывать, что писались они, эти размышления (и даже почти "свидетельствования"), в очень древние времена.

И все же во многих православных житиях святых есть очень живые, со множеством подробностей рассказы о том, как душа после смерти проходит через мытарства. Самое подробное описание можно найти в житии св. Василия Нового (V в.), где приводится рассказ блаженной Феодоры ученику святого, Григорию, о том, как она проходила через мытарства. В этом рассказе упоминается двадцать особых мытарств и сообщается, какие грехи проверяются на них. Впрочем, он не содержит ничего существенного, что бы отличало его от других православных источников.

Приводим рассказ о мытарствах Феодоры в изложении святого Русской Православной Церкви - епископа Игнатия Брянчанинова (XIX в.):

"Подробное описание мытарств и порядок, в котором они следуют, одно за другим, в воздушной бездне, заимствуем из поведания преподобной Феодоры. Она, покинув на земле свое бездыханное тело, руководимая двумя святыми Ангелами, начала шествие свое по воздуху к востоку.

Когда она подымалась к небу, встретили её темные духи первого мытарства, на котором истязуются грехи человеческие словом, как-то: празднословие, сквернословие, насмешки, кощунство, пение песен и других страстных гимнов, бесчинные восклицания, хохоты и тому подобное. По большей части человек вменяет эти согрешения в ничто, не кается в них пред Богом и не исповедует их отцу духовному... Демоны с жестокостию и упорством обвиняли душу, представляя все согрешения её словом, содеянные от самой юности; святые Ангелы оспаривали их и противопоставляли грехам соделанные душою добрые дела.

Таким образом Феодора, искупленная на этом мытарстве, начала подыматься выше и приблизилась к (второму) мытарству лжи, на котором истязывается всякая ложь, клятвопреступления, призывание имени Божия всуе, неисполнение обетов, данных Богу, утаение грехов пред духовником на исповеди. Избавившись и здесь, она перешла к (третьему) мытарству клеветы, где истязуются оклеветание ближнего, осуждение, уничижение, обесславление его, ругательство и насмешки над ним, при забвении собственных согрешений и недостатков, при невнимании им. Подвергшихся согрешениям этого рода любым истязатели истязывают с особенною жестокостию, как антихристов, предвосхищающих сан Христов и соделавшихся судьями и губителями ближних. На (четвертом) мытарстве чревоугодия истязуются объядение, пьянство, безвременное и тайное ядение, ядение без молитвы, нарушение постов, сластолюбие, пресыщение, пирование - словом, все роды угождения чреву.

По избавлении от этого мытарства Феодора, несколько ободрившись, вступила в беседу со святыми Ангелами и сказала им: "Кажется мне, никто из живущих на земле не знает совершающегося здесь и того, что ожидает грешную душу после смерти". Святые Ангелы отвечали ей: "Разве не объясняет этого Божественное Слово, ежедневно читаемое в церквах и проповедуемое служителями Божиими? Но пристрастившиеся к земным суетам не обращают внимания на Слово Божие, считают наслаждением ежедневное насыщение и пьянство, пресыщаются и упиваются без страха Божия, имея себе богом чрево, не помышляя о будущей жизни и не внимая Писанию... Впрочем, те из них, которые милостивы, благодетельствуют нищим и помогают нуждающимся, удобно получают от Бога прощение грехов и ради милостыни своей проходят мытарства безбедственно. Тем, которые не стараются милостынями очистить грехи свои, невозможно избегнуть бедствия на мытарствах: их похищают мытари и низводят, люто муча, в преисподние темницы ада, где держат в узах до страшного Христова Суда".

Так беседуя, они достигли (пятого) мытарства лености. Там сочтены все дни и часы, проведенные в лености, в нерадении о служении Богу; там истязуется уныние, оставление церковных и келейных молитвословий по лености, по небрежению и хладности к Богу; там истязуются тунеядцы, снедающие чужие труды и не хотящие сами трудиться, также наемники, получающие плату, но исполняющие свою обязанность с небрежением. За этим мытарством следовало (шестое) мытарство воровства, на котором рассматриваются всякого рода похищения и воровства, грубые и благовидные, явные и тайные; потом (седьмое) мытарство сребролюбия и скупости, далее (осьмое) мытарство лихвы, где обвиняются ростовщики, лихоимцы и присвоители чужого. Еще далее (девятое) мытарство неправды, на котором уличаются неправедные судьи, увлекающиеся на судах пристрастием или мздою, оправдывающие виновных и осуждающие невинных; здесь рассматриваются ложные весы и меры купцов и прочие неправды. (Десятое) мытарство - зависти, на нем истязываются предающиеся этой пагубной страсти и её последствиям. Выше помещается (одиннадцатое) мытарство гордости, где... истязываются гордость, тщеславие, самомнение, величие, невоздаяние должной чести родителям, духовным и гражданским властям, неповинование им и ослушание их. Выше (двенадцатое) мытарство гнева и ярости, потом (тринадцатое) мытарство памятозлобия. После Феодора достигла (четырнадцатого) мытарства убийства, на котором истязуются не только разбойничество и убийство, но и всякое ударение, заушение и толкание. Выше находилось (пятнадцатое) мытарство волхвования, где истязуются чародейство, обаяние, составление отравлений, наговоры, шепоты и чародейное призывание бесов. На этом мытарстве темные духи не нашли ничего, чем бы уличить блаженную Феодору, и в ярости кричали ей: "Придешь на блудные мытарства - увидим, избежишь ли их?!"

Подымаясь ещё выше, она спросила святых Ангелов: "Неужели все христиане проходят этими местами и никому из них невозможно пройти, не подвергаясь истязаниям и страху?" Святые Ангелы отвечали: "Нет другого пути для христианских душ, восходящих к небу; все проходят здесь, но не все бывают так истязуемы, как истязуются подвергшиеся грехопадениям и не вполне исповедавшиеся в них, стыдившиеся отца духовного и утаивавшие пред ним свои постыдные дела. Если же кто поистине исповедует грехопадения, жалеет о них и раскаивается в содеянном зле, того грехи невидимо заграждаются Божиим милосердием, и когда душа придет сюда, воздушные истязатели, разгнув свои книги, ничего не находят в них, почему не могут ни оскорбить её, ни устрашить, и восходит душа с радостию к Престолу благодати". Беседуя, они достигли (шестнадцатого) блудного мытарства, на котором истязуется всякого рода любодеяние, т. е. блудный грех лиц, не обязанных супружеством; также истязуются мечтание помысла, соизволение на грех, услаждение грехом, сладострастные воззрения, скверные осязания и прикосновения.

Когда Феодора достигла этого мытарства, темные духи, принадлежащие к нему, очень удивились, что она дошла даже до них, и с жестокостию обвиняли её, особенно по причине её неоткровенности пред духовным отцом. Потом они пришли на (семнадцатое) прелюбодейное мытарство, на котором истязуются блудные грехи лиц, живущих в супружестве, не сохранивших супружеской верности и брачного ложа неоскверненным; здесь грозно истязуются похищения и насилия блудные, также блудные падения лиц, посвященных Богу, обещавших чистоту свою Христу, но нарушивших обет; мытарство содомское, на котором истязуются все чрезъестественные блудные грехи и кровосмешения. Когда они миновали это мытарство, святые Ангелы сказали Феодоре: "Ты видела страшные и отвратительные блудные мытарства! Знай, что редкая душа минует их свободно: весь мир погружен во зле соблазнов и скверн, все человеки сластолюбивы и блудолюбивы... Мало умерщвляющих плотские похоти, и мало таких, которые бы свободно прошли мимо этих мытарств! Большая часть, дошедши сюда, погибает: любые истязания блудных грехов похищают души блудников и низвлекают их во ад. Хвалятся власти блудных мытарств, что они одни более всех прочих мытарств наполняют огненное родство во аде. Благодари Бога, Феодора, что ты миновала этих блудных истязателей молитвами отца твоего, преподобного Василия: уже более не увидишь страха".

После этого они пришли на (девятнадцатое) мытарство ересей, где истязуются неправильное мудрование о вере, сомнения в вере, отступничество от православной веры, богохульства и тому подобные согрешения против единого истинного исповедания веры. По миновании этого мытарства они уже приближались к вратам небесным; но и ещё встретили их злобные духи последнего (двадцатого) мытарства немилосердия, на котором истязуются немилосердие и жестокость. Если кто совершил многие подвиги, посты, бдения, коленопреклонения, молитвословия; если кто соблюл чистоту девства неоскверненною и изнурил воздержанием тело, но был немилосерд и затворял сердце свое для ближнего - тот с этого мытарства низвергается долу и затворяется в адской бездне навеки. Наконец, с неизреченною радостию они приблизились к вратам небесным. Врата небесные светились, как кристалл; из них разливалось неизреченное сияние и стояли в них солнцеобразные юноши. Они, увидев Преподобную, руководимую Ангелами, исполнились веселия о ней, что она, покрываемая Божиим милосердием, избежала воздушных мытарств, и с великою любовию ввели её во врата. Во время шествия своего по мытарствам Феодора заметила, что каждое мытарство подчинено отдельному князю и что духи каждого мытарства по наружному виду были сообразны греху, истязуемому на мытарстве".

Надо заметить, что "регистрации" грехов (а также и добрых дел человеческих) происходят как бы привычными земными способами - "записями в некие реестры". Так, ангелы, сопровождающие святую Феодору по мытарствам, рассказывают ей:

"Каждый христианин получает от Бога при святом крещении Ангела-хранителя, который, невидимо храня человека, наставляет его денно-нощно на всякое благое дело в течение всей жизни его до самого смертного часа. Он записывает все добрые дела того человека, за которые сей мог бы получить милость и вечное воздаяние от Господа в Небесном Царстве. Также и князь тьмы, желающий вовлечь весь род человеческий в свою погибель, приставляет к человеку одного из лукавых духов, который всюду следует за человеком, замечает все его злые дела, поощряет к ним кознями своими и, посещая мытарства, записывает там все грехи человека, внося каждый грех в надлежащее мытарство. Вот почему известны воздушным властям грехи всех человеков во всем мире. Когда же душа, разлучившись с телом, стремится взойти на небо, к Создателю своему, тогда лукавые духи препятствуют ей в том, обличая её грехами её, записанными у них. Если душа имеет больше добрых дел, нежели грехов, то они не могут удержать её. Если же найдут в ней больше грехов, то удерживают её на время и заключают в темнице невидения Бога; там они мучат её, доколе сила Божия попустит им мучить и доколе та душа не будет искуплена церковными молитвами и милостынями ближних".

Вера в необходимость молитв за умерших была общей в древней - ещё апостольского времени - Церкви. Это подтверждают тексты первых литургий, молитв, надписей на захоронениях христиан.

Все древние литургии, как те, которые служили в церкви восточной, Православной, известные под именами апостола Иакова, брата Господня, св. Василия Великого, св. Иоанна Златоуста, св. Григория Двоеслова, так и литургия церкви западной, римская, испанская или мозарабская, галликанская и др., наконец, литургии древних восточных церквей - яковитов, коптов, армян, эфиопов, сирийцев (монофизитов и несториан), как они ни многочисленны и ни разнообразны, содержат в себе молитвы за умерших. А это непререкаемо свидетельствует нам о том, что от дней самих апостолов не было времени, когда бы христиане не молились за своих усопших и притом при совершении важнейшего из своих богослужений.

Воспоминание о покойном, сопереживание ему - исконное и естественное чувство.

Христианская Церковь установила особые дни поминовения каждого умершего в отдельности. Особенно важными считаются третий, девятый, сороковой дни после кончины, а также дни рождения, именин и смерти. Что касается последних трех дней, то выделение их понятно, так как ещё при жизни дни рождения и именин освящаются молитвой, а день смерти отмечается как день рождения для новой жизни.

О трауре

"Прощаясь с женою, Пушкин сказал ей (по-французски. - Авт.): "Отправляйся в деревню, носи по мне траур два года и потом выходи замуж, но только не за шалопая" (из "Рассказов Вяземских П.И.Бартеневу").

В предсмертном наставлении жене Пушкин полно и четко определил приличествующие его времени формы соблюдения "внешнего" траура. Даже, видимо, с избытком: ведь в ХIХ веке "ношение траура" ограничивалось в основном одним годом после смерти супруга; более же длительный срок траура обусловливался тяжестью потери. Однако в посмертной своей воле Пушкин проявил ещё и самоотверженную заботу об остающейся без него жене: советовал выходить ей снова замуж по окончании установленного им срока. Иные брали с жен перед смертью обещание - хранить верность памяти покойного супруга и замуж больше не выходить. Впрочем, обещания эти не всегда выполнялись. Но осталась такая лаконичная народная мудрость о доле вдовца и вдовицы: "Умер муж - осталась вдова, умерла жена - остался жених". Наверное, пословицу сложили женщины.

Не случайно выражение "носить траур": траурной одежде, виду её и цвету придавалось важное значение. А первоначальный смысл траурной одежды, видимо, происходит, как и многие народные обычаи, из древних языческих представлений и поверий: "переодевание", изменение привычного внешнего вида совершалось ради того, чтобы "запутать" покойника, предупредить его возвращение к родным. Предполагаемый смысл этого "переодевания", конечно, давно уже утрачен.

Траурные обычаи даже у близких народов варьировались. В Древней Греции люди в период траура облекались в черные или просто темные одежды, только в Аргосе - в белое. В Афинах и в Аргосе траур длился 30 дней, а в Спарте - всего лишь 12.

В стародавней России были свои особенности ношения траурного одеяния: "Семейные носили скорбное платье цвета черного или синего, и непременно худое и изодранное; быть одету опрятно и прилично в это время считалось неуважением к памяти усопшего" (Н.И. Костомаров "Очерки домашней жизни и нравов великорусского народа в ХVI и ХVII столетиях").

Траур (или, как называли его на Руси, "тужение" ) предполагал отказ от всяких развлечений, плясок, песен, игрищ. Переносились назначенные свадьбы, если умер кто-то из самых близких родных. Чаще всего срок этот устанавливался до сороковин.

Так и сложилось с годами в России, что внешнее проявление траура, и поныне не утратившего своего значения, стало определяться в основном сроком в сорок дней со дня смерти. Так же, как и в прежние времена, женщины носят темные платья и черный платок до сорока дней, и в эти же дни часто посещают кладбище, и устанавливают себе запрет на развлечения и светские праздники... (Вспомним здесь, что Пушкин обязал жену уехать после его смерти в деревню, чтобы, видимо, на период траура избегать ей соблазнов балов, театров и светских раутов.) Встречается и теперь более глубокий и длительный срок траура - до года и даже более. Чаще всего устанавливают себе такой траур и продолжают носить темные одежды матери, потерявшие взрослых безвременно погибших детей.

Вообще внешнее проявление траура - ношение темных одежд - в большей степени свойственно женщинам. Мужчины же надевают темный костюм только лишь для участия в погребальном ритуале, а после похорон уже не соблюдают внешних признаков траура.

Из траурных обычаев редких, восходящих к древности, встречающихся разве что в глубинке, в северных губерниях России, - ношение в период траура национальных нарядов.

Существенно, конечно, чтобы траур во внешнем его проявлении не становился чрезмерно показным, демонстративным, самодовлеющим. Суть траура все же в большей степени сводится к личной памяти о близком тебе, ушедшем ныне человеке. Об этом - о скорби, проявлении её и длящейся памяти - хорошо написал римский философ Сенека в письме к другу, скорбящему по утрате сына: "Бесчеловечно забывать близких, хоронить вместе с прахом память о них, щедро лить слезы, а вспоминать скупо.Так любят своих детенышей звери, своих птенцов птицы; их любовь неистова, порой до безумия, до бешенства, но утрата гасит её. Такое не пристало разумному человеку: пусть его память будет долгой, скорбь - короткой".

