Бейкер-стрит и окрестности

Светозар Чернов Бейкер-стрит и окрестности


Бейкер-стрит и окрестности Светозар Чернов.  Бейкер-стрит и окрестности.

Предисловие Вещный мир Шерлока Холмса

«Мое имя — Шерлок Холмс. Мой бизнес — знать то, чего не знают другие…» Эта знаменитая автохарактеристика Шерлока Холмса из рассказа «Голубой карбункул» вполне могла бы послужить эпиграфом к книге, которую вы держите в руках.

Вполне возможно, что кто-то, повертев недоуменно этот томик в ладонях, скажет: «Что за чепуха! Мне-то какая разница, что ели и пили англичане сто двадцать лет назад и почем тогда были гуси! А про газовое освещение мне вообще знать незачем — у меня дома электричество и Телевидение Высокой Четкости!» — и с раздражением поставит его на полку.

Отчасти он прав, наш деловитый несостоявшийся читатель. Собранные под этой обложкой подробные сведения не имеют практического применения в сегодняшней повседневной жизни. Это не советы, как стать миллионером или заполучить в мужья владельца дома на известном подмосковном шоссе; даже в качестве шпаргалки на экзамене по истории эта книга не пригодится — важные баталии и завоевания, смены королей и замужества королев остались вне затронутых на ее страницах тем.

Тогда для кого и зачем написана эта книга?

Она для особенных людей.

Для романтиков? Несомненно! Тот, кто способен, забыв о насущных делах, с упоением погрузиться в мир прошлого, услышать за окном цоканье подков лошади, везущей по лондонским переулкам черный «хэнсом»-кэб, различить среди ночных звуков трещотку полицейского и почувствовать наяву запах крепкого табака, который предпочитал Шерлок Холмс, — такой человек, безусловно, романтик.

Но она же и для тех, кого, говоря словами самого Конана Дойла, «обуревает страсть к точным и достоверным знаниям». Скажем, вы влюблены в приключения Шерлока Холмса и доктора Уотсона, вы даже подошли к тому, чтобы самолично взяться за перо и пополнить сагу о Великом Детективе новым произведением. Без точного знания деталей быта и нравов эпохи попытка эта обречена на неудачу. Ибо настоящее искусство не терпит приблизительности.

Рассказы Конана Дойла о Шерлоке Холмсе насыщены бытовыми деталями. Мир, в котором живет и действует его герой, весом и конкретен. Если речь идет о следах велосипедных шин, то это или шины «Данлоп», или «Палмер» — и в разнице отпечатков протекторов этих шин на влажной земле таится важное сюжетное обстоятельство. По марке поставщика сигарет «Брэдли, Оксфорд-стрит» Шерлок Холмс узнает о присутствии своего друга Уотсона в хижине на болоте («Собака Баскервилей»), К немецкому шпиону фон Борку Холмс, выдающий себя за американца, приезжает на американском же «Форде» (и, скорее всего, это легендарная «Модель-Т» — именно про нее магнат Генри Форд сказал знаменитую фразу, что «вы можете получить машину любого цвета, при условии, что он — черный»).

Наше счастье, что сто лет назад было слабо развито направление рекламы, именуемое product placement. Не сомневаюсь, что напористые производители всякой всячины сумели бы заставить Конан Дойла обрядить сыщика в костюмы именно их фирмы, заставить его жевать «удивительно полезную жевательную резинку» такую-то, чистить зубы патентованным порошком и регулярно принимать их пилюли, спасающие от неизбежного при столь нервной профессии расстройства желудочно-кишечного тракта!

Впрочем, дельцы все же сумели добраться до Холмса. Еще при жизни Дойла в Америке, где действовали иные, чем в Англии, законы, защищающие авторское право, начали в неимоверных количествах выпускаться и продаваться товары, якобы любезные Шерлоку Холмсу. Карточные игры «Шерлок Холмс» предлагали братья Паркер. Крем для мебели «Ронук» ставил детектива в затруднительное положение, ибо на поверхности, начищенной этим средством, не оставалось отпечатков пальцев. В случае, «если вы ищите новый сорт кофе», фигура в кепке-двухкозырке обнаруживала для вас напиток «Фолгер». А уж сигарет и табака безответный Шерлок Холмс отрекламировал и вовсе несчетное количество.


Несколько лет назад автору этих строк довелось готовить новые переводы нескольких широко известных новелл Дой ла о Холмсе на русский язык. Все они уже имели классические переложения на наш язык, сделанные замечательными переводчиками еще в 40–50-е годы прошлого века. Большинство переводов контролировал и редактировал сам Корней Иванович Чуковский. Вот что он писал филологу Ю. Г. Оксману в 1956 году: «Занимаюсь черт знает чем: редактирую Конан Дойля — и, так как переводы очень плохи, в сущности перевожу заново рассказ за рассказом. И конца этой работы не предвидится. Забросил Чехова, забросил мемуары, и вот вожусь с этой полубездарной пустяковиной». Сдается мне, в этой суровой фразе есть изрядная доля кокетства. Кроме того, ну не мог Чуковский признаться серьезному ученому-филологу, что отодвинул многие дела из-за того, что его поглотил, затянул в себя мир приключений Шерлока Холмса.

Так или иначе, но Корней Иванович, лично познакомившийся с Конаном Дойлом еще в 1916 году, курировал большинство классических советских переводов Дойла. Естественно, взявшись переводить рассказы на русский заново, я сравнивал свои результаты с классическими вариантами. Каково же было мое изумление, когда обнаружилось, что из большинства текстов исчезло значительное количество мелких бытовых деталей, тех самых конкретных мелочей, которые создают «плоть и кровь» викторианской Британии, запечатленной Конаном Дойлом. По-видимому, большинство этих вещественных реалий были сочтены «ничего не говорящими советскому читателю подробностями».

«Дьявол, — говорили богословы Святой Инквизиции, — таится в деталях». Именно деталей лишили русского читателя в традиционных переводах. Не иначе как «от греха подальше».

Примеры лишь из одного рассказа, из «Пестрой ленты»: «Уилтонский» ковер (знаменитая марка ковров) стал просто «квадратным ковриком».

Револьвер «Элей № 2» — «превосходный аргумент для джентльмена, завязывающего стальную кочергу узлом», превратился в некое безымянное оружие (тут, правда, напутал сам Конан Дойл: существовал револьвер «Вебли № 2», а патроны к нему как раз выпускались фирмой братьев Элей).

Если в оригинале Шерлок Холмс собирался наведаться в «Докторз Коммонз» — вполне реальную организацию, занимавшуюся гражданским правом, то в переводе он уже скромно «отправлялся к юристам».

По остальным рассказам такого рода «упрощений» раскидано великое множество.

Скажем, бренди, напиток, по-видимому, «мало знакомый нашему читателю», для простоты восприятия чудесным образом превращался то в коньяк, то в виски, а то и просто в водку…

Правда, были и обратные примеры. В рассказе «Обряд дома Месгрейвов» в описании старинного дома я обнаружил абзац, целиком выдуманный переводчиком!


Отдельного упоминания заслуживают киновоплощения Шерлока Холмса и доктора Джона Х. Уотсона. Еще не так давно знаменитая «Книга рекордов Гиннесса» сообщала, что роль знаменитого детектива, начиная с 1900 года, исполняли 75 актеров в 211 фильмах. Сегодня эти данные безнадежно устарели! Новые кино и телефильмы снимаются регулярно; кроме того, в архивах находят ленты немого кино, ранее считавшиеся утраченными. По моим подсчетам, число фильмов уже перевалило за триста, а число актеров, сыгравших Холмса, вышло за рамки сотни и приближается к ста двадцати. Отметим, что Уотсонов, увы, в мировой кинодойлиане существенно меньше — на заре кинематографа, когда Шерлок Холмс был невероятно популярным героем экрана, о докторе Уотсоне почему-то регулярно забывали.

Лавры самого известного в мире Холмса на сегодня делят два актера — покойный англичанин Джереми Бретт и наш соотечественник, ныне здравствующий Василий Борисович Ливанов (не так давно за исполнение роли Шерлока Холмса королева Елизавета Вторая удостоила его одной из высших наград Великобритании — Ордена Британской Империи). Фильмы режиссера Игоря Масленникова, в которых сыграли Василий Ливанов и Виталий Соломин, в комментариях не нуждаются, а Джереми Бретт исполнил роль Великого Детектива в телесериале компании «Гранада», снимавшемся с 1984 по 1994 годы. На протяжении этих десяти лет у Бретта было два Уотсона — Дэвид Бьюрк, ушедший из сериала по завершении первого сезона, и сменивший его Эдвард Хардвик. Всего с участием Бретта был снят 41 эпизод, но, как ни странно, пальма первенства по количеству появлений на экране в образе Шерлока Холмса принадлежит не ему. Другой британский актер — Айли Норвуд (невероятное совпадение, Норвуд — это сценический псевдоним, настоящая его фамилия была… Бретт!) был Шерлоком Холмсом в 47 фильмах. Самое интересное, что фильмы эти появились задолго до эпохи телесериалов — это были немые ленты, снятые в 1921–1923 годах.

Для приближения героев этих получасовых черно-белых лент к тогдашнему зрителю действие всех историй о Холмсе было перенесено в 20-е годы XX века, поэтому кинематографисты имели возможность снимать на реальных улицах Лондона той поры и использовать в качестве реквизита подлинные предметы тогдашнего обихода.

Странная тенденция «осовременивания» Холмса долгое время сохранялась в зарубежном кинематографе. Фильмы с блистательным Артуром Уонтнером, снимавшиеся с 1931 по 1937 год, перенесли героев Дойла, соответственно, в тридцатые годы. И в «Знаке четырех» Холмс и Уотсон гнались по ночной Темзе за Джонатаном Смоллом на быстроходных моторных катерах.

В 1939 году появились «Собака Баскервилей» и «Приключения Шерлока Холмса» с одним из самых известных исполнителей этой роли Бэзилом Рэтбоуном (его постоянным Уотсоном был Найджел Брюс). Первые два фильма были классическими «викторианскими» экранизациями. Но, после того как права на эту серию перешли к американской кинокомпании «Юниверсал», действие последующих двенадцати картин «перескочило» в сороковые годы. Шла Вторая Мировая война, и Холмс с Уотсоном вступили в борьбу с немецкими нацистами.

Лишь в 60-е годы Холмса прочно возвратили в его родную эпоху. Во многом это произошло благодаря телевидению. Сериалы ВВС 1965 и 1968 годов с Питером Кушингом и Дугласом Уилмером сняты достаточно тщательно. Однако, к сожалению, сравнительно скромный бюджет этих картин не позволял художникам-постановщикам воссоздать быт эпохи в желаемых подробностях.

Наибольшего восхищения с точки зрения постановочного размаха заслуживают, на мой взгляд, две киноленты — полнометражные художественные фильмы, снятые в благополучные 70-е годы.

Первая — это картина знаменитого Билли Уайлдера (автора хита советского кинопроката, комедии с участием Мэрилин Монро «В джазе только девушки») «Частная жизнь Шерлока Холмса» (США, 1970). Холмса сыграл Роберт Стефенс, «шекспировский» актер, исполнявший роль сыщика и на театральной сцене.

Вторая — фильм 1979 года «Убийство по приказу» (совместное производство Великобритании и Канады, режиссер Боб Кларк). В этой картине Холмс, блестяще сыгранный Кристофером Пламмером, вступает в противоборство с самым знаменитым серийным убийцей викторианской эпохи Джеком-Потрошителем. Подробность для киногурманов: в 1970 году два будущих Шерлока Холмса Кристофер Пламмер и Василий Ливанов снялись в одном и том же фильме, «Ватерлоо» Сергея Бондарчука. В моем архиве хранится фото с автографом Василия Борисовича, где он и Пламмер запечатлены в одном кадре. Кстати, и кепку-двухкозырку Холмса они надели одновременно — в 1979 году.

В обоих вышеупомянутых фильмах блестящая игра актеров подкрепляется крайне достоверной передачей образа повседневной жизни современников Конана Дойла и Шерлока Холмса. И та и другая лента шли по российскому телевидению, а сейчас доступны на DVD-дисках.

Сериал киностудии «Ленфильм» с Василием Ливановым и Виталием Соломиным очаровывает любого зрителя. В последние годы благодаря DVD началось его триумфальное шествие по домашним экранам поклонников Шерлока Холмса из самых разных стран мира. Говоря об исторической достоверности наших фильмов, англичане упрекают нас в несхожести архитектуры Бейкер-стрит и некоторых других натурных объектов с реальными лондонскими улицами викторианского и эдвардианского периодов, но хвалят за тщательность и качество воссоздания костюмов персонажей и предметов домашнего обихода. Также почти всем очень нравится созданный художниками «Ленфильма» интерьер квартиры миссис Хадсон на Бейкер-стрит 221-б.


Рассказывая о вещном мире Шерлока Холмса, автор делится с читателем уникальными в своей достоверности и изысканности сведениями о нравах и быте Британии Викторианского и Эдвардианского периодов. В Англии и США издано несколько книг аналогичной тематики — «Шерлок Холмс. Человек и его мир» Х. Р. Китинга, «Энциклопедия Шерлокиана» Джека Треси, «Мир Шерлока Холмса» Мартина Фидо, «Жизнь и времена Шерлока Холмса» Филиппа Уэллера и Кристофера Родена. Это прекрасные сочинения, и книга Светозара Чернова достойно смотрится в их ряду. Однако стоит отдельно упомянуть одно ее неоспоримое преимущество, связанное с техническим прогрессом.

Все перечисленные издания написаны в эпоху «до интернета». А книга Чернова — в пору, когда Всемирная паутина стала повседневной реальностью. Благодаря этому автор приобрел уникальные возможности поиска информации, которых были лишены его предшественники. Чтобы, скажем, процитировать материалы из газеты «Таймс», в прежние времена приходилось ворошить пыльные подшивки, имевшиеся, кстати, далеко не во всех библиотеках, или наугад заказывать микрофильмы с репродукциями отдельных номеров. Сейчас же цифровой архив самой авторитетной британской ежедневной газеты позволяет осуществлять мгновенный поиск по ключевому слову среди номеров, начиная с 1785 года. Искать информацию можно даже в текстах рекламных объявлений!

Возможность мгновенного общения посредством электронной почты сделала доступным общение коллекционеров и исследователей из любых краев мира. Люди, которые прежде не имели даже теоретического шанса познакомиться, сейчас способны делиться результатами своих изысканий, не вставая из-за письменного стола. Насколько я знаю, Светозар Чернов никогда не пренебрегал этими возможностями. Вот и сейчас я пишу это предисловие, сидя в Москве, а через какой-то десяток минут Чернов откроет е-mail с моим текстом у себя дома в Санкт-Петербурге.


«Знать то, чего не знают другие»… После того как вы прочтете эту книгу, кредо Шерлока Холмса вполне может стать и вашим. Это ведь величайшая привилегия и большое удовольствие — обладать фундаментальными познаниями в редких, полузабытых областях. Носители такого знания, как ни странно, всегда будут нужны людям, ибо кинематографисты снимают новые фильмы, писатели сочиняют исторические романы, компьютерщики создают игры про «старую добрую Англию» И всем, если только речь не идет о закоренелых халтурщиках, нужны «точные и достоверные знания».


У дотошного и внимательного к деталям сэра Артура Конана Дойла, в его 56 рассказах и 4 повестях о Шерлоке Холмсе исследователи все же сумели найти достаточно большое количество ляпов, анахронизмов и фактических ошибок. Не сомневаюсь, что если бы сэр Артур имел под рукой эту книгу, подобных досадных неточностей в его бессмертных сочинениях было бы значительно меньше.

Даниил ДУБШИН.
Май 2007 г., Москва.

От автора

Сто двадцать лет назад, в ноябре 1887 года, в ежегодном приложении к журналу «Beeton's Magazine», носившем скромное название «Битонский рождественский ежегодник», был явлен свету новый литературный герой — частный сыщик-консультант Шерлок Холмс. Всего описанию его жизни было посвящено 4 повести и 56 рассказов, написанных Артуром Конаном Дойлом. А также многочисленные подражания и стилизации (они же фанфики и пастиши), пародии и исследования, которые не перестают выходить до сих пор.

Скромная цель этой книги состоит в том, чтобы дать начинающему автору детективных стилизаций «под Конана Дойла» представления о месте и времени, в которых жил Шерлок Холмс со своим неизменным спутником доктором Уотсоном. Менее скромная — поведать что-нибудь новое о викторианской Англии не только начинающим, но и маститым авторам. И уж совсем нескромная — послужить не желающему ничего писать читателю кратким гидом по Лондону Шерлока Холмса.

Это книга — не шерлокианская энциклопедия, хотя вы найдете в ней массу бесполезных сведений: от ассортимента лавок в окрестностях дома 221-б по Бейкер-стрит до цен на газ и извозчика, от описания маршрута погони за Джонатаном Смоллом до жалования полицейских констеблей. Возможно даже, что где-то обилие дат, фамилий и цен заставят вас перевернуть ту или иную страницу. Делайте это смело. Ведь если вы соберетесь писать, каждая такая дата и фамилия могут оказаться бесценными, и вы вернетесь к ним. Если же вы просто читатель, то дальше вы непременно найдете истории, которые вас заинтересуют. Сразу оговорюсь: многие стороны жизни останутся сокрыты от вас и потребуют собственных изысканий. Но я помогу вам выбрать дом на реальной Бейкер-стрит, чтобы поселить в нем Великого Детектива, расскажу о соседях и примечательных местах поблизости, покажу дом изнутри и дам необходимые замечания о его устройстве и содержании. Мы немного поговорим о еде, одежде и даже пошепчемся о семейной жизни доктора Уотсона, хотя такие темы и не принято обсуждать в респектабельном обществе. По пути к месту преступления мы проедемся с вами на тогдашнем общественном транспорте и ознакомимся со средствами связи, которые были в распоряжении Шерлока Холмса. На месте у нас будет возможность разузнать об устройстве лондонской полиции, а затем спуститься вниз по Темзе на полицейском катере. К концу книги вы будете знать о Холмсе и окружавшем его мире много такого, чего не знал и даже не предполагал сам Конан Дойл.

Итак, приступим. Game is afoot, Watson! Дичь поднята уже!

Где же находится дом миссис Хадсон?

Первое, что нам предстоит — определиться с главным местом действия, где начинались и заканчивались большинство приключений Шерлока Холмса и доктора Уотсона. Ведь точное местонахождение дома 221-б неизвестно, и титанические усилия многих поколений холмсианцев и шерлокианцев установить его так и не дали плодов. Вернее, на эту роль без особых на то оснований претендуют слишком много домов. Дело в том, что во времена Холмса Бейкер-стрит была не столь длинной, как ныне. Она тянулась с юга на север от Портман-сквер до перекрестка с Паддингтон-стрит на востоке и Кроуфорд-стрит на западе. Дальше за перекрестком шла уже улица под названием Йорк-плейс. За пересечением с широкой и шумной Мерилебоун-роуд улица опять меняла свое название и становилась Аппер-Бейкер-стрит — Верхней Бейкер-стрит. Собственно Бейкер-стрит имела всего 84 дома: номера шли сперва по восточной стороне улицы до № 42, а потом, начиная с № 44, в обратную сторону по западной. По каким-то причинам дом № 43 на Бейкер-стрит отсутствовал. В 1921 году Йорк-стрит стала частью Бейкер-стрит, а Аппер-Бейкер-стрит присоединилась к ней в 1930 году, при этом дома были перенумерованы на всем протяжении объединенной Бейкер-стрит, и адресная система приобрела привычное для нас разделение на четную и нечетную стороны улицы. Появился и дом 221, попавший на территорию бывшей Аппер-Бейкер-стрит.


Бейкер-стрит и окрестности Где же находится дом миссис Хадсон?

Конан-Дойл.


О том, имел ли сам Дойл в виду какой-то конкретный дом, когда в 1886 году помещал своего героя на Бейкер-стрит, практически ничего не известно. Единственное прямое указание имеется в воспоминаниях сэра Гарольда Морриса (1876–1967) «Взгляд назад» (1960). Сэр Гарольд утверждал, что однажды Конан Дойл обратился к его отцу, известному врачу-дерматологу доктору Малколму Моррису (1849–1927), с которым обсуждал многие детали задуманной им серии детективных рассказов о Шерлоке Холмсе, с вопросом о наиболее подходящем лондонском районе для проживания героев, и тот сказал: «Почему бы не поместить его и Уотсона на Бейкер-стрит, в дом 21, где мой дед Джон Моррис жил после отставки из Бомбейской гражданской службы?» По утверждению сэра Гарольда, Конану Дойлу понравилась идея насчет Бейкер-стрит, и он отправился взглянуть на № 21. Он даже попросил у хозяев посмотреть некоторые комнаты, под тем предлогом, что дед его жил там за пятьдесят лет до того, но в те времена дом был полностью жилым, и его приняли без особого энтузиазма. Дойлу удалось увидеть только холл, гостиную и комнаты позади нее на первом этаже. Писатель был разочарован, потому что ему хотелось увидеть гостиную на втором этаже, которую он намеревался сделать гостиной Холмса и Уотсона. К счастью, доктор Моррис имел подробные сведения о продаже дома 21 по Бейкер-стрит с аукциона 24 ноября 1840 года по распоряжению душеприказчиков покойного Джона Морриса, эсквайра. Изучение этих подробностей да еще два-три визита для внешнего осмотра здания позволили Конану Дойлу распределить комнаты между персонажами. Полагая, что жильцы могут возражать, если он даст дому настоящий адрес и поселит там своего детектива, Дойл добавил цифру 2 перед номером дома и сделал гостиную о двух окнах, а не о трех, как это было в действительности.

Насколько рассказанное Моррисом правда — неясно. В «Таймс» от 14 ноября 1840 года имеется анонс продажи с аукциона мистером Элгудом превосходного жилого дома № 21 по Бейкер-стрит, с двойным каретным сараем и конюшней на 4 стойла, ценной библиотекой и небольшим винным погребом, а также имущества покойного Джона Морриса. Уже к 1881 году этот дом не был исключительно жилым, вопреки указанию Морриса об обстоятельствах посещения этого дома Холмсом.

Здесь располагалось фотоателье Роберта Фолкнера и Ко., находившееся тут по крайней мере до Первой мировой войны, помещения обойщика и земельного агента Джорджа Маддокса, а в верхних этажах проживал актер Франк Б. А. Арнольд с женой и прислугой. В 1899 там, кроме Фолкнера, числились: торговля товарами для здоровья «Вигор и Ко.», купец Корнелиус Харнесс, «Кэламбия Бициклинг Мануфактурерс» и «Христианский институт женщин Германии и Скандинавии».

Более того, упоминавшийся в «Таймс» покойный Джон Моррис из № 21 был не дедом, а прадедом сэра Гарольда, одним из директоров Ост-Индской компании в конце XVIII века. Дед же его, Джон Карнак Моррис, служивший в Мадрасском (а не Бомбейском) президентстве, произвел на свет своего пятнадцатого ребенка, Малколма Морриса, отца сэра Гарольда, в 1849 году. Плохо обстояло у автора мемуаров и с домом, который он с таким воодушевлением считал прототипом дома 221-б. Это был дом 21 по новой нумерации, при жизни же его отца и Конана Дойла он носил номер 77, а не 21, и служил жильем для 10 портних.

Таким образом, достоверность рассказа Морриса о том, что именно дом 21 был выбран писателем в качестве прототипа знаменитого дома 221-б, остается под сомнением. Во всяком случае, согласно одной из записных книжек Конана Дойла за 1887 год, содержавшей черновые наброски к «Знаку четырех», первоначальным адресом детектива должен был стать дом 221-б не по Бейкер-стрит, а по Аппер-Бейкер-стрит. Но не стал. Как не стал детективом Шерринфорд Холмс, а его другом и биографом — Ормонд Сакер из той же записной книжки.

Существуют свидетельства Алексея Толстого и Корнея Чуковского, что к февралю 1916 года Конан Дойл уже точно определился с местонахождением дома 221-б. Оба русских писателя входили в состав делегации, посетившей союзников во время Первой мировой войны. В «Чукоккале» Чуковский описывает, как Конан Дойл пришел к ним в отель и предложил провести экскурсию по Лондону. «На Бейкер-стрит, куда мы пришли вместе с ним, — пишет Чуковский, — в том доме, где, по его словам, жил Шерлок Холмс, оказалось фотоателье некого Фрея». Алексей Толстой пересказывает слова Дойла, в которых тот даже упоминает номер дома: «Однажды я пошел на Бейкер-стрит посмотреть, кто живет в тридцать седьмом номере (квартира Шерлока Холмса и доктора Ватсона). Оказалось, там — фотография». В данном случае мы имеем явную ошибку: в № 37 ни в 1916 году, ни раньше фотографов не было.

С 1863 года фотографическое ателье «Elliott & Fry Ltd.», основанное Джозефом Эллиотом (1835–1903) и Кларенсом Фраем, находилось по адресу Бейкер-стрит, 55 и 56 (это второй дом южнее угла с Дорсет-стрит по западной стороне).

Однако Чуковский не утверждал, что Конан Дойл с самого начала поселил своего героя в этом доме.


Бейкер-стрит и окрестности Где же находится дом миссис Хадсон?

Корней Чуковский. Рисунок Исаака Бродского. 1916


Более того, скорее всего, свой первый визит на Бейкер-стрит с целью выбрать дом 221-б Дойл совершил только в 1902 или 1903 году, когда был вынужден воскресить великого детектива, ведь именно в рассказе «Пустой дом» впервые появилось достаточно точное указание на местоположение жилища героя.

Попробуем все же, не оглядываясь на поздний выбор Конана Дойла, согласовать имеющиеся в тексте его рассказов и повестей о Шерлоке Холмсе сведения о доме миссис Хадсон и найти реальный дом, который бы наиболее им удовлетворял. Ряд косвенных данных говорит о том, что он был в южной части современной Бейкер-стрит. Так, в «Знаке четырех» Уотсон посещал почтовую контору на Уигмор-стрит, 104, в двух кварталах от Портман-сквер (на Аппер-Бейкер-стрит была своя почтовая контора), а поставщиком сигарет для доктора и крепкого табака Холмсу был некий Бредли, державший табачную лавку на Оксфорд-стрит. Но главный ключ, оставленный нам Артуром Конаном Дойлом, содержится в описании маршрута Шерлока Холмса и доктора Уотсона из рассказа «Пустой дом»:

«Я предполагал, что мы едем на Бейкер-стрит, но Холмс остановил кэб на углу Кавендиш-сквера… Мы шли какой-то странной дорогой. Знания Холмсом лондонских закоулков были исключительные, и сейчас он уверенно шагал через лабиринт внутренних дворов и проходов, о существовании которых я даже не подозревал. Наконец мы вышли на узкую улицу с двумя рядами старых, мрачных домов, которая вывела нас на Манчестер-стрит, а затем на Бландфорд-стрит. Здесь он поспешно свернул в узкий проход, прошел через деревянные ворота в пустынный двор и открыл ключом заднюю дверь одного из домов…

— Знаете ли вы, где мы? — шепотом спросил Холмс.

— Кажется, на Бейкер-стрит, — ответил я, глядя через мутное стекло.

— Совершенно верно, мы находимся в Камден-Хауз, как раз напротив нашего собственного старого жилища.»


Бейкер-стрит и окрестности Где же находится дом миссис Хадсон?

Бейкер-стрит в районе пересечения с Бландфорд-стрит. Фрагмент карты Лондона. 1894


Бейкер-стрит и окрестности Где же находится дом миссис Хадсон?

Дом 72 по Бейкер-стрит. Фрагмент карты Лондона. 1894


Название Бландфорд-стрит носила восточная часть улицы, пересекавшей Бейкер-стрит примерно посередине, между номерами 15 и 16 (западная ее часть называлась Кинг-стрит). С Бландфорд-стрит можно было свернуть в один из двух узких и параллельных улице Бейкер-стрит проходов: Кендалл-мьюз на юге (между кафе Амлоса Суонелла и домом строителя Дейвида Бейкера) и Бландфорд-мьюз на севере (между домами портнихи мадам Мари и торговки зерном миссис Матильды Беннетт). Эти проходы можно увидеть на приведенном плане — термин mews использовался в то время для обозначения проулка или небольшой площади, окруженной домами, которые первоначально служили конюшнями.

Все пытающиеся уяснить местонахождение дома Холмса на основании приведенного отрывка делятся на две партии: тех, кто полагает, что Холмс направился на север в Бландфорд-мьюз, и тех, кто думает, будто он повел Уотсона на юг в Кендалл-мьюз. С некоторой степенью уверенности можно утверждать, что Камден-хауз находился либо южнее номера 15, либо севернее номера 16. А поскольку, очевидно, вход в Камден-Хауз был непосредственно из прохода и никакие другие улицы больше не пересекались, Камден-Хауз не мог располагаться дальше, чем Джордж-стрит, и иметь номер меньше 8, если поворачивать на юг, либо находиться дальше Дорсет-стрит и иметь номер больше 32. Вероятнее всего, Камден-Хауз был одним из ближайших к Бландфорд-стрит домов, в какую сторону с нее ни сворачивай (хотя выбранный самим Дойлом дом требовал от Холмса с Уотсоном пройти по проулку практически до самого конца). Соответственно, дом, выведенный под номером 221-б, находился примерно напротив него на западной стороне Бейкер-стрит, и располагался либо около № 62, либо около № 72.

В рассказе «Загадка Торского моста» можно найти очень важную деталь для определения местоположения № 221-б. Уотсон упоминает одинокий платан, который украшал двор позади дома. Внимательно рассмотрим карту еще раз. Севернее Кинг-стрит мы видим огромный участок, занимающий большую часть площади квартала. Это Бейкер-стритский базар, о котором речь пойдет немного дальше. На саму Бейкер-стрит здесь выходит всего девять домов, ни один из которых не имеет заднего двора. Южнее Кинг-стрит только один дом имеет такой двор — это дом № 72 (долгое время после перенумерации этот земельный участок имел № 31, сейчас весь квартал застроен громадным офисным зданием). Параллельно Бейкер-стрит на юг от Кинг-стрит шел короткий тупиковый проулок под названием Кинг-стрит-мьюз, но дома, выходившие фасадом на Бейкер-стрит, судя по карте, прямого сообщения с ним не имели. Дом 72 считали домом Холмса такие мэтры-холмсианцы, как Бернард Дейвис, Дейвид Хаммер и Уильям Баринг-Гулд. Соответственно, Камден-Хаузом в таком случае был дом примерно напротив.


Бейкер-стрит и окрестности Где же находится дом миссис Хадсон?

Схема Бейкер-стрит и окрестностей. Ок. 1892


В доме 13, участок которого стоял лицом к лицу с участком 72, находилась, по крайней мере, со времен поселения Шерлока Холмса на Бейкер-стрит, аптека, принадлежавшая Джону Тейлору. Видимо, здесь Холмс всегда покупал кокаин, морфин и другие опиаты в периоды угнетающей скуки. Дом 14, ближе к углу с Бландфорд-стрит, занимали каретники братья Мосс. А непосредственно на углу находился дом 15, при этом был № 15-а и просто № 15. Индексом 15-а обозначались деловые помещения, занятые в то время художником по цветному стеклу Стивеном Мэттьюзом, портнихой выходного платья мадам Кларой Валша и модисткой миссис Эммой Оделл. В № 15 числились портниха мадам Маргарет Грета и дамские портные Янтиан & Моллисон. К 1903 году (предполагаемому времени визита Дойла во время написания «Пустого дома») аптека оставалась на своем месте и просуществовала после еще, по крайней мере, лет десять. Так что более вероятно, что под именем «Камден-Хауз» был выведен дом 14 или даже 15 (кстати, в 1895 году на аукционе производилась распродажа мебели из этого дома).

Подлинная история дома 221-б

Но вернемся к дому 72, который у Конана Дойла, как мы с этого момента будем считать, носит номер 221-б. Буква «б» (сокращение от «бис»), по утверждению автора классических холмсианских книг Майкла Харрисона («По стопам Шерлока Холмса» и «Лондон Шерлока Холмса»), указывала на то, что квартира Холмса и Уотсона располагалась над магазином или конторскими помещениями, имевшими отдельный вход. Вполне возможно: ведь ни Уотсон, ни Холмс никогда не бывают на первом этаже своего дома. Однако адресов с индексом «б» на реальной Бейкер-стрит не было, наличие же индекса «а» в некоторых случаях означало вообще отдельный дом, как это было с № № 8 и 8-а, которые стояли на разных углах перекрестка с Джордж-стрит.

В «Таймс» и в почтовых справочниках Келли мне удалось найти некоторые сведения о доме № 72. В 1821 году некая английская леди, проживавшая в Париже, где получала образование ее дочь, пожелала принять на себя заботу об образовании еще трех-четырех юных леди, с которыми обещала обходиться, как со своими собственными дочерями. Обращаться следовало в новые читальные залы мистера Батта по интересующему нас адресу.

В 1827 году здесь проживал некий мистер Френсис, оценщик, земельный агент и бесплатный регистратор, сдававший под коммерческие заведения несколько помещений в Сити и других районах Лондона.


Бейкер-стрит и окрестности Подлинная история дома 221-б.

Фрагмент переписи 1881 года для дома 72 с Бенингом Арнольдом


В переписных ведомостях 1861 года здесь зарегистрированы ювелир Эдуард Чапмен, его свояченица-портниха и ее пять коллег-портних, шивших женские платья, а также служанка. Именно Чапмен, судя по всему, устроил в прежде исключительно жилом доме лавку на первом этаже.

В 1878 году некий джентльмен, скрывшийся под инициалами У.Ф., и его жена, вышедшие в отставку педагоги, предлагали принять для образования одного-двух «индийских» (т. е. родители которых состояли прежде на колониальной службе в Индии) или других детей.

В 1881 году, т. е. как раз когда Холмс и Уотсон сняли квартиру у миссис Хадсон, по этому адресу проживал 38-летний холостяк солиситор (стряпчий) Томас Роул.

С 1868 года владельцем дома 72 был Бенинг Арнольд. Родился он в 1824 году в Шордиче на востоке Лондона в семье бумагодела Эдуарда Арнольда, претендовавшего на первое применение машин в бумагоделательном производстве в Англии в 1813 году. Вскоре после окончания школы в Лондоне юный Бенинг был отдан в ученичество по книгопечатной части в типографию Джеймса Хаддона с Касл-стрит в Финсбери, который первым в 1822 г. начал печатать ноты. Сам Арнольд хранил у себя как большую драгоценность нотный альбом «Псаломщик», изданный Винсентом Новелло и отпечатанный Хаддоном. Будущий владелец дома на Бейкер-стрит полностью готовил набор для этого издания, содержавшего около 400 псалмов и гимнов. В 1854 году Бенинг Арнольд женился на Офелии Томас, оставил печатное дело и переехал в Бейкер-стрит, 72, принадлежавший в то время У. Ч. Родсу. Кроме жены, у него была служанка, и это при том, что в доме уже проживал ювелир Чапмен еще с 7 человеками! Сперва Арнольд продавал и чинил карманные часы-хронометры, для чего нанимал мальчишку и еще одного человека, а с начала 1860-х переквалифицировался в ювелира и торговца антикварным серебром. Скорее всего, он перенял дело Эдуарда Чапмена, который вскоре исчез из дома вместе со своими многочисленными портнихами-квартирантками. В 1868 году Родс умер, и на аукционе 9 июня Арнольд выкупил дом. По крайней мере, во время переписи 1871 года он проживал здесь только с женой и двумя служанками. В 1874 году жена его умерла, и до начала 1880-х он был одиноким вдовцом, пуская к себе на жительство квартирантов. Затем Бенинг Арнольд вновь женился, на этот раз на Эмили Муран из Гернси, и произвел на свет двух сыновей и дочь: Бенинга Мурана (1884), Клода (1888) и Мод (1889). Судя по рекламе, которую он давал в 1884 году, он скупал драгоценности и ювелирные украшения и торговал бриллиантами по демпинговым ценам: «обручальные кольца, серебряные тарелки, скупка старого серебра за наличные, на продажу склад бриллиантов от производителя на 40 % меньше себестоимости». Интересно, что похожее прикрытие — продажу бриллиантов по низким ценам в центре лондонской ювелирной торговли Хаттон-Гарденс — имел Адам Уорт, послуживший Конану Дойлу прототипом «Наполеона преступного мира» профессора Мориарти.

30 марта 1899 г. при кораблекрушении в Ла-Манше близ Гернси парома «Стелла» мистер Арнольд потерял жену и младшего сына Клода, а старший спасся только благодаря своим навыкам лучшего пловца Лондонской политехнической школы и тому, что мать успела засунуть ему под куртку футбольный мяч.

После трагедии Бенинг Арнольд оставил дом на Бейкер-стрит и перебрался в городок Борнемут в графстве Суррей, в дом на Суррей-роуд под названием «Камелот». Здесь в возрасте 85 лет он увлекся боулингом и продолжал катать шары, пока ему не исполнилось 104 года. Со столетием его поздравляли даже король и королева, а в октябре 1927 г. он был представлен принцу Уэльскому. Умер мистер Арнольд, когда ему исполнилось 106 лет.

Имя Бенинга Арнольда периодически проскакивало в «Таймс» в разделе происшествий и судебной хроники. Вечером 6 января 1861 года Арнольд, к слову, бывший лучший ныряльщик и пловец Серпентайна в Гайд-парке, отличился при спасении суперинтенданта Уильямса и следившего за состоянием льда на Серпентайнском катке служащего, которые провалились под лед вместе с легкими санками при попытке вывезти на берег спасенного ими, в свою очередь, посетителя.

В сентябре 1894, в год воскресения Шерлока Холмса, Арнольд поместил в «Таймс» объявление: «НАЙДЕН, 18-го с.м. на Дорсет-стрит, Портман-сквер, ЗОЛОТОЙ КАРАНДАШ. Владелец может получить его по обращении к Б. Арнольду, ювелиру, Бейкер-стрит, 72, дав правильное его описание и оплатив стоимость рекламного объявления». Разве не похоже это объявление на то, которое дал Холмс в утренние газеты в «Этюде в багровых тонах»? «Сегодня утром на Брикстон-роуд, на проезжей части между трактиром „Белый олень“ и Холланд-Грув найдено простое золотое кольцо. Обращаться к доктору Уотсону, Бейкер-стрит, 221-б, с восьми до девяти вечера».


Бейкер-стрит и окрестности Подлинная история дома 221-б.
Бейкер-стрит и окрестности Подлинная история дома 221-б.

Некролог Бенинга Арнольда. «The Times». 1930


А шестью годами раньше, тоже в сентябре, Арнольд через «Таймс», наоборот, разыскивал пропажу: «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ДЕСЯТЬ ШИЛЛИНГОВ. — ПОТЕРЯНЫ между Бейкер-стрит и Уоррингтон-кресент маленькая ЖЕМЧУЖИНА, БРИЛЛИАНТ и РУБИНОВАЯ ПОДВЕСКА от СЕРЬГИ. Обращаться к Б. Арнольду, ювелиру, Бейкер-стрит, 72».

В сентябре 1888 года, как раз когда Холмс с Уотсоном расследовали дела о «Сокровище Агры» и «Знаке четырех», в лавку Арнольда в его отсутствие заглянул некий Чарльз Пол и попытался украсть лоток с 18 золотыми часами общей стоимостью 300 фунтов, пользуясь беспомощностью замещавшей хозяина мисс Петуик. В дверях он столкнулся с входившим Арнольдом, выронил поднос и бежал на улицу, но был пойман хозяином ювелирной лавки и сдан полиции. В апреле следующего года Чарльз Серл попытался украсть с прилавка бриллиантовое кольцо стоимостью 50 гиней, однако Арнольд вовремя заметил пропажу. Серл успел выбежать из лавки, но его догнал констебль, и позднее воришка был приговорен к трехмесячному заключению с принудительными работами.


Бейкер-стрит и окрестности Подлинная история дома 221-б.

Ювелирный магазин. Рисунок из журнала «Punch». 1892


В 1900-х годах в доме Бенинга Арнольда сменились одно за другим несколько заведений. Например, в 1901 году здесь жил голландский парикмахер Николас Говере с женой.

В 1907 году там размещался салон художественной мебели леди Окленд. С этим салоном было связано судебное дело некоего Генри Александера, подрабатывавшего агентом «Придворного путеводителя» Вебстера и посетившего салон с предложением поместить в путеводителе рекламу. Леди Окленд не пожелала этого делать, но агент продолжал исправно навещать ее. Владелице салона даже пришлось написать издателям, но это не помогло. Однажды Александер пришел, когда в салоне был муж леди Окленд, лорд Окленд, который попытался выдворить назойливого агента вон, за что получил по голове. В последующие четыре визита Александер повторил свои нападения на лорда Окленда, и тому пришлось вызывать полицию.


Бейкер-стрит и окрестности Подлинная история дома 221-б.

Рекламное объявление салона Берри. «The Times». 1916


В конце десятилетия в доме на Бейкер-стрит, 72, поселились две дамы: мадам Кейт Берри, модистка, содержавшая здесь в дальнейшем салон, и мадам Жанна Хатлак, корсетница.

Бейкер-стрит

Земля в Англии принадлежала большей частью аристократии, и Бейкер-стрит находилась на территории так называемых портмановских земельных владений.

Сэр Уильям Портман из Сомерсета, лорд главный судья при Генрихе VIII, в 1533 году приобрел 270 акров, простиравшихся от Оксфорд-стрит до Регентского канала (Regent's Channel, в те времена — самый настоящий канал с активным судоходством).

Вплоть до 1755 года главным занятием в этом районе было свиноводство и производство компоста из «ночной почвы», как тогда называли человеческий кал, используемого для удобрения земли (забавно, что Уотсон, проживая здесь позднее, и весь Лондон называл «эта великая выгребная яма»). Новый владелец земли Эдуард Беркли Портман затеял на своих землях строительство многоквартирных кварталов, сдаваемых в долгосрочную аренду.

Это строительство началось на юге портмановских владений и распространилось вдоль Эдгуар-роуд и Бейкер-стрит. Сама Бейкер-стрит прокладывалась с 1755 года Уильямом Бейкером, девонширским соседом Портманов, и была названа в его честь. К 1820 году уличная сеть на портмановских землях приобрела вид, более-менее узнаваемый и сегодня, и первоначальная застройка была в основном завершена.

Большинство домов на Бейкер-стрит были построены в первой трети девятнадцатого века, то есть в позднегеоргианском стиле (точнее, в стиле Регентства — в 1811–1830-е годы), и представляли собой типичный образец английской ленточной (террасной) застройки, когда дома стояли в ряду одинаковых домов и соседние дома имели общие стены. Уже в середине XIX века этот район не был слишком престижным, так как находился у самой границы «старого» Лондона, за которой начинались унылые, безликие и не всегда качественные новостройки. Тем не менее дома здесь считались достаточно добротными. В романе «Домик в Аллингтоне» (1864) Энтони Троллоп писал: «Мы знаем, насколько мерзко звучит Бейкер-стрит и как совершенно омерзительно для утонченного уха название Фицрой-сквер. Однако дома в этих окрестностях солидны, теплы и хорошего размера».


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Подметальщик, прочитавший о грядущей реформе уборки улиц. Рисунок из журнала «Punch». 1891


К концу георгианского периода прежде строгое правило — терраса должна выглядеть как единое целое — перестало соблюдаться неукоснительно, и отдельные дома стали несколько отличаться друг от друга. Для георгианских домов было характерно использование желтых кирпичей местной лондонской формовки вместо красных; считалось, что они больше похожи на камень. От копоти желтый цвет превращался в желто-бурый и выглядел очень непрезентабельно. Наружные стены первых этажей таких зданий обычно были рустованы так называемым «Патентованным камнем Коуда» либо штукатурились и красились. В середине XIX века стало модно использовать краску светло-кремового цвета, а гравированные по штукатурке линии, имитировавшие камень, заполнялись серой краской. Крыши домов были крыты черепицей из природного сланцевого уэльского шифера, обычно сине-черного, синего или зеленовато-серого, хотя оттенки колебались от темно-серого до серебристо-серого, даже багрянистого или сливового и сине-серого. Впрочем, с мостовой эти крыши обычно видны не были, так как ради экономии кровельного материала их делали с низкими скатами, а стены по тогдашним правилам безопасности должны были, по крайней мере, сантиметров на сорок возвышаться над краем крыши.

Из других характерных черт георгианских домов на Бейкер-стрит можно упомянуть наличие веерообразного светового окна над входной дверью, использование антаблементов, фронтонов, консолей и либо пилястр, либо колонок для оформления дверных и оконных проемов, а также установку простых подъемных окон с верхней и нижней скользящими рамами, которые могли сдвигаться вертикально независимо одна от другой. Из-за технологических ограничений и высокого налога на стекло до 1850 года в оконных рамах использовались частые переплеты, позволявшие застеклять окно при помощи стекол небольших размеров. С развитием технологии и ликвидацией налога стало возможно использовать большие стекла, но в 1870-х вновь стали модны мелкие стекла, правда, только в верхней половине окна.

Земля под строительство предлагалась на условиях аренды, и арендная ставка основывалась на размере строящегося дома. В среднем, согласно строительному кодексу 1774 года, тарифные разряды были следующие:

четвертый разряд: размер до 350 кв. футов;

третий разряд: 350–500 кв. футов;

второй разряд: 500–900 кв. футов;

первый разряд: от 900 кв. футов и выше.

Учитывалась площадь одного этажа, а не всех помещений. Дома первого, второго и третьего разряда были четырехэтажными, четвертый разряд имел лишь три этажа. Дома первого и второго разряда имели по фасаду три окна, дома третьего и четвертого — только два. Учитывая количество народа, проживавшего в доме миссис Хадсон: сама квартирная хозяйка, кухарка, горничная (а также, возможно, мальчик-слуга) и двое квартирантов, притом, что на первом этаже располагалась лавка, — можно предположить, что дом № 221-б принадлежал, скорее всего, к третьему разряду, т. е. имел по фасаду два окна. Это подтверждается описанием гостиной в «Этюде в багровых тонах».


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Гувернантка с девочкой на улице. Поодаль молочник с тележкой. Рисунок из журнала «Punch». 1901


Сама миссис Хадсон была скорее арендатором, чем свободным владельцем одного (а может, даже нескольких — мы ничего не знаем об этом) зданий. Тот же Бенинг Арнольд, как я вскользь упоминал уже, владел арендой не только дома 72 по Бейкер-стрит. В 1867 году он подавал объявление в газеты о сдаче внаем мастерской, с большой гостиной и пристроенной конюшней, специально приспособленной для художников-любителей, коллекционеров книг и т. д. Располагалась мастерская близ Кавендиш-сквер, весьма респектабельного района. В 1878 году в «Таймс» было опубликовано объявление о сдаче в аренду на 12 месяцев небольшого меблированного дома в Бекенеме за 3 гинеи в неделю. Адресоваться следовало к владельцу дома 72 по Бейкер-стрит, т. е. к тому же Арнольду.

Конечно, миссис Хадсон была в иной ситуации, чем ювелир. Скорее всего, оставшись одна после смерти мужа, она не обладала достаточными средствами для комфортной жизни без каких-то дополнительных доходов. Аренда на недвижимость в респектабельном жилом районе не только давала ей крышу над ее собственной головой, но и приносила достойные поступления, на которые она могла жить. Мы не знаем точно, когда миссис Хадсон стала хозяйкой в доме 221-б; мы даже не знаем, была ли она пожилой дамой или молодой интересной вдовушкой, поэтому приведем несколько газетных объявлений, появившихся в «Таймс» на рубеже 1870–1880-х годов:

«Бейкер-стрит, близ Портман-сквер. 21-годичная аренда. Плата 210 фунтов. Страховой взнос, включая недвижимый инвентарь, 220 фунтов. Рента без страхового взноса 220 фунтов, недвижимый инвентарь 50 фунтов. Агенты Браун и Ко., Дьюк-стрит, 2, Горвенор-сквер, 3.»

«Хороший ЧАСТНЫЙ ДОМ на Бейкер-стрит, держится в течение короткого, не истекшего еще срока прямо от лорда Портмана, продается с правом продления. Цена 160 фунтов».

«14-комнатный дом близ Портман-сквер, сдается, немеблированный, рента всего 200 фунтов ежегодно. Страховой взнос номинальный».

Какой-то похожий вариант был предоставлен и агентами по недвижимости, к которым обратилась миссис Хадсон. На самой Бейкер-стрит тоже было несколько агентств, в частности, Джордж Маддокс, земельный агент и обойщик мебели, возглавлял контору Портмановского агентства в № 20, а в №№ 68–69 находилась контора агентов по недвижимости (а по совместительству обойщиков) Друса и Ко.

Примеров объявлений о сдаче в наем квартир в 1881 году — миссис Хадсон наверняка давала объявление в газеты — тоже предостаточно. Выглядели они примерно так:

«КОМНАТЫ, меблированные, 221-б, Бейкер-стрит, Портман-сквер, для одного или двух джентльменов. Гостиная с одной или двумя спальнями, хорошая кухня. Обращаться на месте к М. Хадсон».

«Лондонские словари» Диккенса-сына за 1879 и 1888 гг. сообщают, что в районе, где подыскали себе жилище Шерлок Холмс с доктором Уотсоном, гостиную со спальной можно было снять по цене от 15 до 30 шиллингов в неделю. Холмс с Уотсоном сняли гостиную с двумя спальнями и пансионом, что стоило им несколько дороже. По мнению Майкла Харрисона, размер этой оплаты был 4 фунта (может быть 4 гинеи) в месяц, т. е. по 10 шиллингов с носа еженедельно. Но мы точно знаем размер пенсии Уотсона в 1881 году — 11 с половиной шиллингов в неделю, так что плата была явно ниже: едва ли доктор мог прожить на 6 шиллингов в месяц (6 шиллингов в неделю в среднем уходило только на мясо и хлеб). Харрисон считал, что в дальнейшем миссис Хадсон могла снизить сумму до 3 шиллингов за «постоянство», но как раз потом проблема оплаты уже не стояла так остро: ведь и материальное положение Шерлока Холмса росло вместе с его известностью. (Не будем брать в расчет Уотсона, который все время норовил жениться и удрать от своего беспокойного и беспорядочного в привычках друга).

В рассказе «Шерлок Холмс при смерти», опубликованном в 1913 году, доктор Уотсон писал: «С другой стороны, платил он по-княжески. Я не сомневаюсь, что тех денег, которые он выплатил миссис Хадсон за свои комнаты за годы нашей с ним дружбы, хватило бы на покупку всего ее дома». Более того, со временем Холмс явно расширил количество занимаемых им в доме помещений, на что имеются некоторые косвенные указания, которые будут обсуждаться далее.

Существовало три варианта оплаты — понедельно, помесячно и каждую четверть года, — как правило, в марте, июне, сентябре и декабре (в т. ч. 29 сентября в день Св. Михаила и 29 декабря с возможностью отсрочки в 15 дней). Скорее всего, Холмс с Уотсоном поначалу платили помесячно.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Земляные работы по прокладке электрического кабеля. Рисунок из журнала «Punch». 1890


Познакомимся теперь с течением жизни на Бейкер-стрит, а затем я расскажу о соседях великого детектива.

«Рано утром, до того как трубы зданий и фабрик, железнодорожных машин и пароходов успеют заполнить воздух дымом, Лондон представляет необычное зрелище. Он выглядит чистым. Здания имеют приятный вид; утреннее солнце золотит грязную акваторию Темзы; арки и быки мостов выглядят легче и не столь неуклюжими, как днем, да и публика на улицах тоже весьма отличается от прохожих, которые переполняют их в более поздний час», — писал в 1850-х годах немецкий путешественник Макс Шлезингер.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Уличная сценка. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Подобное состояние лондонских улиц бывало также по воскресеньям в теплые летние дни, когда фабрики были закрыты, и уголь жгли только на кухнях жилых домов. В остальное время дымный туман висел над Лондоном, даже когда настоящего тумана не было. Он мог иметь различный цвет: синеватый, грязно-серый или даже бурый, и приносил с собой резкий неприятный запах. Чтобы описать такой день, когда на уровне земли не было никакого тумана, а солнце закрывалось фабричными дымами, современники Холмса использовали такие термины, как «дневная тьма» (day darkness) или «верховой туман» (high fog). В «Этюде в багровых тонах» днем, когда улицы не были затянуты туманом, инспектор Лестрейд вынужден зажечь спичку, чтобы продемонстрировать Холмсу надпись на стене пустого дома.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Уличная сценка. Рисунок из журнала «Punch». 1891


«Лондон вообще некрасив, угрюм и грязен, — вспоминал в своей книге „Тени минувшего“ бывший народоволец, а впоследствии адепт монархизма Лев Тихомиров, посетивший Лондон в начале 1884 года. — В мрачной лондонской атмосфере, пропитанной дымными туманами, все чрезвычайно быстро чернеет. Там даже крахмальные рубашки нужно менять два-три раза в день. Знаменитый собор Святого Павла, выкрашенный в белый цвет, похож на какую-то зебру, так как все части стен, более подверженные действию ветров, превратились в черные полосы на относительно белом фоне. Вывески по улицам тусклы, иногда совсем почернели, а для того чтобы они были сколько-нибудь красивы, их нужно подкрашивать очень часто. Эта черноватая туманность, придающая Лондону такой мрачный вид, происходит от соединения двух условий: сырого воздуха и массы фабричного дыма. Частички дыма обволакивают частички паров, и из этого смешения образуется тяжелое, грязное облако, лежащее над землей и с трудом сдуваемое ветром.

В относительно очень светлое время я выходил на Темзу — посмотреть на великую английскую реку и, можно сказать, немного увидал. Правда, был смутно заметен даже противоположный берег — а Темза гораздо шире Невы — но трудно было что-нибудь рассмотреть. Разные суда, копошившиеся по реке, были видны тоже плохо, да и сама Темза имела вид какого-то тяжелого, гигантского стока помоев».

Но еще до того, как дым заволакивал лондонские улицы, на Бейкер-стрит появлялись «подметальные машины» — фургоны с грубыми щетками, смонтированными на вращающемся барабане. Приходские управления общественных работ ежегодно нанимали кучеров специально для этих устройств. Вращающиеся щетки собрали уличную грязь и накапливали ее в фургоне. Хотя качество уборки улиц этими машинами было ниже, чем если бы это делали дворники с метлами, и они наносили некоторый вред дорожному покрытию — в тех случаях, когда оно было асфальтовое или деревянное, — использование машин позволяло убирать улицы быстрее и дешевле. Медленно, с глухим грохочущим звуком они двигались вдоль улицы, выстроившись по две-три в ряд, и убирали пыль и мусор, накопившийся с вечера. Летом также проезжали водовозы на телегах, на которых были установлены железные прямоугольные баки с торчавшим сзади отрезком перфорированной трубы, и поливали дороги, чтобы прибить пыль.

Затем начиналось время прибытия торговцев на лондонские рынки. По Бейкер-стрит пролегал маршрут тех, кто намеревался попасть на Портманский сенной и овощной рынок на Карлайл-стрит (он находился на северо-западе, юго-западнее Риджентс-парка) и на Клерский и Ньюпортский продуктовые рынки в центре. Быстрой рысью проносились фургоны и телеги с овощами, торопясь поспеть к ранним покупателям. Их сменяли угольные фургоны и телеги с пивоваренных заводов, которым разрешалось разгружаться на основных улицах города только в определенные часы. Одновременно легкие двухколесные тележки мясников, торговцев рыбой и хозяев гостиниц проносились в надежде успеть выбрать самое лучшее и закупить по низкой цене. Тогда же на свет Божий выбирались из люков и отправлялись по домам рабочие, чьей заботой были подземные газовые и водопроводные коммуникации и канализация столицы, а в других частях Лондона нужда выгоняла на улицы докеров и складских рабочих, работников потогонных мастерских.

Бейкер-стрит была улицей дорогих портных и фотографов, поэтому деловая жизнь начиналась здесь несколько позже. Между семью и восемью утра по улице проезжали первые омнибусы: Бейкер-стрит отнюдь не была тихим и спокойным местом — днем она была одним из самых загруженных в транспортном отношении проездов. Именно здесь ходили из северного Лондона в южный и обратно зеленые омнибусы линии «Атлас», здесь всегда было полно кэбов и частных экипажей.

Незадолго до 8 утра невыспавшиеся половые в трактирах и приказчики в лавках начинали снимать ставни на своих заведениях. Груженые чемоданами, саквояжами и картонками кэбы спешили доставить своих пассажиров на железнодорожные вокзалы к утренним поездам. На улицы выходили клерки, отправлявшиеся в банки и другие места службы. Разносчики утренних газет оглашали воздух своими криками. К 10 часам все окна и двери были уже открыты, жизнь на Бейкер-стрит кипела вовсю, тротуары были заполнены людьми, а по проезжей части с грохотом и шумом двигались бесчисленные экипажи. У перекрестков дежурили старики и мальчишки с метлами, называвшиеся по-английски cross-sweeper ами; их задачей было разметать мостовую перед переходившими улицу дамами и господами от навоза и пыли. Часто среди юных метельщиков дамы избирали любимчиков, доверяя только им обеспечивать чистоту своих подолов и давая щедрые чаевые, а на Рождество оделяя подарками.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Уличный торговец. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Начиналось время уличных торговцев, переходивших от двери к двери, предлагая хозяйкам и кухаркам свои товары. Во время завтрака или утреннего чая у дверей дома миссис Хадсон могли появиться девочки, продававшие свежий кресс-салат и жеруху (жеруха лекарственная — Nasturtium officinale — растение, обитающее в чистых водоемах. Ее листья использовались в салатах или как гарнир). Сразу после завтрака появлялись мальчишки в голубых блузах и темно-синих передниках, собиравшие заказы на мясо. Почти наверняка кухарка миссис Хадсон пользовалась этой услугой, потому что мясных лавок в окрестностях дома на Бейкер-стрит не было. Спустя несколько часов мальчишки возвращались с лотками, полными кусков мяса; к каждому был приколот ярлык с написанными ярко-синими чернилами именем и адресом заказчика. Сходить в кондитерскую за булками было недалеко, а вот молоко в доме 221-б покупали у молочников или у женщин-селянок в белых сорочках, которые ходили по улицам с двумя закрытыми ведрами, подвешенными на коромысло.

Обычным зрелищем на Бейкер-стрит были продавцы сдобы с колокольчиком и с лотком на голове, торговцы «едой для кошек», продававшие из корзин или с тележек конину, покупаемую ими на живодернях, и мальчишки, собиравшие на улицах навоз и потом продававшие его домохозяевам как садовое удобрение. Миссис Хадсон вполне могла быть клиентом таких мальчишек, потому что на Бейкер-стрит она была одной из немногих, кто имел небольшой садик, да еще с растущим в нем платаном. Ходили зеленщики с запряженными пони тележками, с которых они торговали всевозможными фруктами и овощами, кроме апельсинов и каштанов.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Молочница. Рисунок Гюстава Доре из книги «Паломничество». 1877


С конца мая и до середины июня улицы были заполнены барышнями, продававшими клубнику. Их крики «Прекрасная земляника! Спелая! Вся спелая!» призывали жителей купить самую вкусную ягоду из тех, что выращивались на Британских островах. Летом на Бейкер-стрит можно было встретить продавщиц вишен, продавщиц лаванды, цветочниц с тачками или лотками и продавца липучек для мух в поношенном старом цилиндре, вокруг которого были наклеены липучки с пойманными мухами. Осенью на улицах продавали длинные красные подушечки от сквозняков, наполненные опилками; этими подушечками закрывали щели под дверями и окнами. Зимой у уличных торговцев на Бейкер-стрит можно было купить жареные каштаны и печеный картофель.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Уличная сценка. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Многие уличные торговцы имели постоянные места. Обычно в окрестностях трактиров устанавливались утром и разбирались вечером лотки и палатки торговцев фруктами и овощами, продавцов сладостей, тушеных угрей, овечьих ножек и устриц. Имели свои постоянные места и чистильщики обуви. На «приличных» улицах, в том числе наверняка и на Бейкер-стрит, это были члены т. н. «Бригады чистильщиков», имевшие красную униформу и подчинявшиеся единому управлению.

В конце дня на Бейкер-стрит появлялись продавцы съедобных ракушек и мидий, а в будние дни во время вечерней трапезы шествовали половые из трактиров, которые несли деревянные рамы, разделенные продольно на две части, с двумя закрепленными в них металлическими кувшинами — один с портером, другой с более крепким темным пивом — стаутом. Они шли по известным им адресам, но доктор Уотсон или Шерлок Холмс, приметив их из окна, могли пригласить подняться к себе в гостиную.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Чистильщик обуви. Рисунок из журнала «Punch». 1890-е


К этому времени жизнь на Бейкер-стрит начинала успокаиваться. По улицам пробегали фонарщики с лестницами. Они ловко карабкались на фонари, открывали дверцу, зажигали горелку и, спустившись вниз, бежали до следующего фонаря. Высота фонарного столба была около 3–3,5 м, расстояние между ними на Бейкер-стрит было около 20 м, на более тихих и бедных улицах оно могло составлять до 40 м. Обыкновенно один фонарный рожок расходовал 150–200 л газа в час. Позднее, когда появились интенсивные газокалильные горелки, высота фонарного столба увеличилась до 8 м, а потребление газа выросло до 1600 л.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Уличные музыканты. Рисунок из журнала «Punch». 1892


С 9 до 9:30 вечера по рабочим дням, с 10:30 до 11 вечера в пятницу разбирались палатки и ларьки. К полуночи только трактиры, табачные лавки да аптеки все еще работали. Правда, по субботам многие лавки продолжали свою работу тоже до полуночи. В половине первого закрывались трактиры, и жизнь окончательно замирала до утра. Таково было ежедневное течение жизни на Бейкер-стрит. Если только на Лондон не спускался настоящий смог.


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Итальянский шарманщик. Рисунок Х. Х. Флор из журнала «The Sketch». 1893


Помните описание лондонского смога в «Чертежах Брюса-Партингтона»?

«На третьей неделе ноября 1895 года на Лондон спустился густой желтый туман. Я сомневаюсь, было ли вообще возможно с понедельника до четверга из окон нашей квартиры на Бейкер-стрит различить очертания зданий на противоположной стороне. Первый день Холмс потратил на приведение в порядок своего толстенного справочника, снабжая его перекрестными ссылками и указателем. Второй и третий день были им терпеливо посвящены предмету, недавно ставшему его коньком — музыке средневековья. Но когда на четвертый день мы после завтрака, отодвинув стулья, встали из-за стола и увидели, что за окном жирное, бурое коловращение все так же медленно ползет мимо, маслянистыми каплями оседая на стеклах, нетерпеливая и деятельная натура моего друга решительно отказалась влачить дольше столь унылое существование. Досадуя на бездействие, с трудом подавляя свою энергию, он расхаживал по комнате, кусал ногти и постукивал пальцами по мебели, попадавшейся на пути.

— Есть в газетах что-либо, достойное внимания? — спросил он.

Я знал, что под „достойным внимания“ Холмс имеет в виду что-нибудь из мира преступлений. В газетах были сообщения о революции, о возможности войны, о неминуемой смене правительства, но все это находилось вне сферы интересов моего компаньона. Я не смог заметить ничего такого, что было бы облечено в форму преступлений, не носивших обычный пустяковый характер. Холмс издал стон и возобновил свои беспокойные блуждания.

— Лондонский преступник — безусловно, унылый бездарь, — сказал он ворчливо, словно охотник, упустивший добычу. — Гляньте-ка в окно, Уотсон. Видите, как вдруг возникают и снова тонут в клубах тумана смутные фигуры? В такой день вор или убийца может рыскать по Лондону, словно тигр в джунглях, невидимый, пока не нападет внезапно, но даже тогда его увидит лишь сама жертва.

— Произошло множество мелких краж, — заметил я.

Холмс презрительно фыркнул.

— Эта величественная и мрачная сцена предназначена для чего-то большего, — сказал он. — Счастье для общества, что я не преступник».

«Посмотрите в окно. Как уныл, отвратителен и безнадежен мир! — говорил скучавший без дела Шерлок Холмс Уотсону в „Знаке четырех“. — Посмотрите, как желтый туман клубится по улице, обволакивая грязно-коричневые дома. Что может быть более прозаично и грубо материально?»


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Лондонская погода. Вдали видна печь для нагрева битума, использовавшегося при дорожных работах. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1891


А вот еще одно описание смога холодным туманным утром ранней весной, на этот раз из «Медных буков»:

«Густой туман тек между рядами сумрачных домов, и окна напротив маячили темными бесформенными пятнами сквозь тяжелые желтые клубы».

Классический лондонский смог возникал оттого, что с туманом соединялся содержавший сернистый газ дым от сжигания большого количества угля в домах и на многочисленных фабриках и заводах. 1880-е годы, то есть первые десять лет дружбы Шерлока Холмса и доктора Уотсона, были пиком этих туманов. Если между 1871 и 1875 Лондон был окутан смогом 51 день в году, то между 1881 и 1885 это было уже 62 дня, а между 1886 и 1890–74 дня в году. Самые густые туманы возникали в ноябре и могли продолжаться до самой весны. Кроме мистической и тревожной атмосферы, которую клубы тумана создавали на лондонских улицах, они служили источником множества вполне реальных проблем. Во-первых, туманам всегда сопутствовало полное прекращение движения городского транспорта. Если бы Холмс с Уотсоном дольше смотрели на Бейкер-стрит, окутанную гороховым туманом, они бы увидели, как пробираются по улице омнибусы, предшествуемые специальными провожатыми с факелами или фонарями в руках. Конной железной дороги на Бейкер-стрит не было, но в Лондоне это был единственный, помимо омнибусов, вид транспорта, рисковавший выходить на маршруты. Наемные кэбы в такую погоду были беспомощны, поскольку обменам нужно было самим искать путь во мгле и никто в этом деле не помогал им. В таких случаях самым быстрым и надежным средством передвижения становилась подземка. Однако самой большой проблемой была угроза для здоровья. В течение одной туманной недели 1880 года от респираторных заболеваний умерло на 600 человек больше, чем в обычные недели без тумана. В 1878 году сотни голов крупного рогатого скота погибли от удушья на сельскохозяйственной выставке в пригороде Лондона Излингтон, и еще больше было прирезано из «гуманных соображений».


Бейкер-стрит и окрестности Бейкер-стрит.

Лондонский смог. Рисунок из журнала «Punch». 1892


«Я был в Лондоне в светлое, по-тамошнему, время, так что несколько раз видел красный диск солнца, однако и при мне туман несколько раз мешал находить дорогу на улицах, — вспоминал Лев Тихомиров. — А лондонцы говорят, что когда наступает настоящий туман, то на улицах не видно экипажей и на тротуаре человек пропадает из виду уже в двух шагах».

Натаниэль Готорн в своих «Английских тетрадях» за 1859 год описывал довольно легкий лондонский смог так:

«В то утро, когда настало время вставать, был только лишь слабый отблеск дневного света, и у нас на столе за завтраком, почти в десять часов, стояли свечи. Снаружи был плотный, тусклый туман, заволокший все настолько, что мы едва могли видеть противоположную сторону улицы. В одиннадцать часов я вышел в самую середину этого тумана, который в тот миг казался несколько более смешанным с дневным светом; ибо, казалось, происходят непрерывные изменения в плотности этой тусклой среды, которая меняется так сильно, что вот сейчас вы можете видеть не дальше своей руки, а мгновение спустя вы можете видеть, как кэб выскакивает из сумрака в двадцати ярдах от вас…

Я пошел домой через Холборн; туман был более плотен, чем когда-либо — очень черен, действительно более похожий на квинтэссенцию грязи, чем на что-нибудь еще; призрак грязи, одушевленная сущность грязи, отошедшей в мир иной… Добравшись до дома, я обнаружил, что туман распространился по гостиной, хотя как он мог проникнуть в нее — тайна. Начиная с сумерек, однако, атмосфера снова ясна».

Настоящие туманы, — утверждал известный английский журналист Джордж Сала, — «были туманами, осязаемыми на ощупь, так что вы могли… закупорить их в бутылку для дальнейшего осмотра». Автор «Живописных зарисовок Лондона» Томас Миллер говорил, что в тумане человек чувствовал себя оказавшимся «в растворе желтого горохового пудинга, достаточно толстого как раз для того, чтобы проходить через него, не будучи совершенно удушенным или полностью задохнувшимся… каждый раз, когда вы открываете рот, вы глотаете его, и целый день вынуждены жечь свет и, в дополнение к туману, вдыхать пары от газа, свечи или лампы, у которых шанс на спасение не больший, чем у вас, так как горят они тускло, желтым светом и дурно… [уменьшение количества кислорода в заполненном смогом воздухе сказывалось на яркости горения газа. — С.Ч.] Вы осторожно ступаете вперед, нащупывая ваш путь вдоль стен, окон и дверей всякий раз, когда есть возможность, пока вы, наконец, не кувырнетесь с головой в какой-нибудь подвалили, возможно, подземный угольный погреб… Вы опять выбегаете на улицу; а поскольку вы не можете видеть ни на ярд перед собой, то ломаете ноги о бидон молочника… Даже тот, кто хорошо знаком со всеми углами и закоулками нашего далеко распростершегося города, удивительно обманываются в расстоянии и величине, которую принимают предметы, когда они разрастаются до неясных и гигантских размеров через плотный туман. Газовые фонари выглядят так, будто находятся на высоте третьего этажа, если только вы не стоите прямо под ними, поскольку свет, который они испускают, почти весь направлен вверх… Разок поверните неправильно, и можете считать себя сверхудачливым, если сумеете снова найти правильную дорогу в течение трех часов… Вы, кажется, идете как назад, так и вперед; и некоторые старые кокни действительно утверждают, что самым надежным способом добраться до Темпл-Бара от Чаринг-Кросса было бы… решительно идти в другую сторону, ни разу не поворачивая головы, и что к концу третьего часа вы почти наверняка доберетесь до места, куда намеревались попасть, если только не пройдете мимо».

Смог не только мешал пешеходам и экипажам: он представлял большую проблему и для тех, кто работал с мелкими деталями, например, ювелирам и часовых дел мастерам, и для кого был важен цвет (например, для портных, шивших траурную одежду с использованием черной нити по черной ткани). А таковых, как мы сейчас увидим, среди соседей Шерлока Холмса было немало. Им приходилось даже днем использовать дорогое газовое освещение, а те, кто не мог себе этого позволить, просто не могли ничего делать. Да и газ не всегда спасал. В декабре 1859 года Энгельс писал Карлу Марксу: «…как только я зажег газ, то оказалось, что он горит до того тускло, что во всей конторе пришлось остановить работу. В моей квартире уже около недели еще хуже: из-за продолжительного мороза с туманом столько газа потребляется в течение дня, что вечером совсем нет давления, а следовательно, нет и света. Это лишает меня возможности написать сегодня статью…»

Соседи

Теперь пришло время посмотреть, кто же оказался соседями Холмса с доктором Уотсоном, когда оба жильца перевезли свои вещи в дом миссис Хадсон.

Если встать спиной к дверям дома 72, который мы выбрали в качестве дома 221-б (из уважения к долгой жизни Бенинга Арнольда, проживавшего в тот год в доме 72 вместе с горничной и кухаркой, мы поместим здесь его ювелирную лавку на первом этаже), то налево до угла с Кинг-стрит будут всего два здания. Ближайшее, № 71, занимал профессор музыки Джордж Карр с женой, 3 дочерьми, 3 сыновьями и служанкой, однако в тот же год они съехали. Напрашивается вывод, что профессор музыки сбежал вместе с семейством, не выдержав музыкальных упражнений Холмса на скрипке. И самому тяжело слушать, да и ученики приходят. Брандмауэры между террасными домами очень часто были всего в полкирпича толщиной вместо положенного кирпича (т. е. примерно 11 см), так что звуки скрипки наверняка были слышны соседям. Возможно, что в эту стену Холмс еще и из револьвера стрелял, выводя вензель королевы Виктории. Наши предположения подтверждаются и тем, что занявший квартиру профессора обойщик Томас Артауд и портниха мадам Луиза Фреше тоже недолго здесь прожили и через несколько лет съехали. Вместо них в доме открыл кондитерскую француз Жозеф Дюбуа, который уже никуда отсюда не девался по крайней мере до Первой мировой войны. Может быть, он был тугим на ухо, а может, ему даже нравилась музыка, исполняемая соседом. У него миссис Хадсон могла покупать себе сладости, а доктор Уотсон — конфеты для очередной своей невесты. Одновременно с кондитерской Дюбуа, квартиру в доме 71 снимали обычно портнихи.

Угловое здание занимал вестэндский филиал Объединенной страховой конторы, заведение довольно старое, располагавшееся здесь как минимум с начала 1840-х годов и во все время проживания Холмса на Бейкер-стрит. Управлял филиалом в 1881 году Чарльз Дарелл, но затем его сменил Роберт Лаудон, продолжавший исполнять свои обязанности до самой мировой войны.


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

Массаж головы в парикмахерской. Рисунок из журнала «Punch». 1891


Дом 73 справа служил жилищем парикмахеру, парфюмеру и восстановителю волос Роберту Эймзу, его жене, двум дочерям, сыну, двоюродной сестре, служанке и помощнику. Мистер Эймз, а с конца 1890-х его вдова, продолжавшая дело супруга, были постоянными соседями Холмса и никогда в интересующее время не покидали этот дом. Так что великий детектив всегда мог заглянуть к ним в заведение и заказать очередной парик для маскировки. Дом 73 был, видимо, достаточно большим, потому что Эймзы не только, подобно их соседу-ювелиру Арнольду, сдавали в аренду другую недвижимость, но в том же доме в 1881 сдавали комнаты портнихе миссис Амелии Барбер с ее взрослым сыном и двоюродной сестрой-портнихой. И при этом им всем было где поместиться.


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

Парикмахер. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

В парикмахерской. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Дом 74 в 1881 году делило фотографическое заведение Генри Ашдауна и ювелирная лавка Чарльза и Уильяма Найтов. Последние не выдержали конкуренции с Арнольдом и вскоре исчезли с Бейкер-стрит, да и фотограф тоже предпочел уступить место портнихам и дамским портным.


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

Старая леди у фотографа-шотландца. Рисунок из журнала «Punch». 1891


В доме 75 располагалась лавка канцелярских товаров француза Эмиля Маскара, вполне процветавшего на этом месте вплоть до Первой мировой войны. Сам он с семейством жил не здесь, а за углом на Бландфорд-стрит. Жилые помещения занимала портниха мисс Маргарет Стьюарт с сестрой, двумя племянницами и служанкой.

Дом 76 занимала торговка книгами и канцелярскими товарами миссис Катрин Хемпфри с дочерью, служанкой и одной квартиранткой. Видимо, окрестные жители Бейкер-стрит потребляли очень много чернил и бумаги, потому что и через десять лет здесь все еще была канцелярская лавка (правда, с другими хозяевами, девицами Эмили и Флоренс Белл), к рубежу столетий все же сменившаяся на ателье вышивальщиц.

Дом 77 служил в 1881 году мастерской выходного платья, которой владела миссис Э. А. Джонстон, с коей проживали еще 7 девушек-портних и служанка.

Нижний этаж дома 78 был складом экипажей-берлинов Чамберса и Шульца, а в верхних этажах обитала мисс Л. Э. Грей, агент по обучению и найму гувернанток, вместе с матерью и служанкой. Потом их всех сменила «Портман-Сквер Раббер Ко.», а к концу века — Фредерик Бакс, торговец антикварной мебелью.

Последним домом в этом квартале, прямо на углу с Джордж-стрит, был трактир «Св. Андрей», содержавшийся в 1881 году мисс Эмили Браун, а к концу века перешедший в руки миссис Элизабет Неттлтон.

Как я уже упоминал выше, на противоположной стороне Бейкер-стрит, прямо напротив дома 72, находилась аптека Джона Тейлора, который проживал вместе с женой, двумя дочерьми, помощником аптекаря, кухаркой и горничной. Слева от него в доме 14 жили супруги Бакенем, занимавшиеся пошивом мужских сорочек и дамских нарядов, два их сына, две дочери, внучка и служанка. Отдельно от них проживал еще один аптекарь, Чарльз Чайлдз с женой. Во времена воскрешения Шерлока Холмса мы находим здесь каретных мастеров братьев Мосс, еще через пять лет других каретных мастеров Дж. А. Лаутона и Ко.