Дни особой памяти

Богословское определение

Все субботы в году - родительские, то есть посвящены поминанию усопших предков. И не только из своего рода - всех, согласно представлению о единстве рода человеческого "от Адама до нынешних дней". Так что все субботы можно считать "родительскими" и "вселенскими".

Почему субботы? Согласно ветхозаветному представлению о сотворении мира, в шестой день Господь отдыхал от трудов своих. День покоя - день "упокоившихся".

Однако Церковь выделяет особые дни памяти усопших. И каждый из них отмечен особым смыслом.

Мясопустная вселенская родительская суббота. Девять дней до начала Великого поста. День скоромный - не постный, свободный от ограничений в еде. Однако он предшествует дню, когда Церковь совершает воспоминание о Втором пришествии Христовом, о наступлении Страшного Суда. К первым векам христианства восходит благородная традиция молиться в тот день о всех умерших "во благочестии и правой вере", особая же забота посвящена тем, кто скончался во время странствий, стихийных бедствий и войн, не мог подготовиться к смерти, ушел без прощений и прощаний, без покаяния и провожающих покойника молитв, даже без погребения. Ведь и они все предстанут на Страшном Суде - так молитесь за них.

Троицкая родительская суббота, также вселенская, отмечается перед праздником Троицы (Пятидесятницы). Великая панихида в Троицкую субботу отмечена тем, что предназначена молению именно за всех - знаемых и незнаемых благочестивых христиан. Как ты молишься за всех, так помолятся и за тебя и твоих сродственников и близких. Канун Троицы - суббота перед праздником, посвященным сошествию Святого Духа на апостолов, понесших свою проповедь по всей вселенной на всех языках.

Три дня поминовения усопших приходятся на Великий пост - это субботы 2-й, 3-й и 4-й седмиц, то есть недель. Они в большей степени посвящены близким родственникам, а уж вместе с ними и иным усопшим. Великопостные поминовения обращены к тому, чтобы покойникам простились их "вольные и невольные прегрешения".

Наконец, Радоница, или Пасха усопших, отмечается во вторник второй седмицы по Пасхе. Радоница же - название древнего славянского праздника, весеннего праздника пробуждения, когда также поминались усопшие и, видимо, также с верой, что все почившее, уснувшее пробудится и оживет. В этот день христиане приветствуют умерших вестью о Воскресении Христовом. "Для чего отцы наши, оставив молитвенные дома в городах, установили сегодня собираться вне города на этом именно месте? - вопрошал святитель Иоанн Златоуст в своем поучительном слове и отвечал: - Сегодня Иисус Христос сошел к мертвым; потому здесь и собираемся мы, потому и самое место это называется кладбище". Воспоминание о сошествии Иисуса Христа в ад после своего воскресения, дабы вывести праведников из преисподней, и есть новозаветная предпосылка Пасхи усопших.

Так что кладбище нужно посещать не в пасхальное воскресенье, что сейчас повсеместно практикуется, а на десятый день Пасхи. Тогда же заказывают и панихиды.

Историческое определение

В 1994 году Архиерейским собором Русской Православной Церкви установлен "День поминовения воинов, за веру, Отечество и народ жизнь положивших, и всех, страдальчески погибших в годы Великой Отечественной войны". День этот приходится на 9 мая (26 апреля по старому стилю).

Но вот уже более шести столетий существует и другой день воинской памяти, тоже собственно российский, - Димитриевская родительская суббота. Возникла она по вполне конкретному историческому поводу - великий князь Дмитрий, прозванный Донским, отслужил в Троице-Сергиевой обители службу по воинам, погибшим на поле Куликовом. Решено было поминать их в следующие годы, и князь выбрал для того день своего небесного покровителя - святого Димитрия Солунского, приходящийся как раз на осень, на то время, когда и была отслужена та первая великая панихида. Но почему же этот день не только удержался в веках в русской православной памяти, но и стал поминовением всех православных воинов, а затем и всех умерших?

Для начала скажем, кто он, святой Димитрий Солунский, для православной Руси.

Покровитель православного воинства, защитник славян, охранитель их городов от вражеского нашествия, святой Димитрий вырос в греко-славянском городе Фессалоники (ныне Салоники, по-славянски - Солунь) в III веке. Отец и мать исповедовали веру Христову и имели потаенный домовый храм. Димитрий стал правителем Фессалоникской области при императоре Максимилиане, гонителе христиан, и принял мученическую смерть, ибо не только не скрывал своей принадлежности к новой вере, но и проповедовал её.

Великомученик Димитрий Солунский считался на Руси покровителем воинства и князей, в его честь был крещен Дмитрий Донской. Летописное сказание о Мамаевом побоище говорит, что солунский великомученик являлся над полем Куликовым вместе с русскими святыми князьями Борисом и Глебом, Александром Невским. После той победы русские иконописцы стали изображать солунского святого на коне, с копьем, разящим "царя" Мамая. Подобные образа появились и у балканских славян.

А Димитриевская суббота (между 18 октября и 26-м по старому стилю, днем памяти Димитрия Солунского) со времен Куликова поля стала днем памяти "воинов, на брани убиенных".

А теперь о том, почему именно победа Дмитрия Донского над Мамаем могла стать поводом для внесения в церковный календарь ещё одной родительской субботы.

Случай был в истории особый. Руси ещё предстояло только вернуть себе былую славу, влияние, силу. Она внутренне разобщена. Она покорна Орде. Но настает час величайшей опасности: ордынский временщик Мамай при поддержке крымских генуэзцев, при союзе с Польшей (а за этими союзниками великая сила - папа римский, Запад) наступает на Русь, судя по всему, с небывалыми прежде целями: превратить данника в окончательную колонию. Русские князья почувствовали смертельную беду неожиданно дружно - забыли распри, счеты, амбиции, обиды. Более двадцати князей привели свои полки на помощь московскому князю. Среди них Андрей Ольгердович - из литовского великокняжеского рода Гедиминовичей. А засадным полком, столь решающим в битве, командовал выходец с Волыни - князь Дмитрий Боброк...

Русские потери были огромны. А приобретения? Да никаких. Всего-то и дел, что отстояли Русь. С Ордой ещё долго будут разбираться. Новый хан, Тохтамыш, вместо благодарности, что очистили ему ханское место от Мамая, разграбит и сожжет Москву через два года. Память о Мамаевом побоище могла бы растаять в череде последующих событий, ведь после Куликова поля та великая опасность не повторялась. Мамаева войска с союзниками не стало. Великое событие, судьбоносное, было быстротекущим. Однако русские летописцы уже слишком хорошо знали свое дело, чтобы позволить нам быть беспамятными: они так подробно и громко прописали победу русских князей, что из истории её было не вычеркнуть. Но кто знал тогда, что это им удастся?

Храм в память русских воинов поставили на Куликовом поле не скоро. А тогда, в 1380-м, павших увозили на Русь. Поле у Непрядвы находилось на собственно ордынской территории, а не на земле русских княжеств, подчиненных Орде. Не то чтобы боялись, что татары надругаются над православными могилами - такого в обиходе не было. Но и по-настоящему устроить покойников, похоронить их при храмах, на родных погостах было тут невозможно. Потому и развозили по родным землям. И никаких особых следов на месте великой битвы не осталось. Так вспомнят ли потомки, что было?

Вот князь Дмитрий, прозванный Донским, по совету с боярами и учредил ежегодный день памяти, который год от года становился все привычнее, пока не стал просто русским днем памяти усопших, родительской субботой, одним из осенних праздников. Когда мир, о войне вспоминают редко, тем паче о давней.

Светские и церковные традиции поминания предков пересекаются.

Для молитв за умерших Церковью назначен особый день в седмице суббота. Установлены две вселенские родительские субботы - Мясопустная и Троицкая; три родительские субботы на Великом посту. И "частные родительские дни". Это вторник второй седмицы по Воскресению Христову Пасха усопших, Радоница (Радуница). А также три дня памяти, которые имеют историческое происхождение. С 1380 года на Руси отмечается Димитриевская суббота (между 1 и 7 ноября по новому стилю). В 1769 году, в сложную для России военную пору, императрица Екатерина II способствовала установлению поминовения православных воинов в день Усекновения главы святого Иоанна Предтечи - 29 августа (11 сентября по новому стилю). В 1994 году днем воинской памяти стал и День Победы 9 мая (26 апреля).

На Каменном Вражке Из книги П.И. Мельникова-Печерского "В лесах"

"На Каменном Вражке по-своему Радуницу справляют. С раннего утра в Манефиной обители в часовню все собрались; все, кроме матушки Виринеи с келарными приспешницами.

Недосужно было добродушной матери-келарю: загодя надо довольную трапезу учредить: две яствы горячих, две яствы студеных, пироги да блины, да овсяный кисель с сытой. И не ради одних обительских доводилось теперь стряпать ей, а вдвое либо втрое больше обычного. В поминальные дни обительские ворота широко, на весь крещеный мир, распахнуты - приди сильный, приди немощный, приди богатый, приди убогий - всякому за столом место... Сберутся на халтуру* и сироты и матери с белицами** из захудалых обителей, придут и деревенские христолюбцы... Кому не охота сродников на чужих харчах помянуть?

Тихо, не спешно передвигая слабыми ещё ногами, брела Манефа в часовню. В длинной соборной мантии из черного камлота, отороченной красным снурком, образующим, по толкованию староверов, "Христовы узы", в черной камилавке с креповою наметкой, медленно выступала она... Фленушка с Марьюшкой вели её под руки. Попадавшиеся на пути инокини и белицы до земли творили перед нею по два "метания", низко преклонялись и прихожие богомольцы. Едва склоняя голову, величавая Манефа, вместо обычной прощи, приветствовала встречных пасхальным приветом: "Христос воскресе!"

Не раз останавливалась она на коротком пути до часовни и радостно сиявшими очами оглядывала окрестность... Сладко было Манефе глядеть на пробудившуюся от зимнего сна природу, набожно возводила она взоры в глубокое синее небо... Свой праздник праздновала она, свое избавленье от стоявшей у изголовья смерти... Истово творя крестное знаменье, тихо шептала она, глядя на вешнее небо: "Иже ада пленив и человека воскресив Воскресением своим, Христе, сподоби мя чистым сердцем Тебе пети и славити".

Через великую силу взобралась она на высокое крутое крыльцо часовни. На паперти присела на скамейку и маленько вздохнула. Затем вошла в часовню, сотворила уставной семипоклонный начал, замолитвовала начин часов и села на свое игуменское место, преклонясь на посох, окрашенный празеленью с золотыми разводами...

Отправили часы, Манефа прочла отпуст. Уставщица мать Аркадия середи часовни поставила столик, до самого полу крытый белоснежною полотняною "одеждой" с нашитыми на каждой стороне осмиконечными крестами из алой шелковой ленты. Казначея мать Таифа положила на нем икону Воскресения, воздвизальный крест, канун, блюдо с кутьей, другое с крашеными яйцами. Чинно отпели канон за умерших...

Большого образа соборные старицы, мать Никанора, мать Филарета, мать Евсталия, мать Лариса, в черных креповых наметках, спущенных до половины лица, и в длинных мантиях, подняли кресты и иконы ради крестного хода в келарню. Уставщица с казначеей взяли поминальные блюда... Впереди двинулись певицы с громогласным пением стихир: "Да воскреснет Бог и разыдутся врази его". Марьюшка, как головщица правого клироса, шла впереди; звонкий, чистый её голос покрывал всю "певчую стаю". Середи крестов, икон и поминальных блюд тихо выступала Манефа, склонясь на посох... Став на верхней ступени часовенной паперти, выпрямилась она во весь рост и повелительным, давно неслышанным в обители голосом кликнула:

- Стойте, матери.

Крестный ход остановился.

- К матушке Екатерине, - приказала игуменья. Ход поворотил направо. Там, за деревянной обгорожью, в небольшой рощице, середь старых и новых могил, возвышались два каменных надгробия. Под одним лежала предшественница Манефы мать Екатерина, под другим мать Платонида, в келье которой гордая красавица Матренушка стала смиренной старицей Манефой...

Поклонясь до земли перед надгробием, Манефа взяла с блюда пасхальное яйцо и, положив его на землю, громко сказала:

- Матушка Екатерина! Христос воскресе!

Потом с таким же приветом положила яйцо на могилу Платониды.

Марьюшка завела ирмос: "Воскресения день..." Певицы стройно подхватили, и громкое пение пасхального канона огласило кладбище. Матери раскладывали яйца на могилки, христосуясь с покойницами. Инокини, белицы, сироты и прихожие богомольцы рассыпались по кладбищу христосоваться со сродниками, с друзьями, приятелями...

Пропели канон и стихиры. Возгласили "вечную память". С пением "Христос воскресе" крестный ход двинулся к келарне.

Тем и кончился поминальный обряд на кладбище... Причитать над могилами в скитах не повелось, то эллинское беснование, нечестивое богомерзкое дело, по мнению келейниц. Сам "Стоглав"* возбраняет оклички на Радуницу и вопли на жальниках...

В келарне собралась вся обитель. Много пришло сирот, немало явилось матерей и белиц из скудных обителей: и Напольные, и Марфины, и Заречные, и матери Салоникеи, и погорелые Рассохины - все тут были, все собрались под гостеприимным кровом восставшей от смертного одра Манефы. Хотелось им хоть глазком взглянуть на сердобольную, милостивую матушку, в жизни которой совсем было отчаялись... А больше всего нашло деревенских христолюбцев. Изо всех окрестных селений собрались они. Пришли бабы, пришли девки, пришли малые ребята - все привалили помянуть покойников за сытной обительской трапезой.

Сев на игуменское кресло, Манефа ударила в кандию, и трапеза пошла по чину, стройно, благоговейно".

На кладбище

Живые навещают мертвых

"Как хороша жизнь, как хорошо жить" - строки из дневника московского студента, высеченные на его памятнике. Он ушел на Первую мировую войну, был ранен в плечо, умер от раны в московском госпитале и похоронен был здесь, в родном городе. Памятник одиноко стоит на окраине парка, в центре парка кинотеатр "Ленинград", все это у метро "Сокол". Я в том районе вырос, и надпись про "хорошо жить" - одна из первых, прочитанных мною. Мама говорит (я этого не помню), что в начале пятидесятых, когда мы там с ней гуляли, среди нечастых деревьев были видны заросшие холмики... Как это сказать: бывшие могилы? А бывают они бывшими?.. Говорили, что это захоронения неопознанных погибших во время Ходынки (а Ходынское поле там и правда недалеко). Что же до единственного сохранившегося памятника, то он вроде как примкнул к существовавшему кладбищу - братскому, безымянному*.

Парк год от года выравнивался, засаживался, получил в честь молодежного международного фестиваля имя "Дружба", кинотеатр построили.

По этому памятнику, наверное, не только я учился читать и впервые узнал о Первой мировой войне и о том, что раны в плечо могут быть смертельными, о том, как студенты уходили на фронт и возвращались памятниками тому, "как хороша жизнь". Но уже совсем недавно я, да и многие открыли для себя, что братское кладбище у кинотеатра "Ленинград" было устроено специально для тех, кто умер в московских госпиталях от ран, полученных на фронтах Первой мировой. Кладбище было классически-регулярным, с памятниками, храмом, построенным по проекту архитектора Щусева, и сюда ответвлялась специально достроенная трамвайная ветка.

...Были мы как-то с коллегой по делам на "Соколе", и я подвел его посмотреть памятник. Надписи нельзя было прочесть. Нынешняя городская кислотная среда к вырезанному на камне бывает беспощадна. И восстанавливал я по памяти - про этого студента и про то, конечно, "как хорошо жить"...