На углу с Блэндфорд-стрит в доме 15 располагалось Дамское общество взаимопомощи, секретарем которого была миссис М. Дж. Лаптон. Из постоянных жильцов здесь была торговка галантереей с помощницей и служанкой, а также еще одна пожилая дама с дочерью-модисткой и внучкой. К 1894 году общество перебралось в другое место, а дом был полностью оккупирован портнихами и модистками. В XX веке население дома в целом сохраняло свой характер, хотя в верхних этажах расположилась частная лечебница мисс Элизабет Мастерс.

Дом справа от аптеки Тейлора (№ 12) занимали строитель Джон Э. Хаммонд, живший здесь с женой и служанкой, и портниха мисс Эмма П. Макферсон, с которой проживали 7 помощниц и служанка. Спустя 14 лет состав арендаторов стал несколько благороднее: кроме портнихи справочники указывают здесь фотографию Брауна, Барнза и Белла, а также аукционистов Перси Сларка и Ко.

Дом 11 занимал зеленщик Френсис Брукс с женой-портнихой, дочерью, двумя помощницами жены, квартирантом, кухаркой и горничной. В начале 1890-х здесь располагался уже итальянский ресторан Аброджио Цаффарони, куда Холмс мог ходить обедать после своего воскрешения. Амброджио Цаффарони сменили братья Анновацци, но итальянский ресторан остался. Впрочем, к 1910 г. его уже здесь не было, вместо ресторации опять заселились портные.

Нижний этаж домов 9 и 10 занимала фотография Томаса Фолла, куда в течение всего своего проживания на Бейкер-стрит мог обращаться Холмс. В верхнем этаже № 10 жили Уильям Филлипс и сын, мастера по внутренней отделке домов, а в № 9 — сторож фотографического ателье с женой и двумя служанками.

В угловом доме 8-а находилась кондитерская Генри Энгельфилда и Ко; к рубежу столетий к совладельцам добавилось имя Уидера, который к 1910 г. стал главным партнером. Скорее всего, именно отсюда посыльный доставлял Холмсу с Уотсоном ужин в рассказе «Знатный холостяк».

Дальше на юг мы не пойдем. В этом направлении через квартал Бейкер-стрит заканчивалась, упираясь в Портман-сквер. Укажу только, что по восточной стороне, на дальнем углу высилась Портмановская англиканская церковь Св. Павла. «Подобно большинству ее соседей, это унылое, тяжелое, нецерковно выглядящее строение», — так описывалась церковь в книге 1878 года «Оксфорд-стрит и ее северные окрестности». Она была выстроена в 1779 году как частная церковь для Портмановских владений, а с 1899 стала приходской: с 1888 года в ней начали производить обряд крещения, а с 1899 — венчания. Священником здесь в год поселения на Бейкер-стрит Холмса и Уотсона был Невилл Шербрук.

Наша прогулка по Бейкер-стрит продолжится на север, в сторону Мерилебоун-роуд.


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

Премьер-министр Солзбери в виде торговца домашней птицей. Рисунок из журнала «Punch». 1890


Самой большой достопримечательностью здесь был Бейкер-стритский базар, занимавший большую часть квартала по левую сторону и принадлежавший Уильяму и Эдмунду Боулнойсам. Первоначально он назывался «Портмановский базар». Он хорошо виден на плане и имеет выходы на Бейкер-стрит, на Кингс-роуд и в проулок Глостер-мьюз-ист. Это был самый популярный лондонский базар викторианского времени. Базаром в те времена назывались прообразы современных супермаркетов, в которых сдавались различным владельцам помещения под лавки и другие заведения.


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

В мясной лавке. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Из этих заведений, прежде всего, интересна выставка мадам Тюссо и Сыновей. Да, это тот самый музей мадам Тюссо, лакомая приманка для посещающих Лондон туристов. Выставка восковых персон обосновалась здесь в задней части здания в 1835 году, где и находилась вплоть до 1884 г., когда по распоряжению внука мадам Тюссо, Джозефа Ренделла, музей переехал на его нынешнее место, на Марилебоун-роуд. К моменту появления на Бейкер-стрит Холмса с Уотсоном сама мадам Тюссо уже тридцать лет как умерла, но ее восковые персоны продолжали пользоваться популярностью. Чтобы попасть на выставку, нужно было пройти через маленький холл и подняться на второй этаж по широкой лестнице. Сама выставка представляла собой хорошо освещенную анфиладу комнат длиной 74 м и шириной 15 м. Здесь были представлены британские короли от Георга IV в королевской мантии до королевы Виктории и покойного принца-консорта, европейские монархи и политики, убийцы и жертвы Французской революции. Были две комнаты Наполеона с реликвиями великого императора, в том числе походной кроватью, на которой он умер, и двумя экипажами, которыми он пользовался при Ватерлоо. Открыта выставка была ежедневно с 10 до 17 и с 19 до 23 часов (позднее время считалось лучшим для осмотра экспозиции). Стоимость посещения выставки составляла 1 шиллинг, детей можно было провести за полцены. Для тех, кто хотел посетить комнату Наполеона и «Палату ужасов», дополнительная плата составляла 6 пенсов. Здесь же можно было купить каталог за 6 пенсов. На пасху в апреле 1881 года в музее мадам Тюссо появился новый экспонат — восковая фигура, изображающая умирающего Александра II, за две недели до того убитого в Петербурге народовольцами.

По части торговли Базар славился в Лондоне 1880-х своими экипажами (депо экипажей принадлежало хозяевам Базара братьям Боулнойсам) и прекрасным выбором китайских и японских товаров, занимавших цокольный этаж. Для торговли Базар был открыт ежедневно с 10 утра до 6 вечера. Когда музей восковых персон выехал из здания, его место заняли Портмановские залы, ставшие одними из наиболее популярных «залов для приемов» викторианских времен. Залы находились в задней части домов №№ 56, 57 и 58 по Бейкер-стрит, с импозантным входом на Бейкер-стрит, прорезанным в нижнем этаже дома № 58.

Что еще находилось в этом конце Бейкер-стрит? Несколько фотоателье — надо сказать, что фотографы почему-то любили Бейкер-стрит. На западной стороне в № 54 помещались знаменитые фотографы, господа Эллиот и Фрай, чья галерея «Талботайп» — возможно, названная в честь британского пионера в области фотографии Уильяма Фокса Талбота, физика и химика, изобретшего в конце 1830-х негативно-позитивный процесс калотипии, — тянулась по фасадам сразу двух домов: 55 и 56 (то самое место, что указывал Дойл Чуковскому как дом Шерлока Холмса). Здесь не только снимали и демонстрировали фотографические карточки, но и продавали фотографические аппараты. В № 63-а была фотография Уиндоу и Грува в № 44, кроме канцтоваров и парикмахерской, располагалась Имперская Фотографическая компания (Imperial Photographic Company); по восточной стороне — фотоателье Чарльза Смолла и Боннинга в № 22, Роберта Фолкнера и Ко в № 21 и Неттервиля Бриггса в № 20.

Уже после появления на Бейкер-стрит Холмса и Уотсона в угловом доме № 54 обосновалась «Лондонская меховая компания», а вот знаменитая похоронная компания Эдуарда Боддингтона находилась в доме 82 все время, пока Холмс проживал по соседству. В доме 65-а жили супруги Кост: муж изготовлял грудные эспандеры для ритмической гимнастики, а его жена была профессором ритмики.

Были на Бейкер-стрит еще несколько конкурентов Бенинга Арнольда: Джеймс Эдмондс держал ювелирный магазин в №№ 66 и 67 и Бейкер-стритском базаре, а в доме 25 жил ювелир Альфред Фуллер.

Существует утверждение о том, что прототипом доктора Уотсона был некий зубной техник (протезист) Уотсон, проживавший на Бейкер-стрит, но мне не удалось найти каких-либо его следов. А вот другие врачи на Бейкер-стрит были. Например, в домах № 33 (на углу с Дорсет-стрит) и № 34 проживали хирург Чарльз Хаммонд с семьей и квартирантом (армейским хирургом Р. А. Хайдом) и зубной хирург Артур Фредерик Кантон, так что наш доктор Уотсон был не одинок.

Почтово-телеграфная контора (и там же сберегательный банк), куда Холмс первоначально ходил отправлять свою корреспонденцию, находилась рядом, на Бландфорд-стрит. Позднее она переехала с Бландфорд-стрит на Бейкер-стрит в дом 66, но и тогда до нее было рукой подать. Ежегодно Холмс с Уотсоном наведывались на почту еще для одной надобности: чтобы купить себе за 10 шиллингов лицензию на ношение оружия вне дома, так как с 1870 года без лицензии оружие можно было держать только дома. Лицензия не имела регистрационного характера и была просто одним из способов пополнить казну.


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

На почте. Рисунок из журнала «Punch». 1892


На самом деле странно, что Уотсон в «Знаке четырех» ходил на почту так далеко, на Уигмор-стрит. Возможно, это просто следствие того, что в противоположность заявлениям сэра Гарольда Моррисона, уже поселив героев на Бейкер-стрит, Дойл по крайней мере два года не удосуживался сам побывать на месте действия и потому ничего не знал о Бейкер-стритском почтовом отделении. Столь же странно пристрастие доктора Уотсона (и Холмса, видимо, тоже) к табачной лавке Бредли на Оксфорд-стрит. До появления на Бейкер-стрит Уотсон провел в Лондоне совсем немного времени (в гостинице на Стрэнде, которая значительно дальше от Оксфорд-стрит, чем дом 221-б), Холмс тоже жил в другом месте. Почему они выбрали именно эту лавку? Ведь на самой Бейкер-стрит и в окрестностях таких лавок было несколько. На юго-восточном углу Адам-стрит и Бейкер-стрит, прямо напротив церкви, там же, где и трактир «Герб Манчестера», была табачная лавка. Еще одна располагалась на северо-восточном углу Дорсет-стрит и Бейкер-стрит. В доме 19 по Блендфорд-стрит, на полпути между Кендаллс-мьюз и Манчестер-стрит, имелась табачная лавка Уильяма Холла, которого позднее сменила в качестве хозяйки мисс Сара Хейзель.

Из культурных достопримечательностей на Бейкер-стрит можно также упомянуть Общество Глюка с секретарем Дж. А. Хатчинсоном во главе, занимавшее помещения в № 39, Аштоновскую библиотеку в доме № 33, Квебекский институт и Ашемское общество в доме № 18, где собирались поклонники английского ученого и писателя Роджера Ашема (1515–1568).


Бейкер-стрит и окрестности Соседи.

Воскресный день в трактире. Рисунок из журнала «The Graphic». 1879


Ну и, конечно, жизнь лондонца была немыслима без питейных заведений. До знакомства с Холмсом доктор Уотсон не прочь был, похоже, «заложить за галстук»: мы знаем, что он встретился со Стемфордом в баре «Критерион» и, пригласив приятеля в ресторан «Холборн», также распивал с ним вино. Да и во время проживания в квартире на Бейкер-стрит у Холмса с Уотсоном не переводились алкогольные напитки. Прямо наискосок от их дома, на северо-восточном углу с Бландфорд-стрит, в доме № 16 находился прекрасный винный магазин «Генри Доламора и Ко.», основанный бывшим владельцем знаменитой таверны «Старый чеширский сыр» на Флит-стрит. Трактир «Святой Андрей» на углу с Джордж-стрит я уже упоминал. Если пройти по этой улочке на восток, то на юго-западном углу с Манчестер-стрит был трактир «Герб Уэстморленда», а если пройти на запад, то на юго-восточном углу с Глостер-Плейс — трактир «Герб Ворчестера». Трактир «Голова Уолласа» был на северо-западном углу Бландфорд-стрит и Ист-стрит. На северо-восточном углу Дорсет-стрит с Дорсет-мьюз-ист стоял трактир «Ячменная скирда», а на северо-восточном углу той же Дорсет-стрит и Спринг-стрит — трактир «Пшеничный сноп». Три трактира было на Ист-стрит: между Дорсет-стрит и Паддингтон-стрит — «Герб друидов», между Паддингтон и Йорк-плейс — «Герб Йорков», ниже Дорсет-стрит — «Военная удача». Ну, и на юго-восточном углу Адам-стрит и Бейкер-стрит, как уже говорилось, прямо напротив церкви можно было найти трактир «Герб Манчестера».

Дом 221-б

Теперь пора поближе осмотреть дом, где поселился Шерлок Холмс со своим другом доктором Уотсоном. Чтобы лучше представить себе устройство дома, я подготовил поэтажные планы дома 221-б, взяв за основу планы аналогичных домов викторианской эпохи.

Обычно лондонский средней руки дом имел подвал или, скорее, цокольный этаж, заглубленный на всю свою высоту в землю. От улицы дом отделялся рвом, вырытым вдоль наружной цокольной стены.


Бейкер-стрит и окрестности Дом 221-б.

Дом 221-б по Бейкер-стрит. Иллюстрация Э. Гримбла к повести «Знак четырех». 1899


Этот облицованный кирпичом ров (в который выходили окна цокольного этажа) обносился со стороны улицы чугунной или железной оградой с острыми пиками. Пики были не только украшением — многие домохозяева специально затачивали их острия, полагая их действенным средством против воров и уличных животных, кошек и собак. Впрочем, миссис Хадсон или ее горничную трудно представить с напильником в руках затачивающими пики, разве что Билл, которого нанял себе позднее Шерлок Холмс, мог быть пристроен к этому делу. Через ров к входным дверям вел каменный или железный мостик, загороженный, как правило, цепью или чугунной калиткой с теми же пиками, что и на ограде. В известном музее Шерлока Холмса в Лондоне дом 221-б имеет не одну, а две двери: одна ведет в жилые помещения, а вторая — непосредственно в лавку на первом этаже. Однако для домов всего с двумя окнами по фасаду вторая дверь была чрезвычайной редкостью, если вообще встречалась. На сохранившихся фотографиях Бейкер-стрит начала XX века при наличии лавки внизу дверь всегда одна, то есть вход в торговое помещение находится уже внутри дома. Некоторые дома имели с фасада специальный вход для прислуги. Он представлял собой дверь прямо под мостиком парадной двери, ведущую изо рва в цокольный этаж, и чугунную или железную лесенку с калиткой, позволявшую к этой двери спуститься. Такой вход для прислуги в английском уголовном жаргоне назывался «area» — зона, через которую можно проникнуть в дом.

В цокольный этаж мы еще заглянем, а пока перейдем через мостик и остановимся перед входной дверью. Справа или слева мы непременно найдем скребок для обуви — счищать грязь с ботинок перед входом в дом. Он мог быть приделан к мостику или представлять собой железную пластину, вделанную в особую, примерно с кирпич размером, нишу в стене.

Характерной особенностью парадного крыльца георгианских домов была полукруглая арка и установленное в ней полукруглое окно над дверью. Сама дверь была, скорее всего, сосновой — миссис Хадсон не была столь богата, чтобы ставить дверь из дуба или красного дерева. Дверь была филенчатой, выкрашена матовой или полуматовой краской в бронзово-зеленый или киноварью в темно-красный цвет. Часто покраска имитировала текстуру дерева. Поклонники эстетического стиля предпочитали черный цвет, но миссис Хадсон нигде не упомянута в качестве таковой. В тот же цвет, что и дверь, красились рамы окон и все наружные металлические детали. Для дверей были характерны цветные витражи: они пропускали свет в холл, но не давали при этом проникать внутрь любопытным взорам прохожих и торговцев.

Нумерация всех городских домов была установлена актом Парламента еще в 1765 году, а с 1805 года стало обязательным наличие номера дома на двери. Номер 221-б мог быть обозначен разными способами: нарисован на стекле полукруглого окна над дверью, включен в рисунок дверного витража, выгравирован на пластинке (для зрительного акцентирования цифр в этом случае использовался черный воск) или нарисован черным на белой эмалированной табличке. Изготовлялись также штампованные и литые номера.

Непременным атрибутом был дверной молоток, крепившийся по центру двери примерно на уровне головы. Уже цитировавшийся Лев Тихомиров писал: «Я слыхал, читал у Диккенса об этих молотках, помнил даже, что они называются door nail, но не знал их формы. Оказалось, что это действительно скорее „дверной гвоздь“, чем молоток. Это висячая скобка, железная, с железным носиком, прикрепленная на петле к железной доске. Вот этим носиком и стучат в доску, вделанную в дверь. Стук очень сильный и, конечно, может быть чрезвычайно разнообразным. Жители дома или квартиры по стуку узнают — пришел ли зеленщик, или молочница, или просто знакомый. Торговцы и ремесленники все имеют свой особенный стук, и, конечно, легко условиться даже со знакомыми и членами семьи в условном стуке для каждого: мне это понравилось и напомнило, как мы перестукивались между собой в тюрьме.

Этот door nail имеет много преимуществ перед звонком».


Бейкер-стрит и окрестности Дом 221-б.

Дверной молоток


Правда, Лев Тихомиров ошибался, полагая, что молочница, зеленщик и другие торговцы стучались в дверь при помощи молотка. У парадной двери или у входа для прислуги имелся специальный звонок с надписью «Для торговцев», который вел прямо в кухню — чтобы молочник или зеленщик мог вызывать прислугу, не тревожа хозяев. Первоначально звонок приводился в действие специальной ручкой посредством протянутого от нее к колокольчику шнурка, но с развитием электричества распространился электрический звонок в виде круглой медной пластины, установленной на деревянном башмаке.


Бейкер-стрит и окрестности Дом 221-б.

Прачки у дверей дома предлагают свои услуги. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Макс Шлезингер также посвятил в своих воспоминаниях целый абзац стуку дверного молотка. «Намного легче выучить язык англичан, чем выучить язык дверного молоточка; и многие иностранцы клятвенно уверяют, что дверной молоток — наитруднейший из всех музыкальных инструментов. Нужен хороший слух и опытная рука, чтобы быть понятым и избежать замечаний и насмешек. Каждый класс общества дает о себе знать в воротах этой крепости ритмом дверного молоточка. Почтальон делает два громких удара в быстрой последовательности; а для посетителя этикет предписывает нежное, но безапелляционное тремоло. Хозяин дома дает тремоло крещендо, а слуга, который объявляет о прибытии своего хозяина, превращает дверной молоток в таран и орудует им с такой доброжелательностью, что дом сотрясается да самых своих основ. С другой стороны, торговцам, мясникам, молочникам, пекарям и зеленщикам не разрешают касаться дверных молотков — они звонят в звонок, который связан с кухней. Все это очень легко в теории, но очень трудно на практике. Смелые, но и неопытные иностранцы полагают, что они утверждают свое достоинство, если действуют дверным молотком с сознательной энергией. Тщетное заблуждение! Их ошибочно принимают за лакеев. Скромных людей, напротив, принимают за нищих. Нечто среднее в этом, как и в других отношениях, является наиболее трудным».


Бейкер-стрит и окрестности Дом 221-б.

Почтовый ящик для холла. Рисунок из журнала «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Выделение почтальонов в особую группу было связано с тем, что в зависимости от района они разносили в день почту от шести до двенадцати раз и, чтобы прислуга не отвлекалась при их приходе от работы, они дважды стучали в дверь инструментом, похожим на барабанную палочку. Опущенные в щель почтового ящика на двери письма не требовали срочного внимания горничной, и, услышав двойной стук почтальона, она спускалась за почтой, когда имела для этого время. Если же почтальон приносил телеграмму, которую нужно было вручить лично, он стучал дважды по два раза, и тогда уже прислуга бросала свои занятия и шла открывать ему дверь.

Однако давайте войдем внутрь. Как остроумно заметил Макс Шлезингер, «английский дом похож на дымоход, вывернутый наизнанку — снаружи грязь и сажа, внутри чистота и порядок». Первым делом мы оказываемся в небольшом тамбуре или прихожей. Отсюда одна дверь ведет в ювелирный магазин Бенинга Арнольда, вторая — дальше в холл. В жилых домах для уменьшения сквозняков у передней двери вешались иногда изнутри портьеры, но на Бейкер-стрит, 221-б такой портьеры, очевидно, не было. Обычно в холле — между входом и лестницей — стояла пара стульев для посетителей, несколько цветочных горшков, могли быть какие-нибудь статуэтки и дешевые картины. Этого в доме миссис Хадсон тоже не было. Холл представлял собой длинный узкий коридор, шедший на всю глубину дома и в дальнем конце имевший выход в дворовую пристройку, откуда можно было попасть на задний двор. Часто в таких пристройках располагалась кухня, но коль скоро мы взяли в качестве прототипа реально существовавший дом, будем придерживаться его плана: пристройка была слишком мала для кухни. Пол в холле обычно делался либо дощатым, выкрашенным в темно-коричневый цвет, либо выкладывался плиткой.


Бейкер-стрит и окрестности Дом 221-б.

Дом 221-б. План первого этажа


Примерно посередине коридора располагалась лестница, ведущая в верхние этажи. Здесь самое время сказать, что типичный английский дом той эпохи имел явно выраженную поэтажную иерархию помещений.

В георгианскую эпоху, когда строились дома по Бейкер-стрит, первый этаж обычно был занят столовой и так называемой «утренней комнатой» — небольшой столовой для семейного пользования, на втором этаже находилась гостиная и кабинет хозяина либо вторая гостиная, третий этаж предназначался для спален, а четвертый, куда вела крутая и узкая лестница, представлял собой пару низких каморок, предназначавшихся для случайных гостей.


Бейкер-стрит и окрестности Дом 221-б.

Лестница. Рисунок из журнала «The Idler». 1892


Сейчас нам предстоит расселить по комнатам и этажам обоих квартирантов, миссис Хадсон и ее прислугу. Сэр Гарольд Моррис предлагал один из вариантов, автором которого, якобы, был сам Конан Дойл. Столовую на первом этаже, большую комнату размером 7,2×4,6 м, создатель Шерлока Холмса, по словам сэра Гарольда, превратил в жилую комнату для джентльмена из Сити, поскольку доктор Мортимер Моррис полагал, что миссис Хадсон не могла зарабатывать на жизнь, сдавая комнаты только Холмсу и Уотсону, и должна была иметь еще какого-нибудь квартиранта. Гостиная миссис Хадсон занимала комнату позади столовой на том же первом этаже. За ней была еще меньшая комната, служившая спальней мальчику-слуге Билли, и уже снаружи во дворе была кухня и судомойня. Общая гостиная наших героев находилась на втором этаже в передней части дома, а заднюю часть занимала спальня Холмса. Спальня Уотсона была на третьем этаже над гостиной, а комната в задней части дома на этом этаже была приспособлена под лабораторию и мастерскую. На верхнем этаже располагались спальни горничной и миссис Хадсон, а третья комната четвертого этажа была чуланом.

О достоверности воспоминаний Морриса уже говорилось, поэтому мы самостоятельно расселим героев Конана Дойла в доме. Первый этаж, как мы уже знаем, занимала ювелирная лавка Бенинга Арнольда, который еще в середине 1850-х переделал столовую и «утреннюю комнату» в торговые помещения. Поэтому сразу поднимемся на второй этаж, а помещения на первом этаже дворовой пристройки рассмотрим позже.

В полностью жилых домах внизу у входа на лестницу обычно вешалась широкая портьера; она отделяла общественную часть холла от частного пространства позади занавеси. В доме 221-б такой портьеры, скорее всего, не было. Более того, не только первый этаж, но и лестница на второй этаж не рассматривались в нашем случае как частная область этого дома. Вспомним «Скандал в Богемии», когда Холмс с Уотсоном ожидают у себя наверху некоего графа фон Крамма, в действительности Его величество короля Богемии.

«— Он идет сюда. Садитесь в это кресло, доктор, и будьте очень внимательны.

Медленные, тяжелые шаги, которые мы слышали на лестнице и в проходе, затихли перед самой нашей дверью. Затем раздался громкий и властный стук.

— Входите! — сказал Холмс».

Поведение посетителей во многих рассказах ясно указывает на то, что путь с улицы в гостиную Холмса преграждала только дверь самой гостиной, поскольку парадную дверь и дверь из прихожей в холл, вероятно, большую часть дня оставляли открытой. Посетитель входил в дом, шел наверх по лестнице и стучал в дверь гостиной (либо врывался без стука, как это сделал доктор Ройлотт в рассказе «Пестрая лента»).


Бейкер-стрит и окрестности Дом 221-б.

Фонарь из полированной бронзы с цветными стеклами для использования в холле. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Сама лестница на второй этаж (высотой, как мы знаем, в 17 ступенек) имела, скорее всего, два пролета и лестничную площадку между двумя этажами, откуда можно было попасть на второй этаж дворовой пристройки. Второй пролет был значительно короче, поэтому от лестницы до дверей гостиной имелся проход, образованный с одной стороны стеной, а с другой — перилами. Стойки перил и сами перила были обычно деревянными. Отделка холла, лестницы и лестничной площадки была практически единообразной: плинтусы, стенные панели, картинные рейки и двери тонировались в нейтральные темные или средние тона либо красились.

Лестничные площадки домов, у которых имелся внутренний дворик, имели окна, вероятно даже витражные, которые занавешивались гардинами. Однако на первой лестничной площадке дома 221-б окна не было, потому что, как я уже говорил, здесь была дверь в пристройку. На этой площадке (или на площадке перед гостиной) в первые годы проживания в доме Холмса и Уотсона мог находиться стул или даже небольшой столик в углу, поскольку до появления «приемной» в квартире Холмса лестничная площадка исполняла роль комнаты ожидания.

Гостиная

Открыв крашенную под дерево филенчатую дверь с четырьмя панелями, мы оказываемся в гостиной. Доктор Уотсон в «Этюде в багровых тонах» описывал снятую ими квартиру на втором этаже как состоявшую из «двух уютных спален и большой просторной гостиной, освещаемой двумя широкими окнами». Идеальная гостиная в те времена должна была быть длинной, с высокими потолками и эркером. Действительно, «гостиный» этаж всех старых георгианских домов на Бейкер-стрит имел очень высокие окна, что хорошо видно на фотографиях того времени. Они начинались практически от самого пола, как современные балконные двери, но никогда не использовались в таком качестве, хотя узенький декоративный балкончик в домах на Бейкер-стрит был обычным делом. Вероятно, уотсоновское определение окон как «широких» означало «больших» — т. е. больших, чем окна этажей выше, поскольку ширина окон во всех домах по Бейкер-стрит была одинаковой. А вот эркеров в георгианских домах на Бейкер-стрит не было. Мода на них распространилась потому, что они позволяли увеличить площадь окон и, соответственно, количество света, попадавшего в помещения. На Бейкер-стрит эркеры стали появляться в начале XX века, как раз когда Холмс покинул свою старую квартиру и перебрался в Суссекс, но и тогда они устраивались только на первых этажах. Конечно, возможно, существовал эркер, устроенный по своему почину каким-нибудь арендатором, но, ввиду строгих обязательств, наложенных владельцем земли на домохозяев (я уже упоминал, что Бейкер-стрит была проложена по владениям Портмана), такое неправильное распределение оконных проемов по фасаду маловероятно. Даже ради своего почитаемого квартиранта миссис Хадсон едва ли решилась бы на переделку, грозившую ей огромным штрафом вплоть до расторжения договора аренды. Так что упоминание эркеров в рассказах «Камень Мазарини» и «Берилловая диадема» является большой вольностью Конана Дойла.

Насколько гостиная Шерлока Холмса была «большой и просторной» — судить трудно. По утверждению Морриса, Дойл сказал однажды его отцу про № 21: «Этот дом действительно слишком велик для миссис Хадсон, потому что имеет фасад в 26 футов, и, представляя его, я должен был отрезать по крайней мере 6 футов». Т. е., по представлениям Конана Дойла (или сэра Гарольда) гостиная должна была по фасаду иметь ширину примерно 6 метров. Кстати, выбранный нами в качестве прототипа дом 72 как раз имел примерно такую ширину.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

План 2 этажа


В домах, где существовали столовая и гостиная, последняя считалась комнатой «дамской». Зимой здесь с раннего утра и до поздней ночи горел в камине огонь, здесь проводили семейные воскресные молитвы, эта комната также служила местом, куда дамы удалялись из столовой по окончании трапезы. В квартире Шерлока Холмса столовой не было, гостиная была единственной общей комнатой для обоих квартирантов. До переделки в меблированные комнаты большие двойные раздвижные двери, которые занимали почти всю ширину стены, отделяли гостиную от заднего помещения. Если эти двери открывались настежь, оба помещения образовывали обширную комнату, где устраивали приемы. При переделке помещений второго этажа под сдаваемую в наем квартиру раздвижные двери были демонтированы и заменены обычной одностворчатой дверью, а проем заложен кирпичом и заштукатурен. Образовавшаяся передняя комната, тянувшаяся по всей ширине здания, была отведена под гостиную, а задняя, несколько меньшая и выходившая окном на двор, стала служить спальней Холмса.

Гостиная была местом парадным и потому старательно украшалась. Полы в домах средней руки практически всегда делали из сосновых досок и покрывали ковровыми дорожками, стены облицовывали деревянными панелями. Древесина для панелей выбиралась теплого темного цвета, например, красного дерева. Часто они обтягивались практичной коричневатой тканью типа дерматина. В средне- и поздневикторианский период, то есть во времена Холмса и Уотсона, стали использовать рельефную бумагу типа «линкруста» (с 1877 г.), «анаглипта» (с 1887 г.) или «тайнкаслского гобелена». Поначалу они окрашивались так, чтобы придать им вид кожи. Позже они красились в оттенки главного цвета комнаты, например, в темно-бордовый или серовато-зеленый (цвета шалфейного листа). Модны были рисунки в виде свитков, винограда и птиц.

Оформление гостиной в доме 221-б на Бейкер-стрит представляет определенную проблему. Шерлок Холмс жил здесь с 1881 по 1904 год, причем переделка второго этажа под меблированные комнаты и последний ремонт там перед поселением квартирантов приходились, вероятнее всего, на середину 1870-х годов. На это время попадает расцвет нескольких стилей, каждый из которых имел собственные предпочтения. Так, неоготический стиль был популярен между 1855 и 1875 г., стиль эпохи королевы Анны — с 1860 по 1900 год, с 1867 стал популярен стиль, впитавший идеи Движения прикладного искусства Морриса. С 1860 примерно до 1890 был в ходу также эклектический стиль, смешавший в себе готические и итальянские элементы и элементы более поздних стилей. У нас слишком мало информации, чтобы утверждать, что миссис Хадсон (а позднее ее квартирант) придерживались какого-то определенного стиля.

Если миссис Хадсон была женщиной пожилой, то гостиная ее квартирантов, по крайней мере до первого ремонта, сделанного при Холмсе, имела, скорее всего, яркие флоковые обои или обои, имитировавшие муаровый шелк, с букетами позолоченных цветов, перевязанных позолоченными лентами, и шедших «симметричными рядами, подобно солдатам на параде». С равной вероятностью вместо описанных тканевых обоев стены гостиной могли быть оклеены бумажными обоями. Основной гаммой обоев, имевших мелкий рисунок из завитков, виноградных лоз и птиц, был красный с оттенками темно-красного и золотого, либо зеленый или серый. На полу лежал ковер, занимавший все пространство от стены до стены, с рисунком из гигантских цветов.

Особое место занимали драпировки. В 1860–70-х драпировали все: цветочные горшки, лампы, часы, зеркала, каминные полки и даже ножки фортепиано. Как вспоминала американка Сара Данкан, «единственной вещью в комнате, которая не пыталась одеться, была кочерга, и по контрасту она выглядела совершенно голой».

Окна зашторивались одной или несколькими занавесками. В 1850-х годах повсеместно стали применять украшенные узорами позолоченные деревянные или штампованные металлические карнизы, украшенные оборкой с фестонами или кружевами, — «ламбрекены». Ближнюю к окну штору изготовляли, как правило, из швейцарского или гардинного ноттингемского тюля. Внутренние гардины делали из более плотного непрозрачного материала. Большая часть гардин изготовлялась из хлопка, полотна или шерсти. Если позволяли средства, для придания гостиным и столовым более респектабельного и богатого вида использовали шелковую парчу, хлопчатобумажный дамаст — ткань белого цвета с блестящим цветочным узором по матовому фону; атлас, тафту, чинтс — лощеный английский ситец с рисунком из цветов и птиц, репс, плюш и бархат. К дорогим внутренним гардинам из парчи, шерсти и шелка подшивали слой фланели. Поскольку шелк был слишком дорог, в гостиной у Холмса гардины были, скорее всего, из шерстяных тканей, тогда как в спальнях занавески были холщовые либо из вощеного или набивного ситца. В семидесятых годах было все еще модно иметь гардины такой длины, чтобы они, даже перевязанные или собранные при помощи особых булавок на высоте около метра, касались нижним краем пола и подметали пыль всеми многочисленными кисточками, лентами и гирляндами, которыми обычно украшались. Однако к началу 1880-х мода на перевязывание штор и на длинные занавески прошла. Летом богатые тяжелые гардины полагалось заменять на белые муслиновые. Кроме тюля и гардин многие окна защищались деревянными венецианскими подъемными жалюзи. Чтобы избежать преждевременного выцветания ковров и драпировок под солнечными лучами, жалюзи и занавески старались большую часть дня держать опущенными или полузадернутыми.

Известный парковый и интерьерный дизайнер первой половины XIX века Джон Клодьюс Лаудон писал: «Гардины придают комнате такую атмосферу комфорта, как для зрителя снаружи, так и для обитателя внутри, что мы могли бы пожелать, чтобы ни один коттедж, какой бы скромный он ни был, не обходился без них. По той же самой причине мы должны пожелать окнам коттеджа быть большими, чтобы можно было показать гардины, не слишком мешая свету».

18 апреля 1881 года в «Таймс» появилось письмо к редактору, озаглавленное «Здоровый дом» и написанное без указания имени неким врачом-консультантом, членом Королевского колледжа хирургов, который тоже проживал в Портмановских владениях, т. е. неподалеку от Бейкер-стрит. В нем он описывал меблировку своего дома, приобретенного им за 10–12 лет до того, и те опасности, которые сулил традиционный подход к этому.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Рисунок из журнала «Punch». 1892


«Я меблировал дом обычным для жилья его класса образом, — писал автор письма. — Были шторы на окнах в гостиной, шторы на окнах в консультационной комнате, шторы на окнах в столовой, шторы на окнах в спальнях. Были ковры на всех полах; были незащищенные обои на стенах; были платяные шкафы и другие образцы мебели, которым увеличили их несомненную высоту карнизами, внутри которых были полые пространства, по-видимому сделанные нарочно, чтобы образовывать пристанище для грязи. Были массивные книжные полки, содержавшие огромное количество печатанного хлама и еще более огромное количество пыли. Стены были старые, с неровными поверхностями, и к этим шероховатым поверхностям грязь цеплялась с почти трогательным упорством. Были всякого рода пушистые вещи, которые считались декоративными, модные циновки и тому подобное, которые чернили пальцы любого достаточно смелого, чтобы дотронуться до них. И, наконец, но не в последнюю очередь по значению, были постоянно увеличивающиеся скопления мусора, вроде старой одежды, старых игрушек, старых книг и брошюр, старых газет, старых нот и разной дряни всех видов. На все эти вещи грязь лондонской улицы сыпалась без перерыва. В сухую погоду пыль находила свой путь через каждую щель; во влажную погоду ноги посетителей приносили грязь, которая быстро высыхала в пыль. Если бы дети поиграли в течение десяти минут в покрытой коврами комнате, пыль лежала бы толстым слоем на столах и стульях, когда они закончили. Грязь, казалось, была вездесущей и всепроницающей. Она изобиловала в воздухе, которым мы дышали, она смешивалась с пищей, которую мы ели, и с жидкостями, которые мы пили.

Дом, таким образом устроенный, был сценой бесконечных недугов и болезней. Кто-нибудь всегда имел „насморк“ или головную боль; первая болезнь, как теперь считается, имеет мало общего с температурой или с охлаждением, но вызывается ядовитым влиянием на слизистую оболочку дыхательных проходов зараженной пыли, которую люди вдыхают и которую, в большинстве случаев, они выбивают из своих грязных ковров. Дети проводили в Лондоне большую часть года; и было совершенно необходимо часто отправлять их подальше от города для смены обстановки, на побережье или в сельскую местность, где они вскоре меняли бледность щек на румянец. Две смерти произошли среди них, в обоих случаях от болезней, происхождение которых, казалось, невозможно проследить. В начале прошлого года другой ребенок страдал от опасной и продолжительной болезни; и после этого микробы болезни, которая слишком скоро оказалась смертельной, развились у моей жены».

В изданной в 1883 году книге «Наши дома, или Как сделать их здоровыми» Ширли Мерфи, в 1890-х старший медицинский чиновник Совета Лондонского графства, описывал другой источник опасности, таившийся в домах. Подлежащие окраске стены грунтовались обычно в два слоя свинцовым суриком и свинцовыми белилами; в краску для основного слоя также подмешивали свинцовые белила. Когда влажная краска впитывалась через кожу, она вызывала у маляров своего рода паралич. Обои тоже были ненамного безопаснее: для получения более насыщенных оттенков желтого, красного и зеленого часто использовались краски, сделанные с употреблением соединений мышьяка, и в сыром климате плесневый гриб Penicillum brevicaule перерабатывал мышьяковистые краски в ядовитый газ с чесночным запахом — триметиларсин. Опасными были обои, розовые, сиреневые, различных оттенков синие и «французский серый», но особенно зеленые, «зелень Шиля», швейнфуртская (венская, императорская) зелень, парижская зелень — в их состав входили аурипигмент, мышьяковистый ангидрид или кислая медная соль мышьяковой кислоты (в некоторых случаях ее содержание достигало 59 %). Кроме того, ярко-красная краска разбавлялась обычно свинцовым суриком. В 1860–1870-х обои, в состав которых входил мышьяк, были объявлены вне закона в Пруссии, Баварии, Швеции, России и Франции, но до конца 1880-х они все еще были распространены в Великобритании. Оскару Уайльду приписываются слова, сказанные им якобы за несколько дней до смерти в 1900 году: «Я веду со своими обоями поединок не на жизнь, а на смерть. Кто-то из нас должен погибнуть».

Если миссис Хадсон была молодой вдовушкой, она должна была придерживаться более прогрессивных взглядов на убранство комнат и прислушиваться к советам медиков. Ковер в этом случае занимал бы только центр комнаты. Доктора рекомендовали заменять шторы и гардины на жалюзи, предпочтительно из глазированной (лощеной) ткани, которую можно было вытирать, или устанавливать в окнах матовые либо цветные стекла. Как бы то ни было, еще до женитьбы Уотсона на мисс Морстон в гостиной на окнах висели жалюзи, но из контекста непонятно, были они деревянными или тканевыми. Также можно было последовать одному из многочисленных советов по проверке обоев на содержание мышьяка и купить безопасные для здоровья. Сжорее всего, после воскрешения Холмса в квартире производился ремонт, и на стенах появились обои с большими рисунками и цветным бордюром, который стали выпускать в виде отдельных бумажных лент.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Скандал в Богемии». Журнал «The Strand Magazine». 1891


Главным украшением гостиной был камин. Это было весьма неэффективное и дорогое средство обогрева. Однако идея камина как центра и символа дома преодолевала все его очевидные недостатки, и англичане предпочитали жариться с одного бока и замерзать с другого, но не переходить на континентальные печи. Как писал Ширли Мерфи, «открытый огонь имеет то преимущество, что один человек может греться у него и находиться так близко к нему, как ему нравится, а другой может держаться подальше от его лучей и все же находиться в обществе тех, кто пользуется его теплом. В комнате, обогреваемой железными дымовыми трубами или нагретым воздухом, такого не бывает».


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Реклама камина. Ф. Эдуардс, Сын и Ко. 1855


Во времена Холмса и Уотсона камины снаружи облицовывались, как правило, мрамором, сланцем, изразцами или деревом, причем красное дерево в этом случае полировалось, а сосна красилась. Вероятно, когда в 1868 году, по смерти У. Ч. Родса, аренда дома 221-б была выкуплена новым владельцем и здание подверглось ремонту, камин был украшен модными тогда консолями, поддерживавшими каминную полку, и они сохранились при переделке второго этажа под меблированные комнаты. Чугунная внутренняя обделка камина имела призматическую форму и вставлялась в нишу топки; в 19 веке ее отливали целиком. Боковые стенки топки выкладывались под углом с задней стенкой — изобретение, сделанное американцем графом Рамфордом еще в XVIII веке и призванное отражать часть тепла не в дымоход, а в сторону комнаты. К обделке крепились топочная решетка (под), на которую клались угли и которая обеспечивала равномерный приток воздуха к топливу, и барьерная, предупреждавшая выпадение углей на пол. Внизу, ниже пода, устанавливался выдвижной ящик для золы. В викторианскую эпоху обделка имела декоративные железные наличники с одной или по обе стороны барьерной решетки. При помощи графита барьерная решетка и наличники полировалась до тусклого блеска, хотя часто вместо полировки графитом решетку покрывали сперва слоем матовой черной краски, затем воском и опять же полировали.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

У камина. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Основной сценой ярмарки тщеславия в викторианском доме была каминная доска над очагом. Она традиционно служила местом, где выставлялось напоказ все, чем гордились хозяева. Как правило, сюда ставились часы под стеклянным колпаком, вазы (тоже часто накрывавшиеся стеклом для защиты от сажи), различные украшения, веера, расписные фарфоровые тарелки и кувшин с лучинами для разжигания огня. Позади каминной полки вещалось зеркало, а на полку ставились подсвечники, чтобы свет, отраженный в зеркале, казался более ярким. Количество предметов, расставляемых на камине, быстро росло, и, чтобы увеличить полезную площадь, сверху стали класть деревянную доску, покрытую бархатом и украшенную свисающим балдахином с бахромой. Позднее простую доску сменила сборная конструкция, включавшая, кроме полки над камином, газовые рожки вместо подсвечников, книжные полки, снабженные полоской кожи или кожзаменителя 5 см шириной, чтобы защищать верхнюю часть книг от пыли, и буфеты для фарфора. В гостиной Шерлока Холмса было, скорее всего, именно такое сооружение: мы знаем, что на полках рядом с камином Холмс хранил свои альбомы с вырезками и собственноручно составленные справочники о представителях лондонского преступного мира и высшего общества, переплетенные в толстые красные тома. На самой каминной полке (в гостиной на Бейкер-стрит она была деревянной, потому что в ее центре великий детектив складным ножом прикалывал корреспонденцию, ожидавшую ответа) хватало места для персидской туфли, в носке которой Холмс хранил крепкий дешевый табак, и ящика с трубками.

Около камина стояло угольное ведерко и кочерга, совок, ручной мех для раздувания огня и щипцы для горячих углей. Обычно ведерко (которое внешне было очень мало похоже на ведерко) использовалось для того, чтобы носить уголь из угольного подвала в гостиную в особый декоративный угольный ящик с навесной крышкой — пурдониум. В среднем ведерко вмещало 11–12 кг угля, и, чтобы наполнить пурдониум углем на весь вечер, требовалось несколько раз подняться с ведерком на второй этаж. Шерлок Холмс дополнительно использовал ведерко как место, где он хранил сигары и старые трубки.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Угольные ведерки. Рисунки из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Чтобы защититься от слишком сильного жара, перед камином ставили декоративный экран. Декоративные экраны также использовали, когда камин не горел.

В гостиной полагалось иметь диван, одно или два мягких кресла, восемь стульев и шифоньер; один центральный стол, а также один раскладывающийся обеденный стол в задней комнате. Поскольку задняя комната второго этажа была переделана под спальню, специального обеденного стола в гостиной Холмса не было. Зато один из углов занимал простой стол с сосновой столешницей, обожженной каплями кислоты, на котором стояли бунзенова горелка, реторты и бутылки с химикалиями. В центре гостиной располагался большой стол квадратной, круглой или прямоугольной формы с простой столешницей, покрытой скатертью. По крайней мере, первоначально мебель была от миссис Хадсон, и если была куплена достаточно давно, то была обтянута красной тканью, а скатерть на столе была красная с изящным черным цветочным рисунком.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

 Мех для раздувания огня. Рисунки из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Кресла с набитыми тростником сиденьями были удобными и недорогими, но часто имели существенный недостаток — они скрипели. К тому же классу принадлежали так называемые стулья-дерби, у которых не было подлокотников и которые, если их не снабжали тростниковыми подушками в подражание креслам, изготавливались из деревянных планок. Если их снабжали подушкой и обивали ситцем или камвольным репсом, они превращались в наиболее удобные (с точки зрения современников) мягкие кресла для дам, в которых те могли работать или читать. Для обивки стульев использовали шерстяной репс, хотя лучшим для этой цели считался утрехтский плюш, который, однако, в Англии не был особенно популярен.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Диван. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Джентльменское кресло. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Морской договор». Журнал «The Strand Magazine». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Буфет. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


После стола и стульев, наиболее важными предметами мебели в гостиной были буфеты и серванты. Они имели зеркало, полки, ящики и широкую полку-столешницу. Деревянные части часто украшались резьбой — при наличии достаточного количества прислуги, которая бы могла вытирать с резьбы пыль. Дом 221-б избытком прислуги похвастать не мог, так что затейливая резьба вряд ли украшала какую-нибудь мебель в гостиной на Бейкер-стрит. Во время приемов — правда, Уотсон ни разу не сообщает о таком происшествии в жизни Холмса — большая часть блюд ставилась в буфет или сервант, и уже оттуда подавалась прислугой во время обеда.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Буфет. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Удобные низкие шифоньеры из красного дерева, распространенные в предыдущее царствование и в начале правления королевы Виктории и часто выполнявшие обязанности серванта, если настоящий сервант был слишком дорог или комната была слишком мала, как, например, в гостиной у Холмса, стали постепенно выходить из моды в средних и высших слоях общества. Тем не менее значительное их число все еще продолжало служить своим хозяевам. Если у шифоньеров над основной полкой надставляли верхнюю часть, ее использовали в качестве книжного шкафа. Вероятно, именно на таком шифоньере были расставлены книги доктора Уотсона.

Для письменных занятий было популярно украшенное инкрустацией бюро из красного дерева, которое закрывалось гибкой скользящей крышкой, набранной из тонких деревянных планок, шарнирно скрепленных между собой. Однако в квартире на Бейкер-стрит бюро, упоминания о котором отсутствуют у доктора Уотсона, видимо, не было, и Холмс пользовался обычным столом. Не было в гостиной, скорее всего, и любимых викторианских украшений в виде округлых стеклянных витрин-горок, в которых выставлялись на обозрение фарфор, искусственные растения, восковые фигуры и даже чучела животных.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Бюро. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Существовало также большое количество мебели необязательной, но делающей жизнь уютной и удобной. Можно упомянуть такие вышедшие из обихода вещи, как подставки под книги (они могли быть и настольными, и в виде отдельного пюпитра), особые прикроватные столики для чтения лежа, конторки, за которыми можно было писать стоя, столики для игры в нарды и шахматы, уже упоминавшиеся пурдониумы и специальные погребцы — ящики из красного дерева со льдом для охлаждения спиртных напитков. Был ли такой погребец на Бейкер-стрит — мы не знаем. В русских переводах «Скандала в Богемии» упоминается погребец и сифон, приобретенные Холмсом, видимо, во время проживания Уотсона с женой в Паддингтоне. В оригинале это spirit case, обычно небольшая шкатулка из ореха или красного дерева, куда ставились от двух до четырех хрустальных графинчиков со сниртными напитками. По традиции, введенной одним из первых американских шерлокианцев Кристофером Морли, считается, что у Шерлока Холмса была не шкатулка, а специальная подставка для трех хрустальных графинчиков с виски, бренди или другими спиртными напитками, остроумно названная «танталом» — их нельзя было вынуть, не имея ключа от замка.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Барометр. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

«Тантал». Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Традиционно стены викторианских гостиных были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах, семейными портретами и фотографиями. Не избежала этой участи и гостиная в доме 221-б. Уотсон упоминает, что одну из стен украшал портрет генерала Гордона (в 1887 или 1888 г. вставленный в новую раму), сверху на книгах доктора стоял без рамки портрет американского проповедника и противника рабства Генри Уорда Бичера, а слева от каминной полки висела фотография в рамке, изображавшая Уотсона в его бытность игроком университетской крикетной команды на фоне павильона и крикетного поля. Но основное место занимали все же не картины, а «научные диаграммы» Холмса.


Бейкер-стрит и окрестности Гостиная.

Генерал Гордон. Гравюра Дж. Кука с фотографии Адамса и Сканлана


Возможно, если миссис Хадсон позаботилась об этом, близ окон были выставлены горшки с аспидистрами — единственными растениями, выживавшими в атмосфере угольной пыли и газового освещения.

Спальни

Из гостиной дверь вела в спальню Шерлока Холмса, выходившую одним окном во двор с платаном. Всего в четырехэтажном террасном доме могло быть до пяти спален различного размера. Некоторые из них, особенно на четвертом мансардном этаже, были совсем небольшие, чуть больше чем 2×3 метра, с пространством только для кровати, стула и комода. В спальнях того периода не принимали посетителей, поэтому они были украшены по тогдашним меркам довольно скромно: минимум архитектурных украшений, скромный карниз, если позволяло место — камин с простым деревянным или металлическим ограждением, часто выкрашенный в белый цвет. Камины в спальнях использовались редко, только если обитатели были больны (Ширли Мерфи считал идеальной температуру в спальне 10 °С; для больных допускалась 16 °С), а в холодное зимнее время на ночь кровати нагревали заполненными горячей водой грелками — это могли быть медные грелки для ног, которые были дорогими, сильно нагревались и могли обжечь, или каменные бутыли.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

План третьего этажа


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

План четвертого этажа


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Металлическая грелка. Рисунки из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon», 1890


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Керамическая грелка


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Комод с зеркалом. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Спальни заставлялись мебелью очень плотно. Обычно здесь стояли кровать, платяной шкаф, туалетный столик, стулья и умывальник. Стоимость мебели, как и в гостиной, зависела от доходов и запросов хозяев. Например, в мебельном магазине Эцманна на Тотнем-корт-роуд всю обстановку и белье для спальни: кровать, матрац, простыни, подушки, коврик, платяной шкаф, ручной умывальник, комод, вешалку для полотенец, прикроватную тумбочку с графином и бокалом на ней — можно было купить за пять гиней. В то же время покрытый черным лаком платяной шкаф мог быть куплен без зеркала за девять гиней, с зеркалом за одиннадцать гиней. Меньший платяной шкаф из лакированной древесины только с отсеком для платья, закрытым дверцей, и с двумя глубокими выдвижными ящиками, стоил приблизительно пять гиней. Цены на шкафы из красного дерева и ореха варьировались от восьми гиней до восьмидесяти и выше, причем мебель из ореха была немного дороже мебели из красного дерева. Во времена Холмса с Уотсоном уже не было тяжелых балдахинов над кроватями, наиболее здоровым считался сон при наименьшем количестве драпировок в спальне. Снова в моду вошли т. н. «арабские» кровати, или кровати с «половинным пологом». Вокруг любой, даже вовсе не имевшей полога, кровати, полагался украшенный оборками подзор, а также множество подушек как на самой кровати, так и на другой имевшейся в спальне мебели. В викторианские времена кровати уже редко изготавливали из дуба, ему предпочитали красное дерево и орех. А из березы чаще всего делали умывальники, стулья и столы. В спальне у Холмса и Уотсона могли быть и простые железные кровати с плоскими пружинами.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Медные буки». Журнал «The Strand Magazine». 1892


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Прикроватный столик. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Сама по себе постель была невероятно сложным, по современным меркам, сооружением. Перины уже выходили из моды и использовались значительно реже, чем прежде, тем более что они были очень дороги и требовали очень заботливого ухода. В основном матрасы изготавливались из органических волокон: самыми дорогими среди них были шерстяные — матрас из чистой овечьей шерсти стоил от 4 фунтов 10 шиллингов, то есть больше, чем общая ежемесячная плата за квартиру Холмса и Уотсона. Средними по стоимости были волосяные матрацы, которые, при равных качествах с шерстяными, обходились раза в четыре дешевле. Предпочтение отдавалось матрасам из конского волоса, хотя в ходу были и менее долговечные — из коровьей щетины. Самыми дешевыми и практичными были матрасы, изготовленные из трех или четырех простеганных вместе грубых одеял — их можно было стирать. Как правило, под волосяной матрас для предохранения от железного остова кровати подкладывался еще и соломенный. Мечтой любого любителя поспать был, конечно, пружинный матрас, но такие матрасы были дороги. Как правило, такой матрас представлял собой деревянную раму с поперечинами, к которым крепились спиральные пружины. Ткань прибивалась к раме, поэтому в ногах и изголовье, там, где натянутая ткань сильно сжимала пружины, высота матраса оказывалась ниже, и в этих местах укладывали валики, набитые хлопчатобумажными очесами. «Чтобы избежать неравномерного давления на пружины», поверх пружинного матраса следовало обязательно укладывать волосяной или какой-нибудь иной матрас. Но прежде рекомендовалось к пружинному матрасу привязывать кусок холста. Поскольку независимые пружинные блоки еще не были изобретены, спиральные пружины при сжатии цеплялись друг за друга витками, а со временем деформировались и зажевывали лежавший сверху волосяной матрас. Холст предохранял верхний матрас от повреждений. На сам волосяной матрац натягивали дополнительный холщовый наматрасник для защиты его от сажи и грязи. Весь этот сложный фундамент из матрасов следовало переворачивать и вытряхивать каждый день, иначе материал, которым он был набит, сбивался и сваливался в комки.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Кровать с деревянным остовом. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Металлическая кровать с плоскими железными пружинами. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Кровать с половинным пологом. Такая, скорее всего, была у миссис Хадсон. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Постельное белье состояло из нижней простыни, которую подвертывали не под верхний, а под нижний матрас (опять же чтобы защитить его от пыли и сажи), основной простыни, верхней простыни, одеяла (или трех-четырех зимой), валика под подушку, подушек, холщового покрывала для валика и подушек, и наволочек для валика и подушек. Простыни на кроватях Холмса и Уотсона стирались раз в месяц, причем в стирку никогда не отправлялось все белье сразу. Снимали основную простыню и наволочки, а верхняя простыня становилась основной, поверх которой стелили на следующие две недели свежую. Наволочки, как можно заметить, стирались чаще: каждые две недели.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

А так, вероятнее всего, выглядели кровати Холмса и Уотсона. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Здесь самое время вспомнить о домашних паразитах, поскольку спальни и кухни были самыми уязвимыми местами в доме. Крысы и мыши считались сравнительно безвредными, в противоположность черным тараканам, клопам и сверчкам. Борьба с ними в викторианской Англии велась постоянно и неустанно. Миссис Хадсон как хорошая хозяйка должна была проверять свою кровать и постельное белье, кровати своих постояльцев и прислуги каждую неделю. В случае обнаружения клопов кровать разбирали и вместе со всем постельным бельем выносили во двор, где мыли кроватную раму водой и хлорной известью, а затем посыпали персидским порошком. Из других средств использовали ошпаривание кроватных остовов круто посоленным кипятком, окуривание серой, а также смеси со свинцовыми, ртутными и содержащими мышьяк составами, равно как и вымачивание ковров в бензоле. Процедуру эту повторяли ежедневно до тех пор, пока от клопов не оставалось и следа.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Этих зверьков предлагалось использовать как средство для борьбы с тараканами и другими насекомыми. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Многие для борьбы с насекомыми заводили ежей. Однако основным инструментом в этой войне был персидский порошок, который в Англии выпускался под названием «Порошок Китинга». Его основой была смесь цветов ромашки кавказской (пиретрум красный) и далматской (пиретрум цинерариелистный). Этот порошок рассыпали на кровати за несколько часов до сна. Продавался он в жестянках ценою 6 пенсов, 1 шилл. и 2 шилл. 6 пенсов. Если в «приличных спальнях» в 1880-х клопы и блохи были уже редкостью, то при всякой поездке Холмса и Уотсона за пределы Лондона «порошок Китинга» был непременным их спутником. Кроме того, всегда существовала опасность подцепить какую-нибудь блоху в кэбе, омнибусе или поезде. По той же причине хозяйки старались избегать покупки подержанной мебели, а полученное из прачечной белье тщательно осматривали на кухне, прежде чем отнести его наверх.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Реклама персидского порошка Китинга. Ок. 1888


Платяной шкаф в спальне был, как правило, тройным, с зеркалом (или без оного) на центральной дверце. За дверцей скрывался отсек с четырьмя или пятью выдвижными ящиками, а над ними находилась обычно небольшая ниша с двумя дверцами.

По обе стороны этого центрального отсека были дверцы отделений, где вешалось платье. Внизу делался глубокий выдвижной ящик, хотя иногда шкафы изготовлялись и без него. В спальне обязательно имелся комод, обычно из красного дерева, с тремя-четырьмя большими выдвижными ящиками.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Платяной шкаф в спальне джентльмена. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Хранение одежды было обычной головной болью для жителей маленьких террасных домов. Ее вешали на крючках либо складывали в ящики комодов и коробки, поскольку до 1900-х годов вешалки (которые по-английски так буквально и назывались: «плечики») не были распространены. Для одежды всегда не хватало места, поэтому для нее постоянно придумывали все новые хранилища: полые табуреты, скамьи, оттоманки. Оттоманка представляла собой сундук такой же ширины, как кровать, который имел прибитую к крышке квадратную подушку, набитую камвольной шерстью. Когда крышку поднимали, становилось возможным откинуть переднюю стенку и выдвинуть один из трех поддонов, на которые укладывалось платье. Это позволяло вынимать нужное платье, не тревожа остальные. Изнутри оттоманка отделывалась синей бумагой, а снаружи часто обклеивалась кожезаменителем, так что при необходимости могла использоваться как дорожный сундук. Для красоты на оттоманку надевался чехол из ситца, подбитого небеленой хлопчатобумажной тканью или любым другим крепким и дешевым материалом. В сложенном виде хранили даже большие вещи. Так, Роберт Эдис, автор книги «Украшение и мебель городских домов» (1881), советовал ставить в холлах при входе буфеты «с полками, приспособленными для пальто». В спальне также держали коробку для обуви с выдвижным поддоном. Иногда ее объединяли с трехступенчатой прикроватной лесенкой из красного дерева. Верхняя ступенька представляла собой откидывающуюся крышку, а средняя — выдвижной ящик этого своеобразного маленького комода. Многие семьи с ограниченными доходами проблему хранения зимних вещей в теплое время года решали кардинально: весной они сдавали их в ломбард и выкупали обратно в конце осени.

Стулья для спальни редко изготавливались из красного дерева, палисандра или ореха; как правило, для них использовались береза, платан и бамбук. Из гигиенических соображений набитые тростником сидения этих стульев во времена Холмса и Уотсона стали заменять плетеными. Считалось желательным иметь в спальной также диван или мягкое кресло. Часто мебель в спальнях была старой и прежде использовалась в столовой или гостиной.

В отличие от гостиной, где вешали парадные картины, стены спален обильно украшали эстампами, литографиями и фотографиями в легких рамках. В спальне у Холмса по всем стенам были развешаны картинки, изображавшие знаменитых преступников. Как и в гостиной, каминная полка здесь тоже бывала заставлена различными предметами, но значительно более скромно. У Уотсона в спальне на полке стояли часы. А вот у Холмса она была завалена всяким хламом: трубками, кисетами, шприцами, перочинными ножами и револьверными патронами.


До середины 1870-х годов спальня была местом, где умывались и даже мылись в небольших сидячих ваннах, в которые прислуга носила снизу из кухни горячую воду в больших бидонах из латуни или меди. Однако к тому моменту, как Холмс с Уотсоном сняли квартиру на Бейкер-стрит, привычные для нас большие ванны стали уже обычным делом и помещались в отдельной комнате. Тем не менее люди продолжали умываться в спальне, поэтому обязательной принадлежностью спальни был умывальник. Умывальник представлял собой продолговатый деревянный стол с раковиной и большим простым или расписанным узорами кувшином. Делались умывальники из березы, потому что на ней вода не оставляла следов. Ближе к рубежу столетий деревянная столешница была заменена на мраморную, сперва почти всегда белую, а позже из красного или другого мрамора теплых оттенков. По обеим сторонам умывальника имелись вешалки для полотенец, на столешнице располагались мыльница, блюдце для губки, блюдце для зубной щетки и блюдце для щеточки для ногтей, бутылка с водой и стакан. Часто стенку над раковиной отделывали керамической плиткой, чтобы предохранить от брызг. Кроме умывальника, в обстановку спальни входила также корзина для белья.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Сидячая ванна. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Мытье в сидячей ванной. Рисунок Э. Гримбла. 1894


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Умывальник. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Столик для бритья. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Все еще были в ходу ночные горшки, которые держались под кроватями и часто имели тот же цвет и рисунок, что и кувшин умывальника. Они исчезали по мере того, как туалеты перекочевывали со двора во внутренние помещения. Здесь же, в спальне, обитало биде для подмывания, которое не являлось предметом исключительно для женских надобностей.

Газовое освещение в спальнях старались не использовать, поскольку в этом случае прислуга должна была зажечь его, пока хозяева все еще были в гостиной, так что ко времени сна значительная часть кислорода была бы сожжена. Камины в спальнях не горели и были совершенно бесполезны с точки зрения вентиляции, поэтому при закрытых окнах головная боль к утру была бы обеспечена. Холмс с Уотсоном удалялись к себе в спальни с зажженной свечой или с канделябром на пару свечей, которые ставились на каминную полку. Спички старались положить где-нибудь недалеко от изголовья так, чтобы их легко было найти в темноте. В спальне Холмса небольшая полочка для спичек уже вполне могла быть выкрашена недавним изобретением, «Люминесцентной краской Бламейна», как это советовал Шерли Мерфи.


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Стульчак для ночного горшка. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Спальни.

Биде. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Кроме двери, соединявшей спальню Шерлока Холмса с гостиной, имелась еще одна дверь, которая из спальни выходила прямо в коридор, соединявший два лестничных пролета. По лестнице можно было подняться на третий этаж, где располагалась выходившая в тот же двор с платаном спальня Уотсона (доктор спускался из нее в гостиную к завтраку). Понятно, что кроме спальни Уотсона на третьем этаже была, по крайней мере, еще одна комната (может быть, разделенная перегородкой на две), равная примерно площади гостиной внизу. Кому принадлежало это помещение, мы не знаем. Я склонен предполагать, что оно было изолировано от всех других помещений третьего этажа и служило квартирой домохозяйке миссис Хадсон. На четвертом этаже была спальня горничной.

На протяжении саги о Холмсе мы встречаем упоминание других комнат, которые занимали Холмс с Уотсоном. Вероятно, по мере повышения социального статуса Холмс расширял и свою жилую площадь. Например, в «Шести Наполеонах» говорится: «Холмс провел этот вечер, роясь в подшивках старых ежедневных газет, которыми был завален один из наших чуланов. Когда он, наконец, спустился…» Так что к 1903 году в распоряжении Холмса было, по крайней мере, два чулана, и они находились вверху. Логичнее всего было бы предположить, что чуланы располагались на четвертом этаже. Однако некоторые упоминания очень трудно или даже невозможно уложить в единую схему.

Например, Уотсон позднее говорил о «скромной комнате» и о «нашей маленькой гостиной», тогда как в «Этюде в багровых тонах» они сняли квартиру с «просторной» гостиной. Можно, конечно, предположить, что Уотсон сравнивал их общую гостиную с теми, что находились в квартирах в Паддингтоне, Кенсингтоне и на Куин-Энн-стрит, которые он снимал, когда был женат. А вот где находилась приемная, упомянутая в «Союзе рыжих», неясно. И что имел в виду Уотсон, когда, навещая Холмса, нашел детектива занятым беседой с краснолицым мистером Джабезом Уилсоном и предложил: «Тогда я подожду в соседней комнате»? Ведь не в спальне же Холмса собирался он дожидаться окончания разговора! Опять же, где квартировал мальчик-посыльный Билли, которого Холмс нанял во второй половине 1880-х?

Ответа на эти вопросы нет. Возможно, «большая просторная гостиная» была еще раз перепланирована и разделена на «маленькую гостиную» и «приемную». На плане я поместил приемную, то есть помещение, где посетители могли дожидаться, когда Шерлок Холмс примет их, в дворовой пристройке. Эту приемную Холмс мог иметь в виду, говоря о соседней комнате. Для размещения Билли какая-то свободная площадь оставалась на четвертом этаже.

Кухня, ванная комната и дворовые пристройки

Однако пора, как было обещано, спуститься вниз и заглянуть в подвал. Туда вели два входа — один с улицы, другой из холла, вероятнее всего из-под лестницы, ведшей на второй этаж. В подвале располагалась кухня и все, что было связано с ней. Здесь всегда горел огонь в кухонной плите, в которую был вделан бак для кипячения воды. Помещение, отведенное под кухню, украшали развешанные по стенам кухонные полотенца гигантских размеров, металлические блюда, разнообразные медные кастрюли, горшки и фарфор; окна были занавешены холщовыми занавесками. Сами стены были оклеены лакированной бумагой, упрощавшей мытье. В 1890-х годах распространилась облицовка глазированной плиткой, так что после возвращения Холмса из небытия в 1894 году кухня миссис Хадсон, скорее всего, имела достаточно современный вид. Кухонный стол был обычным буфетом с широкой столешницей, ящиками и шкафчиками под ней и полками наверху, одна из которых делалась мраморной для содержания продуктов в прохладе. В открытом очаге на специальном крюке с металлическим экраном, отражавшим исходящее от огня тепло и потому позволявшим обжаривать мясо равномерно со всех сторон, подвешивали весьма крупные куски баранины или говядины, размеры которых были необычны для континента или России. Из кухни несколько дверей вело в различные подсобные помещения: судомойню — комнату для мытья тарелок и блюд, чистки ножей и вилок, одежды и обуви; в кладовые для провизии, угольный подвал, винный и пивной погреба. На Бейкер-стрит кладовая могла находится в дворовой пристройке. Судя по советам, приводимым в многочисленных справочниках и руководствах для подыскивающих жилье, помещения цокольного этажа часто имели плохую гидроизоляцию и потому были сырые и заплесневелые. Впрочем, мы не знаем, как обстояли дела в подвале дома 221-б на Бейкер-стрит — похоже, Шерлок Холмс и доктор Уотсон никогда туда не спускались.

Судомойня была тем местом в доме, куда подводился водопровод. Уже из судомойни трубы шли внутрь дома в ванную и ватерклозет. Стоимость воды во времена Холмса составляла примерно 10 % от стоимости аренды. Наличие водопровода вовсе не означало, что вода поставлялась водопроводными компаниями двадцать четыре часа в сутки и все семь дней в неделю. В 1874 году только 10,3 % домов имели постоянное снабжение, в 1890-х такие дома составляли четверть от всех лондонских домов. Часто воды не было по воскресеньям, а в те несколько дней, когда она текла из крана, это счастливое время длилось один-два часа. Только в 1902 году, с созданием Столичного водопроводного управления, водоснабжение во всех районах стало постоянным. Впрочем, дома на Бейкер-стрит, скорее всего, входили в число счастливчиков, имевших воду в любой час и день.

В небольших домах кухня, как правило, служила одновременно спальней для прислуги. Вероятно, так было и на Бейкер-стрит, в том случае если у миссис Хадсон помимо горничной, которая упоминается уже в «Этюде в багровых тонах», имелась кухарка. Скорее всего, в 1881 году кухарки еще не было, и миссис Хадсон делила с горничной, исполнявшей роль универсальной прислуги, домашнюю работу, в том числе участвовала по понедельникам в стирке белья.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Сцена на кухне. Рисунок из журнала «Punch». 1891


К концу 1880-х Холмс приобрел достаточную известность, и доходы его выросли настолько, что позволили ему после женитьбы Уотсона нанять Билли, служившего у детектива до самого его ухода от дел в 1903 году. Возможно, тогда же и миссис Хадсон обзавелась кухаркой — считается, что миссис Тернер, действующая в рассказе «Скандал в Богемии» вместо домохозяйки, могла быть ею. С этого момента обязанности между горничной и кухаркой распределялись примерно так: кухарка готовила пищу, полностью заботилась о кухне, мыла коридоры, кухню, судомойку, холл и лестницу, а утром (когда горничная была занята уборкой, а наиболее вероятными посетителями были торговцы, явившиеся за распоряжениями кухарки) открывала дверь на звонки. Горничная же убирала спальни и гостиную на втором этаже, прислуживала при обеде, готовила чай и открывала дверь остальную часть дня, а также в целом прислуживала миссис Хадсон.

День в доме 221-б у прислуги летом начинался в половине шестого утра, зимой самое позднее в шесть и длился часов до десяти вечера. Первым делом кухарка чистила плиту, наполняла водой бак для кипячения, а горничная ставила чайник и принималась точить ножи либо чистить обувь миссис Хадсон и постояльцев. Затем она поднималась на второй этаж в гостиную. Холмс, который любил поздно вставать, еще спал. Горничная поднимала жалюзи в гостиной, раздвигала гардины и тюлевые занавески и закрывала тканью мебель и украшения. Теперь можно было приниматься за уборку. Коврик перед камином (на плане квартиры 221-б в журнале «Стрэнд» перед камином лежала медвежья шкура) она складывала и потом выколачивала на дворе, поверх ковра постилалась грубая ткань.

Каждый день горничная чистила и полировала графитовой пастой под камина, каминный прибор и барьерную решетку; затем, выдвинув из-под решетки поддон, при помощи специального ручного сита или вделанного в крышку специального оловянного ведра решета отсеивала золу от угольного мусора, состоявшего из обгоревших и потухших кусков угля, все еще содержавших горючее вещество, — их затем использовали на кухне. После чего разводился огонь, чтобы согреть комнату к тому моменту, когда Холмс с Уотсоном выйдут завтракать. Оставалось вычистить и протереть мебель, вымыть каминную доску, рассыпать по ковру влажную, спитую накануне заварку, и подмести ее.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Так могла выглядеть служанка во время уборки комнаты Холмса. Правда, в руках у нее не револьвер, а кремневый пистолет. Рисунок из журнала «Punch». 1891


Такое внимание уборке и защите от грязи было вызвано не только и даже не столько пристрастием миссис Хадсон к чистоте — в конечном счете, она позволяла Шерлоку Холмсу многие вещи, которые казались бы недопустимыми для других квартирантов, а сам Уотсон характеризовал их гостиную как «неопрятную». Дело в том, что городская пыль была в те времена не просто сравнительно безвредными и досадливыми мельчайшими твердыми частичками, носящимися в воздухе и оседавшими на мебели. Ширли Мерфи в «Наших домах» предупреждал, что «домашняя пыль — это, фактически, порошок из высушенной лондонской грязи, в значительной степени составленной, конечно, из тонко диспергированного гранита или древесины тротуаров, но содержащий, в дополнение к ним, частицы всякого рода разлагающейся животной и растительной материи. Навоз от лошадей и других животных, рыбьи внутренности, капустная хряпа, трупы дохлых кошек и вообще разнообразное содержание мусорных ящиков, все вносит вклад… и чтобы сохранить приют для этой смеси, исполненные благих намерений люди не допускают [чрезмерной драпировкой] солнце, чтобы его лучи не могли испортить их ковров».


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Служанка и домохозяйка. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Пока квартиранты и хозяйка вставали и приводили себя в порядок, горничной надо было успеть вытрясти циновки и коврики из холла, от парадной двери и с лестницы, вымыть пол в холле и отполировать всю медную фурнитуру. Затем она должна была переодеться в чистое хлопковое платье, передник и наколку, накрыть в гостиной на стол и принести с кухни завтрак. Подавать его на стол Шерлоку Холмсу и доктору Уотсону предпочитала сама хозяйка, миссис Хадсон. В то время как постояльцы и хозяйка завтракали, горничная отправлялась проветривать спальни. Ей нужно было снять белье, перевернуть матрасы, опорожнить и прополоскать ночные горшки горячей водой с содой. Мытье полов занимало летом три дня в неделю (зимой это случалось реже из опасения сырости) — в гостиной полы мылись обычно в четверг, а в спальнях — во вторник и среду.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Сервировочный стол. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


В остальное время Шерлок Холмс и доктор Уотсон не видели прислугу, разве что во время пятичасового чая, который готовила горничная, да вечером за обедом, когда она приносила, блюда из кухни.

Чтобы закончить со всеми помещениями дома 221-б по Бейкер-стрит, осталось выйти во двор и оглядеть дворовую пристройку. Поднимемся по крутой лесенке обратно в холл и пройдем в глубину дома. Если бы не было пристройки, дверь из холла вела бы прямо во двор, однако в нашем случае мы попадем сперва в небольшие сени, из которых одна дверь ведет наружу, а другая — в кладовку. Здесь же в сенях оборудованы полки для съестных припасов. Внутренний двор был мощеный, образованный кирпичными стенами невысоких построек, перекрывших доступ к Кинг-стрит-мьюс, когда-то значительно более широкой и проходившей прямо перед домом. Во дворе рос платан. Платан — дерево большое, и ему было бы маловато места в реальном дворике дома Бенинга Арнольда. Но мы вынуждены смириться с тем, что он должен здесь расти. Возможно, он рос у самой дальней стенки дворика и был уже достаточно большим, чтобы его ветви простирались над крышами нашей пристройки и невысоких строений на Кинг-стрит-мьюс. Здесь, во дворе, миссис Хадсон и ее горничная развешивали сушить белье — завидная возможность, которой не было у соседей.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Прачка на заднем дворе. Рисунок из журнала «Punch». 1900 г.


В дворовой пристройке было два этажа. Часть второго этажа занимала приемная, а дальний конец — ванная комната, которую можно видеть на плане. Специальные ванные комнаты стали строить с 1870-х годов, а после 1900 года уже все дома строились с такими комнатами. Как правило, они были небольшими, так как умывались все еще в спальнях и не было необходимости отводить место под умывальник. Примерно в это же время в старых домах под ванные комнаты стали переделывать одну из спален, как правило, над кухней или судомойней, откуда шла горячая вода и где имелась канализация; в этом случае ванные были значительно больше по размерам. Для защиты нижних помещений от воды благоразумная миссис Хадсон могла постелить на пол свинцовый лист с загнутыми вверх краями и сливной трубой, связанной с трубой канализационной. Сверху на свинец клался либо линолеум, имитирующий плитку, либо коврик из пробки. Как правило, в ванных ставились стенные шкафчики, покрашенные в темно-коричневый цвет. В 1880-х сами ванны и раковины изготавливались из железа, олова, белой жести, керамики или фаянса. Появились и чугунные эмалированные ванны, однако в то время эмаль была весьма несовершенна и требовала частого подновления. Снаружи ванну красили (что делалось чаще всего) либо забирали в короб. Нижнюю половину стекла в окнах и в двери ванной делали, как правило, матовой, чтобы уберечь моющегося от нескромных взоров.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Ванная с водонагревательной колонкой «Куин». Рисунок из каталога «Young & Marten, Merchants and Manufacturers». 1895


Наличие ванной в доме увеличивало величину годовой аренды примерно на 10 фунтов, что составляло в случае Холмса с Уотсоном чуть более 20 % суммы, которую они платили миссис Хадсон. Поэтому мы можем предположить, что первоначально ванны как таковой в доме на Бейкер-стрит не было. До появления в доме квартирантов миссис Хадсон и прислуга мылись в своих комнатах или гардеробных при помощи тазов и кувшинов, а купались в сидячих ваннах, обтираясь губкой. Эти ванны были весьма разнообразны: от самых дешевых оловянных до эмалированных и оцинкованных. Материал выбирался не только в зависимости от стоимости, но и от того, переносили ванну или она всегда стояла на одном месте; в последнем случае ее можно было делать тяжелее. Горячую воду наверх таскала прислуга в медных бидонах, вмещавших примерно ведро воды (ок. 12 литров). Такими же сидячими ваннами пришлось пользоваться первые несколько лет Холмсу с Уотсоном.

Когда доходы постояльцев миссис Хадсон выросли и она смогла увеличить им плату за жилье, ванная была, конечно, установлена. Обычно в домах, где сдавались меблированные комнаты в наем, домовладельцы предпочитали для нагрева воды непосредственно перед купанием использовать водонагревательные колонки, появившиеся в 1860-х годах.