В надписях на могилах ранних христиан и в перечнях мучеников за веру иногда вместо слов "умер тогда-то" сказано "родился", а "диптихи" - списки усопших для поминовения - назывались не "книгами мертвых", но "книгами живых". "Ты жив. Врата небесные отверзлись для тебя. Ты живешь в мире", писали над могилами. Смерть для христианина - первый день жизни вечной, потому день рождения. Гробница - место временного упокоения до дня всеобщего Воскресения и Суда. Ранние христиане чувствовали и выражали это особенно остро.

Впервые три века христианства не было каких-либо определенных мест для погребения умерших. Так, апостол Петр был погребен при Триумфальной дороге около Тибра, а апостол Павел - при дороге Остиенской. Обычай хоронить умерших вне города был всеобщим в те времена не только у христиан, но и у иудеев и язычников. А уже с IV века начали погребать некоторых христиан не только при храмах, но и в самих храмах. Так, первый император, признавший и принявший христианство, Константин Великий и дети его были погребены в храме Святых апостолов. Впрочем, честь быть погребенным при храме (а тем более, в самом храме) предоставлялась не всем, а лишь некоторым избранным из христиан - государям, епископам, клиру. И мирянам особо примерной христианской жизни. Прочие даже и в VI веке были погребаемы в открытом поле, вне города.

Для выноса тела у ранних христиан не было специально приставленных к тому наемных лиц - родственники сами несли покойника до могилы. Но при Константине Великом установлен был Церковью (с разрешения императора) особый чин похорон, и вошло в обычай иметь для выноса тела и захоронения людей, составляющих особый класс могильщиков и причислявшихся к должностным лицам Церкви. Обязанностью могильщиков, называвшихся fossores, было приготовление могил в криптах и подземных коридорах, а также опускание в них тел умерших. Должность fossores была почетной, часто на могильном монументе высекалось имя могильщика. Могильщики составляли целую корпорацию, свободную от налогов, пользовавшуюся особыми привилегиями, жили в специально отведенных для них жилищах и делились на несколько обществ, из которых одни приготовляли могилы, другие составляли похоронную процессию, третьи переносили и опускали тело в могилу. Место для погребения умерших указывала Церковь.

С IV века похороны сопровождались массой народа, главное место занимало духовенство, во время шествия пелись церковные гимны и псалмы, которые исполнялись монахами и мирянами; сопровождавшие гроб несли зажженные восковые свечи (в Константинополе они заменялись особыми погребальными лампадами), а впереди процессии несли крест. Обряд похорон был строго регламентирован.

Первые христианские кладбища появились на окраинах Рима, в так называемом подземном Риме - в катакомбах. С начальных времен существования "вечного города" вокруг него, по окраинам, стали появляться большие ямы и глубокие рвы, из которых для постройки сооружаемых в городе зданий добывали камни, глину и особую землю, используемую вместо цемента (видимо, известь). По мере того как вырывали землю, стали образовываться под землей гроты, пещеры и переходы, галереи между ними. Первые римские христиане воспользовались ими и начали хоронить своих покойников в этих заброшенных подземных ходах и гротах. И рядом со своими подземными кладбищами они устроили со временем небольшую церковь для совершения богослужения.

В стенах коридоров христиане зарывали своих покойников, в гротах и пещерах устраивали алтари и служили литургии, панихиды и все церковные службы. Когда начались гонения, они спасались в катакомбах от жестоких преследований и там же хоронили мучеников за веру, по повелению римских императоров умерщвленных или растерзанных в цирках хищными зверями. Очень часто с опасностью для жизни уносили они тела своих мучеников. Обыкновенно делали это ночью - вывозили на крытых повозках из ворот Рима, потом спускали их в подземные кладбища и хоронили с большими почестями. В годовщину их кончины христиане собирались и праздновали память их торжественным богослужением. Все это делалось тайно. В тайне держали имена священников и клириков, расположение своих катакомб и входов в них. Иногда римские солдаты, отыскав катакомбы христиан, убивали всех, кого там находили. Так, император Нумериан, узнав, что множество мужчин, женщин и детей ищут убежища в катакомбах около дороги Саллара, велел завалить камнями и засыпать песком вход в подземелье, - и все христиане, скрывавшиеся там, погибли.

Таковы катакомбы, служившие и местом погребения, и местом убежища, и местом общественной молитвы древних христиан.

Но вот что сохранилось в обычаях похорон и устройствах могил от раннехристианских времен до наших дней - надписи на каменных плитах с указанием имен умерших и обстоятельств смерти, иногда - эпитафии и даже портреты усопших, вырезанные на камне.

Сохранилась, например, такая надпись: "Диоген, могильщик, в мире положен в восьмой день октябрьских календ". Могильщики (или гробокопатели), хоронившие мертвых, рывшие могилы и ставившие памятники с надписями, были как мы уже упоминали - членами церковного клира. Многие из них были знакомы с архитектурой и владели резцом и кистью. На многих могильных камнях сохранились портреты самих могильщиков, высеченные на камне. Портрет упомянутого Диогена на кладбище св. Калликста представляет могильщика во весь рост. На нем надето платье, спускающееся до колен, на ногах сандалии. С левого плеча ниспадает кусок ворсистой ткани, на правом плече и около колен видно изображение креста, в правой руке - заступ, в левой - зажженный фонарь на цепочке, у ног - инструменты.

В языческом Риме не было в обычае упоминать на могильном камне о простом ремесле, но христиане не делали в этом отношении никаких различий они считали себя равными, братьями, и всякое ремесло почетным. На надгробных памятниках они обозначали имя и ремесло каждого почившего: консул и простой работник были равно почтенны в их глазах.

Есть надпись о трагическом событии периода гонений на христиан: "Здесь Гордиан из Галлии, зарезанный за веру со всем своим семейством, почивает в мире. Феофила, служанка, поставила памятник".

Есть трогательные и лаконичные надписи и эпитафии:

"В пятую календу ноября здесь был положен в мире Горгоний, друг всем и никому не враг".

"Дионисию, невинному младенцу. Он почивает здесь между святыми. Вспомните и помолитесь об авторе и гравере".

"Кукумий и Виктория заживо сделали себе сей камень".

"Клавдию достойному, ревностному и меня любившему".

Но главное: "Живи в Боге и во Христе".

Потому на кладбища и приходят, что верят: здесь не только погребено тело близкого или известного, почитаемого человека, но этот человек, умерший, так или иначе "живет". Одни просто уверены, что когда они приходят к могиле, то и душа покойника где-то рядом, здесь. И беседуют с ним. Другим место захоронения помогает "войти в контакт" с душой, которая пребывает неведомо где и непонятно в каком виде, образе, но так или иначе существует. Есть, конечно, и третьи: они не верят в загробную жизнь. Или даже уверены, что таковой нет и быть не может. Но и они приходят на кладбища. Зачем? Да затем же - чтобы мысленно поговорить с умершими. Пусть этот разговор воображаемый - он реален, ибо исходит из того, каким был покойник при жизни, его характера, суждений, слов, интонаций. Иначе говоря, совершенно неверующий посетитель кладбища приходит как бы в гости к своей памяти об умерших - для него это место сосредоточения на чем-то весьма нужном ему. Ну и, конечно, традиционная дань уважения к ушедшим. "Я знаю, что тебя тут нет, - может сказать он, - но..." И дальше разговаривает с покойным о чем-то наболевшем, печальном или радостном.

Так что кладбища устроены не только для тех, кто похоронен, но и для тех, кто сюда приходит. Нам не все равно, на каком кладбище будет лежать наш близкий, что вокруг. И другим тоже не все равно. Кладбище - место общественное.

И вообще, если в дни похорон мы заботимся, как обустроить покойника и первоначально обиходить могилку (поставить табличку и, если все совершается по-христиански, установить крест, пусть временный), то дальше начинаются заботы совсем иного рода. Что поставить на могиле? Какую сделать надпись? Мы начинаем думать и о том, кто будет приходить сюда - мы сами и наши близкие или многие - поклониться праху известного человека? Будут проходить посещающие соседние могилы, просто гуляющие по кладбищу.

Наш покойник оказывается не один. И мы здесь - в обществе. И у каждого кладбища своя история, свои порядки, а у нового они складываются. Поэтому, отвечая самим себе на вопросы, как обустроить могилу, мы волей-неволей обращаемся к традиции и к случаям исключительным. Чтобы лучше понять, как и что нам надо делать.

Памятники

Ухоженная могила и крест - вот все, что предписывает Церковь в отношении кладбищ. Но христианская культура - эстетствующая. Красота богослужений, священнических одежд, церковного пения - куда это денешь?.. Есть поразительные по своей простоте храмы, их форма оттачивалась из века в век. Есть роскошные. Кто скажет, что одни лучше, а другие хуже? Не в том смысле, кому что нравится, какая архитектура ближе, а что люди, строившие церкви "не в моем вкусе", меньше верили. Так, конечно, не скажешь.

Даже протестанты сначала выкинули из церквей все живописные и резные изображения, соскоблили росписи, а потом... Скучно стало в осиротевших стенах. И бюргеры стали заказывать для храмов дорогие резные скамьи, облицовывать стены и своды. В храме трудно без красоты.

То же и с захоронениями. Солидные гробницы, украшенные резьбой, ставили для князей уже на крещеной Руси. Ну это, положим, продолжение прежних традиций. Но и для святых, которые при жизни ходили в рубище, для тех, кому внешняя скромность была истинно присуща, устраивать стали драгоценные гробницы (раки). Чем больше и дольше почитались мощи святого, тем большей лепотой окружалось место упокоения и поклонения.

Ничего удивительного, что и кладбища обычных, так сказать, мирян - не государей и не святых - стали со временем превращаться в парки скульптур. Явление это на Руси довольно позднее - с XVIII века. Эпоха после Петра I сделала скульптуру на православном кладбище явлением заурядным. От столиц пошло в регионы, от аристократии потомственной - к знати новой. Не каждый мог заказать такой памятник. Это сдерживало. Но еще, конечно, и традиция: немало было (и есть) россиян, кто в этом ни необходимости, ни даже приличия не находил. И российское церковноначалие смотрело на новое веяние без одобрения, хотя, строго говоря, противоречия с верой тут нет. Ибо нет поклонения истукану. А лишь памятный знак.

Заметим, что поначалу скульптурные надгробия российских кладбищ изображали не самих покойников. Появились скульптуры плакальщиц. Разные аллегории: например, сломанное дерево, крест и якорь - символы печали, веры и надежды. Было весьма популярным, например, изображения ангела, возлагавшего розу на гробницу. Но украшались могилы изваяниями и в совсем ином роде, без фигур: резные каменные кресты, изысканные чугунные ограды. Однако со временем появились и изображения самих покойников.

Традиция ставить скульптурные портреты - бюсты, изваяния в полный рост - восходит к Древнему Риму. А в России XVIII-XIX веков знание античной культуры становилось непременной частью школьного образования. Поэтому и неудивительно, что изображение умершего над могилой начинает входить в российскую традицию погребения.

Однако и ныне изображение усопшего живым на месте его погребения все же противоречит православной традиции. Ни на одном кладбище вы не увидите ни скульптурного, ни фотографического изображения священника, архиерея или монаха над его могилой. На кресте может быть разве что иконка. Но все равно скульптуры на кладбищах ставили, ставят и, видимо, будут ставить. А с конца ХIХ века - с появлением фотографии и технологии перенесения фотоизображения на керамические пластины - овальные портреты на крестах и памятниках становятся обычными для российских кладбищ.

Один из рассказов И.Бунина, "Легкое дыхание", начинается с описания могилы:

"На кладбище над свежей глиняной насыпью стоит новый крест из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий.

Апрель, дни серые; памятники кладбища, просторного, уездного, ещё далеко видны сквозь голые деревья, и холодный ветер звенит и звенит фарфоровым венком у подножия креста.

В самый же крест вделан довольно большой, выпуклый фарфоровый медальон, а в медальоне - фотографический портрет гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами.

Это Оля Мещерская".

И от этого фарфорового портрета начинается рассказ - о трагической судьбе девушки, юном существе, необычайно любившем жизнь.

Не о каждом умершем мог появиться знаменитый рассказ, который бы все читали. Надгробные изображения покойного старались "рассказать" людям о нем все больше. Информация о покойниках расширялась - и не за счет аллегорических фигур и символов, а прямолинейно и конкретно. В скульптурных изображениях стала обозначаться (и даже подчеркиваться) профессиональная принадлежность умерших.

Особенно характерно прослеживается это на новом (советского периода) кладбище возле Новодевичьего монастыря. Есть там один памятник, поистине говорящий скульптурным своим изображением. Маршал войск связи в Великую Отечественную войну изображен на памятнике почти в полный рост, говорящим по телефону, с телефонной трубкой в руке. И по выражению его лица ясно: он говорит с высоким начальством. Возможно, с самим Верховным главнокомандующим. Таким образом, над могилой как бы витает и дух Сталина.

Совсем иной стиль - и с иными изобразительными средствами - возник в наше время, с 90-х годов ушедшего века. С приходом "новых русских". Появились портреты в полный рост, выполненные техникой фотогравюры по черному полированному граниту. Эти памятники наряду с более ранними скульптурами, предвестили кладбищенскую гигантомания российских мафиози конца ХХ века. Памятники им огромны, более двух с половиной метров в высоту. Гигантские фигуры, изображенные на могильных камнях, символизируют через натуралистически явленное тело физическую мощь. Правда, надгробные монументы "новых русских" включают все же в согласии с национальной традицией и изображение креста. Но крест не занимает больше центральное место на памятнике. А лишь маргинальное, боковое, где-нибудь в углу...

Иные памятники невольно могут вызвать иронию. Иные - страх. Но встречаются в наше время и надгробия, способные вызвать совсем другие чувства.

На Востряковском кладбище в Москве, на новой лесной территории, есть могила. Памятник небольшой, из серого гранита: развернутая ладонь, в которой, свернувшись калачиком, уютно спит младенец. Перед памятником на стандартной мраморной пластине - имя, фамилия и годы жизни. Портрета нет. Судя по датам, похоронен юноша, проживший всего семнадцать лет. Но эпитафия на памятнике - прописными, выпуклыми, рельефными буквами по черненой меди добавляет к этой анкетной информации ещё нечто:

И жизнь твоя была чиста Во власти белого листа.

Да, конечно, думаешь, он писал стихи. И может быть, это строчки из его стихотворения...

Теперь медной пластины с эпитафией уже нет. Известно, куда и зачем девается ныне медь и бронза с кладбищ, цветной этот металл...

А ведь скульптура и надпись в этом памятнике были одинаково важны, составляли единое целое.

Надписи, эпитафии

Необычные, развернутые надписи на памятниках для нашего времени не очень характерны. Редкий случай - на Новокунцевском кладбище в Москве на могиле, видимо, известного врача-анестезиолога такая надпись: "Анестезиолог анестезиологу - анестезиолог". Думалось, что под анестезией друзья, поставившие этот памятник, подразумевали, как обычно, свою скорбь и память об этом человеке. Но, оказывается, выбитая на граните фраза - традиционный, обязательный и чуть ли не единственный тост, который произносят после проведения удачной и трудной операции, чокаясь мензурками с медицинским спиртом. Это формула профессионального братства. А в общем-то это эпитафия - выразительная, в некотором роде философская надпись на могиле.

Было время, когда на Руси эпитафий не было. Был крест, к кресту прикреплялась икона Спасителя, Богородицы или святого, чье имя носил умерший. И писались имя и годы жизни. Иногда лишь на каменных могильных плитах иноков и архиереев перечислялись достоинства их праведной жизни. Высекались и строки из Священного писания или молитв.