С точки зрения владельцев, это было значительно выгоднее, чем проводить наверх трубы с горячей водой: колонки нагревались газом, коксом или нефтью, за которые платили жильцы, стоимость же самой колонки была невелика. Сами жильцы такой любви к колонкам не испытывали: это были дорогие и шумные устройства, которые, к тому же, иногда взрывались. Мы знаем со слов Уотсона, что впоследствии миссис Хадсон благоговела перед Холмсом, к тому же он хорошо платил ей, поэтому вместе с установкой ванны она могла провести и трубы с горячей водой (стоило это в 1880-х годах 50–60 фунтов). В 1890-х стало доступно такое новшество, как душ, но он был еще очень несовершенен, подсоединялся напрямую к крану и норовил облить моющегося то кипятком, то ледяной водой, поэтому в доме 221-б во времена проживания там Холмса он вряд ли прижился.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Душ. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Следует добавить, что уже к 1870-м годам считалось, что ежедневно нужно мыть с мылом лицо, подмышки, ноги и область паха, также рекомендовалось каждый день обтираться губкой, но уже без мыла, поскольку такое обтирание делалось не ради чистоты, а чтобы взбодрить организм. Регулярное мытье головы рекомендовалось как «превосходное средство для предотвращения периодической головной боли». Купание в ванной тоже рассматривалось скорее как тонизирующее, а не гигиеническое средство, поэтому мылись обычно отдельно от приема ванны, поздно вечером перед сном. Причем до конца века существовал различный подход к купанию: в нашем случае Холмс с Уотсоном постоянно использовали ванну, а вот миссис Хадсон и женская прислуга предпочитали ей теплые обтирания губкой у себя в спальнях.

Первый этаж дворовой пристройки занимала кладовка, служившая, скорее всего, одновременно и прачечной, и туалетом. В гигиеническом отношении, с современной точки зрения, Лондон в царствование королевы Виктории не был образцовым городом, хотя здесь в самом широком ходу были ванны, ватерклозеты и другие блага цивилизации. Диспепсия (т. е. расстройство желудка) мучила горожан самым неприличным образом, и если у нас в России в ходу было выражение «старый пердун», британцы предпочитали другое — «old» или «aged dyspeptic». Поэтому можно предположить, что обитатели квартиры на Бейкер-стрит — хотя Уотсон нигде не пишет об этом — пользовались ретирадным местом чаще, чем мы можем предположить.

Согласно закону об общественном здоровье от 1848 года, любой домовладелец обязан был иметь какой-нибудь постоянный резервуар для фекалий, будь то выгребная яма с золой, отхожее место или ватерклозет. Когда наступал ответственный момент, ставилась на бронзовую подставку недокуренная трубка, откладывалась в сторону скрипка или лупа, закрывалась так и не дочитанная статья в «Британской энциклопедии» или курс патологии, и раздавались торопливые шаги великого детектива-консультанта или его верного друга. Куда они направлялись, мы знаем, но что ожидало их там, куда они так стремились?

К тому времени ватерклозет прошел уже довольно длительный путь развития. Ватерклозет «Аякс», изготовленный в 1596 году для установки в Ричмонд-Палас сэром Джоном Харингтоном, крестником королевы Елизаветы I (известной тем, что принимала ванну раз в месяц «вне зависимости от того, нужно это было или нет»), был первым нужником (necessary) в английской истории. Однако сэр Джон был высмеян другими пэрами за такое абсурдное устройство и никогда больше не строил ничего подобного, хотя и он сам, и королева продолжали пользоваться этими ватерклозетами вместо ночных горшков. Первый патент на «современный» туалет принадлежал Александру Каммингу, который в 1775 году изобрел S-образный сифон. Он имел сдвижной клапан внизу для удержания воды.

Три года спустя Джозеф Брама, слесарь и инженер, запатентовал улучшенную версию с двумя шарнирными клапанами — один клапан закрывал днище чашки, а второй (предтеча современного поплавкового клапана) — слив в бачке (оригинал до сих пор используется в палате лордов; он также стал прототипом клозетов на кораблях и в поездах). В 1782 году было изобретено «И-образное колено», или сифон с водяным запором. В 1852 году Дж. Дж. Дженнингс представил смывную систему с неглубокой чашкой, опорожняемой в S-образный сифон. Он сделал популярными общественные уборные, установив их в Хрустальном дворце в Сиднеме для Великой выставки 1851 года; и свыше 827 000 человек (14 % всех посетителей выставки) заплатили за пользование ими.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Клозет с И-образным сифоном. Из книги «Our Homes, and How to make them Healthy» Ширли Мерфи. 1883


Туалетные чашки ватерклозетов системы Брамы изготавливались литыми из металла, красились и не имели бортика на ободе. Чтобы понять принцип их действия, достаточно вспомнить известные всякому, кто ездил на поездах, системы, в которых при нажатии на педаль открывается дно и вода смывает содержимое горшка в отверстие. В системе Брамы вода из чашки попадала сперва в особый резервуар внизу, а потом уже в выгребную яму или сточную канаву. У этих ватерклозетов было много недостатков. Металл ржавел и швы между чашкой и нижним резервуаром протекали. Поскольку клапан был ненадежен и часто застревал, бачок нередко переполнялся. Кроме того, при смыве приходилось рассчитывать исключительно на силу спускаемой воды, а лондонские правила запрещали использовать за один смыв более двух галлонов, чего было недостаточно для полного удаления фекалий. Хотя вся конструкция помещалась в деревянный корпус, клозет все равно ужасно вонял и не годился для применения внутри дома, поэтому уборную старались размещать во дворе у задней стены дома так, чтобы над ней не было никаких окон.

К 1870 году Томас Туайфорд модернизировал клозет Брамы, заменив подверженные коррозии металлические части фаянсовыми. Хотя ему не удалось кардинально избавиться от основных недостатков клозета Брамы, примерно с этого времени в новых домах уже при строительстве стали устанавливать туалеты внутри дома. Однако хозяева старых строений не спешили переносить сортиры со двора внутрь. Новые и неудачно расположенные водосточные трубы, указывал Ширли Мерфи, приводили к тому, что «каждый раз, когда содержание бачка спускалась, звук воды, мчащейся вниз по трубке, был отчетливо слышен в гостиной». Была и еще одна проблема, мешавшая быстрому распространению внутридомовых туалетов: страх эпидемий тифа и холеры, которые свирепствовали в 1860-х годах, унося тысячи жизней. «Сколько смертных случаев, — спрашивал в 1877 году санитарный инженер С. Стивенс Хелльер, — были вызваны… грязной водосточной канавой, зараженным ватерклозетным сифоном, переполненной канализационной трубой…?»

Организация в 1870-х годах системы канализации покончила с эпидемиями, но не везде она была устроена должным образом, как это показывает письмо уже известного нам анонимного доктора редактору «Таймс». В цитируемом ниже отрывке для нас интересны две вещи: доктор жил где-то неподалеку от Бейкер-стрит (я предполагаю, что он занимал бывший дом Стивенса Хелльера, но точно это установить не удалось), а письмо было написано 17 апреля 1881 года, то есть чуть больше месяца после появления Холмса и Уотсона в меблированных комнатах у миссис Хадсон.

«Мой первый позыв к познанию фактического состояния вещей был вызван приблизительно спустя неделю или десять дней после начала моей аренды визгом из цокольного этажа, этот визг был возражением одной из моих служанок против внезапного появления крысы. Моей первой мыслью было то, что незваный гость обнаружил какой-то проход между моей кухней и Баркингским устьем (водоотводом); но при осмотре я обнаружил, что дом даже не был связан с уличным коллектором и что мы жили над сотами выгребных ям. На следующий день я отослал семейство в Брайтон, освободил выгребные ямы и полностью засыпал их, проложил канализационную трубу к коллектору и был некоторое время доволен. Мой прямой арендодатель очень щедро и любезно позволил мне вычесть из моей аренды половину фактической стоимости работы; но он не стал делить расходы по отправке моей семьи или непредвиденной потери из-за временной непригодности дома для использования в качестве места приема пациентов.

В назначенное время мы все вновь водворились в наше жилище, и вскоре сосед-медик посетил меня. Мой посетитель не знал, через что мы прошли, но он привык посещать моего предшественника по аренде и был хорошо знаком с домом. После разговора в течение какого-то времени он начал принюхиваться и, наконец, воскликнул: „Вот это да! Вы избавились от запаха Х.!“ Он фактически приписал слабый аромат, который прежде витал в комнате, в которой мы находились, личному присутствию выдающегося гигиениста, которого он имел в виду».

В «Этюде в багровых тонах» констебль Рэнс поведал Шерлоку Холмсу и доктору Уотсону, что два дома на Лористон-Гарденс близ Брикстон-роуд стоят пустые и никто не желает в них селиться, потому что хозяин не хочет чистить канализационные трубы, хотя последний жилец умер там от брюшного тифа. К этому времени развитие медицинских знаний уже позволяло отвергнуть представление о человеческих экскрементах как разносчиках холеры и тифа и о загрязненной грунтовой воде как сопутствующем им факторам. Однако на плохие канализационные трубы все еще возлагалась ответственность за многие другие болезни, вроде дифтерии, лихорадки, расстройства желудка, запора и рожистых воспалений. Поэтому устройство прямо в доме помещений, которые служили источником опасности для здоровья, многим казалось нерациональным. Неудобство же ночных хождений во двор решалось старинными методами — при помощи ночного горшка под кроватью, который утром при уборке опорожняла горничная.

В 1884 г. на Выставке здоровья в Лондоне золотую медаль получил напольный вазообразный клозет Дженнингса, однако честь создания революционной конструкции цельного клозета выпала на долю Томаса Туайфорда. В 1885 г. он изготовил цельное (состоявшее из чашки и S-образного сифона Дженнингса), свободно стоящее на цокольной подставке устройство, а несколько позднее в том же году изобрел туалет вообще без клапанов, который был изготовлен целиком из фарфора и назван им «Юнитас» (откуда, собственно, и пошло название «унитаз»). Эти изобретения во многом решали проблему подтекающих соединений и неприятных запахов.

В 1886 году лондонская компания «Бофорт Уоркс» из Челси изготовила клозет, в котором улучшила проход воды через сифон для смывания самых тяжелых фракций, и унитаз приобрел практически современное устройство. Примерно в это же время Томас Краппер, владелец лондонской сантехнической компании, внедрил сифонную систему для опустошения сливных бачков, разработанную на основе приобретенного им патента Альберта Гиблина от 1819 года на «Бесшумный Бесклапанный Предохранитель Расхода Воды», что избавило пользователей от протечек в бачках, обычных для ранних систем с плавающим клапаном.

Когда в 1880-х годах принц Уэльский приобрел свою сельскую усадьбу Сандрингем-Хауз в Норфолке, он пригласил Томаса Краппера и Ко. для водопроводных и сантехнических работ, в том числе устройства тридцати уборных со стульчаками из кедра и оборудованием. Краппер получил свое первое королевское свидетельство и стал одним из основных производителей унитазов в стране; они стояли не только в Сандрингеме и Вестминстерском аббатстве, но и в значительной части лондонских домов.

Можно с уверенностью утверждать, что один из этих новомодных унитазов со временем занял место в сортире на Бейкер-стрит. Он мог приютиться в чулане, устроенном на первом этаже под лестницей, а мог в помещениях над кухней, рядом с ванной комнатой, куда можно было войти с лестничной площадки второго этажа. Причем старый сортир во дворе, скорее всего, остался для прислуги.

Стандартная клозетная чашка того времени была своего рода предметом искусства. Около 1875 года прежде закрытые кожухом из красного дерева унитазы были из санитарных соображений разоблачены, чтобы домохозяйки и прислуга имели легкий доступ к прохудившимся трубам и соединениям. Этим воспользовались изготовители клозетов. Вплоть до начала Первой мировой войны эти фарфоровые изделия богато украшали лепниной и росписью. Роспись состояла из любимых викторианских сюжетов: листьев, цветов и фруктов, хотя довольно распространен был и геометрический рисунок. Типичными цветовыми комбинациями для унитазов были коричневый и желтый либо красный и голубой. После смерти королевы Виктории количество украшений несколько уменьшилось, и эдвардианские унитазы имели более простой вид.

Первоначально бачки подвешивались довольно высоко, примерно в двух метрах над чашкой, и соединялись с ней литой железной трубой большого диаметра. Эти бачки вмещали примерно 13 литров воды, гораздо больше, чем позднейшие образцы, из-за их примитивного смывного устройства. Крепились они либо к стене на литых железных кронштейнах, либо устанавливались на высоком деревянном коробе. К концу 1880-х улучшенные сифонные чашки сделали возможным уменьшить высоту крепления бачков, постепенно спустив их до положения прямо над чашкой.


Бейкер-стрит и окрестности Кухня, ванная комната и дворовые пристройки.

Клозет. Рисунок из каталога «Young & Marten, Merchants and Manufacturers»


Сами бачки обычно изготавливались в виде медного или оловянного бака, помещенного в ящик из дуба или красного дерева; иногда, впрочем, их отливали из железа. В этом случае их красили в красный или черный цвет либо эмалировали под фарфор. Чтобы слить воду, нужно было потянуть за фарфоровую или деревянную ручку, подвешенную на цепочке.

Стульчаки обычно делались из дуба или красного дерева, и были двух видов: т. н. «тронный стульчак» закрывал как чашку, так и смывной вход, и мог использоваться исключительно с подвесными бачками, тогда как простой овальный стульчак годился при любом способе крепления бачка.

Интересны способы контроля качества, применявшиеся в те времена производителями сантехники. Так, например, Дженнингс, чей туалет считался «столь совершенным санитарным клозетом, какой только может быть изготовлен», тестировал свое устройство, бросая в него 10 яблок диаметром сантиметра три, одну плоскую губку и четыре куска бумаги. Если все это смывалось, устройство объявлялось прошедшим проверку. Другой производитель, Джон Шенкс, разработал иной тест для своих устройств. Он бросал в чашку оберточную бумагу и тянул за цепочку. Если бумага исчезала, он выкрикивал: «Работает!»

Коль уж речь зашла о бумаге, нельзя не упомянуть о том, каким образом обитатели дома 221-б по Бейкер-стрит завершали отправления своих нужд. Для подтирки использовалась любая ненужная бумага. Не будет преувеличением представить себе горничную, которая получила от Шерлока Холмса прочитанную корреспонденцию, конверты, бумажные пакеты — одним словом, то, что не удостоилось чести быть вклеенным в его альбомы, — и, сидя в цокольном этаже за столом, режет бумагу на квадраты и нанизывает на нитку, которая потом будет подвешена в сортире на дворе.

Однако уже в 1880 году английская «Бритиш Перфорейтед Пейпер Компани» начала производить для своих сограждан довольно грубую по современным понятиям туалетную бумагу, продававшуюся не в рулонах, а заранее нарезанными листами в картонных коробках. Рулонная бумага того же производства была востребована цирюльниками, которые отрезали от нее куски, чтобы вытереть бритву после срезания мозолей и других подобных операций. Вероятно, сэру Генри Баскервилю, прибывшему в Лондон из Америки, были знакомы более совершенные образцы подтирочной бумаги — еще в 1857 году Джозеф Гайетти начал продавать упаковки т. н. «Терапевтической бумаги», которая была пропитана алоэ для излечивания трещин и других неприятных явлений в нижней части человеческого тела. Стоила такая упаковка 50 центов и содержала 500 листов, причем на каждом листе было напечатано имя Джозефа. Впрочем, особого успеха эта инновация не имела.

В 1879 году Кларенс и Томас Скотт основали «Скотт Пейпер Компани», которой приписывается первое промышленное изготовление рулонной (тогда еще не перфорированной) туалетной бумаги (около 1890 года). Однако известно, что «Олбани Перфорейтед Рэппинг Пейпер Компани» продавала перфорированную и пропитанную лечебным составом туалетную бумагу «Медикал Тойлет Пейпер» в рулонах уже к 1885 г. (возможно, с 1877 г.). По крайней мере, к 1900-м гг. туалетную бумагу в рулонах уже легко можно было найти по обе стороны океана, в Америке и Европе.

Освещение

Последняя деталь жизненного уклада на Бейкер-стрит, о которой осталось рассказать, чтобы реконструкция быта Шерлока Холмса и доктора Уотсона в доме миссис Хадсон не составляла большого труда, — освещение. За те 34 года, что великий детектив провел в Лондоне, освещение проделало большой путь от парламентской комиссии для суда над электричеством до почти повсеместного его распространения. Итак, посмотрим, чем же пользовались Холмс и Уотсон на протяжении этих трех с половиной десятилетий.

В Англии освещение светильным газом впервые было применено в 1798 году в главном корпусе мануфактуры Джеймса Ватта, а спустя шесть лет возникло первое общество газового освещения. В 1818 году газом осветили улицы Парижа, а затем новый способ уличного освещения стал распространяться во всех больших городах на континенте и на Британских островах. К моменту появления Холмса в Лондоне в 1878 г. газовое освещение имелось повсеместно и продолжало быть основным примерно до рубежа XIX и XX столетий, поэтому газовые горелки, счетчики и трубы сопровождали Холмса и Уотсона большую часть их активной жизни — миссис Хадсон не относилась к числу богатых домохозяек, готовых внедрять новомодные новшества сразу после их появления, да и ее жильцы не были принцами Уэльскими. В большом ходу все еще было керосиновое освещение, распространившееся в 1860-х годах; даже свечи продолжали использоваться, но это был самый неэффективный и дорогой способ освещения.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Газовый уличный фонарь. 1880-е гг.


Газовые рожки были медными, с разными типами горелок. Имелись: горелки с открытым пламенем, аграндовы горелки, регенеративные горелки и, с середины 1890-х годов, горелки накаливания. Наиболее простыми и самыми распространенными во времена Шерлока Холмса были горелки с открытым пламенем. Обычно они были изготовлены из каолина и имели два круглых сопла под углом 90° друг другу, образующих пламя в форме рыбьего хвоста. Значительно реже, как наименее экономичные, встречались разрезные горелки, пламя которых, проходя через узкую щель в каолиновом наконечнике, принимало форму крыла летучей мыши. Чтобы пламя было полноразмерное и без мерцания, газ следовало открывать полностью. Горелки «рыбий хвост» как дешевые, простые и способные обеспечить очень хорошее сгорание газа использовались в небольших комнатах. Лучшими считались горелки, изготовленные фирмой Сагга из Вестминстера, которые продавали все уважающие себя поставщики газа. Пламя давало гораздо более яркий и устойчивый свет, когда вырывалось из сопла горелки горизонтально, а лепесток получаемого языка пламени лежал в вертикальной плоскости. Вертикальное же пламя в стеклянном шаре непрерывно мерцало и утомляло глаза. Горелка «рыбий хвост» потребляла от трех до четырех кубических футов газа в час и давала свет от шести до девяти свечей.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Витой газовый рожок из полированной латуни. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Жесткий лакированный или стальной газовый рожок. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Там, где требовалось больше света, употреблялись более экономичные круговые, или аграндовы, горелки. Они были запатентованы еще в 1784 году проживавшим в Лондоне швейцарцем Эми Аграндом. Чтобы получить в распространенных тогда масляных лампах устойчивое и яркое пламя, необходимо было обеспечить к нему постоянный приток воздуха. Агранд запатентовал кольцеобразную фарфоровую или каолиновую горелку с рядом мелких отверстий, из которых вытекало горючее. Горение происходило у каждого отверстия собственным пламенем, и эти отдельные языки пламени, соприкасаясь наружными краями, образовывали одно общее цилиндрическое пламя. Такая схема обеспечивала мощный приток воздуха, а ламповое стекло создавало необходимую тягу. Чтобы пламя не отрывалось от горелки за счет слишком сильного воздушного потока, стекло таких горелок должно было иметь высоту не более 18 см. Аграндова горелка потребляла приблизительно пять кубических футов газа в час и давала количество света, равное свечению пятнадцати спермацетовых свечей.

Когда к середине 1880-х газовое освещение получило смертельного конкурента в лице электрического освещения, газовые компании вынуждены были финансировать новые исследования для усовершенствования горелок. Так возникли регенеративные газовые горелки, в которых продукты горения использовались для нагревания газа и поступающего воздуха, однако при довольно ярком пламени (более 60 свечей) потребление газа тоже было велико. Единственным (и последним) фундаментальным улучшением конструкции газовых горелок, сделанным после Агранда, была разработка калильной сетки, позволившей резко повысить яркость свечения за счет более полного сгорания горючего и свечения самой сетки. Честь ее изобретения принадлежит Карлу Ауэру Велсбаху, который в 1885 году предложил «Осветительное приспособление для газовых и иных горелок». Само по себе изобретение заключалось в том, чтобы специально обработанную ткань помещать в пламя горелки. В 1892 году удалось найти оптимальный состав для этой специальной обработки: хлопчатобумажная ткань пропитывалась смесью из 99 % окиси тория и 1 % окиси церия, затем сжигалась, а оставшаяся тонкая структура помещалась в смесь коллодия, эфира, камфары и касторового масла для придания сетке прочности. В результате этого сетка приобретала способность ярко светиться в нагретом состоянии и не рассыпаться в прах при транспортировке. С этого момента в Англии и остальной Европе началось обвальное распространение газокалильного (а также спиртокалильного и позднее керосинокалильного) освещения. После 1894 года газокалильные горелки Ауэра стали настолько распространены, что позволили газовым компаниям еще на десятилетие оттянуть победное шествие электричества и даже выигрывать какое-то время в конкуренции с этим новым видом освещения. Хотя, с нашей точки зрения, газокалильные рожки давали слабый тусклый свет в 50 свечей, примерно как современная 25-ваттная лампочка.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Трехрожковая газовая люстра из полированной латуни или стали. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Светильники были настенные и подвесные. Горелки могли устанавливаться на газовых люстрах — газельерах, подвешенных к потолку, откуда они спускались для использования. Газ к газельерам подводился по резиновой трубке. Стенные бра, как правило, монтировались на уровне плеча. Часто они имели шарниры у точек крепления, чтобы направлять свет на нужный объект, и тогда для подвода газа опять же использовалась эластичная резиновая трубка.

Часто светильники снабжались матовыми стеклянными плафонами и декорировались подвесными хрустальными украшениями. Здесь тоже были свои тонкости. Лучшей формой для плафона считалась сферическая, с широкими отверстиями для прохода воздуха сверху и снизу. А вот плафоны в форме дыни или ананаса не рекомендовались, равно как и плафоны в форме блюдца. Для гостиных и спален считались самыми подходящими матовый абажур или плафон «Христиания» с горелками № 4 или 5 с горизонтальным пламенем, которые давали наилучший результат при минимальном потреблении газа. Для помещений цокольного этажа рекомендовалась горелка № 4 с горизонтальным пламенем.

Для экономии газа в Лондоне было принято проводить широкие трубы при низком давлении, поэтому не допускались трубы с внутренним диаметром меньше 1,3 см. Любая труба, проложенная где-либо в доме, должна была быть из ковкого чугуна и окрашена в два слоя масляной краской. Стоимость газа в это время варьировалась от 3 шиллингов до 3 шиллингов 6 пенсов за 1000 кубических футов, то есть, газовое освещение обходилось в 16 раз дешевле, чем свечи. Именно из-за дешевизны газа многие богатые дома вообще им не пользовались, расценивая газовое освещение как показатель низкого общественного статуса. Они так и пережили со свечами весь период расцвета газового освещения, сразу перейдя на электричество, которое на первых порах было очень дорого.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Подвесная газовая лампа из полированной латуни или бронзированной стали с аграндовой горелкой. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Производство светильного газа было серьезной отраслью промышленности. Получали его путем перегонки в коксовых или газовых печах с горизонтальными ретортами. Сперва в течение примерно 4 часов уголь нагревался без доступа кислорода, выделяя при этом газ. В каждой реторте перегонялось около 200 кг угля. Для увеличения выхода газа за час до окончания цикла в реторту пускали пар, который разлагался при контакте с раскаленным углем. Из 100 кг ньюкаслского угля получалось около 50 куб. м газа. В первоначальном виде газ содержал главным образом водород, метан, ацетилен и другие газообразные углеводороды, а также в качестве примесей пары воды, сероводород, пары углеаммиачной соли и жидких углеводородов, углекислый газ, угарный газ СО и сернистый газ. Полученный продукт охлаждали и пропускали через известь, воду и другие фильтры, но, несмотря на прохождение нескольких ступеней очистки, примеси все равно оставались. Именно они — сероводород при утечке, и продукты сгорания серы, прежде всего CS2, при горении, — определяли характерный запах светильного газа.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Быстро сменяющиеся усовершенствования в освещении. Вернувшаяся из путешествия дама обнаруживает, что у нее в доме вместо свечей электричество. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Для хранения светильного газа газовые компании строили огромные резервуары-газгольдеры, которые стали неотъемлемой деталью лондонского пейзажа. Газгольдер представлял собой плавающий в бассейне с водой железный колокол, под которым собирался газ. Колокол делался телескопическим, из 2, 3, 4 и более частей, и был похож на перевернутый дорожный складной стакан. Когда газгольдер был пуст, все его части были погружены в воду, а по мере наполнения газом они начинали подниматься. Кольцевые пазухи между частями были заполнены водой и поэтому герметичны. Газ находился в газгольдере под давлением, определяемым весом всех плавающих в воде конструкций.

Количество компаний-поставщиков газа в Лондоне менялось со временем, но вот список тех, что снабжали газом лондонцев в год женитьбы доктора Уотсона на мисс Мери Морстон:

The Gas Light and Coke Company, Хорсферри-роуд, Ю.З.;

The London, Саутгемптон-стрит, 26, Стрэнд;

The South Metropolitan, Олд-Кент-роуд, 589;

The Phoenix, Банксайд, 70;

The Commercial, Харфорд-стрит, Степни.

Как строились отношения между газовыми компаниями и их клиентами? Миссис Хадсон заключала с инспектором контракт, в котором указывалось число газовых горелок для освещения, газовых плит для приготовления пищи и газовых каминов для обогревания (если таковые имелись). Газомеры в жилых зданиях рекомендовалось не покупать, а арендовать у газовой компании, чтобы сама компания отвечала за надлежащую работу газовых счетчиков и обслуживала их. Когда поставка газа прекращалась из-за отложения нафталина в подводящей газовой трубе, миссис Хадсон должна была письменно известить газовую компанию и та бесплатно устраняла нафталиновую пробку. Если бы Холмс или Уотсон покинули квартиру, оставив неоплаченным газ, компания не могла бы заставить въехавшего жильца отвечать за этот неоплаченный долг или отказать на этом основании снабжать его газом.

Нам, привыкшим к электричеству, трудно представить те повседневные проблемы, которые ставило перед обитателями квартиры на Бейкер-стрит газовое освещение. Во-первых, в процессе горения интенсивно образовывался углекислый газ, кислород связывался, и его содержание в воздухе уменьшалось. При недостатке кислорода водород, из которого газ состоял почти на треть, выгорал полностью, а углерод лишь частично, отчего горелки начинали чадить и стекла светильников мгновенно покрывались копотью. Во-вторых, при сгорании водорода выделялось значительное количество водяного пара. Если в закрытом помещении горело множество светильников, воздух быстро насыщался влагой, и Холмсу с Уотсоном необходимо было постоянно проветривать свою общую гостиную и спальни, чтобы конденсат не оседал на холодных оконных стеклах и даже на стенах. Запотевшие витрины плохо проветриваемых лавок и магазинчиков, например, были обыденной картиной на улицах Лондона. Однако проветривание имело и обратную сторону: в холодную погоду осенью и зимой с таким трудом нагретые комнаты мгновенно выхолаживались, и забота об отсутствии сквозняков и сохранении тепла часто пересиливала потребность в ярком освещении. Кроме неприятностей с конденсатом, горению газа сопутствовали неприятный запах и выброс в воздух продуктов сгорания серы, сернистого газа и примесей аммиачных солей, которые при соединении с влажным воздухом и водяными парами, содержавшимися в газе изначально, образовывали кислоты, разрушительно действовавшие почти на все, с чем соприкасались. Страдали и мебель, и серебро, и драпировки, и книги. Картины в гостиных старались вешать на шнурах, а не на металлической проволоке, поскольку коррозия мгновенно разъедала ее. И это не говоря уже о массе мелких неприятностей: например, о разогревшееся стекло можно было обжечься, а сажа на каминной полке была видна, даже когда на ней не было следов пальцев.

Если газ вытекал через прохудившуюся трубу или из горелки, оставленной открытой, это могло вызвать взрыв, особенно если хозяин дома отправлялся с зажженной свечой искать утечку. Пособия по домоводству рекомендовали в случае появления сильного запаха газа немедленно завернуть главный кран в газовом счетчике, открыть для проветривания двери и окна и тотчас известить газопроводчика.

Газомеры по способу устройства разделялись на мокрые и сухие. В мокрых вода образовывала гидравлический затвор между объемами газа, поступающими и выходящими из прибора. Вследствие разности давлений вращался барабан, обороты которого учитывались счетным механизмом. В сухом газомере газ проходил через камеры определенной емкости, образуемые мехами, причем меха попеременно наполнялись и опоражнивались. Именно сухие счетчики рекомендовались пособиями по домоводству для домашнего употребления.

Среди домохозяек и домохозяев Лондона бытовала абсурдная идея, что газовая компания могла заставить газомер крутиться быстрее и вообще влиять на его показания какими-то таинственными способами. Если миссис Хадсон была из числа этих недоверчивых особ, то согласно «Законам о продаже газа» она могла проверить свои газомеры в конторе Столичного управления общественных работ по западному округу на Сент-Энн-стрит в Вестминстере. В каждом помещении имелся свой газомер, и стоила бы эта проверка при количестве счетчиков от 1 до 5 по 6 пенсов за каждый, а если их было более десятка — по 1 шиллингу каждый. Если выяснялось, что счетчик работает неправильно, газовая компания, поставившая его, обязана была оплатить проверку; в противном случае все расходы нес потребитель. Миссис Хадсон могла вызвать инспектора для проверки и других подозрений, например, чтобы убедиться, что соседи не подключились тайком к ее трубе и не воруют газ.

Электрическое освещение к моменту появления Холмса и Уотсона на Бейкер-стрит не было совсем уж диковинкой. Фонари с дуговыми лампами системы Яблочкова в Вест-индских доках, на набережной Темзы, мосту Ватерлоо, в отеле «Метрополь», Гатфилдском замке и на Вестгейтских морских пляжах были установлены еще в 1877 г., за год до приезда Холмса в Лондон. На следующий год Управление общественных работ провело сравнительное испытание газового и электрического освещения на набережной Королевы Виктории, где ее ширина и полное отсутствие постороннего света от витрин магазинов и трактиров создавало равные условия для конкурентов, а также на Холборн-Виадук, где были схожие условия. Почти наверняка Холмс, влекомый любопытством, хоть раз покинул свою тогдашнюю квартиру на Монтэгью-стрит, чтобы взглянуть на «электрическое чудо». Безусловное преимущество электричества над газом по яркости света вызвало панику среди акционеров газовых компаний, хотя дороговизна электричества тоже была очевидной. Чтобы противодействовать этому опасному конкуренту, газовые компании в качестве противодействия пустили в дело клевету и подкуп, пытаясь сыграть на невежестве публики и распуская об электричестве разнообразные пугающие слухи. В марте 1879 г. парламентом была учреждена комиссия, которая должна была заслушать экспертов и вынести вердикт о возможности использования электричества. Председателем был выбран профессор химии Л. Плейфер в качестве экспертов выступили Тиндаль, Томсон, Прис, Сименс, Кук и другие ученые и инженеры. Среди доводов против электричества приводилось, например, мнение художников о том, что электрический свет «холоден и представляет мало экспрессии». Дамам он не нравился, потому что «придает лицу какую-то мертвенность и, кроме того, затрудняет выбор одежды, так как освещенные электрическим светом костюмы кажутся иными, чем при обычном вечернем освещении». Торговцы с Биллингейтского рыбного рынка «считали, что электрический свет придает дурной вид рыбе, и просили снять устроенное у них освещение». Многие жаловались на резь в глазах, если смотреть прямо на лампочку, и на мигание света. Тем не менее комиссия постановила, что необходимо предоставить электрическому свету возможность конкуренции с газовым освещением, при этом газовым компаниям было запрещено производить электрическое освещение «как некомпетентным в вопросах электротехники».


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

«Русские свечи» Яблочкова на набережной Темзы. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1879


5 февраля того же 1879 года, еще до начала работы комиссии, Джозеф Уилсон Сван (Swan; в современной транскрипции следовало бы написать Суон, но оставим традиционное написание) продемонстрировал свою лампу с угольной нитью накала в присутствии примерно 700 человек в Литературно-философском обществе Ньюкасла-на-Тайне. Затем он оборудовал электрическими лампами свой собственный дом в Гейтсхиде-на-Тайне, а в декабре 1880 сэр Уильям Армстронг из Крейгсайда близ Ньюкасла установил их у себя в усадьбе. Электроток производился гидравлической турбиной. Это была первая гидроэлектростанция в Англии. В своем доме установил электрический свет также лорд Кельвин. Успех демонстрации в Ньюкасле побудил Свана построить в Бенуэлле, западном пригороде Ньюкасла, первую в мире фабрику по производству электрических лампочек накаливания. Позднее Сван установил освещение на Моусли-стрит в центре Ньюкасла, которая стала первой улицей в мире, освещенной электрическим светом. В конце 1881 г. лампы Свана были установлены в лондонском театре «Савой» (824 лампы для сцены и 370 для других частей театра).

Однако все-таки не ему, а американцу Томасу Эдисону мир был обязан широким внедрением электрического освещения. Спустя 11 месяцев после Свана Эдисон публично продемонстрировал свою 16-ваттную лампу с угольной нитью накаливания, помещенной в шар с откачанным из него воздухом. Патент под номером № 223898 был выдан ему 27 января 1880 года. Она была рассчитана на 36 В и 1,3 А, а эффективность ее составляла 1,4 лм/Вт (для сравнения: световая отдача современных ламп накаливания составляет 8–20 лм/Вт, люминесцентных — до 90 лм/Вт, металлогалогенных и натриевых — до 130 лм/Вт). Отличием изобретения Эдисона от предшественников была сама нить накаливания, для подбора материала которой он перебрал около шести тысяч разновидностей растительного волокна, остановив свой выбор на бамбуке. Нить накаливания в его первом практическом образце могла проработать 15 тыс. ч против нескольких десятков часов у его конкурентов. Но даже не это было главное. Еще до начала лабораторных исследований Эдисон изучил систему снабжения газом в городах и разработал аналогичный план электроснабжения, состоявший из центральной электростанции и сети радиальных труб с кабелями, идущих к конечным пользователям. Он полагал, что концепция централизованного снабжения позволит ему сделать систему экономной. Им также были созданы прототипы практически всех основных электроустановочных устройств: патрон с винтовой резьбой, цоколь, клеммы, выключатель, штепсельная розетка и вилка, электрический счетчик и предохранители. Эдисон подсчитал и максимальную цену одной лампочки, при которой проект будет иметь коммерческую целесообразность: не больше 40 центов.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Эдисон в лаборатории. Рисунок из журнала «The Graphic». 1880


На Первой всемирной электротехнической выставке в Париже в августе 1881 года американский инженер продемонстрировал свою систему, построенную на основе сконструированного им двухфазного пароэнергетического электрогенератора мощностью 120 л. с., приводившего в действие динамомашину мощностью 50 кВт и получившего «слоновье» имя «Джамбо». Фойе павильона Эдисона освещала люстра, в которой горело 300 угольных ламп накаливания.

Первая в Британии коммерческая электростанция была открыта и эксплуатировалась «Компанией электрического освещения Эдисона». Поскольку для получения разрешения от городских властей на раскапывание улиц требовалось время (с учетом скрытого сопротивления со стороны газовщиков), представители Эдисона в Лондоне предложили провести электрические линии под путепроводом Холборн-Виадук. Место это было выгодным для Эдисона и с точки зрения рекламы, поскольку поблизости на Флит-стрит размещались многочисленные газетные конторы. Временная энергетическая 60-киловаттная установка начала работать в январе 1882 года и действовала до 1884 года, когда могла обеспечивать энергией уже свыше 3000 ламп — достаточно долго, чтобы продемонстрировать, что концепция центрального электроснабжения технически осуществима.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Рисунок из патента Эдисона на электротехническую арматуру для электрических ламп


В том же 1882 году в Британии состоялся процесс по разрешению патентного спора между Сваном и Эдисоном, закончившийся решением в пользу первого. Спор был улажен заключением соглашения, по одному из условий которого Эдисон должен был взять Свана партнером в свой британский электрический бизнес. В октябре 1883 года «Компания электрического освещения Эдисона» и «Объединенная компания электрического освещения Свана» слились в единую «Компанию электрического освещения Эдисона и Свана» — «Эдисон энд Суон Электрисити Лайт Компани Лимитед» (позднее ставшую известной как «Эдисван»).

В середине 1880-х дело электрификации слегка застопорилось, но ненадолго. В 1887 году полковник Руке Эвелин Белл Кромптон построил электростанцию на Кенсингтон-корт, ставшую одним из первых практических предприятий электроснабжения, а в 1889 году Чарльз Парсонс открыл собственный завод по производству паровых турбин, запатентованных им пятью годами раньше. С 1890 года начинается использование электросчетчиков, отсутствие которых также было препятствием к широкому распространению электроосвещения.

В 1890 году в Лондоне было уже 9 электроосветительных компаний и 66 подрядчиков по электроосвещению и электроснабжению. Таким образом, можно полагать, что электрическое освещение появилось в доме 221 — б вскоре после «воскрешения» Холмса в 1894 г., сперва, скорее всего, в виде газово-электрической комбинации.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Реклама компании «Эдисван». 1882


С начала 1890-х начинают возникать электрические бытовые приборы. Так, известно, что в 1891 году, в год исчезновения Холмса, в Лондоне была выставлена на продажу полностью электрифицированная кухня (неизвестно, правда, из чего состоявшая), в 1892 появились первые тостеры, фритюрницы, кофеварки, холодильники, пылесосы и миксеры, в 1894 был произведен первый электрический чайник. Примерно на рубеже веков в новых домах электрические провода стали прокладывать уже при строительстве, до этого их вели обычно вдоль газовых труб.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Настольная электрическая лампа. Рисунок из книги Сидни Уокера «Electric Lighting for Marine Engineers». 1892


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Электрическая люстра. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Электрические лампочки появляются не только в домах, но и в вагонах поездов, в каютах пароходов. В 1888 году аккумуляторами для электрического освещения пассажирского салона начинают снабжать лондонские омнибусы, в 1898 электрический свет был впервые использован в наружной фаре.

Впрочем, шествие электричества было не таким уж триумфальным, как это может показаться. Благодаря улучшению качества светильного газа и внедрению калильной сетки, и при более низких ценах на газовое освещение конкуренция между двумя типами освещения еще долго шла почти на равных, несмотря на явные преимущества электричества в яркости и в санитарно-гигиенической стороне дела.