Эпитафии пришли в Россию XVIII века как античное наследие, даже несколько ранее, чем надгробные скульптуры. Надписи рассказывали в прозе или стихах о достоинствах покойного, о его жизни. Появилась целая кладбищенская литература со своими писателями, занимавшимися исключительно сочинением эпитафий в честь влиятельных и богатых граждан. Появились и философические надписи. Порой развернутые эпитафии сочетали рассказ о достойной жизни покойного с некой назидательной философией.

Например, такая - с кладбища Александро-Невской лавры в Петербурге:

"Здесь погребен почивший о Господе лейб-гвардии Измайловского полка иерей Алексей Михайлович, кой в 1 день 1776 года начал себе новый год в вечности, в чине священника служил 32 года, а умирая без мала 60 лет, оставил память добродетелей своих бессмертну.

Прохожий! Я достиг к пристанищу надежну;

К нему имея все дорогу неизбежну,

Старайтесь свою жизнь тако препровождать,

Чтоб не страшилися в сем порте приставать".

Встречались и трогательные надписи - своего рода житейские сюжеты. Такая, например, - с петербургского Волковского кладбища:

Двубрачной быв, была душой обоих.

Один оплакан ей, другой рыдал по ней И вместе с дочерью, виной её кончины,

Здесь сердца своего скрыл обе половины.

И очень знаменитые строки из эпитафии, ставшие крылатыми в Петербурге ХIХ века, не раз упоминавшиеся в художественной литературе (правда, с некоторой долей иронии). Только эти три строки и сохранились на могильной плите Волковского кладбища:

О ты, жестокая холера,

Какого ты сразила кавалера,

Измайловского унтер-офицера...

Имя гвардейского унтера неизвестно, однако и безымянный, он по-своему вошел в историю.

Среди надгробных надписей прославленных россиян знаменита и выделяется такая: "Здесь лежит Суворов" - на могиле полководца в Александро-Невской лавре, в Петербурге.

Александр Васильевич Суворов к славе своей относился с уважением, знал, что она надолго переживет его. Потому, умирая в Петербурге, в доме племянника Хвостова, раздумывал: какая надпись на памятнике будет ему приличнее? Хвостов был известный сочинитель весьма выспренних од, и дядя недаром беспокоился, что его надгробие будет изукрашено рифмованным многословием. Не то чтобы полководец не ценил стихов - он и сам их писал. Но к таланту племянника относился без особого доверия. И тут тяжелобольного генералиссимуса посетил Державин. Суворов прямо спросил, что бы тот написал на его памятнике. Тут много слов не надо, ответил Державин, достаточно написать: "Здесь лежит Суворов". "Помилуй Бог, как хорошо!.." - восхитился полководец.

Вернее почувствовать, чем так понравилась самая краткая "ода" Державина Александру Васильевичу, можно, припомнив один эпизод из времен Итальянского похода Суворова и военных действий на Средиземном море. Тогда к Александру Васильевичу прибыл курьер союзников-австрийцев с депешей от адмирала Ушакова. Докладывая, курьер стал подробно титуловать адмирала. Суворов прервал его, строго сказав, что о таких людях, как Ушаков, достаточно просто сказать "Федор Федорович" и уже ясно, о ком речь.

Итак, Александр Васильевич завещал выбить на камне всего три слова. Но Хвостов не послушался. Нет - оду он писать не стал, видимо, уразумев, что дяде этого почему-то не хотелось. Но как не начертать на памятнике, что Суворов был генералиссимусом и "Римской империи князем Италийским", и графом Рымникским, и каких орденов кавалером, и прочая... Другие родственники, однако, дело исправили: написали, как было завещано. А мраморную плиту с полным титулом отвезли в Новгородскую губернию - в село Кончанское, где Суворов, когда оказывался не у дел, жил и рачительно хозяйствовал. Но одновременно следил по газетам за европейскими делами и продумывал планы грядущих кампаний. В Кончанском он построил церковь, сам читал на службах из Писания, пел басом на клиросе. В этот скромный храм и привезли из Петербурга богатую плиту. Всему свое место.

Хоть и не так, конечно, прославился, как Суворов, но все же оставил свой след в жанре эпитафий современник великого полководца Иван Федорович Лужков. Он служил при Екатерине II библиотекарем Эрмитажа и заодно следил за порядком содержания драгоценностей императрицы. Екатерина, часто заходя перебрать свои "камушки", любила побеседовать с Лужковым. Бесхитростный и безбоязненный, он прямо говорил, что думал, о любых предметах, в том числе и важнейших государственных. Урезонить его не было никакой возможности: на чем стоял - упирался. Не раз и не два императрица заявляла ему, что он упрям как осел. Лужков соглашался. Почти. "Упрям, да прав!" Павел I, взойдя на престол, Лужкова от службы уволил - знал, что противоречий его не снесет, а обижать старика было жалко. Дал хороший пенсион, купил дом.

Лужков в отставке не скучал. Писал свои записки и занимался кладбищами. Он всякий день почти ходил на отпевания людей, часто ему вовсе не известных. Рыл могилы для неимущих покойников. И сочинял эпитафии.

Вот образцы его творчества.

"Оставил горестных сирот, стремящихся продолжить род".

На плите младенца: "Не грусти, мамаша, целый день летаю в качестве серафима".

Весьма известной стала такая - перекличка мертвого с теми, кого оставил: "Паша, где ты? - Здеся. - А Ваня? - Подалее немного. - А Катя? Осталась в суетах". То есть существует ещё на бренной земле. Или, как прямо бы сказали ранние христиане, - ещё не "родилась".

Но чего стоит надпись-перекличка того же времени на одном из московских кладбищ: "Скажи, что есть там? - О, не могу, запрещено!.."

С годами жанр эпитафии в России становился все более привычным, можно сказать - частью письменной культуры. И вот уже на заре ХХ века совсем молодая поэтесса написала такие стихи:

Идешь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала - тоже!

Прохожий, остановись!

Поэтическое воображение уносило её в некие неведомые ей годы, когда её уже не будет среди живых и кто-то пройдет по кладбищу возле её могилы.

Прочти, - слепоты куриной И маков набрав букет,

Что звали меня Мариной И сколько мне было лет.

А ведь действительно, когда мы бываем на кладбище и, прочитав на могильной табличке фамилию и имя умершего, посмотрев на портрет его, если он есть, обязательно обратим внимание и на годы жизни этого некогда жившего на земле человека. Почему-то в тот момент нам нужна какая-то информация о нем, которая вскоре, конечно, забудется. Как и писала о том поэтесса:

...Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь.

Но собственно ее-то имя не забудется. Это Марина Ивановна Цветаева, великий русский поэт ХХ века. Но тогда юная женщина, не ведая о своей грядущей посмертной славе, писала будто эпитафию себе. Чтобы обозначить себя хотя бы среди живших.

...Я тоже была, прохожий!

Прохожий, остановись!

Нет, это, конечно, не эпитафия. Это просто прекрасные стихи, поэтическое размышление о предстоящем когда-то упокоении. Но вот действительная эпитафия, которая довольно часто в XIX веке встречалась на кладбищенских могильных камнях. И обращена она тоже к некоему неведомому прохожему и даже совпадает в некоторых деталях ("Сорви себе стебель дикий/ И ягоду - ему вслед..." - М. Цветаева):

Прохожий! Ты идешь, но ляжешь так, как я;

Присядь и отдохни на камне у меня,

Сорви былиночку и вспомни о судьбе;

Я - дома, ты - в гостях; подумай о себе.

Возможно, от этой наивной эпитафии и родилось стихотворение Марины Цветаевой.

Могилы, на которые приходят многие

Были с древних времен и, видимо, всегда будут могилы особо почитаемые. Почитание, правда, выражается по-разному, как различны сами люди и их представления о чем-то святом и сокровенном.

...В Санкт-Петербурге, на Смоленском кладбище вот уже два века есть могила, над которой беспрерывно служат панихиды. Причем многие годы те, кто заказывал панихиды, уносили с могилы на память и в знак благословения горсть земли. Холм приходилось все время насыпать заново. Наконец, положили мраморную плиту. Но и её разбирали по крошкам. А чтобы о них - разрушителях могилы - плохо не думали, оставляли тут же деньги для нищих. Кончилось дело тем, что над могилой поставили часовню, а в часовне церковную кружку для сбора милостыни.

Над входом в часовню надпись: "Раба Божия Ксения". Необычное подвижничество святой блаженной Ксении Петербургской началось на похоронах. Молодая вдова неожиданно скончавшегося офицера, певчего придворного хора, она шла за гробом мужа в его одеждах и называла себя его именем. Ксения решила, что внезапная кончина мужа (видимо, без принятых перед смертью обрядов) требует особенной её молитвенной поддержки и христианского подвига. Ее сочли безумной - таковой она и хотела казаться. Но как отмеченная в глазах петербуржцев неким Божиим даром, она пользовалась всю свою последующую долгую жизнь особым их доверием. Ее неожиданные и даже странные советы оказывались людям порукой в решении семейных дел, в избавлении от разных бед. После смерти блаженную стали почитать ещё более истово. И вошло в обычай то, что можно назвать благочестивым разорением её могилы. Поклоняющиеся ей сами вели себя словно блаженные...

А вот необычный не памятник даже, а некий памятный знак на известной могиле. К ограде прикованы кандалы. Всякий день, летом и зимой, в любую погоду-непогоду в кандалы продеты свежие цветы. Нигде ничего подобного, кажется, не было, да и будет ли?.. Это могила доктора Гааза на московском Введенском (Немецком) кладбище. Хоронили его при огромном стечении народа. На казенный счет. Ибо все свое некогда весьма немалое состояние он потратил на арестантов и на устройство больниц для них и для бездомных нищих. Главный тюремный врач Москвы, он, среди многого прочего, добился сначала того, чтобы этапируемых на каторгу не приковывали к общему железному пруту, а потом и замены кандалов на более легкие, с кожаной или суконной подкладкой. Эти-то, прозванные "гаазовскими" кандалы прикованы к ограде его могилы. Вот так - благодарность за кандалы. "Спешите делать добро" высечен на скромном надгробии девиз "святого доктора". Но его, добро, ещё и надо уметь делать. Федора Петровича Гааза по делам его знала вся Москва, вся ссыльная и каторжная Сибирь. По благословению московского митрополита католику Гаазу служили панихиды в православных храмах. Тоже случай, прямо сказать, редкий.

Вокруг смерти и захоронения легендарных личностей неизбежно складываются легенды. Впрочем, что есть легенда?

В год смерти Высоцкого в дальнем конце страны, куда, однако, пленки с новыми записями Владимира Семеновича доходили чуть ли не быстрее, чем распространялись по Москве, нас, столичных командированных, озадачили вопросом: "Правда ли, что Высоцкий похоронен рядом с Есениным?" Человек, который спрашивал, заметьте, не сказал, как иной бы: "Да, я знаю, что..." Нет, он хотел знать, точно ли. И что было ему ответить? "Нет"? Как же нет, если на одном кладбище и даже не очень далеко? Для человека, не бывавшего на Ваганьковском, двухсотлетнем московском кладбище, где знаменитых имен десятки и десятки, это и впрямь рядом. Наверное, даже принес эту весть в родную глухомань человек, побывавший в Москве. И вычислил очень важное. Недалеко друг от друга две чтимые могилы поэтов. "К Есенину" приходят читать стихи. Его и свои. При этом часто выпивают. А "к Владимиру Семеновичу" тогда просто тропа не зарастала, у ограды все время люди. Автобусы с туристами специально подъезжали к Ваганьковскому - ради посещения могилы Высоцкого. И у всех желающих "приобщиться" это искренне, хотя иногда слишком уж как-то истерично...

Неужели пришла пора?

Неужели под душою падаешь, как под ношей?

А казалось... казалось ещё вчера...

Дорогие мои... дорогие мои... хор-рошие...

Это последние строки из "Пугачева", поэтической драмы Есенина. Высоцкий играл в ней. Пьеса очень своеобразная, не очень-то и "пьеса" ревущий стих. И казалось, что в том давнем спектакле все произносили есенинские строки, как Высоцкий, - его голосом, интонациями...

Памятники Есенину и Высоцкому в Москве ныне стоят ещё и на бульварах, продолжающих один другой, - на Тверском и Страстном. Считай, рядом...

С могилами известных людей происходят и события неприятные. Приведем два эпизода из жизни кладбищ, когда слово "надругательство" произносилось, но в первом случае дело скоро исправили, а во втором - надругательство было спорным. Так или иначе эти эпизоды напоминают о том, что кладбище все же место священное и суета тут никак не уместна.

Об этой истории даже в Киеве - городе, где молва мгновенно разносит, домысливая и разукрашивая, весть о необычном происшествии, - знали не многие. Слишком быстро все началось и закончилось. Рассказывал реставратор, работавший в Киево-Печерской лавре. Время действия - 1970-е годы.

На кладбище Лавры покоится премьер Российской империи, реформатор П.А. Столыпин. Его застрелили в 1911 году во время спектакля в Киевском оперном театре и похоронили на погосте древнейшего монастыря Руси. Советская власть убитого премьера поминала нехорошими словами. Но кладбище мемориальное, следовательно, ухоженное, и могила Столыпина была в порядке.

Вдруг звонок из Москвы в Киев - от одного начальства другому: "У вас там есть могила Столыпина?" Киев уточнил и ответил: "Да". И, представьте, ничего, ну ни единого слова Москва на это не сказала. Попрощалась и трубку повесила. Что делать? Не долго думая, в одну ночь сняли ограду, надгробие вынули из земли, как зуб ловкой рукой стоматолога, место выровняли, закатали асфальтом. Вокруг - ограды, плиты, а тут - черная плешь. Те, кто узнал про случившееся, ходили посмотреть. Но недолго. Через несколько дней опять звонок из Москвы: "Из Америки приедут столыпинские потомки, хотят могилу посетить". Ну что тут делать? Слава тебе Господи, Лавра - не что-нибудь, и вообще украинцы народ хозяйственный, ничего просто так не выбросят. Из запасников принесли надгробие и ограду, разбили асфальт. В одну ночь все стало по-прежнему.

Другой случай из близких нам времен - парадоксальный и обыденный.

У святого Русской Православной Церкви патриарха Тихона (1865-1925), как и у всякого земного человека, были родители. Скромные люди, похороненные на кладбище города Торопца: батюшка протоиерей Иоанн Беллавин и матушка Анна Гавриловна. Памятник на их могиле разбили в послереволюционные годы, в пору сильной ссоры новой власти с Церковью. Новый, скромный обелиск с крестом поставили верующие после Великой Отечественной войны. Так и стоял он, пока не пришли иные времена. В 1997 году Фонд святителя Тихона города Великие Луки и великолукский же завод высоковольтной аппаратуры при участии столичной газеты "Экономика и жизнь" решили, что захоронение родителей патриарха слишком уж скромно. Могильные холмики сровняли с землей, положили фундаментальную бетонную плиту, а на ней установили цельносварную часовню. Почитатели патриарха, с которыми не посоветовались, считают, что часовня напоминает "павильон-беседку садово-парковой архитектуры", жалеют о надгробии, которое было.

Обе стороны конфликта считают себя правыми и обиженными. Не будем никого судить. Но заметим: когда сносят одно и ставят другое, кому-то всегда будет жаль прежнего.

"Покойники ничего с нас не просят". Христианские наставления о кладбищах.

О значении кладбищ и пагубности небрежения к ним приходилось, как ни странно, напоминать и во времена, традиционно православные. Вот проникновенные слова из проповеди провинциального священника Иоанна Кутепова (конец XIX в.):

"Содержать свое приходское кладбище в благоустроенном виде, в чистоте и опрятно - священная обязанность каждого из нас, слушатели. Вот это почему.

Приходское кладбище есть священное место, где покоятся телеса наши до будущего воскресения. Православное кладбище есть такое место, где земля свята есть...

Между погребенными на кладбище есть святые, избранные Божии. Мы не знаем, кто они и где их могилы. Это одному Богу известно. А веруем, что непременно есть. Сколько там похоронено одних невинных младенцев, которые блаженствуют в Царствии Божием! Их святые души суть заступники нашего прихода и верные молитвенники о нас. По их-то святым молитвам селения наши стоят невредимыми. Их-то святые ходатайства защищают наши дома, поля и все домашнее хозяйство наше от огня, града, меча и от всякого зла. Они-то и составляют семя свято - состояние селений наших...

А у нас что делается? Не то что оградой, наши кладбища не обнесены и настоящей канавой. На наших кладбищах иногда ходит скотина, расталкивает ногами могилы, оскверняет их. На наших кладбищах могилы обвалились, кресты покривились. И стыд, и срам нам иметь кладбища так запущенными. Большой грех мы берем на душу свою, что содержим кладбища в таком пренебрежении. Это пренебрежение наше преступно. За это попрание, за это поругание над такою святынею, как православное кладбище, мы не минем наказания Божия, если не раскаемся в этом грехе и не позаботимся о благоустройстве своего кладбища. Ведь это и небольшого расхода стоит. Чего стоит целым приходом обнесть кладбище прочной оградой, а нет - хоть окопать канавою и обсадить скорорастущими деревьями! Какой тут труд окопать могилы, обложить дерном и поставить на них кресты. Ведь тратим же мы более того и незнамо куда, а на такое святое дело у нас и средств не стало! Нет! Этого не должно быть. Сплотимся поединодушней. Приложим руки. Поусердствуем над этим добрым делом. Все дело в усердии. Покойники оставили нам все, что имели. Они ничего с собою не взяли. Ничего с нас и не просят. Нам самим будет хорошо посмотреть на благоустроенное кладбище. И совесть наша будет чиста и покойна".

Бывают случаи, когда человек сам при жизни распоряжается: что установить на его могиле, что написать. Некоторые даже при жизни хотели все это видеть и ставили памятники у будущей могилы, и надпись была, только без даты смерти. Так делали в стародавние времена аристократы, имевшие фамильные усыпальницы, и сегодня - богатые чудаки. Но чаще ставят памятник и делают надпись близкие умершего.

Не хочется предписывать, как обустроить могилу. Это дело интимное, частное. Но понимаем ли мы иногда в скорби, верно ли отдаем себе отчет, что именно хотим сделать для умершего и для себя? Зададимся лишний раз вопросами: для кого мы ставим памятник, для кого мы делаем надпись?

Давайте представим, как мы будем приходить на могилу близкого нам человека. Следует ли ставить в ограде могильного участка лавочку? А может быть, неплохо было бы поставить и столик? И уж конечно, надо бы посадить цветы на могильном холме... Все это надо решить в кругу семьи.

Плачи, причитания

О догадливости есаула

Ну кто не знает этой песни - "Сон Степана Разина"? Как "налетели ветры злые да с восточной стороны и сорвали черну шапку с моей буйной головы". Это приснилось атаману. Что же есаул, которому он рассказывает свой сон? "Есаул догадлив был, сумел сон мой разгадать. Ой, пропадет, он говорил, твоя буйна голова".

Давайте трезво посмотрим на ситуацию, а не в плане того, что вчера казаки пили-гуляли, потом кошмары видели, затем персидских княжон в волны великой реки бросали. Песня совершенно о другом. Здесь все точно. Но если не учитывать некоторых забытых обстоятельств, то совершенно непонятно: во-первых, зачем есаул столь безысходно и пораженчески трактует сон любимого атамана? Или ему своей головы не жалко? Или он так уверен в своем понимании снов? И зачем атаман, во-вторых, этот сон боевому товарищу рассказывает? Мало ли что привидится...

Или песня неправильная? Так, поэзия, и её буквально понимать нельзя? Какие-то ветры, какая-то шапка...

Ничего подобного. Песня достоверная и правильная. И атаман с есаулом - люди того, их времени. Степан Разин увидел вещий сон, смысл которого абсолютно ясен обоим. С малолетства они не раз слышали, как провожают в последний путь человека, отошедшего безвременно или по глубокой старости, это не важно:

Солнце мое! Рано заходиши...

Месяц мой красный, рано погибаеши!..

Звездочка восточная, почто к западу грядеши?..

Со восточной со сторонушки подымалися да ветры буйные со громами да со гремучими, со молниями да со палючими.

Пала, пала с небеси звезда все на батюшкину на могилушку...

И так далее. Во всех вариациях народного плача погибает некое светило небесное. Оно уходит с востока на запад, с восхода на закат, свершает свой путь от рождения к смерти. Но не само же солнце по небу катится? Нет, конечно, гонят-ведут его ветры с востока на запад, то есть ветры восточные - те самые, что налетели на атамана и шапку с него сорвали. Еще бы есаулу не быть "догадливым", не "суметь" разгадать этот страшный, неотвратимый сон. Слова, которые мы тут взяли в кавычки, звучат в песне в устах бесстрашного атамана горькой усмешкой. А есаул испугался настолько, что не смог удержаться от пророческих слов, произнес вслух то, что и так понятно, ибо сам расстроился до крайности. Гибель атамана и его ведь конец - жизненный или по крайней мере крах всей судьбины, всех надежд, конец гражданский.

А теперь, поскорбив над судьбой удалого и искреннего потомственного атамана Степана Тимофеевича Разина, пытавшегося противопоставить центральной власти вовсе не шайку разбойников, а войско обиженных царевым нерадением и оттого оппозиционных казаков, поговорим о том, почему нам надо разъяснять самим себе смысл разинского сна. Почему мы не помним тексты плачей над покойным, которые возглашались тысячелетиями на Руси?

Да потому, что уже лет так тысячи полторы ставится в христианском мире вопрос о приличии, о соответствии вере, о том, достойно ли сие - по древней традиции плакать-причитать над усопшим.

Почему так? Чем не хороша явная скорбь?

Православный святой Иоанн Златоуст (IV-V вв.), написавший - вернее будет сказать, запечатлевший письменно снизошедшие на него такой силы и проникновенности молитвы, что по сию пору их словами молят Бога-Отца, Господа Иисуса Христа и Пресвятую Божию Матерь, так вот он, Златоуст, утверждал, что плачи над покойным "разжигают огонь горя", "усиливают скорбь", а это неприемлемо для христианина, который, провожая ближнего в мир иной, должен сосредоточиться на мыслях о спасении его души. Святитель Иоанн Златоуст, обличавший роскошь и разврат византийской знати (а для того у него была весьма подходящая трибуна - положение Константинопольского патриарха), столь же истово обличал излишество скорби в древних народных плачах над покойником-христианином. Особенно возмущал его обычай приглашать к гробу покойного женщин-плакальщиц, знающих те особые древние песни, умеющих их возглашать. Ни много ни мало святитель грозил тем, кто это делает, отлучением от Церкви.

И не один святитель Иоанн так понимал "языческие" плачи. В канонах одной из древнейших православных Церквей - Александрийской - было в ту же эпоху становления христианских правил и понятий прямо записано в поучение провожающим покойника: "...держаться в церкви, в монастыре, дома молчаливо, спокойно и достойно, как подобает тем, кто веруют в истинность Воскресения".

Но как же тогда Степан Разин, как же его есаул - почему они знают древние плачи не хуже, чем Священное Писание? Или это примета казацких вольностей и какой-то неофициальной, "своей" веры? Да как сказать. Обратимся к исследованиям уже не раз упомянутого нами русского историка Н.М. Костомарова - он восстанавливал картину жизни наших предков в XVI-XVII веках, привлекая и сличая разные свидетельства, и наши, российские, и заезжих иностранцев, и по интересующему нас предмету сказал весьма характерную фразу: "Смерть человека сопровождалась заветными обычаями". А среди таких, древних и оттого дорогих:

"...Мертвеца обмывали теплой водою, надевали сорочку и завертывали в белое покрывало или саван, обували в сапоги или башмаки, а руки складывали крестообразно. Толпы знакомых и незнакомых стекались в дом умершего; начинался плач и причитание. Жена покойника обыкновенно заводила первая, причитывая: "Ах ты, мой милый, мой ненаглядный! Как же ты меня покинул! На кого меня, сироту, оставил? Али я тебе не хороша была; али не хорошо наряжалась и убиралась? Али мало тебе детей народила?" Другие вопили: "Зачем тебе было умирать? Ты был такой добрый, щедрый! Али у тебя не было чего съесть и спить? Али у тебя женушка некрасива была? Али царь тебя не жаловал?"

Все тут есть - и белый саван, и крестообразно сложенные руки, и те самые сомнительные для отцов церкви причитания. Да какие еще! С перечислением и достоинств "покинутых", и доблестей "покинувшего". Он-де и добрый (христианская несомненная добродетель), у него и достаток, и соблазнительная на вид жена (явное мирское), и благоволение властей... Верили люди и в то, что плачи облегчают покойнику путь в иной мир и оберегают живых от всяких дальнейших действий на них злых сил. А по форме это были произведения народного творчества - как бы импровизации, рождающиеся тут же, у гроба, но по веками устоявшейся традиции поэтической образности и своеобразного распевного исполнения ("голошения").

В старину для придания похоронам кого-либо из богатых и знатных особого торжественно-печального характера приглашали (нанимали за определенную плату) нескольких "плакальщиц", и они шли, каждая исполняя свою, заранее оговоренную роль, в одной похоронной процессии вместе с родственниками умершего и духовенством. При похоронах царя Алексея Михайловича (1676 г.) и при похоронах его сына, царя Федора Алексеевича (1682 г.), где в похоронной процессии шел брат его и крестник, тогда уже царь, десятилетний Петр, были "плакальщицы". Но позже Петр I царским указом запретил при похоронах царицы Марфы Матвеевны, вдовы царя Федора, и впредь похоронные "плачи" и "плакальщиц". Да только указ его в народе действия не возымел.

В народной среде плачи искусных плакальщиц (а порою ими были родные усопших) имели огромное психологическое значение - не только выражали глубину переживаемого горя, но и в какой-то мере давали эмоциональную разрядку, утешение. Если согласно русской пословице "слезы помогают горю", то причитания в силе помочь ему ещё в большей мере: горюющая не только плачет, но и "выговаривает" свою скорбь, облегчает душу, делится своим горем с близкими, осмысляет свою беду и тем как бы готовится преодолеть ее...

Теперь плачи, причеты, многие из которых представляют собой целые поэмы, стали достоянием многотомных фольклорных сборников - как интереснейшие образцы устной народной поэзии, как художественные летописи русской народной жизни. Сохранились и некоторые имена особенно талантливых плакальщиц. Среди них - сказительница Ирина Федосова (1831-1899), неграмотная крестьянка Олонецкой губернии. Ее творчеством восхищались Шаляпин, Балакирев, Римский-Корсаков. И вот как у неё в "Плаче-поэме по дочери" плачется-поется при выносе усопшей из дома по пути к церкви на отпевание:

Ты прощайся-ко, рожёно мое дитятко,

С добрым хоромным построеньицем,

Ты с новой любимой своей горенкой,

Со этыма милыма подруженькам,

Со этыма удалыма ты молодцам!

Вы простите, жалостливы милы сроднички,

Ты прости-прощай, порода родовитая!

Ко белому лицу прикладайтесь-ко!

Вы простите-тко, поля хлебородные,

Вы раскосисты луга сенокосные!

День ко вечеру последний коротается,

Красно солнышко ко западу двигается,

Все за облачку ходячую теряется,

Мое дитё в путь-дорожку отправляется!

Вы идите-тко, попы-отцы духовные,

Отомкните Божьи церквы посвященные!

И идет здесь последовательное прощание - от горницы, родственников, подружек и молодцев к полям и лугам. По пути гроба от дома до церкви.

На Западе тоже плачут

Оплакивание мертвых на Западе достойно особого разговора. В сокровищницу поэзии, в основу менталитета Запада вошли сцены из жизни легендарного короля Артура (с его рыцарями "Круглого Стола") и императора Карла Великого: государи, крича, топоча, надрывно оплакивали своих погибших рыцарей. И не стеснялись никакими указаниями.

Король Артур падает без чувств, когда находит в злополучной долине (всегда убивают героев в зеленой цветущей долине!) своих верных рыцарей. Очнувшись, сей славный муж рыдает - это буквально! Он делает руками жесты точь-в-точь как ритуальные плакальщицы. Он всматривается в потухшие глаза убитого. И "не было никого, кого не восхитила бы эта скорбь", как свидетельствует средневековый поэт-сказитель.

А гибель племянника Карла Великого, рыцаря Роланда, в Ронсельванском ущелье вызывает плач сокрушительный: сто тысяч французов рыдают и падают, теряя сознание; император раздирает свою длинную седую благообразную бороду и одежды. Кто-то из окружающих, кажется, хочет утишить страсти горюющего императора: "Сир, не предавайтесь горю так безмерно..." Но это условная фраза. Подобно знаменитой формуле: "Держите меня, люди добрые..." Горе должно излиться сполна.

Так рыдали рыцари. Самые бесстрашные. Самые беззаветные. Так было принято, и так было понятно.

Но менялись времена - и с ними менялось многое. Странствующие по задворкам Европы писатели XVIII века с удивлением отмечали такие обычаи, как обмывание у селян и в провинциальных монастырях. Как, обмывая покойника, спешно выливали воду. Или если рядом была река, то пользовались её текущими водами. К чему и зачем это, "просвещенцы" XVIII столетия уже понять не могли. В русской традиции, как мы видели, понимание сохранилось. Неисповедимы пути геополитические и этнопсихологические.

Гражданская панихида.

Духовой оркестр играет траурные марши. Несут портрет покойного в траурной рамке. Если есть - ордена и медали на подушечках. И говорят прощальные речи... Стоп! А что эти траурные речи, как не плачи?

Мы, вспомните, говорили о донесшей до нас старинные причеты сказительнице Ирине Федосовой. Послушайте её "Плач о старосте":

Он не плут был до вас, не лиходейничек, соболезновал об обчестве собранном, он стоял по вам стеной да городовой от этих мировых да злых посредников.

Теперь все прошло у вас, миновалося!

Нет заступушки у вас, нет заборонушки!..

Подобным же образом и на "гражданской панихиде" (или "траурном митинге") вспоминают заслуги покойного. И обращаются не к пришедшим на панихиду, а к покойнику, и непременно на "ты". Когда произносят у гроба слова прощания, то многие, наверное, и не задумываясь над тем, невольно обращаются именно к душе покойного: по религиозным представлениям душа в это время незримо присутствует тут, возле своего тела, и обращаются, независимо от субординации, существовавшей при жизни, чаще всего на "ты", ибо к бессмертной душе обращаться на "вы" не принято.

Шествия

В конце 1920-х годов знаменитый американский писатель Теодор Драйзер побывал в СССР. Вот один, выражаясь его словами, "факт из русской коллекции".

"Киев. Один из тех изумительных морозных дней, когда солнце возвеличивает и золотит заснеженный город. Право же, временами среди русской зимы на меня находило ощущение, что какое-то неведомое мне время года или непонятная погода - не зима, не весна, не лето и не осень, а просто снег и солнце, я бы сказал - чистейший, алмазами сверкающий снег. И, видя это после долгой череды серых, бессолнечных дней, просто невозможно подобрать слова, чтобы выразить переполняющие меня чувства. Представьте себе православный храм о пяти, шести или семи ананасовидных куполах зеленых, коричневых, синих, золоченых, - солнце над головой и кругом снег!