В 1910 году Уильям Кулидж из «Дженерал Электрик» изобрел лампу с вольфрамовой нитью накаливания, световая отдача которой составляла до 10 люменов на ватт. Но настоящий перелом произошел в 1912 году, когда Ирвинг Лангмюр выявил преимущества витой вольфрамовой нити накаливания, если она работает в среде инертных газов (сперва азота, а затем и смеси азот и аргон), что позволило выпустить лампы в 40, 60 и 100 Вт.

После этого события мы встретимся с Шерлоком Холмсом и доктором Уотсоном только один раз, последний, через два года в рассказе «Его прощальный поклон», поэтому мы не станем следить за дальнейшим развитием электрического освещения, а посмотрим на другие средства освещения, использовавшиеся на Бейкер-стрит.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Электрический переключатель, производство фирмы «Эдисван». Рисунок из книги Сидни Уокера «Electric Lighting for Marine Engineers». 1892


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Электрическая лампа. Рисунок из патента Эдисона на электроламповый патрон. 1882


В середине 1890-х годов серьезным соперником традиционного светильного газа и электричества казался новый осветительный газ — ацетилен, выделяющийся при соединении воды с карбидом кальция и обладающий ярким и чистым пламенем. В 1894 году французский химик Муассан открыл способ получения карбида кальция накаливанием угля с известью в особой электрической печи при температуре 3000–3500 °С, что позволяло сделать его достаточно дешевым при производстве в больших количествах. При одинаковой силе света стоимость ацетиленового освещения была в полтора-два раза ниже электрического. Однако ацетилен был ядовит и взрывоопасен. Менее ядовитый, чем светильный газ, ацетилен не имел специфического запаха, который позволял бы заметить его утечку. Поэтому к нему примешивали не улучшающие его светильных свойств, но обладающие резким запахом газы. То же самое делали для уменьшения взрывоопасности: смешивали со светильным газом или растворяли в некоторых других газах. Однако ацетилен не сумел победить в конкуренции с электричеством и использовался в тех случаях, когда требовался автономный источник, дающий сильный и яркий свет, который по несовершенству тогдашних аккумуляторных батарей не могли обеспечить электрические лампы — в фонарях экипажей и автомобилей, в освещении железнодорожных поездов и при горных работах.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Каретный фонарь. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Почти наверняка на Бейкер-стрит имелись керосиновые лампы. В 1850 году Джеймс Янг запатентовал технологию очистки нефти и разделения легких и тяжелых нефтяных фракций при низкой температуре, которую начал разрабатывать еще за два года до того в Дербишире после обнаружения источника нефти в месторождении угля. Получаемое при этом светильное минеральное масло было названо им «керосином», и с начала 1860-х годов оно стало в Британии самым распространенным источником света. Керосин был дешев, а керосиновые лампы неприхотливы в использовании, поэтому он долго выдерживал конкуренцию газа и электричества. В доме миссис Хадсон керосиновые лампы наверняка использовали как наиболее удобные автономные источники света. Как и газовые светильники, они имели свои неприятные стороны: при небольшом пламени из-за прикрученного фитиля или недостаточном поступлении кислорода они давали сильный неприятный запах, а если в лампе кончался керосин, она начинала выбрасывать в воздух клубы черного дыма. Слишком короткий фитиль норовил провалиться внутрь лампы, а стекла нуждались в ежедневной чистке от копоти. К тому же до 1890-х годов керосин продавался с большим содержанием быстро испаряющегося бензина, поэтому нередко происходили взрывы, приводившие даже к человеческим жертвам.

Позднее продажа взрывоопасного минерального лампового масла была запрещена.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Подвесная керосиновая люстра. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Двунаправленная подвесная лампа для минерального топлива. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Настенное электрическое бра. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Никелированная настольная керосиновая лампа с патентованной горелкой Хинкса и огнегасителем. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Никелированная настольная керосиновая лампа. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Настольная керосиновая лампа для чтения «Queen’s». Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Настольная керосиновая лампа из кованого железа. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Все еще оставались в обиходе масляные лампы, в которых применялся либо животный, либо растительный жир. К первому относился китовый или тюлений жир, а из растительных употреблялось оливковое или рапсовое масло. К 1881 году масляные сигнальные фонари на железных дорогах были окончательно вытеснены фонарями, использовавшими минеральное масло или керосин. Но большинство фонарей, известных как «бычий глаз», все еще оставались масляными. Название свое эти фонари получили от толстой стеклянной выпуклой линзы, позволявшей фокусировать свет. Имелись две разновидности этих фонарей: фонарь с заслонкой, позволявшей закрывать свет не гася фонаря, и обычный, без заслонки. Первая из этих двух разновидностей называлась потайным (black или dark lantern) фонарем и использовалась как полицией, так и преступниками. В рассказах «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», «Чертежи Брюса-Партингтона», «Лига рыжих» Шерлок Холмс тоже использует потайной фонарь. Потайной фонарь представлял собой внешний оловянный кожух цилиндрической формы, как правило, окрашенный снаружи в черный цвет и увенчанный гофрированным многоуровневым вентиляционным колпаком. Спереди на нем была установлена стеклянная увеличивающая линза с блендой, не дававшей лучу света рассеиваться в стороны. Внутрь помещалась масляная лампа с резервуаром и регулируемым фитилем. Позади пламени находился полированный отражатель, позволявший добиваться довольно сильного потока света. Для регулировки количества света, проходившего через линзу, поворачивали вентиляционный колпак, вместе с коим поворачивалась и перемещавшаяся между пламенем и линзой металлическая заслонка. В некоторых моделях для управления заслонкой использовался рычажок под линзой или позади фонаря. Полицейский, сторож или преступник мог вообще закрыть заслонкой пламя, делая его невидимым для посторонних. На полицейских фонарях сзади были две поворачивавшиеся проволочные скобы, использовавшиеся как ручки, и зажим для крепления на ремне.


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Полицейский фонарь «Бычий глаз». Ок. 1890


Бейкер-стрит и окрестности Освещение.

Ручной фонарь для защиты источника света от ветра. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Следующим средством освещения были спиртовые лампы, в которых использовался ватный фитиль, пропитанный бензолом. Спиртовки давали пламя значительно большее, чем свечи, если имели достаточно горючего для пропитки и были сравнительно безопасны, если хозяева их не додумывались заняться обрезкой фитиля вблизи открытого пламени, у горящего камина или над газовым рожком, и являлись самым дешевым источником небольшого локального освещения. Если спиртовка использовалась в качестве ночника, то, во избежание появления в комнате пара и запахов, после того как фитиль прикручивали, ее рекомендовалось ставить под дымоход.

Наиболее древними из используемых источников света были свечи. С 1840 года вместо стеариновых свечей стали изготовлять свечи парафиновые, и в этом виде свеча дожила до наших дней и продолжает существовать в начале XXI века. Свечи были самым дорогим и самым неэффективным способом освещения и применялись там, где необходим был мобильный и компактный источник света, еще более компактный, чем масляный фонарь. Например, в устройствах pocket lantern, которые в «Знаке четырех» и «Происшествии в Вистерия-Лодж» неправильно переводят как карманный фонарик. Это термин обозначал фонарь-контейнер, куда можно было поместить любой переносной источник света. Такие фонари бывали настенными и переносными, часто они использовались для чтения в садовых беседках. Холмс возил с собой небольшой футляр для свечи, одна из сторон которого имела стекло. Футляр этот был чуть больше самой свечи, но защищал ее нестойкое пламя от ветра и непогоды.

Доктор Уотсон в семье

Как мы знаем из рассказов «Приключения клерка» и «Палец инженера», вскоре после женитьбы на мисс Мэри Морстон доктор Уотсон приобрел в районе Паддингтон клиентуру у старого мистера Фаркуара, страдавшего от недуга, схожего с пляской Св. Витта. Когда-то у него была обширная практика, приносившая 1200 фунтов годового дохода, но к моменту приобретения ее Уотсоном она давала чуть больше 300 фунтов. Уотсон энергично взялся за дело, полагая, что через несколько лет практика расцветет как прежде. Видимо, в чем-то он оказался прав, потому что уже летом 1889 года в его распоряжении был целый дом неподалеку от Паддингтонского вокзала с отведенной специально под приемную комнатой, и они с женой нанимали горничную. «Практика моя неуклонно росла», — писал об этом времени Уотсон.


Бейкер-стрит и окрестности Доктор Уотсон в семье.

ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ. Молодой врач с растущей практикой (который лечил столь многих пациентов во время прошлогодней эпидемии): «НА ПРОДОЛЖЕНИЕ ИНФЛЮЭНЦЫ ЭТОЙ ЗИМОЙ МАЛО ШАНСОВ, Я ПОЛАГАЮ!», его жена: «БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ НА ЛУЧШЕЕ, ДОРОГОЙ!». Рисунок из журнала «Punch». 1892


По своим новым доходам доктор Уотсон попадал в категорию состоятельного среднего класса. Даже умеренно доходная практика давала до 700 фунтов в год. Вызов врача стоил недешево. «Домашний консультант» Касселла (1869–71) указывал сумму в 2 гинеи в качестве платы за консультацию, плюс затраты на поездку: 1 гинея за каждую милю, если в кэбе или омнибусе, или 14 шиллингов по железной дороге в одну сторону. Стоимость визитов доктора Уотсона к пациентам на дом, обычно включая лекарства, реально колебалась от 2 шилл. 6 пенсов до 10 шилл. 6 пенсов в зависимости от платежеспособности пациента и увеличивалась в случае ночных вызовов. Кондуктору с Паддингтонского вокзала визит мог стоить всего 1 шилл. 6 пенсов.

Судя по информации, которую счел нужным сообщить о себе Уотсон, он относился к тому классу медиков, который еще во время его учебы в университете стоял довольно низко на социальной лестнице — к хирургам и аптекарям. Главным отличием хирургов от обычных врачей с точки зрения социальной иерархии была необходимость длительного практического обучения, которое Уотсон проходил в больнице Сент-Бартоломью, а позднее в военно-медицинской школе в Нетли. Как «работавшие руками», хирурги выпадали из круга джентльменов, куда врачей уже давно допускали.

По установившемуся обыкновению, врачи для соблюдения статуса «джентльмена» никогда не брали денег непосредственно у пациентов, предпочитая, чтобы деньги клали невзначай на стол завернутыми в бумагу, ибо джентльмены не работают за деньги. Врачей во время визитов на дом приглашали за семейный стол, в то время как хирурги обедали с прислугой. Хирурги имело дело с травмами, зашивали раны, делали первоначальный осмотр пациентов. Врачи часто ограничивались исключительно назначением лекарств. Еще в 1850-х годах характерной фигурой на лондонских улицах был «докторский мальчик» в аккуратном цилиндре и коротком жакете с несколькими рядами посеребренных пуговиц, который посещал пациента вместе с доктором, а потом отправлялся за выписанными лекарствами и доставлял их больному.

Тем не менее к концу 1890-х большинство хирургов, не состоявших в штате больниц, уже занимались общей практикой. Изменился и социальный статус хирурга, практически сравнявшись с положением врача. Более того, к рубежу столетий хирурги стали даже более ценимы и уважаемы в обществе, чем просто врачи-терапевты.

Жизнь доктора Уотсона в Паддингтоне (а также в Кенсингтоне и на Куин-Анна-стрит) отличалась от его холостяцкой жизни с Холмсом на Бейкер-стрит. Доктор снимал дом целиком. На первом этаже в комнате, выходившей окнами на улицу, размещалась столовая, где в приемные часы посетители дожидались приглашения в кабинет. Остальное время помещение действительно служило столовой. В центре комнаты располагался большой квадратный, круглый или прямоугольный стол с простой столешницей, покрытой скатертью и украшенной сложной композицией из цветов. Вокруг стола ставились стулья с высокими вертикальными спинками: часто эти стулья имели кожаную обивку, так как ее легко было чистить. Во главе стола должно было стоять большое кресло с подлокотниками, предназначавшееся для доктора Уотсона — обычно оно носило название «резчик», поскольку во время трапезы хозяин резал жаркое. Лишние стулья ставились вдоль стен. Скорее всего, большинство стульев стояли там всегда, поскольку Уотсон нигде не упоминает об обедах, которые он давал бы своим знакомым, да и о своих друзьях или подругах жены он тоже нигде не говорит. А стулья у стен были удобны для пациентов во время ожидания приема.

Задняя комната была значительно более востребована. Во-первых, она служила семейству Уотсонов для ежедневных трапез, а также была местом, откуда миссис Уотсон управляла хозяйством. Она же использовалась доктором как смотровая. В доме Уотсонов непременно было помещение для приготовления лекарств — очень часто хирурги брали на себя также и роль фармацевтов и сами готовили и продавали препараты.

Гостиная Уотсонов мало отличалась от гостиной на Бейкер-стрит, а вот спальня требовала для жены если не отдельной комнаты, то, по крайней мере, собственной гардеробной с зеркалом и шкафчиками, где миссис Уотсон могла хранить свою, уже и в те времена многочисленную, парфюмерию и косметику.

Однако главное отличие состояло собственно в семейной жизни. В системе поведения, которая была выработана английским средним классом к середине XIX века, все сферы жизни были поделены на две категории: на норму и отклонение от нее. Частью эта норма была закреплена законодательно, частью выкристаллизовалась в викторианском этикете, частью определялась религиозными представлениями и предписаниями.

Замужняя женщина из среднего класса освобождалась от всякой грязной домашней работы, которая возлагалась на прислугу, причем количество прислуги являлось показателем состоятельности семьи и положения в обществе. В 1861 году Изабель Битон в своем руководстве «Обязанности хозяйки дома» назвала жену «домашним генералом». Она объясняла, что домохозяйка сопоставима с командующим армией или главой предприятия. Чтобы управлять респектабельным домашним хозяйством и обеспечивать счастье, комфорт и благосостояние своему семейству, она должна выполнять свои обязанности разумно и в полном объеме. Так, она обязана контролировать прислугу, давать ей указания и поручения, что не столь уж легкая задача, поскольку многие из слуг не заслуживают доверия.


Бейкер-стрит и окрестности Доктор Уотсон в семье.

Хозяйка и служанка. Рисунок из журнала «Punch». 1892


При годовом доходе в 600–700 фунтов семья Уотсонов могла позволить себе горничную (12–16 фунтов в год) и кухарку (16–20 фунтов). Мэри Уотсон следовало не только следить за работой прислуги, но также вести расходную часть бюджета. Ей пришлось узнать много нового, от чего она была прежде ограждена. Например, что 50-килограммовый мешок картофеля можно купить за 6 шиллингов, и этого количества хватало четырем-пяти домочадцам на три месяца, т. е. картофель стоил приблизительно 6 пенсов в неделю. При покупке же меньшего количества или не в сезон стоимость потребляемого картофеля возрастала в два раза, уже до 1 шиллинга. Или то, что летом тонна угля (которой хватает примерно на месяц) обходится примерно в 15 шилл., зато зимой то же количество стоит уже 1 фунт 1 шилл.

Кролики продавались в Лондоне от 2 до 2 шилл. 6 пенсов за пару. Цена хлеба постепенно снижалась от 1,5 пенсов за фунт до 1,32 пенса (он выпекался «четвертными буханками», т. е. из 3,5 фунтов пшеничной муки (¼ стоуна), и весил приблизительно 1,96 кг). В год женитьбы Уотсона у него уходило в неделю: на мясо 4 шиллинга, на муку — 2 шилл., на овощи (8 кг) — 1 шилл., на хлеб (10 буханок) — 2 шилл. 3,5 пенса, на масло — 1 шилл., на фрукты — 1 шилл. 6 пенсов, на молоко — 10,5 пенсов, на чай (полфунта) — 1 шиллинг, на какао (полфунта) — 6 пенсов, на сахар (4 фунта) — 10 пенсов, на мыло (1,2 фунта; до 1885 года оно продавалось бакалейщиками в длинных брусках и отпиливалось струной на вес прямо в лавке) — 6 пенсов, на уголь (1 английский центнер, 50,8 кг) — 1 шилл. 3 пенса, на керосин (четверть галлона в неделю) — 3 пенса. Аренда дома за год стоила около 100 ф., газ обходился в 28 ф. 19 шилл., на мясника уходило 46 ф. 10 шилл., на булочника — 9 ф. 8 шилл. 8 пенсов, на молочника — 35 ф. 4 шилл. 8 пенсов, на бакалейщика — 38 ф. 8 шилл. 10 пенсов, на зеленщика — 10 ф. 6 шилл., на торговца птицей — 10 ф. 3 шилл. 7 пенсов. На одежду для миссис Уотсон в год шло более 35 ф., одежда самого доктора обходилась дешевле — примерно в 20 ф.

Еще одной обязанностью миссис Уотсон была организация приемов и обедов для поднятия престижа доктора, знакомства с новыми людьми и установления экономически важных отношений. При этом она должна была посвящать достаточно времени умножению собственных умений и повышению своего культурного уровня.

Предполагалось (и в этом старались убедить своих читательниц многочисленные книги по домохозяйству и этикету), что женщины должны вести образ жизни благородной леди. В действительности, запертые в тесном домашнем мирке, женщины среднего класса и их дочери пребывали в праздном безделье. Как писала в 1842 году Сара Эллис в книге «Женщины Англии», «множество томных, вялых и бездеятельных молодых леди, покоящихся сейчас на своих диванах, ворча и жалуясь в ответ на любой призыв приложить к чему-либо усилия, лично мне представляются весьма плачевным зрелищем».

Мужчине викторианская «норма» предписывала по отношению к жене некое подобие средневековой куртуазности, преувеличенное внимание и учтивость. Кроме того, он должен был принимать активное участие в общественной, политической и деловой жизни. Он не покладая рук трудился над повышением своего социального статуса, обеспечивал финансовое благосостояние семьи и был в своей семье главой и непререкаемым властителем.


Бейкер-стрит и окрестности Доктор Уотсон в семье.

Утренняя газета. Рисунок из журнала «Punch». 1892


До женитьбы на мисс Мэри Морстон доктор Уотсон в течение семи лет вел жизнь истинного джентльмена, т. е. форменного бездельника, удовлетворяясь в первые девять месяцев своего пребывания в Лондоне пенсией 11,5 шилл. в неделю, а затем вообще непонятно откуда получая средства к существованию. Майкл Харрисон для объяснения этого феномена высказал даже предположение о родственных связях Уотсона со знаменитой банкирской фирмой индийской армии «Уильям Уотсон и Ко.», чей вест-эндский офис находился на углу Чарльз-стрит и Риджент-стрит, всего в двухстах ярдах от бара «Критерион», где Уотсон встретил Стэмфорда.

Мэри Морстон не принесла мужу никакого приданого: Сокровище Агры было рассеяно по дну Темзы. Но даже если бы Джонатан Смолл не сделал этого, а Мэри Морстон, оставшись одной из самых завидных и богатых невест, все-таки вышла замуж за Уотсона, он все равно не имел бы права самочинно распоряжаться этими сокровищами, как это делали мужья в прежние времена. В 1882 г. «Закон о собственности замужних женщин» гарантировал женщине право самой распоряжаться имуществом, принесенным ею в брак. Поэтому доктору в любом случае пришлось бы покупать практику, хотя он, быть может, с большим удовольствием проводил бы время со своим другом Шерлоком Холмсом.

Домашнее заключение для дам и девиц тоже переставало быть обязательной чертой их жизни. В 1880-х в Лондоне были открыты несколько женских институтов, художественные студии, женский фехтовальный клуб, а в год женитьбы доктора Уотсона даже особый дамский ресторан, куда женщина могла спокойно прийти без сопровождения мужчины. Среди женщин среднего класса было довольно много учителей, появлялись женщины-врачи и женщины-путешественницы, так что не все проводили большую часть своего времени лежа на диване, истощенные постоянными родами и невзгодами брака.

Секс и дети

Самым болезненным вопросом в викторианской семье был вопрос интимных отношений, заключавший в себе конфликт между сексом как репродуктивным актом и актом эротическим. Сексуальная сфера также была поделена на норму и отклонения. В интимных отношениях норма лишала женщину права на чувственность. В идеале она была целомудренна и чиста (кроме времени менструации), даже косметика не должна была украшать ее, а половые отношения с мужем должны были ограничиваться исключительно потребностями деторождения. Секс в супружестве как взаимное удовольствие викторианской моралью даже не рассматривался. Существует легенда, правда, получившая хождение только в 1930-е годы, что любая дама викторианской эпохи при исполнении супружеских обязанностей «ложилась на спину, закрывала глаза и думала об Англии» — ведь больше от нее ничего не требовалось, ибо «леди не двигаются».

Известный врач Уильям Актон полагал, что респектабельные женщины мало обеспокоены сексуальным желанием, будучи счастливы сами по себе и в общественной жизни, подчиняясь своим мужьям из побуждений внутренней гармонии и желания материнства. Руководства по гигиене заявляли, что чем культурней женщина, тем больше ее характер очищен от чувственности, и предостерегали от «любых спазматических конвульсий» во время соития, чтобы те не послужили препятствием зачатию.

Среди писем к Мэри Стопс, английской активистке движения за контроль рождаемости, есть письмо, написанное в 1920 году пожилым мужчиной, который признавался, что около 1880 года, будучи молодым мужем, он «был напуган и думал, что это был какой-то вид припадка», когда у его жены произошел оргазм.

Медицинская литература и всевозможная, как сейчас сказали бы, «научно-популярная» литература для новобрачных, касаясь очень многих щекотливых по тогдашним понятиям тем, активно пропагандировала среди мужчин умеренность в сексе.

«Между центральной нервной системой и половым аппаратом существует связь, в чем обыкновенно каждый муж, злоупотребляющий наслаждением любви, скоро и горько убеждается, — писал доктор Карл фон Гельзен в книге „Гигиена новобрачных“ (1889 г.), рисуя далее совершенно апокалиптическую картину. — Сперва у него ослабевают духовные способности, как-то: память, внимательность, размышления и способность заниматься продолжительной умственной работой, между тем как способности воображения, красноречия и музыкальности даже подчас значительно повышаются. Силы пропадают, чувства возбуждаются, и перед нами типичная картина нервного ипохондрика, жалующегося на всевозможные страдания, в особенности на головные боли в затылке или на боль половины лба. Далее, он жалуется на затруднение пищеварения, запоры и пр., откуда вытекают и другие последовательные большие или меньшие затруднения в отправлениях различных органов. Ослабленный таким образом организм теряет свою способность сопротивляться болезнетворным причинам, откуда являются катары слизистых оболочек носа, горла, глаз, кишечника и пр., влияющих теперь на него сильнее, чем в прежнее время неослабленного здоровья. Наконец, расслабленный организм легко может сделаться добычей чахотки, рака или какой-нибудь повальной болезни».

В изданном в 1889 году в Амстердаме английском порнографическом романе «Венера в Индии, или Любовные приключения в Индостане» имеется такой пассаж, характеризующий отношение типичной викторианской жены к сексу:

«Ибо дражайшая моя жена, благородный читатель, была воплощением страсти: она не была одной из тех, кто холодно подчиняется нежности своего мужа, потому что это их обязанность делать так, обязанность, однако, выполняемая не с удовольствием или радостно, но больше как разновидность епитимьи! Нет! С нею не было такого: „Ах! нет! позволь мне поспать сегодня вечером, дорогой. Я дважды делала это вчера вечером, и я не думаю, что ты в самом деле можешь хотеть этого опять. Ты должен быть целомудреннее и не мучить меня, как если бы я была твоей забавой и игрушкой. Нет! Убери свою руку! Оставь мою ночную рубашку в покое! Я заявляю, что ты ведешь себя самым неподобающим образом!“ и т. д., пока, изнуренная упорством своего мужа, она не решает, что самый короткий путь, в конце концов, будет состоять в том, чтобы позволить ему добиться своего, и поэтому нехотя позволяет раскрыть свою холодную щелку, неохотно раздвигает свои некрасивые ляжки и лежит бесстрастным бревном, нечувствительная к усилиям мужа высечь искру удовольствия из ее ледяных прелестей».

О существовании такого явления, как женский оргазм, не подозревали не только обычные люди, но и большинство врачей. Однако доктор Уотсон, скорее всего, в это число не входил. В том, что он поведал читателям о своей жизни до возвращения в Англию из Афганистана на корабле «Оронто» в январе 1881 года, имеются странные неточности. Согласно «Этюду в багровых тонах», в 1878 году он получил степень доктора медицины в Лондонском университете и после обучения на курсах в военной школе в Нетли был назначен ассистентом хирурга в V Нортумберлендский стрелковый полк.

«В то время полк стоял в Индии, и не успел я еще присоединиться к нему, как разразилась вторая Афганская война. Высадившись в Бомбее, я узнал, что мой корпус двинулся через перевал и был уже глубоко на вражеской территории. Вместе с другими офицерами, попавшими в такое же положение, я пустился вдогонку и сумел благополучно добраться до Кандагара, где, наконец, нашел мой полк и тотчас же приступил к своим новым обязанностям». Здесь мы сталкиваемся с откровенным обманом. Уотсон никак не мог догнать 5-й стрелковый полк в Кандагаре, потому что этот полк никогда там не квартировал. Полк был частью войск Пешаварской долины и использовался в Хайберском проходе, Базарной долине, в Ланди-Котал и Джелалабаде на северных территориях. Уж скорее он мог присоединиться к 66-му (Беркширскому) полку, хотя, оставаясь с ними, он не попал бы в Афганистан по крайней мере еще год, поскольку беркширцы отбыли из Бомбея в Кандагар только в начале 1880 года. О возможном времяпрепровождении Уотсона в течение года может свидетельствовать фраза в описании мисс Мэри Морстон, точный перевод которой таков: «При моем опыте с женщинами, который распространяется на многие нации и три отдельных континента, я никогда не видел лица, которое бы так ясно свидетельствовало об утонченной и чувствительной натуре».


Бейкер-стрит и окрестности Секс и дети.

Подвзяка. Иллюстрация из книги Э. Фукса «Иллюстрированная история нравов». СПб., 1913


Мы не знаем, что делал Уотсон в Лондоне после возвращения из Афганистана, вдали от колониальных развлечений и полковых борделей. В год женитьбы Уотсона, по оценкам полиции и медицинского журнала «Ланцет», только в Лондоне насчитывалось около 80 тысяч проституток. Те, кто не считал возможным из этических или экономических соображений, либо из опасений заразиться венерической болезнью, обращаться к проституткам, могли погрузиться в мир запретных эротических фантазий, предлагавшихся порнографической литературой, которую всегда можно было купить в одной из книжных лавок на улице Хоуливел-стрит близ Стрэнда между соборами Святого Климента и Святой Марии. Большинство этих изданий печаталось в Париже и Брюсселе, хотя в выходных данных указывалась Англия. С середины 1890-х главными зарубежными поставщиками порнографии были проживавшие в Париже Чарльз Каррингтон и Гарри Николз, который до этого был партнером Леонарда Смитерза, одного из самых видных британских издателей эротики. Уже упоминавшаяся «Венера в Индии» повествовала о неутомимом офицере и джентльмене капитане Чарльзе Деверуксе, расквартированном в Индии во время войны с афганцами — то есть практически о собрате по оружию нашего доктора Уотсона. В первой истории капитан Деверукс увлечен замужней женщиной, муж которой пребывает на фронте; во второй — предается любовным утехам с дочерьми-подростками своего командира. Небольшой перечень наиболее популярных книг позволяет представить себе это чтиво: «Сила месмеризма: эротическое изложение развратных событий и фантазий» (1880–91), «Любовные впечатления хирурга» (1881) Джеймса Редди, «Воспоминания хлыща» Джона Клеланда (1885 г.), «Автобиография блохи» (1887), «Лаура Мидлтон, ее брат и любовник» (1890), «Любовные связи развратного кардинала» (ок. 1890) и т. д. и т. п.


Бейкер-стрит и окрестности Секс и дети.

Офорт Ф. Ропса «Сводня и юная протитутка». Иллюстрация из книги Э. Фукса «Иллюстрированная история нравов». СПб., 1913


Бейкер-стрит и окрестности Секс и дети.

Офорт Леона Рише, иллюстрация к книге коротких рассказов «Одержимые дьяволом» писателя-декадента Жюля Барби Д'Оревильи. 1873


Выяснение того, посещал ли доктор Уотсон лондонские бордели и читал ли он порнографическую литературу, отсутствует в списке задач этой книги. Для нас интересней другое. Неизменный спутник Шерлока Холмса был дважды (или даже трижды) женат. В браке с мисс Мэри Морстон, продолжавшемся с ноября 1888 года вплоть до ее смерти в 1893 или 1894 году, Уотсон детей не имел. Между тем беременность была неотъемлемой и неизбежной частью жизни любой состоящей в браке или сожительстве викторианской женщины. В середине XIX века англичанка в среднем рожала до 6 детей, а свыше 35 % всех замужних женщин имели 8 и более детей. Материнство было составной частью образа «идеальной женщины» в викторианскую эпоху. Материнская любовь расценивалась как, быть может, единственное действительно бескорыстное чувство на Земле. Счастливая многодетная мать была общественным идеалом для среднего класса. Сама королева Виктория, воплощение названной в честь ее эпохи, имела 9 детей. Почему же Уотсон так и не стал за пять лет отцом?


Бейкер-стрит и окрестности Секс и дети.

Иллюстрация из книги Э. Фукса «Иллюстрированная история нравов». СПб., 1913


Ответов может быть четыре. Первая, и наиболее вероятная причина — бесплодие одного из супругов. Среди вещей, от которых следовало защищать женщину, в викторианском обществе находилась и медицина. Для мужчины осмотр врачом был процедурой обыденной, но если в семье среднего класса заболевала женщина, медицинское обследование превращалось в проблему. Женщина могла позволить себе проконсультироваться с врачом в присутствии мужа или компаньонки, и даже показать на манекене, где она чувствует боль. Но гинекологическое обследование производилось только в самом крайнем случае. Сам осмотр производился под простыней в затемненной комнате, либо врач и пациентка должны были быть разделены ширмой. Да и сама медицина тех дней не так уж много знала об этих предметах. Доктора не желали иметь дело с репродуктивными и сексуальными проблемами своих пациентов и пациенток. В предисловии к книге «Женщины в здоровье и болезни», изданной в 1889 году, врач Роберт Белл утверждал: «Мы не собираемся создавать в этой книге систему психологии сексуальной жизни. Цель этого трактата состоит в том, чтобы просто записать различные психопатологические проявления половой жизни в человеке и уменьшить их до их естественных состояний. Важность этого предмета, однако, требует научного исследования из-за его судебного значения и его глубокого влияния на общее благо. Только тогда врач-адвокат узнает, сколь ужасен недостаток наших знаний в области сексуальности».

Анни Безант в предисловии к «Закону народонаселения» в разделе, посвященном методам контрацепции, писала: «дальнейшее исследование этого предмета очень необходимо, и очень желательно было бы, чтобы больше мужчин-медиков посвятило себя этой важной отрасли физиологии». Но тех, кто рисковал сделать это, наказывали; в 1886 г. секретарь медицинского отделения Мальтузианской лиги, доктор Генри Оллбатт, был лишен медицинской лицензии за публикацию «Справочника жены», книги по женскому здоровью, содержавшей менее четырех страниц о контрацепции.

Здесь мы подошли ко второй возможной причине — сознательному предохранению от беременности. Кажется странным говорить о предохранении от беременности в викторианские времена при идеализации материнства, однако в сохранившихся письмах сама королева Виктория предстает совсем не викторианкой в своем отношении к этому состоянию. В неожиданно откровенном письме своей дочери о беременности она говорит: «Все, кто тебя любит, надеются, что ты обойдешься без этого испытания хотя бы год… Если бы у меня был год счастливого удовольствия с дорогим Папа для себя, как бы я была счастлива! Но я была на 3,5 года старше; и поэтому я тотчас была наказана — и как же я была взбешена!»

Доступных средств контрацепции у семьи Уотсонов было несколько. Во-первых, один из самых древних, примитивных и дешевых способов контрацепции — прерывание полового акта до начала семяизвержения. Другой способ был основано на воздержании в определенных стадиях менструального цикла. Он стал популярен в 1840-х годах после открытия французами связи между овуляцией и менструацией. Однако с 1850 по 1870-е годы в Европе повсеместно была распространена вера в то, что наиболее благоприятным для зачатия была стадия собственно кровотечения, а середина цикла была самым безопасным временем для секса. Можно представить себе, как дорого стоило это заблуждение пытавшимся предохраниться парам. Только в 1929 году Кнаус в Австрии и Огино в Японии независимо друг от друга объявили о том, что овуляция происходит за 14 дней до начала следующей менструации, и, следовательно, рекомендовали избегать близости как раз в средней стадии цикла.

В 1844 году американцы Чарльз Гудьер и Ханкок получили в США патент на вулканизацию каучука, которая состояла в обработке резины серой при высоких температурах. При этом резина становилась прочным и эластичным материалом. Вскоре в Америке стали массово производиться первые резиновые кондомы под завлекательными названиями вроде «Дредноута». К началу 1870-х они были весьма популярны. Презервативы имели шов и подвязки для крепления, но в самом начале XX века был изобретен новый метод их изготовления, когда в жидкую резину опускались стеклянные формы. Были разработаны различные формы кондомов, вроде заканчивающегося соском презерватива или «американского», который закрывал только головку. В отличие от современных одноразовых презервативов, ранние резиновые кондомы после использования мыли, смазывали вазелином и убирали в специальные деревянные коробочки для дальнейшего употребления. Британский драматург и эссеист Джордж Бернард Шоу назвал резиновый презерватив «величайшим изобретением XIX века». В конце 1880-х бедный нью-йоркский иммигрант Юлиус Шмид наладил производство презервативов, используя для их изготовления колбасные оболочки из мясных лавок, и к 1890 году его предприятие превратилось в крупный бизнес. Примерно тогда же были сделаны первые образцы из латекса. Но даже резиновые кондомы были все еще весьма дороги — в годы семейной жизни доктора Уотсона их стоимость составляла в среднем 4 шиллинга; кроме того, они были все еще грубы и неуклюжи и воспринимались как неэстетические.

Следующим средством были разнообразные устройства-пессарии, в основе которых лежал принцип закупорки устья шейки матки. В 1882 году голландский гинеколог Вильгельм Менсинга из Фреденбурга изобрел свой «pessarium ocdusivum» — «задерживающий пессарий» — эластичное кольцо, на которое натягивалась тонкая непроницаемая каучуковая перепонка. Этот пессарий известен теперь как «диафрагма». Менсинга описал его в книге «Необязательная стерильность», после чего подвергся жесточайшим нападкам коллег, обвинивших его в моральной нечистоплотности. Однако вскоре его изобретение распространилось по Голландии и оттуда по остальной Европе. В тогдашней медицине пессарий Менсинги расценивался как недостаточно надежный, так как не было «гарантии, что он не сдвинется». Пессарии рекламировались под различными названиями, например «французские щиты» или «маточные вуали», гарантируя возможность тайно от мужчин пользоваться противозачаточным средством и не мешать сексуальному удовольствию.


Бейкер-стрит и окрестности Секс и дети.

Новый комбинированный пессарий и чехол Ламберта (Дж. Гривз Фисшер, г. Лидс, Британия, ок. 1891 г.). «Это Комбинированное Приспособление изготовлено из чистого Вулканизированного и Содержащего Лекарственные Вещества Каучука и представляет собой последнее усовершенствование в области Пессариев для предохранения. Оно оснащено гибким ободком из стальной проволоки, покрытым каучуком, посредством которого оно может быть скатано в форме Пружинного Пессария и использоваться также женой. Оно может также быть развернуто и, в своей нормальной форме, может использоваться мужем как самый надежный чехол, когда-либо изобретенный, поскольку совершенно невозможно чему-нибудь вытечь в проход при использовании в таком виде. Очищаемое и используемое согласно данным инструкциям, это приспособление может применяться с полным доверием в течение значительного периода. Это приспособление изготавливается трех размеров, средний наиболее употребим. Полный, с указаниями по использованию, 4 шиллинга каждый. Специальные размеры, сделанные по заказу, 5 шилл. каждый»


Бейкер-стрит и окрестности Секс и дети.

Чехол Ламберта «Парагон 1891» (Дж. Гривз Фисшер, г. Лидс, Британия, ок. 1891 г.). «Согласно пожеланиям наших постоянных покупателей изготовить Чехол, средний по устройству между Комбинированным Пессарием и обычным Чехлом „Мальтус“, с удовольствием представляем наш Чехол „Парагон 1891“»


К интересующему нас времени существовали и образцы внутриматочных противозачаточных средств. В 1868 году в британском медицинском журнале «Ланцет» впервые был описан и проиллюстрирован стержневой пессарий. Но этот вид противозачаточных средств еще не получил широкого распространения. Зато химические контрацептивы были популярны в Англии не менее, чем кондомы. Британский химик У. Дж. Ренделл из Лондона в 1885 году обнаружил, что хинин является превосходным спермицидом. Вскоре он представил суппозиторий (свечу в виде шарика), содержащий масло какао и сернокислый хинин. Как объясняло принцип их действия одно руководство, «вследствие теплоты тела они должны растворяться, а хинин должен убивать семенные тельца». Суппозитории «Ренделл» стали, возможно, одной из самых известных марок в Англии. Большинство изготавливавшихся тогда свечек, желе, кремов и пенок содержали хинин, борную кислоту, молочную кислоту, гексил-резорцин, рицинолеиновую кислоту, формальдегид и т. д.

Одновременно с развитием противозачаточных средств ширилось движение за ограничение рождаемости. В 1879 г. была издана написанная Анни Безант брошюра «Закон народонаселения, его последствия и его влияние на человеческое поведение и мораль». «Таймс» обвинила Безант в написании «неприличной, непристойной, грязной, похабной и непотребной книги», а муж Безант добился через суд лишения Анни прав опекунства над их дочерью. Однако книга стала одной из самых популярных брошюр на тему контроля рождаемости — возможно, потому, что была написана женщиной, — и продавалась по 6 пенсов как «средство от бедности». Между 1876 и 1891 гг. в Англии разошлось ок. 2 млн книг и научных трудов, посвященных проблемам контрацепции.

Третьей причиной отсутствия детей в семье доктора Уотсона могло быть производство аборта. Учитывая статус, профессию и предполагаемые взаимоотношения Мэри и Джона Уотсонов, эта причина кажется наименее вероятной. Заметим, что в 1861 году, уже при королеве Виктории, был принят «Закон о преступлениях против личности», который в § 59 объявлял аборт преступным деянием, наказуемым заключением от трех лет до пожизненного, даже если он был произведен по медицинским причинам. При этом наказанию подвергалась не только сама женщина, но то лицо, которое пыталось этот аборт произвести, все равно — была ли женщина действительно беременна или нет. И действовал этот закон вплоть до 1929 года. Конечно, из этого не следовало, что аборты не производились вовсе. По оценке историков, в 1850-х и 1860-х годах число абортов увеличилось от одного на каждые двадцать пять или тридцать родов до одного на каждые пять или шесть родов. В 1889 году английский врач Р. Р. Рентул писал: «Любой должен заметить, что, хотя число браков увеличивается, число родов на каждую пару уменьшается, а также что не появляется никакого удовлетворительного объяснения этому. Вместо уменьшения числа абортов наличествует их значительное увеличение». По мнению одного из исследователей вопроса, от 75 до 90 % всех производившихся тогда абортов делались замужним женщинам. В 1896 году братья Крим устроили в Лондоне торгово-посылочную фирму по продаже простого тоника крови, который, как намекали их рекламные объявления, был абортивным средством. Братья попыталась шантажировать женщин, которые записались на покупку этого средства, но их план был раскрыт и они были арестованы, осуждены и заключены в тюрьму за вымогательство. В течение 2 лет они собрали досье, содержавшее более 10 000 фамилий, а ведь это было всего лишь одно из многих подобных коммерческих предприятий, торговавших средствами для облегчения при «задержках месячных». По словам представителя «Британского медицинского журнала», в 1868 году более половины рекламных объявлений в газетах, предлагавших помощь дамам, страдающим «временным недомоганием», были рекламой абортов. Цены, назначаемые за эти услуги, были высокими, колебавшимися от 10 до 50 гиней. Часто при производстве аборта приходилось прибегать к услугам врача, и в этих случая плата делилась на двоих. Одна из таких акушерок утверждала, что начала свое дело в первые годы правления королевы Виктории и продолжала его 27 лет. У нее имелись пациентки, которые обращались к ней по 6–7 раз.

Ну и последняя причина, столь же вероятная, как и бесплодие — рождавшиеся у четы Уотсонов дети умирали еще в младенчестве. В 1888 году детская смертность исчислялась как 18,1 на каждую тысячу родившихся. Неудачные роды могли стать причиной смерти и самой миссис Уотсон. В среднем в XIX столетии в Великобритании одна беременность из 200 вела к смерти матери. Писательница Шарлотта Бронте, автор романа «Джейн Эйр», умерла от гиперемезиса (чрезмерной рвоты) беременных в 1855 году. В 1865 году Изабелла Мейзом (она же миссис Битон, «Елена Молоховец» викторианской Англии) умерла в возрасте 29 лет после четвертых родов. Акушерство стало обязательным предметом для студентов-медиков в 1833 году в Шотландии и только в 1866 году в Англии. В 1872 году Акушерское общество Лондона начало выдавать акушеркам удостоверения о компетентности, а в 1902 году «Повивальный закон» сделал государственную регистрацию обязательной и учредил Центральное повивальное бюро для регулирования акушерской деятельности. В 1881, как раз в год встречи Холмса с Уотсоном, был учрежден Повивальный институт.


Бейкер-стрит и окрестности Секс и дети.

Рисунок из журнала «Punch». 1892


Были найдены методы борьбы и с главной причиной смертности рожениц — послеродовой или «родильной» горячкой. В 1846 году венгерский врач Игнац Филипп Земмелвайсс предложил ввести простые предохранительные меры, такие как мытье рук с мылом и хлорирование воды перед использованием ее при родах. Смертность среди рожениц сразу же упала в разы. В 1860-х годах профессор хирургии в Глазго Джозеф Листер начал опыты по разработке антисептических препаратов. Его антисептик, использовавший опрыскивание карболовой кислотой и значительно уменьшивший число смертельных случаев от заражения крови в общей хирургии, был впервые применен в акушерстве в 1870 г. в Швейцарии в городе Базель акушером Иоганном Бишоффом, который посетил Листера в Глазго. К 1880-м листеровский антисептик был принят большинством британских и американских родильных заведений, но в конце того же десятилетия современная асептика заменила антисептическое опрыскивание. В 1847 г. профессор повивального искусства в Эдинбурге Джеймс Янг Симпсон впервые применил при родах обезболивающее — хлороформ; в благодарность его пациентка назвала свою новорожденную девочку Анестезией. Спустя шесть лет Джон Сноу применил хлороформ во время родов восьмого ребенка королевы Виктории, и с этого времени хлороформ стал широко применяться в акушерской практике, а Симпсон стал в 1866 году баронетом, выбрав в качестве девиза на гербе слова «Victo dolore» («Побеждая боль»). Тем не менее риск при родах оставался велик, так что вполне вероятно, что роды миссис Уотсон трагически закончились для нее самой и для ее ребенка.

Одежда

Шерлок Холмс был довольно «старомоден» и «неизменен в своих привычках», поэтому на ночь он надевал льняную ночную сорочку. Такие сорочки бывали двух фасонов: чуть ниже колена или до пола — и застегивались у ворота на одну пуговицу. Льняные сорочки стоили от 9 шилл. до 11 шилл. 6 пенсов, хлопчатобумажные — от 4 шилл. до 4 шилл. 6 пенсов.

Ватсон, скорее всего, вынес из своих индийских и афганских странствий любовь к пижамам. Благодаря возвращавшимся из колоний офицерам это произошедшее от индийского национального костюма одеяние в 1890-х годах стало популярно в Англии. Например, в магазине «Сампсон и Ко.» с Оксфорд-стрит, 129–130 предлагались пижамы по 12 шилл. 6 пенсов, 16 шилл. 6 пенсов и 25 шиллингов. Ночные колпаки носились уже только пожилыми людьми, поэтому Холмс и Уотсон спали без этого колоритного приспособления, хотя в лавках все еще можно было купить шелковый или хлопчатобумажный колпак.

Нижнее белье, как правило, состояло из хлопчатобумажных кальсон и рубашки. Кальсоны были двух вариантов: до лодыжек (pants) или до колен (drawers). Изготавливались они из плотного бурого хлопка, мериносовой шерсти или гладкого шерстяного бельевого трикотажа «балбригган». Стоимость колебалась в зависимости от материала и размера от 2 шилл. 8 пенсов до 9 шилл. 3 пенсов (за подштанники из «англо-итальянского шелка и шерсти»). Завязывались кальсоны сзади у пояса, а штанины либо застегивались на пуговицу спереди под коленом, либо имели тесемки, завязывавшиеся вокруг лодыжек. По мере распространения эластичного трикотажа завязки были заменены растягивающимися манжетами. Нижние рубахи изготовлялись также из фланели, хлопка, мериносовой шерсти и прозрачного шелкового флёра, могли быть с длинными рукавами или рукавами до локтя. Разброс цен здесь был еще выше: от 2 шиллингов за рубаху из искусственной мериносовой шерсти до 8 шилл. за рубаху из «англо-индийского шелка и шерсти».


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Ночная рубаха. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Единое нижнее белье в виде вязаного или сшитого из хлопка комбинезона, который имел спереди застежку на пуговицах, а сзади отвязывавшийся на шнурках клапан, облегчавший посещение туалета, в Англии было значительно меньше распространено, чем в Америке, поэтому в гардеробе Холмса и Уотсона оно вряд ли присутствовало. Зато наверняка был хотя бы один комплект шерстяного трикотажного «егерского» или «егеровского» белья, как оно называлось в России. Своим распространением оно было обязано немецкому зоологу и физиологу доктору Густаву Егеру, считавшему, что только белье из волокон животного, а не растительного происхождения может быть полезно для здоровья. В Англии адептом этой идеи стал Льюис Томалин, открывший в 1884 году в Лондоне склад одежды, названный им «Санитарная шерстяная система доктора Ейгера».


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Пижама. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Носки и гольфы делались из шерсти, «балбриггана», кашемира, мериносовой шерсти, хлопка, могли быть простыми небелеными, полосатыми, черными, белыми, темно-синими или темно-красными; по заказу на них делалась также вышивка. Стоимость их за пару была от 11 пенсов до 4 шиллингов. Для сна зимой можно было приобрести шерстяные с начесом носки и гольфы (первые стоили около трех шиллингов, вторые чуть меньше шести).

Доктор Уотсон не менее 18 раз упоминал домашние халаты Шерлока Холмса, для грех из них мы знаем даже цвета: бледно-серый, мышиного цвета и фиолетовый. Бывали мужские халаты из необлицованного бобрика за 14 шилл. 9 пенсов, фетровые различных цветов по 16 шилл. 9 пенсов, пестрые клетчатые твидовые, различных цветов — от 16 шилл. 6 пенсов до 28 шилл. 6 пенсов, домотканые — от 21 до 31 шилл. 6 пенсов, русские пуховые, крытые лощеным турецким хлопчатобумажным чинтсом с рисунком из цветов и птиц — от 22 шилл. 6 пенсов до 42 шилл.; тропические и летние твидовые по 24 шилл. 6 пенсов, желтовато-коричневые летние вигоневые по 39 шилл. 6 пенсов, облицованные и необлицованные халаты из верблюжьей шерсти — 29 шилл. 6 пенсов; халаты из мягкой шерстяной ткани «пейсли» с характерным разноцветным орнаментом из шелка (шились только по заказу) — от 45 до 84 шилл.

Рубашки шились, как правило, из хлопчатобумажной ткани (от 4 до 9 шилл.), воротнички и манжеты обычно пристегивались. Это позволяло менять засалившийся воротник на чистый несколько раз в день, не меняя самой рубашки. Стоили воротнички около 8 шилл. 6 пенсов за дюжину (хотя вполне можно было найти магазины, где та же дюжина стоила 3 шиллинга, а один воротничок стоил не более 6 пенсов). В поездки брали запас чистых накрахмаленных воротничков и манжет в специальном футляре, чтобы они не помялись. Были в ходу также водостойкие целлулоидные воротники и манжеты, которые легко чистились при помощи влажной губки. Высота модного воротничка постоянно росла, достигнув примерно трех дюймов к 1899 году.

Мужские брюки из-за необходимости носить их при фраках на вечерних приемах шились с высокой талией, что сделало использование ремня непрактичным, так как брюки не опирались на бедра. Опять же, поясу брюк не следовало торчать из-под жилетки. Поэтому во времена Шерлока Холмса неотъемлемой принадлежностью мужского туалета были подтяжки с гуттаперчевыми, шелковыми или кожаными петлями на концах, которыми они пристегивались к пуговицам на штанах (стоили они от 1 до 5 шилл. в зависимости от материала петель).


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Подтяжки. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Подтяжки в употреблении. Рисунок из журнала «Punch». 1891


Во времена знакомства Холмса с Уотсоном среди лондонских франтов в моде были мешковатые штаны, но их быстро сменили узкие брюки на маленьких пуговицах. Ткани были либо одноцветные, в тон пиджака, либо в широкую полосу или клетку. В 1895 году возникла мода на отвороты, причем на первых порах брюки подворачивали только по утрам и в дождливую погоду. Складок на брюках ни у Холмса, ни у Уотсона не было — они вошли в моду только в 1911–1912 гг. Брюки из шерстяного сержа (серж — не путать с саржей — шерстяная костюмная ткань) стоили от 13 до 17 шиллингов, фланелевые — от 19 до 21 шилл.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Классический «оксфордский» ботинок. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Днем в городе полагалось носить традиционные ботинки с черным гладким носком оксфордского типа, со шнуровкой или застегивавшиеся на пуговицы, без декоративных дырочек и насечек, с замшевым верхом. Для вечера предназначались черные лакированные туфли. В моде были застегивающиеся сбоку на пуговицы короткие гетры (spats), закрывавшие щиколотки и подъем ноги. Часто их делали из того же материала, что и брюки, летом при визитке модно было носить белые гетры. Стоили ботинки по-разному. Сэр Генри Баскервиль за пару коричневых ботинок, купленных, вероятнее всего, в обувном магазине Дж. Х. Харриса на Стрэнде, 418, заплатил 6 долларов, т. е. 26 шиллингов, что было несколько выше обычной цены в 1 гинею. В гардеробе у Холмса с Уотсоном были и теннисные туфли на резиновой подошве.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Теннисная туфля. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Непременной и весьма важной составляющей костюма был жилет. В 1880–1890-х он был длинным, с четырьмя карманами. Если надевавшиеся поверх жилета фрак или визитка имели клапаны, то клапаны были и на жилете. К визиткам полагался однобортный жилет из узорчатых материалов, без воротника и с перламутровыми пуговицами; с сюртуком нужно было носить двубортный жилет. В 1888 году на жилете между двумя петлями для пуговиц появилось специальное отверстие для часовой цепочки.

В начале 1890-х появился кардиган в виде короткого, тесно облегающего жакета из цветного гаруса или английской камвольной ткани. У него или не было воротника вовсе, или был бархатный. Стоить он мог от пяти до 40 шиллингов.

Верхняя часть костюма зависела от времени дня и цели выхода. Для утренних и дневных визитов предназначался соответствующий «утренний костюм» (morning suit), носившийся до пяти дня и никак не позднее семи вечера и состоявший из брюк, жилетки и верхней одежды. С 1850-х годов такой одеждой был сюртук (frock coat), который в качестве формальной дневной одежды вытеснил фрак, оставив ему только функцию вечерней парадной одежды. Как правило, сюртук был двубортный, приталенный, с полами чуть выше колен, с тремя-четырьмя пуговицами и одной на отвороте. В качестве материала использовались шевиот, вигонь, саржа и особенно «рогожка», шерстяная или хлопчатобумажная ткань нарочито грубого плетения. Двубортный сюртук носил название «Принц Альберт» в честь покойного супруга королевы Виктории. Был он обычно черного или угольно-серого цвета и носился застегнутым на одну пуговицу у талии. Характерной чертой сюртука было отсутствие не только накладных, но вообще каких-либо наружных карманов. Только в конце викторианской эры иногда стали делать нагрудные карманы. В парадных случаях сюртук носился с полосатыми темно-серыми брюками. Среди принадлежностей, допускавшихся для ношения с сюртуком, были цилиндр, трость и бутоньерка в петлице.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Сюртук. Рисунок из журнала «Modes nouvellesde Paris». 1894


В 1880-х годах на роль дневной одежды стала претендовать визитка (morning coat), ведшая свое происхождение от одежды для утренних верховых прогулок (редингота). Она представляла собой однобортный сюртук с отрезной талией и закругленными полами длиной до колена. На бедрах и слева на груди были прорезные карманы, прикрытые клапанами; внутренний нагрудный карман был добавлен в 1888 году. Визитка имела три-четыре пуговицы и носилась застегнутой, кроме периода конца 1880-х, когда могла носиться и открытой. Шилась она из камвольной ткани, шевиота, вигони, диагонали или мельтона (тяжелое сукно типа кастора) — обычно черного или темно-синего цвета. С визиткой обычно носили серые брюки в полоску и цилиндр, хотя в менее формальных случаях допускался котелок с высокой тульей. К концу десятилетия визитка стала дневной одеждой врачей, адвокатов и банковских служащих, так что доктор Уотсон чаще всего облачался именно в визитку. «Стряпчие и доктора почти не носили даже сюртуки; всегда визитки», — вспоминал о 1887 годе один современник. В визитке с белым жилетом и светлыми брюками доктор Уотсон венчался с мисс Мэри Морстон. К 1889 году сюртук стал, было, возвращаться, теперь уже будучи длиною до колен, часто из темно-синего сукна или вигони. Вместо четырех пуговиц он имел только три, был двубортным или однобортным. Но после смерти королевы Виктории сюртук окончательно уступил позиции визитке, которая стала парадной дневной мужской одеждой. Сюртук сохранился только в очень специализированных областях, таких, например, как одежда судей.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Визитка. Рисунок из журнала «Modes nouvelles de Paris». 1892


С середины XIX века, по мере того как визитка все больше переходила в разряд парадной дневной одежды, в качестве повседневной одежды стал распространятся пиджак (lounge jacket), прежде носившийся в сельской местности или на пляжах. Его кардинальным отличием от сюртука, фрака и визитки было отсутствие шва на талии, поскольку верх и полы его кроились целыми. В 1880-х пиджак большей частью был однобортным, полы были всегда закруглены. К 1888 году пиджак обрезался спереди до четырех пуговиц, а носился застегнутым на одну. Рукава были достаточно короткими, чтобы демонстрировать модные цветные льняные манжеты. В 1890-х примерно треть пиджаков шилась уже двубортными, с пятью карманами, один из которых (с правой стороны груди) был внутренним. На пиджаки обычно шла камвольная ткань, твид, а с 1892 г. и полосатая фланель.

Вечерней одеждой продолжал оставаться фрак. Во времена Холмса фрак был, как правило, черный, шился из хорошего саржевого кашемира, шевиота, диагонали и вигони; подкладка делалась из шелка или сатина. Воротник обычно покрыт атласом, облицованные рубчатым шелком лацканы спускались до нижних двух пуговиц. С фраком обычно носился белый жилет и черные прямые брюки.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Пиджак. Рисунок из журнала «Modes nouvelles de Paris». 1891


Шерлок Холмс был холостяком и человеком не слишком светским, поэтому мог предаваться курению трубки и сигар, не заботясь о специальной одежде для этого процесса. Однако в те времена было весьма распространено мнение, что резкий запах табачного дыма, впитавшийся в одежду и волосы, неприемлем для «чувствительных и тонких» дамских ноздрей. Поэтому на свет появилась специальная куртка для курения (smocking jacket), надевавшаяся после обеда. Длиной она была до талии, шилась из фланели, бархата или плюша, с воротником-шалькой, обшлагами и деревянными пуговицами. Ткани подбирались глубоких тонов, например багрянисто-красные или бутылочно-зеленые. Куртка отделывалась узорами из шнура (т. н. «брандебурами», сходные брандебуры украшали гусарский мундир). Кроме защиты от запаха, куртка предохраняла костюм курильщика от пепла и тлеющих угольков. Стоила она около 20 шиллингов.

В 1888 году в Англии появился и быстро стал популярным на загородных приемах и неформальных вечеринках пиджак из черного шевиота с открытой грудью и длинными, до талии, отворотами, облицованными черным атласом. В русском языке за ним закрепилось название «смокинг», хотя в самой Англии его так никогда не называли. Холмсу с Уотсоном он был известен как dress lounge, а после смерти Эдуарда XVII, с начала 1910-х, уже в качестве допустимой одежды для городских приемов, он стал называться dinner-jacket, обеденный пиджак. У смокинга были одна-две пуговицы и петли в нижней части отворота, боковые карманы и рукава как у фрака. Подобно фраку, он носился всегда открытым, и стоил от 2 до 3 гиней.

Ходить по улице во фраке, сюртуке или визитке не было принято, для этого существовала верхняя одежда, различная для разных случаев. С фраком или сюртуком положено было носить специальное пальто (overfrock), скроенное так же как сюртук, но несколько шире и длиной чуть ниже колен. Шилось оно из тяжелой зимней шерстяной ткани. В отличие от фраков и сюртуков, вообще не имевших наружных карманов, оверфроки изредка снабжались нагрудным или даже боковыми карманами. В 1902 г., буквально за год до удаления Холмса от дел, как с дневной, так и с вечерней парадной одеждой стало допустимо носить пальто-честерфилд.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Оверфрок. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Классическое однобортное пальто-честерфилд (изредка встречались и двубортные) было названо в честь лорда Честерфилда, заказавшего его когда-то по образцу сюртука. До 1889 года оно было коротким, плотно облегающим, с накладками на швах и обычно с потайной застежкой, а также с косыми карманами. Затем его длина увеличилась до середины икры и даже до щиколоток. Характерной чертой и оверфрока, и честерфилда был черный бархатный воротник. Считается, что этот воротник появился во времена французской революции, когда аристократы в других странах, желая выразить сочувствие казненным, добавили к своим пальто символический черный воротник.

В конце 1880-х — начале 1890-х появилась модификация честерфилда, «честерфилд с пелериной» или «скарборо». Это пальто было широким, с пелериной до локтя, и, подобно инвернесскому плащу, не имело рукавов, а только проймы для рук. В зависимости от материала были летние пальто и пальто для остального времени года.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Пальто «Честерфилд». Рисунок из журнала «Modes nouvelles de Paris». 1894


Летние пальто-честерфилды из пестрого и черного кашемира стоили от 50 шилл., из мельтона (тяжелого сукна типа кастора) от 45 фунтов. Зимние пальто стоили дороже: из мельтона и бобрика от 70 до 100 шилл., шевиотовые и вигоневые от 60 до 75 шиллингов, камвольные от 70 до 90 шилл. Суконное пальто, крытое каракулем и с каракулевой отделкой, стоило 10 фунтов 10 шилл., облицованное и отделанное мехом европейской родственницы мангуст генетты — 8 фунтов 15 шилл., бобром — 27 фунтов, выдрой — 47 фунтов.

Однако образ Шерлока Холмса, растиражированный многочисленными экранизациями, иллюстрациями и даже рекламой, связан совсем с другой верхней одеждой — длинным твидовым плащом-крылаткой. Этот плащ назывался «инвернесским» (Inverness cape) в честь городка в Шотландии и впервые был надет на великого детектива артистом Уильямом Джиллеттом, сыгравшим его в ряде пьес между 1900 и 1929 годами. Именно этот артист и драматург наградил Холмса также знаменитой пенковой трубкой с изогнутым мундштуком и фразой «Элементарно, Уотсон», отсутствовавшей у Конана Дойла. Этот плащ вовсе не предназначался для хождения по городу и тем более каких-нибудь визитов, он был призван защищать от дождя во время путешествий и загородных прогулок. У инвернесского плаща не было рукавов, зато он имел пелерину, которая достигала длины опущенных рук и могла быть полной или неполной. В последнем случае ее края вшивались в боковые швы плаща позади пройм для рук. Инвернесский плащ очень любили охотники, поскольку он не стеснял движений при стрельбе. Однако все-таки существовал вариант инвернесского плаща, который допускался для ношения в городе с вечерним фраком — сшитый из однотонной ткани темных цветов. Летние инвернесские плащи из твидового мельтона стоили 45 шиллингов, зимние шевиотовые или вигоневые от 60 до 95 шилл.; если «крылья» были облицованы атласом, дополнительно 15 шилл.

Еще одним популярным вариантом верхней одежды для путешествий и сельской местности был Ольстер. В него Сидни Паджет обрядил Шерлока Холмса в классических иллюстрациях к рассказам «Тайна Боскомской долины» и «Силвер Блаз». Скорее всего, именно он был упомянут в «Тайне Боскомской долины» как «длинный серый дорожный плащ» (long gray travelling-cloak). Ольстер представлял собой двубортное или однобортное пальто, которое отличалось от Инвернесса наличием рукавов и поясом (полным или в виде хлястика сзади) и которое обычно имело пристегиваемую пелерину или капюшон «достаточного объема для натягивания на голову». Ольстеры из шевиота, бобрика или твида стоили от 80 до 100 шиллингов, из этой цены примерно 8 шилл. приходилось на капюшон.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Инвернесский плащ. Рисунок из журнала «Modes nouvelles de Paris». 1890


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Ольстер. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Шерлок Холмс в Ольстере с капюшоном и в дирстокере. Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Серебряный». Журнал «The Strand Magazine». 1892


Молодые люди во времена Шерлока Холмса носили еще два вида верхней одежды: бушлат (reefer jacket), шившийся по образцу бушлатов королевского военно-морского флота, и норфолкскую куртку. Бушлат мог быть двубортным или однобортным, достигавшим середины бедра, и отличался от обычного пиджака прямоугольными полами. В повести «Долина ужаса» его носил в дополнение к плотному серому костюму, короткому желтому пальто и мягкой кепке Тед Болдуин, член «Чистильщиков», убитый Джоном Дугласом. Норфолкская куртка (Norfolk jacket) была свободной однобортной курткой с поясом, бантовыми складками на спине (а иногда и спереди) и двумя нагрудными карманами. Некогда такие куртки носили охотники на уток в графстве Норфолк, поскольку они не сковывали движения. Норфолкские куртки стали модными после 1860-х в охотничьем кругу принца Уэльского, позднее Эдуарда VII, который часто гостил в своем поместье Сандрингем-Хауз в Норфолке. Норфолкская куртка обычно носилась с коричневым котелком и бриджами из той же материи. А шилась преимущественно из ворсистого яркого харрисовского твида, ткавшегося из чистой шотландской шерсти на внешних Гебридских островах — группе островов к западу от побережья Шотландии, особенно на островах Льюис и Харрис. Норфолкскую куртку носил молодой Джон Холпи Нелиган из рассказа «Черный Питер».


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

«Норфолкская куртка». Рисунок из журнала «Punch». 1892


Коль скоро зашла речь о традиционном образе Шерлока Холмса, нельзя не упомянуть о его кепке с ушами и двумя козырьками. Такая кепка называлась «дирстокер» (deerstalker) и первоначально получила распространение в шотландских поместьях, где практиковалась охота на оленей. Шилась она чаще всего из пестрого твида и совершенно не предназначалась для повседневного ношения. Сама ее конструкция — опускающиеся и завязываемые под подбородком «уши» и два козырька, защищавшие от непогоды глаза и шею, выдавали ее предназначение. В текстах Конана Дойла она нигде не упоминается, мы встречаем лишь ссылку на «плотно облегающую суконную кепку». Впервые Холмс появился в ней на иллюстрациях к «Тайне Боскомской долины» в 1891 году, а затем к «Сильвер Блаз» в 1893. Автором иллюстраций был Сидни Паджет, который сам предпочитал носить за городом «дирстокер» и потому изобразил его на герое Конана Дойла.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Шерлок Холмс в Ольстере с капюшоном и в дирстокере. Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Серебряный». Журнал «The Strand Magazine». 1892


Сколь бы эксцентричным ни был Шерлок Холмс, он никогда не стал бы носить дирстокер в городе. Для этого предназначались либо цилиндр, либо котелок.

Цилиндр — головной убор с тульей цилиндрической формы и небольшими твердыми полями — впервые был изготовлен в 1797 году лондонским галантерейщиком Джоном Хетерингтоном со Стрэнда. Он модифицировал бобриковую шляпу для верховой езды, сузив поля, удлинив тулью и покрыв ее шелком. Во время первого появления Хетерингтона на улице его новая шляпа вызвала среди прохожих настоящую панику. Несколько женщин упали в обморок, дети орали, собаки визжали, а бросившаяся бежать толпа сломала руку мальчишке-рассыльному. Хетерингтон был арестован и предстал перед судом за ношение «высокой конструкции, имеющей яркий блеск, рассчитанный пугать робких людей», за что и был оштрафован на 50 фунтов. Но уже через месяц он был завален заказами на шелковые цилиндры. С 1820-х годов цилиндр стал признаком аристократизма и высокого положения в обществе. Ко временам Шерлока Холмса цилиндры изготавливались (по-прежнему вручную) из шелкового плюша, шерсти, иногда кожи. Цилиндр считался допустимым для ношения с сюртуком, визиткой или фраком. Иногда его носили даже со свободным пиджаком. Около 1830 года цена на цилиндры установилась в полгинеи и оставалось таковой в течение почти столетия. На рисунках Сиднея Паджета мы часто видим Холмса в цилиндре. В 1823 году Антуан Жибю изобрел складной цилиндр-шапокляк со встроенной пружиной, которая позволяла складывать его и носить под мышкой при посещении театра и оперы (opera hat, crush hat или Gibbus).

Котелок (Bowler, Coke или Derby hat) — шляпа с круглым выпуклым дном и небольшими полями — появился на свет благодаря торговцам шляпами с Сент-Джеймс-стрит Джеймсу и Джорджу Локам. В 1850 году они получили заказ от егеря Джеймса Коука из Норфолка на изготовление твердой шляпы, которая бы защищала его голову от ударов ветками при объезде верхом охраняемой территории в поисках браконьеров. Созданный Джеймсом и Джорджем эскиз был передан шляпных дел мастерам Томасу и Уильяму Боулерам, которые изготовили для Коука опытный образец, названный первоначально «Железной шляпой». Он имел куполообразную тулью и был укреплен снаружи наложением желтоватого шеллака. Однако позднее в английском языке котелок стали называть по имени Боулеров. Вскоре он стал популярен как головной убор, промежуточный между формальным цилиндром высших классов и мягкими шляпами мелкой буржуазии. Для упрощения подгонки котелков было изобретено устройство, называвшееся conformateur, которое надевалось на голову клиента и позволяло точно прорисовать необходимую форму в масштабе 1: 6.

В большей части Англии котелок ассоциировался с профессиональной прислугой, т. е. дворецкими, поэтому человек в котелке, встреченный в провинции, в трактире или на улице, почти наверняка был камердинером или дворецким. В Лондоне ношение котелка ассоциировалось с людьми, занимавшимися делами почетными и респектабельными, и человек в котелке, встреченный в Сити, мог оказаться адвокатом, биржевым маклером, банкиром или правительственным чиновником. К тому времени, когда Холмс поселился в Лондоне, это различие уже практически стерлось: котелки носили кучера омнибусов и грузчики на Биллинсгейтском рыбном рынке, кэбмены и уличные торговцы, врачи и бродяги. Однако в монографии Шерлока Холмса, посвященной определению профессии по одежде, существование такого различия в прежние времена наверняка было упомянуто.

Как правило, котелок был черного цвета, однако летом увлекавшиеся спортом джентльмены предпочитали котелки светлых тонов. Сидни Паджет считал возможным обрядить в котелок и Шерлока Холмса.

Еще одним видом мужских фетровых шляп, которые, вероятно, не прельщали Холмса, потому что он их не носил, был «хомбург» — жесткая фетровая шляпа с узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на тулье, названная по городу Гамбургу, где первоначально изготовлялись такие шляпы. После своей поездки в Германию такую шляпу привез принц Уэльский, сын королевы Виктории, и в 1889 году она вошла в моду.


Бейкер-стрит и окрестности Одежда.

Джентльмены на вокзале. Рисунок Сидни Паджета


И, наконец, прочие аксессуары, которые были необходимой составляющей мужского костюма. Прежде всего, это перчатки. С сюртуком или визиткой полагалось носить перчатки желтовато-коричневые лайковые или из серой замши; с пиджаком — рыжевато-коричневые. Стоили перчатки от 2 до 6 шиллингов.

Другой непременной деталью костюма был галстук или шейный платок. Галстук-бабочка был традиционен для фрака, но вышел из моды на рубеже XIX и XX веков, при сюртуке и визитке носились широкие виндзорский (с острым концом) или эскотский (с прямым концом) галстуки.

Часовые цепочки и брелоки носились при визитках и пиджаках, причем пожилые люди держали часы в нижних карманах жилета, а молодые — в нагрудных.

Трости были популярны всегда, но вот материал и форма их менялась. В начале 1880-х были популярны легкие гнутые бамбуковые трости. Вместо прогулочной трости мог носиться зонт, скатанный до самого тугого состояния, причем владельцу зонта требовалось изо всех сил избегать ситуации, в которой требовалось раскрыть его для использования по прямому назначению — положение, когда джентльмен оказывался без трости и с мокрым зонтом в руках, считалось роняющим его достоинство. В 1890-х вернулась мода на ранее вышедшие из употребления ротанговые трости.

При необходимости, особенно в начале своей карьеры, Холмс с Уотсоном, не имея собственных обширных гардеробов, могли брать одежду напрокат. Магазины, предоставлявшие такую услугу, имелись на Кинг-стрит, Ковент-Гарден, Чандос-стрит и в других местах. Оставив залог, вы могли получить на сутки фрак за 5 шилл., жилет за 2 шилл., брюки за 3 шилл. и пальто за 5 шилл. В дождливый день вы могли взять напрокат зонтик всего за 2 шилл. 6 пенсов.

Еда и напитки

При том образе жизни, который вели Шерлок Холмс и доктор Уотсон, в течение дня у них бывало две или три трапезы: утренний завтрак (breakfast), второй легкий завтрак (luncheon) около полудня (если у них было время) и плотный обед в районе семи — половине восьмого вечера.

Утром на завтрак своим квартирантам миссис Хадсон (а позднее ее кухарка) готовила непременно одно горячее блюдо. Вероятно, первые годы, когда с деньгами у них было не так хорошо, это была яичница с беконом или жареный хлеб с рыбой или беконом. К чаю мог идти хлеб с вареньем. Позднее ассортимент горячих блюд наверняка расширился.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки.

Яйцеварка. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки.

Столовый прибор для завтрака. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Миссис Хадсон могла готовить им рыбу-гриль (пикшу), яйца-пашот, тушеные почки, грибы или жаркое-кеджери из рыбы, риса, яиц и карри. На стол подавался кофейник или обычный и заварной чайник, кувшин с молоком, полоскательница и сахарница. Жареный хлеб подавался на специальных стойках, в которых гренки стояли вертикально в ряд. Горячее блюдо положено было сервировать на столе, а вот холодные — копченая рыба, ветчина или язык — ставились на буфет, откуда Уотсон или Холмс уже сами брали их к столу.

Второй завтрак в жизни Холмса с Уотсоном был значительно более редким явлением. Однако если они были в положенное время дома, им подавали мясное блюдо, например, жареного цыпленка, лопатку ягненка, ростбиф, перед которым подавался суп или рыба, чтобы более дешевым блюдом притупить остроту голода. Потом шли овощи, пудинги, пироги из ревеня, желе и фрукты со сливками.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки.

Чайник со спиртовкой. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки.

Другой вариант кипячения воды на спиртовке. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Пятичасовой чай у среднего класса приходился на время возвращения домой банковских клерков и чиновников и был призван заполнить длинный промежуток между вторым завтраком и поздним обедом. В высших слоях среднего класса часто ограничивались одним чаем с сэндвичами или печеньем, а в нижних, у которых на дневной работе тратилось значительно больше энергии, чай очень часто сопровождался яйцами или мясом.

Главной трапезой дня был обед, начинавшийся обычно в 7–8 часов вечера. Большую часть XIX века в Англии был распространен обед а ля франсез, когда на стол выставлялись все блюда разом, что требовало больших кусков мяса и даже специальных грелок с горячей водой, которые не давали бы пище остыть. Ко времени встречи Холмса с Уотсоном и их поселения на Бейкер-стрит нормой стал обед а ля рюс, когда блюда подавались одно за другим. Это могли быть консоме с вермишелью, филе пикши, цыпленок с горошком, баранья лопатка и малиновый пирог, либо «королевское консоме», жареная камбала под татарским соусом, бараньи котлеты с горошком, ростбиф, голуби по-бордосски и сливовый пудинг, либо консоме с макаронами, филе палтуса, куропатка в тесте, баранья нога, шотландская куропатка, сельдерей с горошком, сливовый пудинг и сладкая творожная ватрушка.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки.

Судок с подогревом. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Домашняя кухня миссис Хадсон была самым дешевым вариантом питания, но, видимо, не самым вкусным, потому что Шерлок Холмс иногда прибегал к заказам блюд в кондитерской, как это описывается в рассказе «Знатный холостяк», где посыльный доставляет на Бейкер-стрит «парочку холодных вальдшнепов, фазана, pate de foie gras pie [паштет из гусиной печенки — С.Ч.] и батарею древних и покрытых паутиной бутылок вина». Как я уже говорил, ближайшей кондитерской была кондитерская Генри Энгельфилда на углу Бейкер-стрит и Джордж-стрит, а с начала 1890-х — французская кондитерская Дюбуа в соседнем доме.

Вино для обеда было личной заботой Шерлока Холмса и доктора Уотсона. Их трудно было причислить к знатокам вин — Уотсон только раз упоминает французское вино бордо, да и то под его традиционным английским названием «кларет». Несколько раз он упоминал и другие напитки: виски, бренди, пиво. Майкл Харрисон приводит прейскурант вин конца 1881 года в винном магазине Генри Доламора на углу Бейкер-стрит и Бландфорд-стрит.

КЛАРЕТЫ.

Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Прейскурант на виски требует уточнения — ирландский виски в те времена был более распространен, чем шотландский, поэтому, скорее всего, именно ирландский виски попадал на стол к Холмсу.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

А вот прейскурант на бренди:


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

В трактирах стоимость пинты пива составляла порядка 4 пенсов, столько же, сколько услуги ист-эндской проститутки. Прейскурант на пиво у Деламора (за 1 килдеркин, т. е. 18 имперских галлонов или 68 литров) также приводится у Харрисона:


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ
Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

«Не так много пены, милорд». Рисунок из журнала «Punch». 1892


Заказ Шерлоком Холмсом трапезы в кондитерской не был чем-то особенным — в те времена кондитерская была не только лавкой, где торговали кондитерскими изделиями. Здесь было обычно также небольшое кафе: несколько столиков с мраморными столешницами. В зависимости от популярности самой лавки кафе было более или менее украшено и посещалось соответствующей публикой. В нужное время кондитер вывешивал на своих дверях табличку с надписью «Пятичасовой чай» и был уверен, что к нему забредет после прогулки какая-нибудь леди или обитательница предместий после завершения своего набега на магазины и отведает какого-нибудь изящного «французского» пирожного (которые в большей части лондонских кондитерских изготовлялись немецкими кондитерами), или сдобную булочку, или лепешку-скон из пшеничной или ячменной муки.

Многие кондитерские имели винную лицензию. В этих случаях украшением прилавка служил специфической формы стеклянный сосуд с вишневой наливкой, шери-бренди. Большинство кондитерских держало в своих арсеналах перелитые в графины и обозначенные этикетками портвейн и херес, подававшиеся к супу, бутербродам и желе в стаканах. А особо выдающиеся заведения пользовались своей винной лицензией для продажи покупателям шампанского.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Реклама столовых вод от «Швеппса». 1889


В жаркую погоду кондитерские посещались клиентами побогаче, особенно с детьми. Здесь заказывали обычные для Лондона прохладительные напитки — лимонад, имбирное пиво и имбирный эль. Когда-то прерогатива приготовления газированных напитков «для употребления в помещениях» принадлежала аптекарям, но это время миновало, и теперь только в жаркие летние месяцы многие владельцы аптек ставили сатураторы для приготовления содовой воды с мороженым (как это мог делать Джон Тайлер). У Шерлока Холмса, как мы знаем, для приготовления содовой был собственный сифон, он назывался «газоген» (gazogene), или «зельцероген» (seltzerogene). Сифон был изобретен парижским изобретателем-фабрикантом Мондолло-сыном и с 1878 года продавался в Лондоне. Устройство представляло собой расположенные один над другим два стеклянных шара, соединенные стеклянной трубкой. При наклоне сифона вода из нижней колбы поступала по трубке в верхнюю, где происходила химическая реакция.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Сифон. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Использование сифона в деле. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Однако Шерлок Холмс со своим другом обедали не только дома, поэтому заглянем в несколько ресторанов, которые они посещали или могли посещать. Начнем с ресторана Симпсона, располагавшегося по адресу Стрэнд, 103, где не раз обедали Холмс с Уотсоном. Во всяком случае, в рассказе «Шерлок Холмс при смерти», действие которого происходит в 1889 году, сыщик приглашает туда Уотсона после того, как заманил в ловушку мистера Калвертона Смита. А в «Знатном клиенте» в 1902 году два друга встречаются там, заранее договорившись, и, «сидя за маленьким столиком у парадной витрины и глядя на Стрэнд, где ключом била жизнь», детектив рассказывает доктору о происшедших событиях.