Ну, а между тем мы трясемся на дрожках; впереди на крохотном облучке важно восседает извозчик, заслоняя от ветра и закрывая перед нами все своей могучей, как стена, спиной. Ну да ладно! Что за чудо солнечный зимний день в России! Каким все стало зримым! Господи, как все красиво, какой прекрасный город - широкие улицы, симпатичные жилые дома, красивые здания. Совсем неплохой город! И, конечно же, русские справятся со своими проблемами. Просто надо подождать. Ах, как благотворно действует на душу этот щедрый, дышащий свободой солнечный свет среди снегов!

Но вот прямо по широкой, залитой солнцем улице, окаймленной по обеим сторонам вполне респектабельными магазинами, движется какая-то длинная процессия. Она идет прямо на нас. Вглядываюсь вперед: двое-трое из тех, кто впереди, по виду священники. На головах забавные круглые с плоским верхом головные уборы, похожие на отрезки печной трубы. Что они несут, что? Кадила? Что это там сияет медью или позолотой? Сзади вереница пеших. А в самом центре, над головами идущих, на узкой, высокой тележке плывет... да нет! Не может быть... нет... нет... это не гроб... там не может... да нет же!.. И даже крышкой не прикрыто... Господи Боже, какой ужас! Какой кошмар!

Теперь, когда процессия приближается, я вижу, что сбылись самые худшие мои предположения. Идут священники, их трое; тот, что в середине, с открытой книгой, то ли читает, то ли молится. За ним фигуры в черном, молятся и поют вместе со священниками какое-то скорбное песнопение. Как страшно, как страшно, и все это средь белого, залитого солнцем дня. И перед глазами черный, зловещий предмет на возвышении, он плывет высоко над головами, всем прохожим видно! Боже! Гроб не закрыт, как у нас на Западе; впереди как бы половина гроба, вторую половину несут тут же следом шестеро в черном. Внутри - тело бородатого, крупного, даже тучного мужика; черная борода покрыла грудь, торчит во все стороны... Жутковатый на вид мужик, какой-то грубый, дикий. Но земная жизнь его оборвалась, и теперь его несут в страшный последний путь. За гробом идут плачущие женщины и дети... Почему у них так? Как можно? Ведь это чудовищное зрелище! Куда канула радость дня?.. Лишь одна мысль засела в голове: отчего раскрыт гроб, почему его выставили на обозрение? А сокровенность скорби? Уединенность горя? Должно же быть какое-то сокрытие трагедии?

Но нет, такова Россия; так у них здесь принято. И нечего возмущаться. И огорчаться нечего. Просто славяне не такие, как мы, вот и все, и придется с этим примириться - и сейчас, и в дальнейшем. Да, это жестоко. Это отталкивающее зрелище. Именно так. Это противоестественно, это никому не нужно, ужасно, непристойно. Но... что поделать..."

Странное дело, но факт всенародного представления бальзамированного тела вождя в Мавзолее подействовал на писателя совершенно иначе. Хотя и нельзя сказать, что он был загипнотизирован новой Россией. Он видел её "сероватую" уличную толпу, безнадежных детей-беспризорников, и встречал людей полоумных и помутненных - последствия катаклизмов, и видел вечный недостаток того-сего. А когда ему говорили, что все это результат "разрухи", то он произносил (письменно) сентенции не менее хлесткие, чем профессор Преображенский в булгаковском "Собачьем сердце". Однако он же пишет:

"Владимир Ильич Ульянов. Николай Ленин*. Если коммунистическая идеология охватит весь мир, как велика будет слава этого человека! Он стал, пожалуй, народным героем. Вторым Иисусом Христом. Уже теперь вся Россия наполнена его памятниками и портретами; их так много, что это придает стране особый облик. В одной лишь Москве его бюстов и статуй столько, что это составляет ощутимый прирост к населению столицы. Население Москвы без памятников Ленину - два миллиона, а вместе с ними - три миллиона. И так по всей стране.

Находящийся в Москве на Советской площади Институт В.И. Ленина крайне мрачного вида здание из темно-серого камня, выходящее фасадом на окруженную нарядными домами площадь, - хранит в своих просторных, прекрасно оборудованных залах все, что осталось после Ленина, кроме одежды, в которой он покоится в мавзолее на Красной площади. В институте хранятся все его рукописи, каждый клочок бумажки с записью его рукой, личные вещи, фотографии и, кроме того, полное собрание всех его опубликованных произведений, а также все, что написано о нем и его теории, названной "ленинизмом".

А тело его лежит в стеклянном склепе под красным балдахином в скорбном деревянном мавзолее на Красной площади. Яркий электрический свет заливает его бледное усталое лицо с широкими татарскими скулами, высоким лбом и редкой бородкой. Маленький, очень усталый человек (мне показалось, что ему, должно быть, очень надоело лежать вот так, когда миллионы взглядов впиваются в его спокойное лицо). Какое удивительное у него лицо: разглядывая его, так и представляешь, каким этот человек был в жизни. Как он был любим всеми своими соратниками. До сих пор Калинин, Троцкий, Рыков не могут без слез рассказывать о его достоинствах, о его уме, остроумии. Для них, как и для многих русских людей, он стал воистину новым Христом. И по вечерам год за годом посещают мавзолей огромные толпы, наверное, тысячи людей, сменяющих друг друга, полных желания увидеть Ленина, испытать рядом с его гробом новый прилив жизненных сил.

Зимой я наблюдал эту толпу, с пяти до семи вечера она стоит в долгом ожидании на фоне высокой, покрытой снегом Кремлевской стены. Именно в эти часы пускают в мавзолей единую очередь. То и дело, проходя мимо гроба, кто-то утирает глаза. Иные, более суеверные, крестятся или с благоговением дотрагиваются до поручней, окружающих стеклянный куб, внутри которого покоится его тело. Иные замирают, глядя на него со скорбью, или с восхищением, или с вопрошающим или даже непередаваемым выражением лица, как бы силясь в это мгновение охватить в своем сознании деяния, значение и мощь Ленина. Но вместе с тем, как мне говорили, в народе распространилось суеверие: пока Ленин как живой лежит в мавзолее, коммунизм будет жить; если тело исчезнет, сгинет и коммунизм!"

"Пока лежит..." - повторяют и ныне, но продолжают по-разному. Одни пугают гибелью России, другие - тем же. Но одни - в случае, если тело вынесут из мавзолея, другие - если его не предадут земле. А может, и то, и другое - равно суеверия? Можно говорить о сообразности, такте, о православной традиции, наконец, но - придавать телу в гробнице магические свойства такой силы?.. Что-то здесь не так.

Хотя вот и Драйзера мумия заворожила. Однако почему же его все-таки так смутил киевский мужик в открытом гробу? Отчего он стал для него символом отличия славянской культуры от западной?

Попробуем разобраться.

Драйзер был настоящим американцем - даже не "стопроцентным", как говорили об американце среднем, ковбойствующем ухаре или надежном, как "форд", среднем предпринимателе, а именно настоящим; Америка его таковым считала. Она простила ему, позволила заглавие его книги "Американская трагедия" - книги о частной жизни женщин и мужчин.

Американцы же отличаются тем... Но тут надо пояснить. Определение, которое мы хотим привести, дал Америке (и, стало быть, американцам) академик Борис Викторович Раушенбах, ныне уже покойный. Академик от космических и оборонных дел, он во времена оные отмотал ряд лет в лагере и "шарашках" (чисто российско-советское определение научно-исследовательских учреждений тюремного типа). Это обычно. Но необычно, что уже в 70-е годы он печатал книги об особенностях иконописания как искусства высшего, а не недоразвитого. Так вот он, когда его пригласили читать курс лекций в университетах Америки, сказал, что никогда не поедет в страну, в которой не было Средневековья. Почему?

Объясним это на примере Драйзера и в продолжение наших тем. Хотя Драйзер говорит, что в России не "как у нас, на Западе", он потому и великий американский писатель, что не знал того, что великому американскому писателю знать не надо, не положено и излишне. У "нас" не бывает лишних знаний. Не всегда их надо предъявлять, вообще не надо их выставлять - это другое дело. Но лишних знаний не бывает. У "них", в Америке, иначе.

Лишние знания - европейское Средневековье. Когда к покойникам относились иначе. Приведем для краткости цитату из исследования французского историка Филиппа Арьеса "Человек перед лицом смерти" - оно стало открытием для европейского читателя, все более терявшего историческую память под влиянием разъедающей кислотной (в том числе и американизующейся) среды ХХ века.

"Зачастую в странах Средиземноморья, где, как мы помним, тело умершего принято было выставлять на всеобщее обозрение с открытым лицом, считали нужным сохранять и показывать трупы, достигшие состояния мумий. В нашем распоряжении есть рассказы различных авторов о посещении ими крипт или погребальных галерей, где можно было видеть в XVII-XVIII вв. мумифицированные тела мужчин и женщин. Особой популярностью пользовалась техника сохранения трупов, практиковавшаяся отцами-кордельерами. Они сначала хоронили покойников в земле, обладавшей свойством быстро "пожирать плоть", затем останки выставляли на вольный воздух, чаще всего на колокольне, дабы они хорошо просохли, утратили неприятный запах и могли дальше веками сохраняться в виде мумий; после этого их сносили в места с хорошей вентиляцией, где располагали в самых разных позах, стоя или лежа, с соответствующими надписями на стенах. Эта экспозиция костей и мумий с самого начала рассматривалась как поучительное зрелище, привлекая множество посетителей.

Несколько кладбищ такого рода можно видеть ещё сегодня. Одно из самых известных - в Риме в подземелье церкви капуцинов близ Палаццо Барберини. Здесь выставлены стоящие мумии, подобные тем, какие госпожа Дю Нуайе созерцала в начале XVIII в. в церкви кордельеров в Тулузе. Это монахи, умершие "в благовонии святости", но также миряне, примыкавшие как терциарии к францисканскому ордену и имевшие привилегию быть похороненными в монашеском одеянии, подпоясанные веревкой. В Палермо, также при церкви капуцинов, есть другое известное кладбище мумий. Там мы видим мирян в обычных костюмах. Возникло это кладбище не ранее конца XV в., и вплоть до 1881 г. сюда ходили семьями навещать своих усопших родственников...

Мумии можно было видеть в то время не только на кладбищах, но и в алтарях. Мощи святых - это уже не кости, сложенные в драгоценную скринию (сосуд), а настоящие мумии, одетые, как живые, и выставленные на всеобщее обозрение, наподобие восковых или деревянных статуй умерших на катафалке. Такие мумии святых, покоящиеся в стеклянных реликвариях, можно встретить во многих итальянских церквах, особенно в Риме. Они лежат на спине или на боку, облаченные в длинные одеяния, причем видимая часть скелета нередко обтянута тонкой сеткой, удерживающей кости вместе.

Там же, в Риме, семейство Дориа хранило мумию даже у себя дома, в маленькой частной часовне своего дворца. Я не уверен, что многие из наших современников согласились бы держать мумию своего родственника в собственном доме, да ещё в соседней комнате. Но, как мы увидим в дальнейшем, развитие чувствительности в это время сделало более тяжелой и непереносимой для живых смерть тех, кого они любили, и вызвало настоящий, подчас маниакальный культ памяти об усопшем. Вкус к мумиям, уже отмеченный нами выше, привел тогда и к желанию многих хранить тело дорогого умершего в непосредственной близости от себя.

Искушение было давним: проявление его мы находим уже в конце XVI века, хотя и не в реальной жизни, а в театре. В трагедии поэта елизаветинской эпохи Кристофера Марло главный герой, Тамерлан, хранит у себя забальзамированное тело своей возлюбленной Зенократы. Римское братство "делла Орацьоне э делла Морте" - "молитвы и смерти", - в церкви которого подземелье было также богато декорировано костями и черепами, ежегодно устраивало "живые картины", позднее запечатленные на гравюрах. Одна из этих картин представляла чистилище, причем постановщик использовал в мизансцене настоящие трупы.

В XVIII веке обычай держать мертвое тело вблизи себя перешел с театральных подмостков в повседневную городскую жизнь. Разумеется, такие случаи были редки, но не составляли абсолютного исключения. Так, в 1775 году Мартин ван Батчелл не пожелал расстаться с телом умершей жены и держал его в доме до тех пор, пока его вторая жена не положила этому конец. После этого мумия была передана в лондонский Роял колледж оф сёдженз, где и находилась вплоть до бомбардировок Лондона в 1940 году.

Другая история связана с именами Жака Неккера, министра финансов Людовика XVI, и его жены Сюзанн Кюршо - родителей знаменитой писательницы баронессы Жермен де Сталь. Госпожа Неккер испытывала панический страх быть похороненной заживо и надеялась, что и после смерти сохранит контакт со своим мужем. "Сделай точно так, - пишет она ему, - как я сказала. Быть может, душа моя будет блуждать вокруг тебя... Быть может, я смогу наслаждаться твоей точностью в исполнении желаний той, которая так тебя любит". Вот каковы были её инструкции: построить мавзолей для неё и её супруга в их владениях на берегу Женевского озера и сохранять тела обоих в ванне со спиртом. Первоначально Жак Неккер в течение трех месяцев хранил тело жены у себя дома погруженным в спирт, "как эмбрион". Сама госпожа де Сталь позднее вспоминала о необычных распоряжениях своей матери, приказавшей сохранять её тело в винном спирте, под стеклом, дабы её безутешный муж проводил остаток своих дней в созерцании её былой красоты. 28 июля 1804 года семейная усыпальница близ Женевы вновь была отворена, чтобы поместить туда гроб госпожи де Сталь. "В бассейне черного мрамора, ещё наполовину наполненном спиртом, под широким красным покровом были распростерты тела Неккера и его жены. Лицо Неккера было в прекрасной сохранности, голова же госпожи Неккер провалилась и была скрыта покровом".

Уже в наши дни, в октябре 1947 года, можно было прочесть в газете "Парисуар" такую историю: 21 мая 1927 года в Париже умер в возрасте 70 лет, не оставив потомства, маркиз Морис д'Юрр д'Обэ, завещавший все свое огромное состояние Французскому государству, но на странных условиях. В завещании он изложил свою последнюю волю: быть после смерти посаженным в кресло внутри стеклянного шкафа, который должен был быть установлен лицом к морю в публичном месте, постоянно освещенном и охраняемом, вблизи маяка и телеграфной станции. В действительности же не видимая всем мумия маркиза, а только его гроб был помещен в одной из комнат его замка, превращенной в нечто вроде постоянно действующей часовни.

Подобное желание было не чуждо и таким просвещенным людям, как философ Джереми Бентам, умерший в 1832 году и завещавший, чтобы его забальзамированное тело сохранялось в основанном им Лондонском университете, где всякий мог бы его видеть и при случае даже обратиться к нему с вопросом.

Это дела далекие по времени и пространству от нас. Приведем пусть анекдотичный, но не воспринимавшийся как нечто из ряда вон выходящее - как кощунство, ересь и т.д. - эпизод из прибалтийской жизни XIX века.

Есть в Таллинне (прежде Ревеле, ещё прежде, по-русски, городе Колывань) церковь святого Николая. По-эстонски - Нигулисте. Для всех христиан святой Николай - покровитель моряков и купцов. На самом деле гораздо больше: свой, народный заступник. Так вот в соборе Нигулисте, ни много ни мало XIII века постройки, в просвещенном XIX веке - в "европейском" по самоопределению городе Ревеле-Таллинне - был выставлен покойник. В черном бархатном камзоле, в кружевах, парике, шелковых чулках. Вся заслуга Карла-Евгения де Круа, герцога королевской крови, заключалась в том, что с 1702 года он пролежал в подвале церкви Нигулисте нетленно. А что он вообще в подвале делал? История простая. Де Круа ничем, кроме пьянства и разврата, не прославился. Но герцог был человек бедный, жить-то на что-то надо, и он служил - государям Дании, Австрии, Польши, России. Имел в соответствии с королевской кровью чин фельдмаршала, никогда ни одной битвы не выиграл, попал в плен и был освобожден под честное слово больше не воевать. И под такое же честное слово умер в безделье и огромных долгах. Вот тут наступает нечто весьма интересное в области юстиции по части покойников. По праву, принятому в городах, входивших в международное коммерческое сообщество Ганза (Любекскому праву), должника можно было "задержать на земле". Что и было сделано. Но у славного де Круа родственники оказались очень стеснительными и не объявились для оплаты его долгов. Так он и лежал в подвале церкви Нигулисте. В 1822 году "нетленные мощи" обнаружили, удивились и выставили на всеобщее обозрение. Тут же в храме. Церковный сторож специально держал кошку, чтобы не давала мышам есть мумию, посмотреть на которую стекались ревельцы и приезжие. Доходное оказалось дело. Основная версия, почему тело мумифицировалось, была такая: герцог де Круа пил больше, чем другие могли выпить, и славно заспиртовался.

Только в 1897 году - под давлением имперских православных властей "мощи" проходимца королевской крови были устроены в гроб и положены в склеп.

Это, конечно, анекдотический случай, но ведь то даже не католики, а с самого начала Реформации протестанты, к лику смерти, к покойнику во плоти относящиеся весьма скептически. Для них открытый гроб - явление вовсе не понятное. Казалось бы... От презрения далеко ли до кощунства?

Из бесед митрополита Сурожского Антония (Блума):

"Одно из самых замечательных явлений в нашем Православии - это похороны при открытом гробе. На Западе неисчислимое количество людей никогда не заглянули в лицо усопшего человека. Они встречаются со смертью только в виде гроба. До этого они ухаживают за больным, видят его страдания, ужасаются порой тому, что ему приходится пережить и духовно и телесно, а когда приходит смерть, этот человек оставлен на попечение тех, кто его уложит в гроб и отнесет этот гроб или в храм, или в крематорий, или на кладбище. Открытый гроб - откровение для западных людей; откровение, потому что они могут заглянуть в лицо усопшего человека и увидеть не ужас, а величие смерти.

Я вспоминаю один случай. Сколько-то лет тому назад в одном английском городке, после довольно многих лет острого страдания, скончалась прекрасная бабушка. Ее сын был русский, жена этого сына - англичанка. Это были мои друзья; я к ним приехал, как только узнал о смерти бабушки. И вот вижу: все сидят в гостиной, а детей нет. "Где же дети?" - "Мы их услали из дому". "Почему?" - "Но как же им быть в одном доме с мертвой бабушкой!" - "А почему же нет?" - "Но ведь это может их потрясти на всю жизнь, они будут душевно больны!.." Я долго спорил и в конечном итоге добился, чтобы детей вернули домой. Мать мне сказала: "Хорошо, возьмите их в комнату, где лежит их бабушка, и пусть на вас будет ответственность за то, что они переживут..." Я этих детей взял (мальчику было пять лет, девочке - семь); мы вошли; в комнате царила та торжественная тишина, которая окружает усопшего; было сверхъестественно тихо. Девочка посмотрела в лицо своей бабушке, которую она годами видела в страдании: морщины расправились, лицо было светлое, спокойное, изумительно красивое; и девочка сказала: "Так, значит, это смерть!.." А мальчик добавил: "Как это прекрасно!.."

Разве это не более здоровое начало в восприятии того, что такое смерть, чем ужас? А ужас может быть действительно величайший, потому что в моем споре с родителями я их спросил: но почему вы думаете, что дети должны так испугаться смерти? Их мать мне ответила: "Они знают, что такое смерть". "Каким это образом они знают, что они могут знать о смерти?" - "Они видели несколько дней тому назад маленького зайчика, растерзанного кошками в нашем саду..." И ведь подумайте: если бы я им не показал бабушку, лежавшую в этом дивном покое смерти, они всю жизнь думали бы, что смерть - это неизъяснимый ужас растерзанного живого тела, измученного, изуродованного.

И вот это первое, что мы можем представить западному человеку: приди, посмотри!.. Часто наши западные посетители мне говорят: "Но, конечно, вы своих детей не подводите к гробу?!" - "Конечно, подводим, чтоб они видели!" - "И что говорят дети?" - "То же самое, что говорили эта девочка и этот мальчик: "Какая красота! Как он спокойно лежит! Ему, значит, теперь уже и не больно, и не страшно!.." И это остается на всю жизнь. Единственное, что может испугать ребенка, когда он поцелует и лоб усопшего, это внезапное чувство холода: жизнь ушла. И ребенка надо предупредить об этом; потому что иначе его охватит страх перед этим холодным телом; а если он поймет, то увидит только величие смерти.

И это тоже нечто, что мы должны принести Западу: наше православное зрение, наше православное переживание и понимание смерти".

Напомним: Теодора Драйзера удивил не только открытый гроб, но и само шествие. Понятно - у него не было Средневековья, когда сеньоры провожали своего товарища, шествуя по улицам в самых ярких своих парадных одеждах. Это называлось - оказать уважение покойнику. Ныне и у нас, в России, в большом городе вы не увидите похоронных шествий вслед за катафалком - через улицы и улицы, до самого кладбища. Во-первых, нельзя же остановить движение. Во-вторых, до кладбища не близко. Но раньше...

На исходе зимы 1852 года из храма святой Татианы - домовой церкви Московского университета - огромная процессия вынесла гроб и двинулась в неблизкий путь к Данилову монастырю.

- Неужели у покойника столько родных? - спросил ошалевший прохожий.

- Хоронят Гоголя, и все мы его кровные родные, да ещё с нами вся Россия, - ответил студент.

Гоголь завещал похоронить его рядом с поэтом Языковым, на кладбище древнего окраинного монастыря. Высшие чины московской власти лично наблюдали, чтобы похороны прошли тихо. Странно: Гоголь последних лет уже и сатириком-то не был. А вот поди ж ты - боялись. Запретили писать о смерти Гоголя. Но в "Московских ведомостях" появилось-таки об этом "Письмо из Петербурга". Его автор, И.С. Тургенев, был арестован и выслан под надзор в свою деревню.

В 1931 году кладбище в Даниловом монастыре ликвидировали. Останки Гоголя, как и некоторых других, перенесли на Новодевичье. Но помнили, где он прежде был похоронен, - там растет большое дерево. Когда (к 1988 году 1000-летию Крещения Руси) монастырь возвратили Русской Православной Церкви, там многое пришлось устраивать и перестраивать. Дерево мешало, но его не тронули - все знали, что это дерево, под которым был похоронен Гоголь.

И в наше время мы знаем примеры стихийно складывающихся погребальных шествий.

...Жарким олимпийским летом 1980 года Москва хоронила Владимира Высоцкого. В неблизкий путь от Театра на Таганке до Ваганьковского кладбища шла несметная толпа...

...Зимой 1991 года в последний путь провожали академика Андрея Сахарова. Люди шли за медленным катафалком к дальнему Востряковскому кладбищу...

Так что ушедших традиций, наверное, не бывает. Бывают частые и редкие случаи.

Похороны по-императорски

В бумагах Екатерины II сохранились распоряжения императрицы на счет её смерти. На могильной плите следовало выбить такую надпись:

"Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штеттине 21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Россию в 1744 г., чтобы выйти замуж за Петра III. Четырнадцати лет от роду она возымела тройное намерение - понравиться своему мужу, Елизавете (правившей тогда императрице Российской. - Авт.) и народу. Она ничего не забывала, чтобы успеть в этом. В течение 18 лет скуки и уединения она поневоле прочла много книг. Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастие, свободу и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Обходительная, от природы веселонравная, с душою республиканскою и с добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей легко давалась, она любила искусства и быть на людях".

Пространные надписи отнюдь не были приняты на гробницах русских государей - ни в Архангельском соборе Московского Кремля, где они покоились начиная с Ивана Калиты, ни в соборе апостолов Петра и Павла в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга, ставшем местом упокоения императоров России начиная с Петра I. Однако Екатерина II и не собиралась покоиться в Петропавловском соборе. В завещании она подробно расписала, что - "буде я умру" в Петербурге или на ближней царской даче в Пелле хоронить "в Невском монастыре", то есть в Александро-Невской лавре, "в соборной или погребальной церкви"; если в Царском Селе или Петергофе - на ближнем кладбище; "буде на Москве" - в Донском монастыре или ином ближнем кладбище. Наконец: "Буде в ином месте - на ближнем кладбище".

Можно себе представить, чтобы Екатерина, при жизни почитавшаяся Великой, покоилась - "буде" скончалась бы в дороге, объезжая свою империю, - на скромном погосте заштатного городка, а на могильной плите красовалась бы "веселонравная", но вместе с тем очень самопохвальная надпись? Нет, мы этого представить себе не можем, потому что так не было. Без внимания были оставлены заготовленная эпитафия и завещанные места захоронения. Нарушены были и завещательные распоряжения насчет того, чтобы не перетруждать себя трауром: сразу после погребения "разрешить венчание браки и музыку", через шесть недель "раскрыть все народные увеселения", "носить траур полгода, а не более, а что менее того, то лучше". Траур был расписан на год, "на все четыре квартала" лично наследником Павлом I.

А ведь Екатерина специально приписала в завещании: "Копию с сего для лучшего исполнения положется и положено в таком верном месте, что через долго или коротко нанесет стыд и посрамление неисполнителям сей моей воли". Почему же ослушались?

Бумаги, которые мы тут цитировали, были незаконченными, черновыми и поэтому при желании вполне могли быть сочтены за нечто предварительное и оттого необязательное, а то и вовсе как очередное проявление природного "веселонравия" царицы.

Но зададимся вопросом: чего это Екатерина решила шутить по поводу собственных похорон? Может быть, она вообще несерьезно относилась к российским погребальным традициям, императорским в частности? Ничуть не бывало. Екатерина с гордостью вспоминала, что именно она распоряжалась "траурной комиссией" по смерти императрицы Елизаветы, для чего "брала советы от старых дам" и "в чем на них угодила чрезвычайно". Уже тогда она прекрасно изучила чин императорских похорон. Отличием его, идущим ещё от давних, великокняжеских традиций, было среди прочего долгое прощание с телом - шестинедельное. Вспоминая те прощальные недели, Екатерина II не упустила рассказать о случившихся тогда других похоронах - пышных и скандальных:

"Две недели по кончине покойной Государыни умре граф Петр Иванович Шувалов. За несколько дней до кончины его, он и брат его большой, Александр Иванович Шувалов, были от императора пожалованы в фельдмаршалы... Хотя огромные похороны и при оных великолепные выносы указом покойной Государыни запрещены были, но, однако, господа Шуваловы выпросили у Императора, дабы граф Петр Иванович с великолепной церемонией погребен был; сам Император обещался быть на выносе. В назначенный день ждали очень долго императора, и он не прежде как к полудню в печальный день приехал. Народ же ждал для смотрения церемонии с самого утра, день же был весьма холодный.

От той нетерпеливости произошли разные в народе рассуждения: иные, вспомня табачный того Шувалова откуп*, говорили, что долго его не везут по причине той, что табаком осыпают. Другие говорили, что солью осыпают, приводя на память, что по его проекту накладка на соль последовала. Иные говорили, что его кладут в моржовое сало, понеже моржовое сало на откупе имел и ловлю трески. Тут вспомнили, что ту зиму трески ни за какие деньги получить нельзя, и начали Шувалова бранить и ругать всячески. Наконец тело его повезли из его дома на Мойке в Невский монастырь. Тогдашний генерал-полицмейстер Корф ехал верхом пред огромной церемонией, и он сам мне рассказывал в тот же день, что не было ругательств и бранных слов, коих он бы сам не слышал противу покойника, так что он, вышед из терпения, несколько из ругателей велел схватить и посадить в полицию. Но народ, вступясь за них, отбил было; что видя, он оных отпустить велел, чем предупредил драку и удержал, по его словам, тишину".

Заметим, что тогда уже при дворе произошло разделение на тех, кто связывал свое будущее с Петром III, и на тех, кто готов был видеть истинной правительницей Екатерину. Шуваловы были, безусловно, в противном ей лагере (отношения Екатерины с мужем, напомним, были к тому времени чисто формальные, и, похоже, он готов был отправить жену в ссылку). Однако как бы Екатерине Шуваловы ни были противны, она вряд ли могла измыслить чисто "расейскую" манеру насмешек - народную пародию на ритуальное умащение покойника или на бальзамирование тела, когда в дело якобы идут табак, соль и моржовое сало.

Однако вовсе непристойная картина предстает перед нами, когда Екатерина вспоминает, что происходило при похоронах государыни Елизаветы:

"В 25 день генваря 1762 года повезли тело Государыни, во гробе лежащее, со всевозможными великолепными и подобающими почестями из дворца через реку в Петропавловский собор... Император в сей день был чрезвычайно весел и посреди церемонии сей траурной сделал себе забаву: нарочно отстанет от везущего тело одра, пустя онаго вперед сажень на тридцать, потом изо всей силы добежит. Старшие камергеры, носящие шлейф епанчи его черной, паче же обер-камергер граф Шереметев, носящий конец епанчи, не могли бежать за ним, принуждены были епанчу пустить. И как ветром её раздувало, то сие Петру III пуще забавно стало, и он повторял несколько раз сию шутку, отчего сделалось, что я и все, за мной идущие (то есть те, что должны были идти непременно сзади Петра III. - Авт.), отстали от гроба, и наконец принуждены были остановить всю церемонию, дондеже отставшие дошли. О непристойном поведении сем произошли многие разговоры не в пользу особе Императора, и толки пошли о безрассудных его во многих случаях поступках".

В воспоминаниях этих, довольно поздних, может, и есть некое преувеличение. Но вот что случилось спустя всего семь месяцев после похорон Елизаветы и воцарения Петра III. Капризный и легкомысленный император был принужден Екатериной и её соратниками отречься от престола. Сообщая об этом в Сенате, Екатерина не только обвиняла Петра III в развале внутренних и внешних дел империи, в "презрении законов естественных и гражданских", но и в первых же строках своего манифеста - в том, что по смерти Елизаветы он "радостными глазами на гроб её взирал, отзываясь при том неблагодарными к телу её словами".

В тот же день Екатерине сообщили о гибели супруга. Находясь под домашним арестом, он был якобы удавлен собственным шарфом в пьяной карточной ссоре охранявшими его гвардейскими офицерами. Потребовался немедленно новый манифест.

И Петра III хоронят в Александро-Невском монастыре, в Благовещенской церкви - именно её Екатерина II имела в виду в своем завещании, назвав "погребальной". Тут есть свои обстоятельства, нуждающиеся в объяснении. Обыкновенное утверждение, что со времен Петра I Петропавловский собор стал традиционной императорской усыпальницей, не совсем верно. Катафалк с гробом Петра действительно был помещен в этом соборе и в таком положении пребывал шесть лет. В первое время "птенцы гнезда Петрова", ссорившиеся за влияние, за власть, даже приходили во время церковных служб громогласно жаловаться покойному государю на притеснения вчерашних соратников. "Сегодня Меншиков показал мне обиду! - восклицал генерал-прокурор Ягужинский. - Хотел мне сказать арест и снять с меня шпагу..." При этом генерал-прокурор резонно сетовал, что почивший император услышать его не может - некому жаловаться, не в ком искать справедливости...

Гроб основателя Петербурга стоял не помещенным в гробницу то ли на западный манер, то ли из-за того, что некому и некогда было заняться этим непростым ответственным делом. Кого сошлют, кого сместят... Во времена недолгого царствования Петрова внука - Петра II, императора-подростка двор и вовсе переместился в Москву. И когда Петр II после сильной простуды с осложнениями безвременно скончался, его погребли, как и прадедов, в Архангельском соборе Кремля.

Затем погребения в Петропавловском соборе возобновились. Но не для всех членов царствующего дома. Кого-то несли и в "Невский монастырь", в "погребальную церковь". Благовещенский храм был, по довольно точному выражению одного историка, "усыпальницей второстепенных Романовых". Почему же Екатерина II выбрала для себя это место? Ну не ради же того, чтобы лежать недалече от покойного супруга? Впрочем, надо учесть, что подземелья церкви достаточно обширны, и предполагать тесное соседство нового погребения с прежними вовсе не обязательно. Но все-таки - почему? "Уничижение паче гордости"? Предвидение того, что кто-то может распорядиться таким образом за неё - за незначительную немецкую принцессу, ставшую самодержицей всероссийской через заговор, переворот, кровь?..

Истинные резоны Екатерины II навсегда останутся для нас тайной, но мы точно знаем, что произошло после её смерти на самом деле. Ее похоронили в Петропавловском соборе, но как!..

Став императором - чего уже не чаял, - нелюбимый сын её Павел Петрович решил переписать историю.

Предоставим слово очевидцам событий. Вначале придворной даме, графине В.М. Головиной. О кончине Екатерины II она пишет:

"Под утро все получили приказание одеться в русские костюмы. Это значило, что кончина императрицы приближается". Вот они, традиции! А далее: "Первым действием императора, - то есть первым повелением после смерти матери, - было приказание совершить заупокойную службу в Невской лавре, где находилась гробница Петра III. Он присутствовал на ней со всей семьей и всем двором. Он пожелал, чтобы гроб был открыт в его присутствии. В нем нашли лишь несколько костей, тем не менее он потребовал, чтобы каждый поцеловал их. Затем он приказал приготовить для этого праха великолепные похороны, и среди всевозможных церемоний, религиозных и военных, которые он мог только придумать, он велел перенести гроб во дворец, а сам пешком следовал за ним.

За две недели до этого я была назначена на дежурство к телу моей государыни. Его перенесли в Тронную залу. Я пришла туда и села у стены. В трех шагах от меня, облокотившись на камин, стоял камердинер Екатерины II, отчаяние которого несколько облегчило меня.

Все было обтянуто черным: потолок, стены, пол. Блестящий огонь в камине один лишь освещал эту комнату скорби. Кавалергарды, с их красными колетами и серебряными касками, разместились группами, или облокотившись на свои карабины, или отдыхая на стульях.

Тяжелое молчание царило повсюду; его нарушали лишь рыдания и вздохи.

Подобное зрелище гармонировало с моим душевным настроением. В горе контрасты ужасны: они раздражают. Его горечь смягчается лишь тогда, когда встречаешь что-либо, похожее на муку, которую сам испытываешь.

Неделю спустя после только что упомянутого дежурства у гроба в Тронной зале, я была снова назначена на дежурство в Большой зале, в которой обыкновенно даются балы. Там был воздвигнут катафалк. Он имел форму ротонды с приподнятым куполом. Екатерина лежала в открытом гробе с золотой короной на голове. Императорская мантия покрывала её до шеи. Вокруг горело шесть лампад; на ступенях, опершись на свое оружие, стояли кавалергарды.

Зрелище было прекрасно, религиозно, внушительно. Но гроб Петра III неизменно находился там же!..

Я дежурила вместе с Толстой, и мы из одной и той же чаши испили всю горечь этой мрачной ночи. Темнота ещё более усиливала впечатление, производимое этим зрелищем, которое навсегда останется в моей памяти. Крышка от гроба императрицы лежала на столе у стены, параллельно катафалку.

Толстая, так же как и я, была в самом глубоком трауре. Наши вуали ниспадали до земли. Мы облокотились на крышку этого последнего жилища, к которому я невольно прижималась. Я ощущала желание умереть, точно какую-то потребность любить. Слова Евангелия проникали мне в душу. Все вокруг меня казалось ничтожеством. В душе моей был Бог, а перед глазами - смерть. Долгое время я оставалась как бы подавленною. Когда стало рассветать, я была опечалена этим. Я с горестью видела приближение конца моего дежурства. С трудом отрываешься от последних воспоминаний о том, что было тебе дорого.

Тело императрицы и гроб Петра III были перенесены в крепость. После заупокойной обедни они были погребены в склепе их предшественников".

Павел I восстановил царское достоинство отца не только перезахоронением, почестями и объявлением в государстве траура "по их императорским величествам". Он ещё и короновал Петра III. Дело в том, что официальная церемония коронации происходила не сразу по восшествии на престол. И не в новом Петербурге, а в старой Москве - в Успенском соборе Кремля. Это было величественное действо, его долго готовили. Петр III этой церемонии попросту не дождался - отречение и смерть наступили прежде. Так вот, по одним сведениям, Павел в храме возложил корону на крышку гроба Петра III. Но есть воспоминания, в которых утверждается, что тело бывшего императора по открытии гроба оказалось почти не истлевшим и Павел приказал посадить его на трон и облечь в императорские регалии: так три дня покойник и "царствовал". Наверное, это все-таки легенда, хотя лишь доводящая до крайности странность обрядовых действий тех дней.

Ф.Г. Головкин, которого новый император назначил церемониймейстером, так вспоминает о том, что видел и слышал:

"Последовал приказ вырыть останки Петра III. Это казалось просто... Старый монах указал место. Но рассказывают, что тело можно было распознать только по одному сапогу. Как бы то ни было, кости, вместе с этим сапогом, были вложены в гроб, который по внешности точь-в-точь походил на гроб императрицы... Это произвело громадное впечатление: дураки рукоплескали, благоразумные потупляли свои взоры; но первых более всего поразило то обстоятельство, что для оказания почестей праху Петра III вырали именно тех людей, которые подготовили его смерть; из них выделялись князь Орлов, герой Чесмы, и обер-гофмаршал князь Борятинский. Первый был стар и уже долгие годы разбит на ноги, так что когда шествие погребальное должно было тронуться с места - а предстоял длинный путь, он стал извиняться невозможностью участвовать в этой церемонии. Но Павел... приказал вручить ему императорскую корону на подушке из золотой парчи и крикнул ему громким голосом: "Бери и неси!"

Но не жилец на Руси император, ох не жилец! И пяти лет не прошло, как Павла I убили заговорщики. Хоронили его в Петропавловской обыкновенно, чинно. Надвинули ему треуголку так, чтобы не видно было синяков от ударов табакеркой по голове...

Немного мудрости Востока

На Востоке принято: мазар (усыпальницу, мавзолей) над местом упокоения святого не ставят, пока могила полностью не сравняется с землей. Десятилетия пройдут, и если люди помнят, кто и где лежит (причем не на кладбище, а в степи или у подножия пустынного холма), тогда можно строить мазар...

Замечательное надгробие есть в самом центре Самарканда, бывшего столичного города, на площади Регистан. На самой площади издавна кипел базар. А с трех сторон её выстроили медресе (здания духовных училищ, окруженные минаретами, с мечетями внутри) - одни из красивейших в Средней Азии. У того медресе, что строилось последним и должно было превзойти предшествующие, стоит мраморный куб. Никаких надписей на нем нет, но все знают, что под мраморной глыбой, обтесанной удивительно гладко, идеально правильной формы, покоится мясник. Он давал деньги на строительство медресе. С условием, что будет похоронен рядом. Торговал на площади и смотрел, как возводится - и от его доходов - здание, на котором будет написано, что "небо, завидуя своду его арки, прикусило палец". Шли годы, правители менялись, но договор, заключенный с мясником, был выполнен. Полтысячелетия прошло с тех пор, а все в Самарканде знают, кто лежит под мраморным кубом, на котором никакой надписи нет.

Другая самаркандская гробница связана с тем, кто превратил Самарканд в одну из столиц мира, - с Тимуром.

Когда луч солнца, попав в узкое, узорно зарешеченное окошко под куполом мавзолея Гури-Эмир, падает на черный нефрит, видишь, какая глубина в камне. Нефрит - камень победителя. Но Тимур не выбирал себе его для надгробия, как и мавзолей строил не для себя: прежде деда здесь упокоились его потомки, и как раз те, на которых он возлагал большие надежды. Но после смерти Тимура мавзолей стал почитаться именно его усыпальницей. Здесь лежит бог войны - просьба не беспокоить. Так толковалась надпись на мозаичной плите над входом в мавзолей. Буквально таких слов на плите нет (сказано, что могила "султана мира" и прибавлены другие величания), но так эту надпись читали. В 1740 году, однако, дух Тимура был потревожен: по приказу персидского шаха Надира, разгромившего Бухарское ханство, в которое тогда входил бывший стольный Самарканд, камень вывезли как трофей. Но едва прошла эйфория победы, как страх перед возмездием судьбы заставил победителя вернуть нефрит на место.

В начале ХХ века потревожили надпись над входом в Гури-Эмир. Те, кто должен был заботиться о поддержании мавзолея - духовные и светские чиновники Самарканда, - во время ремонта изъяли плиту и продали турецким купцам. Может быть, не увидели в надписи грозного подтекста?.. Удивительно, но в Самарканде не заметили пропажи. Обратил внимание на это заезжий европейский востоковед, который знал, что она должна здесь быть, а когда захотел полюбоваться, то никак не мог найти. Выяснилось, что турки уже продали плиту за приличные деньги в Берлин, в музей, посвященный европейскому аналогу Тимура - императору Фридриху. Петербург, прежде также не ведавший о пропаже, стал требовать возвращения реликвии, коль скоро усыпальница Тимура находится в пределах Российской империи. Плиту в конце концов отдали - по-родственному и по совести, - удержав при этом с России шесть тысяч марок.

Все это дух бога войны переносил с мрачным презрением. "Терпение, учил Тимур при жизни, - это ключ к радости". К тому же прах Тимура и его потомков покоился не непосредственно под каменными надгробиями - те лишь повторяли расположение могил этажом ниже, в подполье. Но дошла очередь и до них. 18 июня 1941 года археолог и скульптор М.М. Герасимов вскрыл захоронение Тимура. Фотографию, на которой Герасимов держит в руке череп великого завоевателя, можно было увидеть в экспозиции самаркандского Музея Улугбека. Археолог на фото отчасти напоминает Гамлета с черепом "бедного Йорика".

В Самарканде, во всяком случае, но и не только в нем, по сию пору уверены, что даты 18 и 22 июня 1941 года тесно связаны между собой. Видимо, потому в советских изданиях знаменитая надпись на сделанной Улугбеком плите никогда полностью не приводилась. Наверное, чтобы не допускать слишком глубоких толкований.

Так или иначе, но Самарканд получил крупную сумму денег на реставрацию исторических памятников - Гури-Эмира в первую голову - в самое, казалось бы, не подходящее для таких капиталовложений время: в 1943 году! (Схожий феномен наблюдался только в 1918-м, когда ленинский Совнарком выделил миллион рублей Ташкентскому университету и, кажется, столько же на восстановление самаркандских святынь.)

И здесь мы приведем ещё одну самаркандскую надпись. На мавзолее Шейбанид-хана (умер в 1510 г.) означено: "Существует изречение Исы (Иисуса): в этом старом бардаке (в этом мире) не переставай надеяться (на Бога) - последствия будут благополучны".

"Жизнь - школа вечности"

Вместо послесловия

Все-таки путь-дорога к смерти - это жизнь. Так для всех, кто бы во что ни верил. И с первых веков христианства отцы Церкви учили, а древние христиане говорили часто друг другу: "Имей память смертную!" Есть в молитве Иоанна Златоуста такие слова: "Господи, дай мне память смертную!" Но это вовсе не означало - омрачать свет каждого дня страхом грядущей смерти. Скорее наоборот: смерть воспринимали как решающий момент, когда окончится время делания на земле. Значит, надо торопиться, надо спешить совершить на земле все, что в наших силах. А целью жизни, особенно в понимании духовных наставников, было стать той подлинной личностью, какой мы были задуманы Богом...

В размышлениях о смерти во многом сходятся и часто вовсе не противоречат друг другу и различные религии, и мыслители, удаленные друг от друга многими веками. Например, живший без малого полтысячелетия назад французский философ-жизнелюб Мишель Монтень, известный своим афоризмом "Философствовать - значит учиться умирать", утверждал: "Кто учит людей умирать, тот учит их жить". А апостол Павел, человек необычайной энергии, деятельности и таланта, писал в посланиях своим ученикам и единомышленникам, что ежедневно ждет своей смерти, потому что только через смерть он соединится со Христом; и тут же прибавлял: однако для вас нужнее, чтобы я остался в живых, и потому я буду жить дальше...

Строки из "Послания апостола Павла к Ефесянам" взял для одной из своих проповедей отец Александр Мень. Вот эти слова: "Итак, смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые, дорожа временем, ибо дни лукавы". И проповедь эта - о смерти и о жизни.

"...Некоторые люди думают, что размышлять о быстротечности времени значит думать о печальном, о том, что нагоняет на нас тоску и мрачные мысли. Но это совсем не так. Наоборот, каждую минуту приближает нас время к вечности, каждую минуту оно с нас спрашивает: "Что ты сделал для нее?"

Ведь мы здесь гости в этом мире. Мы гости на короткое, на очень короткое время: пришедшие из тайны и уходящие в тайну. Но Господь открывает нам, что эта короткая жизнь имеет для нас огромное значение, потому что она есть школа вечности... Время проходит. Время нельзя повернуть ни на одну секунду, и поэтому апостол умоляет нас: "Берегите время, не тратьте его зря, не проводите его в праздных словах, ненужных делах. Помните, что драгоценна каждая минута. Каждый час может стоить человеку вечной жизни". Когда мы думаем об этом, мы иначе относимся к жизни, к своему долгу и своим трудам, ко всему, что нас окружает. Относимся бережно, зная, что не сегодня-завтра нас могут призвать к ответу. Представьте себе, что сейчас, сегодня все мы можем погибнуть. Половина из нас уже идет к закату жизни, согнутые тяжелыми болезнями. Остальные так легко могут умереть в один миг.

Еще раз повторяю: это не повод для уныния - мысль о правильной жизни, об ответственности, - с чем мы придем и с чем предстанем, что мы успели и смогли сделать в этой жизни из того, что требовали от нас наша совесть, наш долг... Память о том, что за нами придут, должна быть ободряющей, укрепляющей нас, не дающей нам расслабиться, разболтаться, впасть в уныние, безделие, мелочность, ничтожество. Вот почему в старину был обычай у людей держать череп человеческий в доме, чтобы он напоминал о смерти, и даже надпись такую делали: "Мемеnто mori!" - "Помни о смерти!" Помни для того, чтобы жить правильно, жить собранно, жить в познании, в любви, в трудах, понимая, что нам это дано ненадолго...

И последнее: когда апостол говорит нам: "Поберегите время, ибо дни лукавы", - это нас учит отличать в жизни важнейшее, главное от менее важного. Главное - это то, что создает нас как людей. Главное - это то, что мы перенесем по ту сторону, те черты, которые останутся с нами, когда мы будем дряхлыми, старыми, ветхими - мертвыми телом, но вечными душой. Главное - это то, что каждый из нас, как сокровище, соберет в этой своей жизни..."

И, видимо, деятельная забота об умерших, память о родных, роде, о людях, которых считаем родными для нас духовно, - одна из крупиц этой сокровищницы, собранной нами в жизни.

Все мы, люди, - независимо от нашей веры (это дело личное, сокровенное) - вдруг представ перед смертью близкого нам человека, становимся в чем-то очень похожими. Говорим сходные слова на поминках: "Вечная память...", "Земля пухом..." - и окунаемся в одни и те же заботы...

Заботы эти останутся с нами, пока мы живы. Прощаясь, мы не прощаемся.

Лобачев Валерий Константинович, Моршин Александр