Свое происхождение ресторан Симпсона вел от «Великого сигарного дивана», открытого Самьюэлом Рейссом в 1828 году. Заведение Рейсса быстро стало популярным. Это была кофейня, где джентльмены курили сигары, пили кофе, читали газеты и разговаривали о политике. Но наибольшую славу кофейне принесли шахматы. Шахматные матчи проводились против других лондонских кофеен, и посыльные в цилиндрах разносили новости о каждом сделанном ходе. «Великий сигарный диван» был признан главным шахматным центром королевства. В 1848 году к Рейссу присоединился известный поставщик провизии Джон Симпсон. Партнеры расширили здание и переименовали кофейню в таверну «Великий Диван Симпсона». При Симпсоне ресторан приобрел известность среди лондонских гурманов и эпикурейцев благодаря качеству еды, вина и пива. Его любили посещать такие известные люди, как Уильям Гладстон, Бенджамин Дизраэли и Чарльз Диккенс. Симпсон ввел практику развоза по залу на серебряных сервировочных столиках больших мясных отрубов, от которых отрезались куски прямо у столов посетителей. Незадолго до своей смерти в 1864 году Джон Симпсон продал ресторан Эдмунду Уильяму Крати, большому знатоку вин и сигар. Тот нанял британского шеф-повара Томаса Дейви, который был настолько патриотичен, что в своем рвении сделать в ресторане британским все, что только можно, даже название «меню» заменил на «Bill of Fare».[1] В 1898 году Ричард Д'Ойли Карт из «Савой Групп» приобрел ресторан Симпсона, который в 1903 году при расширении Стрэнда был закрыт и открылся через год, но Холмс уже покинул Лондон и перебрался в Суссекс.

В книге «Обеды и обедающие», изданной в 1899 году подполковником Ньюнемом-Дейвисом, целая глава посвящена ресторану Симпсона.

В конце XIX века ресторан Симпсона воспринимался уже как старомодный. Вход был украшен искусственными мраморными колонками, пол выложен цветной плиткой, в кадках стояли деревья, а по обе стороны двери два плаката уведомляли гостей, что мясной обед стоит 2 шилл. 6 пенсов, а рыбный — 2 шилл. 9 пенсов и что они будут накрываться с половины первого и до половины девятого вечера.

«Мы заняли три места в конце одного из столов в нижнем зале, — рассказывает Ньюнем-Дейвис. — Симпсон не похож на место, которое изменяется. Большой сервировочный стол в центре комнаты, почти такой же высоты, как какой-нибудь катафалк, с грузом стаканов и графинов, и четыре посеребренных ведерка со льдом для охлаждения вина, по одному в каждом углу как украшение; кабины с медными ограждениями и небольшими занавесками, идущие по одной стороне залы; стулья и кушетки с набитыми конским волосом черными подушками; зеркала по одной стороне залы и окна с матовыми стеклами по другой; заполняющие свободные места на стене гирлянды из искусственных цветов, рыбы, мяса и дичи, выдержанные временем и лондонским дымом; позолоченные часы; эффектно свернутые салфетки в стаканах на каминных полках, шляпы и пальто, висящие в зале; ширма с расписанием установленных часов завтраков, ланчей и обедов; большое окно бара, открывающееся в зал, создавая глубину светотени, — все старомодно. Были обновлены только два больших канделябра высотой в дюжину футов, которые стоят в обоих концах залы».


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Ведерко для шампанского. Рисунок из книги «Illustriertes Haushaltungs-Lexicon». 1890


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Кувшин для шампанского и колба со льдом. Рисунок из каталога «JUNIOR Army and Navy Stores». 1893


Все официанты в ресторане у Симпсона были британцами. Полные румяные джентльмены, облаченные в белое, степенно возили от стола к столу тележки с большими бараньими отрубами, покрытыми посеребренными куполообразными крышками, и отрезали требуемые куски.

Обед стоил подполковнику и двум его спутникам 8 шилл. 6 пенсов, лосось, заказанный дополнительно, еще 3 шилл.; две бутылки «Liebfraumilch» 12 шилл., плюс чаевые 9 шилл.; всего 1 фунт 1 шилл. 3 пенса.

Аналогичные обеды того же класса предлагали еще два ресторана: «Альбион» на Рассел-стрит напротив театра «Друри-лейн», который в конце 1885 г. перешел в руки господ Спирза и Понда, и «Радуга» на Флит-стриг. Средней стоимости обед из мясной вырезки, сыра и т. д. мог быть заказан за 2 шилл. 6 пенсов, при этом рыба обычно оплачивалась дополнительно.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Официант. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Рисунок из журнала «Punch». 1892


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Ресторан «Холборн», где Ватсон со Стэмфордом отмечали их встречу. 1870-е гг.


Еще два ресторана, которые рекомендовались путеводителями и которые точно посещал Уотсон до своего знакомства с Холмсом, — роскошный «Холборн» на Хай-Холборн, 218, и «Критерион» на Пикадилли. Отель «Критерион» был построен двумя австралийцами, Спирзом и Пондом, в 1873 году, и занимал почти целиком одну сторону Пикадилли-серкус. Табльдот (комплексный обед) накрывался ежедневно в Большом зале «Критериона» с половины шестого до восьми вечера (по воскресеньям с шести) за 3 шилл. 6 пенсов; французский обед в те же самые часы в Западной зале стоил по 5 шилл. на едока. В зале справа от вестибюля можно было отведать «мясной» обед за 2 шилл. 6 пенсов. Уотсон встретился со Стемфордом не за обедом, а у стойки Американского бара, самого известного зала этого ресторана, украшенного большим позолоченным орлом, национальным символом США. Подполковник Ньюнем-Дейвис побывал и здесь, и так описывал внутренности бара:

«Маленькие резные купидоны на наружных дверях, столы с мраморными столешницами, которые, когда приближается время приема пищи, ловко покрывают скатертями официанты в обычном французском наряде из белых фартуков и коротких жакетов, кабины с медными перилами, мраморными колоннами, панелями из шлифованных плиток, и, в конце комнаты, гриль с часами над ним, где, отгороженный прозрачным экраном, стоит крепкий повар весь в белом и поворачивает отбивные и стейки на большой решетке гриля, откуда жир капает вниз и шипит на углях».


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Приготовление окорока поваром. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Счет, выставленный подполковнику и его спутнику, был следующий: два мясных консоме — 2 шилл.; два лосося — 4 шилл.; два филе сотэ — 6 шилл.; сыр — 6 пенсов; бургундское — 5 шилл.; итого, 17 шилл. 6 пенсов.

В «Холборне», куда из «Критериона» отправились Уотсон со Стэмфордом, ежедневно с половины шестого до половины девятого вечера можно было отведать обед табльдот стоимостью 3 шилл. 6 пенсов («который состоит из разумной смеси французских и английских кулинарных стилей», как писал Чарльз Диккенс-младший в своем «Словаре»). В зале во все время табльдота играл превосходный оркестр. «Стэмфорд с удивлением посмотрел на меня поверх стакана с вином», — сообщал Уотсон.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Рисунок из журнала «Punch». 1891


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Рисунок из журнала «Punch». 1892


Вино в «Холборне» необходимо было заказывать отдельно. В 1881 году, например, посетителям предлагался марочный «Ришебур» 1873 года по 4 шилл. 6 пенсов за бутылку, «Романи» урожая 1865 года по 10 шилл. и «Нюи» урожая 1875 по 7 шилл. 6 пенсов.

И, наконец, несколько слов о том, чем Шерлок Холмс и Уотсон могли подкрепляться в пути: ведь им часто приходилось путешествовать по железной дороге и в провинции, где от одной настоящей трапезы до другой проходило много времени. Буфеты на железнодорожных вокзалах и станциях имели традиционный набор предлагаемых путешественникам блюд: пироги со свининой, банберийская слойка — открытая, овальная, с начинкой из изюма, цукатов и цедры, сваренные вкрутую яйца и сэндвичи с ветчиной. Только к началу XX века на крупных лондонских вокзалах и на многих ветках Столичной и Северо-Лондонской систем стали появляться круглосуточные буфеты, где всегда можно было выпить чаю или кофе, а выбор блюд значительно расширился.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Рисунок из журнала «Punch». 1891


Чтобы всегда иметь возможность поддержать свои силы, Холмс с Уотсоном наверняка возили с собой бутылочки с таким популярным в викторианское время продуктом, как «Боврил». Согласно официальной истории «Боврила», причиной его возникновения был выигрыш уроженцем Шотландии Джоном Лоусоном Джонстоном во время франко-прусской войны 1870–71 гг. контракта на поставку миллиона банок говяжьих консервов для французской армии, когда Наполеон III вдруг выяснил, что его войска не могут «маршировать на пустой желудок». Однако в Великобритании не было столько говядины, сколько требовалось французам, и Джонстон отправился в Канаду, где в 1872 г. начал эксперименты по созданию жидкой постной говядины. Новый продукт первоначально был назван «Жидкой говядиной Джонстона». Успех его побудил Джонстона продолжить изыскания, и постепенно, в течение нескольких лет, он создал процесс для изготовления концентрированного варианта, при котором из говядины извлекалось около 75 % воды, а такие питательные вещества, как белок и фибрин, сохранялись.

В 1884 году Джонстон возвратился в Англию и устроил в Восточном Лондоне, в приходе Шордич на улице Олд-стрит маленькую фабрику. Здесь он стал производить свою концентрированную «жидкую говядину», дав ей имя «Боврил». Первая часть названия означала «бычий» (версии тут разные: то ли Джонстон воспользовался латинским «bos», то ли английским «bove»), а вторую часть составляло слово «врил», взятое из фантастического романа-антиутопии «Грядущая раса», принадлежавшего перу знаменитого писателя и политика Эдуарда Бульвер-Литтона. В романе описывалась некая раса сверхчеловеков, Врил-йа, которая жила под землей и должна была прийти на смену выродившейся человеческой расе. Она обладала таинственной оккультной силой под названием «Врил». Люди, увлекающиеся оккультными тайнами Третьего Рейха, непременно вспомнят «Общество Вриль», а те, кто любит теософию и поклоняются Елене Блаватской, может быть, вспомнят, что атланты, согласно мадам Пи-Эйч (как называли Блаватскую в Англии), использовали силу «вриль» для своего летательного аппарата.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Реклама «Боврила». Ок. 1890


Для популяризации новой торговой марки была устроена невиданная по тем временам рекламная кампания. Англичанин встречал рекламу «Боврила» практически везде: в книгах и на стенах домов, в общественных местах и на станциях железной дороги. Название «Боврил» выкладывалось кирпичной кладкой на фасадах строившихся промышленных зданий и писалось на придорожных знаках. Слоганы этой компании — «Дай ей Боврилу», «Леди Боврил, играющая в гольф», «В мире есть только две непогрешимых силы — римский Папа и Боврил» и «Вести о бурской войне приносит Боврил», были известны так же, как сейчас даже детям известны навязшие в зубах слоганы телевизионной рекламы. Концентрат расфасовывался в бутылочки и при употреблении разводился в горячей воде, добавлялся в качестве приправы или намазывался на сэндвичи. К 1888 году более 3000 трактиров, бакалейщики (и даже химики) продавали «Боврил». В 1889 году была основана компания «Боврил», и в 1890-х Джонстон смог купить и обустроить себе готический особняк Кингсвуд-Хауз в Далидже (Южный Лондон) за 10 000 фунтов, получивший известность как замок Боврил. Да и самого Джонстона за глаза называли мистером Боврилом.


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Реклама мясного экстракта Лейбига, одного из многочисленных конкурентов «Боврила». 1893


Бейкер-стрит и окрестности Еда и напитки. КЛАРЕТЫ

Пагубная страсть. Рисунок из журнала «Punch». 1891


В 1896 году Джонстон продал свою компанию Э. Т. Хули за 2 миллиона фунтов стерлингов и отошел от дел. Он был председателем военной вербовочной конторы, когда разразилась англо-бурская война, и умер в Каннах в 1900 году. Между тем, его бывшая компания продолжала процветать. К 1901 году «Боврилом» торговали повсюду — вплоть до Южной Африки и Южной Америки, и в наступившем двадцатом столетии «Боврил» стал символом и непременным атрибутом британского футбольного болельщика.

Почта и телеграф

А теперь я расскажу о средствах связи, которые Шерлок Холмс использовал при расследовании дел. В первую очередь это был телеграф.

Сердцем телеграфного сообщения в Лондоне был Центральный телеграф, располагавшийся в громадном здании главпочтамта на Сент-Мартинс-ле-Гранд. На отведенных Центральному телеграфу трех этажах, связанных 68 внутренними пневматическими трубами, в 1875 году насчитывалось 450 телеграфных аппаратов. Обширная система труб связывала Центральный с районными телеграфными конторами. Опыты с использованием пневмопочты производились в Лондоне еще в середине века, но только после изобретения в 1870 году Дж. У. Уиллмотом «двойного клапана», который решил проблему нахождения в трубе более чем одного пневматического патрона, стало возможным устройство обширной пневмопочтовой системы. К 1886 году Лондон имел 94 телеграфных пневматических трубы общей протяженностью 34,5 мили, работу которых обеспечивали находившиеся в главпочтамте четыре паровых машины мощностью по 50 л. с. каждая. Вот как описывалась работа этой системы во времена Шерлока Холмса: «Все лондонские сообщения проходят через Центральный, и оказывается, что для этой цели трубы даже быстрее, чем электричество. Мощные машины выкачивают воздух в трубах, и когда, скажем, на Чаринг-Кросс дается сигнал — поворачивается ручка, через три минуты слышен глухой стук, и из трубы вынимается войлочный цилиндр, который может содержать 30 или 40 сообщений на бланках, сданных на Чаринг-Кросс».


Бейкер-стрит и окрестности Почта и телеграф.

Столичная галерея Почтамта, принимавшая телеграммы для Лондона. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1871


Пневматические телеграфные трубы изготавливались из свинца и прокладывались на глубине 30 см в специальных металлических каналах, защищавших их от механических повреждений. В местах соединений использовались водопроводные оправки, уменьшавшие риск утечки воздуха. Многие трубы служили по 50 лет и более, время от времени требуя ремонта или частичной замены — обычно в случае повреждения их при проведении дорожных работ. Большая часть труб имела диаметр 2,5 дюйма (6,4 см), там; где движение патронов было очень интенсивным, использовались 3-дюймовые (7,6 см) трубы. Сам патрон представлял собой гуттаперчевый цилиндр, в который помещалось 20–30 депеш. Сверху этот цилиндр был покрыт войлочным рукавом, служившим уплотнителем в трубе, а спереди к нему была приспособлена толстая войлочная прокладка, смягчавшая удар по прибытии к конечной цели. Патрон помещали в трубу либо через раструб, находившийся в конечной ее части, либо вставляя его через маленькую откидную створку. Патроны можно было посылать каждые несколько секунд, в длинных трубах дозволялось находиться одновременно нескольким патронам, но они должны были отправляться через равные промежутки времени. В трубе патрон перемещался со скоростью 9 м/с (т. е. около 33 км/ч). Необходимое давление создавалось путем закачки сжатого воздуха (под давлением около 1 атмосферы) в один конец трубы и открытия другого конца, либо открытием одного конца и выкачиванием воздуха и созданием частичного вакуума в другом. Перепад давления создавался паровым коромысловым двигателем. Прибыв по назначению, патроны пневмопочты через особый «поворотный коммутатор» передавались во внутреннюю систему Центрального телеграфа.


Бейкер-стрит и окрестности Почта и телеграф.

Первая доставка мешков с почтой по пневматической трубе из окружной почтовой конторы на Эвершолт-стрит на Юстонский вокзал. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1863


Скажем, телеграмма Холмса, посланная Бэрримору в Баскервиль-Холл, сдавалась в телеграфную контору, отправлялась по трубе в Столичную галерею Центрального телеграфа, представлявшую собой три больших зала, где собирали все сообщения из столичного почтового округа. Полученные здесь депеши сносились на центральный сортировочный стол и там раскладывались по сортировочным ящикам в зависимости от места назначения. Городские телеграммы сортировались на различные партии и отправлялись пневмопочтой в ближайшие к адресатам районные телеграфные конторы.

Телеграммы, которые должны были уйти за пределы Лондона, посылались на верхнюю, или «Провинциальную», галерею, где их относили на стол барышне-телеграфистке, обеспечивающей связь с городом назначения. Наша телеграмма должна была попасть к телеграфистке, обслуживающей передачу депеш в Эксетер. Переданная из Эксетера в Гримпен, она доставлялась посыльным по назначению. Весь процесс мог занять всего 20 минут.

Для отправки телеграммы Шерлок Холмс должен был заполнить телеграфный бланк. Внутренние телеграфные бланки были двух видов: форма «А1» с тисненой маркой и форма «А» без марки, выдававшаяся бесплатно. Бланки формы «А1» могли быть куплены по отдельности или в любом количестве. Поскольку Холмс часто пользовался телеграфом, он, вероятнее всего, приобретал эти бланки книжками по 20 штук, проложенных белыми листами бумаги и с приложенным листом копировальной бумаги. Стоила одна такая книжка 10 шилл. 2 пенса. Такие бланки заполнял в гостинице «Бентли» Годфри Стонтон, и такие бланки Холмс спрашивал у Уотсона в рассказе «Черный Питер». На бланке Холмс должен был поставить свой адрес, чтобы почтовый департамент при необходимости мог с ним связаться. Когда этот адрес не предназначался для передачи, его писали на обороте бланка.


Бейкер-стрит и окрестности Почта и телеграф.

Чистый телеграфный бланк формы «А»


К моменту знакомства Холмса с Уотсоном специальные телеграфные марки были уже отменены, и для оплаты телеграмм использовались обычные почтовые марки, которые отправитель должен был наклеивать на бланк сообщения точно так же, как при отправке письма. В уплату за телеграмму могла быть принята тисненая марка, вырезанная из испорченного и неиспользованного бланка формы «А 1», но только если она сама при этом не была повреждена или стерта. В начале 1880-х первые 20 слов стоили 1 шилл., а за каждые последующие пять слов платилось 3 пенса. Имена и адреса отправителя и получателя не оплачивались. Позднее тарифы и правила менялись: в середине 1890-х первые 12 слов стоили 1 шилл. 6 пенсов, в 1899 — 6 пенсов. За каждое дополнительное слово брали ½ пенса. При этом адрес получателя оплачивался. В случае, когда Шерлоку Холмсу приходилось отчитываться о понесенных расходах перед клиентами, он мог получить чеки об оплате телеграммы за дополнительные 2 пенса. Если бы нашему детектив-консультанту потребовалось направить телеграмму, адресованную людям, находившимся на борту корабля (за исключением случаев, когда судно стояло у причала, мола или пирса), с него взяли бы задаток в 5 шиллингов, чтобы покрыть любые расходы, которые могли быть понесены при доставке; излишек потом возвращался.

Несомненно, Холмс пользовался такой услугой, как оплаченный ответ. Ответ мог быть оплачен заранее, если его длина не превышала 48 слов. Вместе с телеграммой адресату доставлялся бланк ответа, который можно было отправить из любой телеграфной конторы в любое время в течение двух месяцев после даты основной телеграммы. Если бланк не был использован, то его владелец мог подать заявление о возвращении денег (с приложением самого бланка) начальнику Главного почтамта в Лондоне, и его стоимость возмещалась. Впрочем, бланк ответа необязательно использовался исключительно для ответа на телеграмму, к которой прилагался: его можно было использовать в качестве оплаты любой телеграммы, содержавшей указанное число слов.

Возможно было также направить телеграмму в телеграфную контору, в которую должен был явиться адресат. Такие телеграммы хранились два полных дня и, если в течение этого времени за ними никто не являлся, отсылались в главное управление в Лондон.

Не всякая почтовая контора в Лондоне была телеграфной и имела пневмосвязь с Центральным телеграфом. Та контора, которая располагалась ближе всего к № 221-б, сперва на Блендфорд-стрит, а затем в соседнем квартале на Бейкер-стрит, была обычной местной почтой, и ею не стоило пользоваться, если была необходима срочная отправка телеграммы. Однако если Холмс не желал добираться до телеграфа или отправлять туда посыльного, он вполне мог опустить телеграфный бланк в красную тумбу почтового ящика, установленного на столбе на углу с Дорсет-стрит, или в ящик в самой почтовой конторе, запечатав ее в конверт с надписанной фразой «Telegram Immediate». Со следующей выемкой такая телеграмма пересылалась в ближайшую телеграфную контору, откуда отправлялась на Центральный телеграф. При этом за нее не бралась дополнительная плата, если наклеенных на нее марок было достаточно для оплаты содержащихся в ней слов и доставки. Телеграмму можно было отправлять таким же образом даже в незапечатанном конверте. Временем принятия телеграммы от отправителя считалось время ее доставки в телеграфную контору.

Для удобства своих клиентов Холмс мог вместо полного адреса «Шерлоку Холмсу, Бейкер-стрит, 221-б, 3» зарегистрировать сокращенный или условный телеграфный адрес, например «Шерлок Лондон». Для этого он должен был уплатить ежегодный регистрационный взнос в 1 фунт стерлингов; такой условный телеграфный адрес должен был состоять не меньше чем из двух слов, одно из которых являлось названием города или места доставки. Кроме того, Холмс мог завести телеграфный аппарат прямо у себя дома. Для этой цели использовался аппарат ABC или «Коммуникатор», запатентованный Чарльзом Уитстоном еще в 1858 г. Он был прост в обращении и не требовал специального обучения, поэтому с ним мог спокойно управляться любой абонент или его прислуга. Аппарат имел две круговых шкалы с нанесенными по краю буквами. Чтобы отправить телеграмму, оператор нажимал на кнопку рядом с нужной буквой на нижней шкале и одновременно поворачивал ручку спереди. В минуту таким образом можно было отправить примерно 15 слов. При приеме сообщения использовалась верхняя шкала: стрелка по очереди указывала на каждую полученную букву, делая паузу перед следующим передвижением. Аренда такого способа связи стоила 5 фунтов в год, если аппарат был собственностью почтового департамента, и 3 фунта 10 шилл. — если аппарат принадлежал арендатору. Плюс прокладка телеграфного провода по 7 фунтов за милю. Такими аппаратами были снабжены полицейские участки, правительственные департаменты; они стояли в квартирах важных государственных чиновников. Именно ими была оборудована почтовая контора в Гримпене. Уотсон никогда не упоминал о наличии телеграфа в доме 221-б, однако Майкрофт Холмс наверняка имел его у себя дома.


Бейкер-стрит и окрестности Почта и телеграф.

Алфавитный телеграфный аппарат «АВС» Чарльза Уитстона. 1880-е гг.


Значительно реже Холмс пользовался обычной почтой для отправки писем. Здесь не было никаких особых хитростей. Отправка письма по территории Англии стоила 2,5 пенса за пол-унции. Открытку можно было отправить за 1 пенни, с оплаченным ответом — за 2 пенса. Заказное письмо обходилось на 2,5 пенса дороже обычного, а если требовалось уведомление о доставке, надо было заплатить еще 2,5 пенса. Письма до востребования в Лондоне можно было получать только в двух местах: на Главном почтамте на Сент-Мартинс-ле-Гранд и в Чаринг-кросской почтовой конторе; на Главпочтамте письма и посылки до востребования выдавались между 8 утра и 8 вечера, а на Чаринг-Кросс между 8 утра и 5 вечера. Любое послание, направленное в другие лондонские почтовые конторы, пересылалось в бюро возвращенной корреспонденции для отсылки обратно отправителю. Письма, где получатель был обозначен инициалами или фальшивым именем, не выдавались и тотчас возвращались отправителю.


Бейкер-стрит и окрестности Почта и телеграф.

Здание Главпочтамта. 1870–1880-е гг.


Как правило, почтовые конторы открывались в 8 утра и заканчивали работу в 8 вечера. По воскресеньям в пределах Лондонского почтового округа они не работали вообще, за исключением тех, кто был внесен в особый список и должен был по воскресеньям принимать и отправлять телеграммы с 8 до 9 часов утра, до начала воскресной службы в церквях. Письма, опущенные в уличные ящики в пределах города и в некоторых из ближайших предместий в воскресенье, собирались в понедельник рано утром во время стандартной выемки и попадали в первую доставку по лондонскому почтовому округу.


Бейкер-стрит и окрестности Почта и телеграф.

Первый общественный почтовый ящик на углу Флит-стрит и Фаррингтон-стрит. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1855


Коль скоро речь зашла о доставке писем, самое время представить, как выглядел во времена Холмса лондонский почтальон — такое название он получил в 1883 году вместо использовавшегося раньше «разносчика писем». Он носил темно-синий шерстяной сержевый мундир военного образца со стоячим воротником и красной выпушкой и такую же темно-синюю кепи с красным кантом и лакированным козырьком. В 1896 году почтальоны получили кепи с двойным козырьком: чтобы струи дождя не лились им за шиворот, был добавлен второй матерчатый козырек сзади. На каждой стороне воротника, выше личного номера почтальона, были вышиты буквы «GPO» (General Post Office). На левой стороне груди у почтальона могли также быть нашивки из золотого галуна за безупречную службу.

Телефон

Пожалуй, наиболее интересным средством связи, появившимся во времена Холмса, был телефон, тем более что начало эре телефонной связи было положено словами «Уотсон, идите сюда, вы мне нужны». Впрочем, Томас Уотсон, к которому относились эти слова, конечно же, не был нашим доктором Уотсоном: он был ассистентом изобретателя Александра Грехама Белла. Дело было 10 марта 1876 года в Бостоне. Мистер Белл пролил себе на штаны кислоту из батареи (занятие, вполне подходившее и для Шерлока Холмса), и ему требовалось переодеть их. Вероятно, для первого в истории телефонного звонка он заготовлял какие-нибудь другие, более торжественные слова, например «Боже, храни Королеву» (в то время Белл был еще британским подданным), однако случай нарушил его планы. Тем не менее на следующий год он отбыл в Британию и в январе 1878 года, незадолго до появления Шерлока Холмса в Лондоне, продемонстрировал свое изобретение королеве Виктории в ее резиденции Осборн-Хауз на острове Уайт. Звонки были сделаны в город Каус — там же на о. Уайт, в Лондон и Саутгемптон. Хотя королева нашла телефон «весьма выдающимся» изобретением, Ее Величество была огорчена и жаловалась, что «он довольно неразборчив и нужно держать трубку близко к уху».

В июне того же года Беллом была учреждена для развития телефонного бизнеса в Великобритании собственная телефонная компания, «The Telephone Company Ltd», с капиталом 100 000 фунтов, а уже в августе компания установила у себя в офисе на Коулман-стрит, 36, первый коммутатор с двухпанельным распределительным щитом «Уильямс», соединявшим всего 8 подписчиков. Это был своего рода клуб тех, кто заплатил подписку за членство в нем (отсюда и возник английский термин для телефонного абонента — «подписчик»). К концу года еще две станции были открыты на Лиденхолл-стрит, 101 в Сити и Пэлис-Чамберс, 3 в Вестминстере, а число подписчиков достигло 200 человек. В тот же самый год компания открыла телефонные станции в Глазго, Манчестере, Ливерпуле, Шеффилде, Эдинбурге, Бирмингеме и Бристоле. За ежегодный взнос в 20 фунтов первые абоненты получали два совершенно одинаковых телефона Белла: один в качестве передатчика и один в качестве приемника. Поставлялась также электрическая батарея, чтобы питать телефоны и звонок, извещавший о поступившем вызове.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Фарадей выражает удивление Науке теми достижениями, которые произошли с его времен. Рисунок из журнала «Punch». 1891


В августе был зарегистрирован и конкурент Белла, «The Edison Telephone Company of London Ltd.», с капиталом в 200 000 фунтов, который 11 сентября открыл свою первую телефонную станцию с 10 подписчиками на Куин-Виктория-стрит, 11. К концу февраля 1880 года компания имела уже три станции и 172 подписчика.

В начале 1880 года обе компании выпустили первые телефонные справочники: справочник компании Белла вышел 15 января и содержал данные о более чем 250 абонентах, а справочник компании Эдисона — 23 марта. Одновременно в судах между конкурентами прошел ряд патентных тяжб, закончившийся победой Эдисона, однако уже 13 мая обе компании слились в единую Объединенную телефонную компанию с капиталом 500 000 фунтов и патентами обоих изобретателей. Эта компания поставляла своим подписчикам телефонные аппараты Белла с приемником Эдисона.

Однако уже 20 декабря было вынесено судебное решение в пользу Министерства почт по иску к компании Эдисона. Суть иска состояла в том, что телефон был объявлен министром почт Генри Фоссетом по смыслу раздела 4 «Закона о телеграфе» 1869 г. разновидностью телеграфа, а телефонная беседа — телеграммой. И все бы ничего, но согласно законам о телеграфе 1868 и 1869 гг. телеграф был правительственной монополией. Белл и Эдисон пытались спорить, Джон Тиндаль и лорд Кельвин предупреждали британское правительство, что оно совершает непростительную ошибку, но все было бесполезно. Судья Стивен из Высокого суда правосудия произнес заключительное слово, в котором подтвердил, что телефон юридически является телеграфом, и подкрепил свое мнение цитатой из словаря Вебстера, изданного за 20 лет до изобретения телефона. Это решение также относилось к будущим изобретениям, касающимся «любой организованной системы связи посредством проводов в соответствии с любой заранее обусловленной системой сигналов». Однако поскольку Министерство почт не имело специалистов в новой области, зато обладало обширной и убыточной проводной телеграфной сетью, доходы от которой не возмещали расходов на ее содержание, строить государственную телефонную сеть министр не рискнул. Он объявил, что независимые телефонные компании могут продолжать свое дело, но отныне обязаны получать лицензии на 31 год, чтобы действовать от имени министра почт, причем министерство удерживало в свою пользу 10 % валового дохода и имело право купить телефонное дело в конце десятого, семнадцатого или двадцать четвертого года, уведомив компанию за 6 месяцев.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Телефон как бедная родственница Министерства почт и телеграфа. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Компаниям не разрешалось ставить столбы и протягивать по ним провода, тянуть кабели под какими-либо дорогами или по частным владениям. Им также было запрещено открывать общедоступные переговорные пункты, а чтобы обезопасить телеграф от конкуренции в области междугородней связи, было также введено 5-мильное ограничение на зоны, внутри которых позволялось соединять абонентов между собой в Лондоне, и 2-мильное в провинциях. «Объединенная телефонная компания» ограничилась Лондоном, а для работы в провинциях были организованы дочерние компании.

Само министерство почт рьяно взялось изучать и на практике осваивать новое дело: уже к концу марта следующего года оно переоборудовало телеграфную станцию в Суонси в телефонную, за ней последовали Ньюкасл-на-Тейне, Брэдфорд и Мидлсборо. В 1882 году была запущена Центральная телефонная станция на Оксфорд-корт. Алфавитные телеграфные аппараты Уитстона на новых станциях были заменены телефонными коммутаторами. Однако вскоре министр почт Генри Фоссет вынужден был пересмотреть свою политику: чтобы снабжать телефонными аппаратами станции и абонентов, нужны были сами аппараты, а телефонные компании отказывались их продавать. 17 июля 1882 года он объявил о своем решении предоставить лицензии на использование телефонных систем любым ответственным людям, которые попросят об этом, даже если в местности, где они намеревались их развивать, уже была установлена система министерства почт. Как он объяснил публично, Министерство почт пошло на изменение своей политики «на том основании, что не в интересах публики создавать монополию в отношении обеспечения телефонной связью». Но Фоссет слукавил: он объявил, что будет выдавать лицензии, только если лицензиаты согласятся продавать телефоны Министерству почт. В результате только восемь компаний из более чем семидесяти обратившихся за лицензиями получили их.

Теперь Министерство почт считало себя способным участвовать в активной конкуренции с телефонными компаниями, но Казначейство выступило против — на том основании, что государство может дополнять частный бизнес, но никак не заменять его. А тут еще общественное мнение стало давить на министра почт, требуя выдать новые лицензии, которые разрешали бы компаниям действовать на всей территории страны. В 1884 году министерство уступило. Все ограничения на междугородние линии были сняты, а владельцам лицензий разрешили открывать общественные переговорные пункты. Однако министерство оставило 10 % лицензионный сбор, а также право конкурировать с частными компаниями самому или через других лицензиатов. Сохранились запреты на проведение коммуникаций по частным владениям, прием и передачу письменных сообщений. Но даже сделанные уступки позволили начать развитие национальной междугородней телефонной сети, и уже через 4 месяца, 17 декабря 1884 г., была открыта первая междугородняя телефонная линия в Лондоне, связавшая его с Брайтоном.

В рассказах о Шерлоке Холмсе телефон впервые упомянут в повести «Знак четырех», действие которого происходило в сентябре 1888 года. Инспектор Джонс, находясь в гостиной на Бейкер-стрит, 221-б, собирался перейти улицу и позвонить, чтобы убедиться, что будет приготовлен катер.

Первые общественные переговорные пункты («Call Offices») или «Комнаты тишины» («Silence Rooms»), которыми могли воспользоваться представители среднего или даже рабочего класса, не являвшиеся абонентами, появились в Лондоне вскоре после разрешения, данного на их организацию Министерством почт. Конечно, кабина с деревянными стенами и дверью едва ли могла служить надежным изолятором от внешнего шума. Внутри находились таксофон, телефонная трубка и помещенная на стену инструкция по пользованию всем этим: «Вы можете звонить отсюда — трехминутный разговор всего за два пенса». Вот выдержка из инструкции «Национальной телефонной компании»: «Когда Вас попросит телефонистка, но не прежде того, опустите в щель два пенни и нажимайте кнопку после опускания каждого пенни, продолжая держать телефонную трубку у уха. У телефонистки есть возможность проверить количество монет. Не следует использовать изогнутые или деформированные пенни. Звонящим дозволяется только шесть минут непрерывной беседы».

Обычно такие переговорные пункты оборудовались в магазинах, табачных лавках, мужских парикмахерских, на железнодорожных вокзалах и в гостиницах. Однако часто разговор из таких кабин в магазинах ставил звонивших в неловкое положение. Например, женщина, которую не сопровождал кавалер, рисковала своей репутацией, находясь одна в магазине, полном мужчин. Нередко владельцы магазинов рассматривали аппараты как свою собственность и допускали к ним только доверенных клиентов. С закрытием магазина прекращался и доступ к телефонному аппарату.

Чтобы решить эту проблему, в Англии стали устанавливать постоянные наружные «переговорные пункты», или «киоски», сходные с современными телефонными будками. Первая такая будка была установлена на Бристольском скотном рынке «Объединенной телефонной компанией» в 1886 г.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Общественная телефонная будка. 1880-е гг.


Существовало два типа телефонных будок. В автоматическую модель можно было войти, только опустив в механизм монету достоинством в один пенни. Национальная телефонная компания даже выпустила для подписчиков специальный жетон, позволявший заранее оплатить вход в киоск. Вторым типом была будка, обслуживаемая приставленным к ней служащим, одетым в униформу. Служащий открывал клиенту дверь, устанавливал через телефонистку связь, взимал плату и регистрировал звонок в журнале. Затем он выходил из будки, позволяя звонящему остаться наедине с собеседником.

Первое время телефонные «переговорные пункты» были для многих очень интересным развлечением, а автоматические киоски не только обеспечивали звонившему большее уединение, но также доставляли волнующие моменты пользования оборудованием, выглядевшим столь солидно и сложно. У некоторых опыт общения с общественным телефоном вызывал настоящее потрясение. Одни пытались говорить не туда, куда надо, другие разбирали рожок, чтобы увидеть, как он устроен, третьи «потели и волновались в кабинке все время, пока разговаривали, и выходили в состоянии полного упадка сил». Однако очень скоро к «переговорным пунктам» привыкли, и они стали популярны как средство дешевой и быстрой связи.

Можно было бы предположить, что инспектор Джонс собирался посетить такой общественный «переговорный пункт», установленный в аптеке Джона Тейлора, которая, как мы знаем, находилась напротив дома миссис Хадсон, однако тут существует одна сложность: слишком малое количество общественных телефонов в то время. В телефонной книге на ноябрь 1888 года во всем Лондоне перечислено только 25 таких пунктов, и аптеки Тейлора среди них нет. Надо сказать, что в аптеке Джона Тейлора не было и частного телефона. В это время на всей Бейкер-стрит было только три телефона и еще один неподалеку в конторе «Ханта, Барнарда и Ко.» на Блэндфорд-стрит, 20. Ближайший телефон находился в офисе компании «Друс и Ко» в доме 68–69 на углу Бейкер-стрит и Кинг-стрит: скорее всего, именно туда собирался инспектор.

В «Словаре Лондона» Чарльза Диккенса-младшего за 1888 год описывалась процедура вызова и телефонного разговора абонентов «Объединенной телефонной компании»: подписчик вызывал телефонную станцию, к которой принадлежал, и называл ответившей дежурной номер, который был ему нужен. Телефонистка тотчас соединяла на коммутаторе его линию с линией второго абонента, после чего беседа между двумя подписчиками производилась обычным для нас образом. Когда разговор был закончен, оба абонента нажимали каждый свой звонок, подавая на станцию сигнал, что они закончили разговор и могут быть разъединены. Телефонистка тотчас разъединяла абонентов, и те могли после этого звонить, если им вздумается, уже другому подписчику. «Словарь» Диккенса не упомянул одну важную деталь: чтобы вызвать станцию, следовало воспользоваться магнитоэлектрическим генератором, а нужный для разговора ток обеспечивала большая гальваническая батарея, стоявшая тут же рядом с аппаратом и часто выходившая из строя.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Аппараты Гоуэра-Белла в использовании. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Второе упоминание телефона относится к июню 1889 года (рассказ «Человек с рассеченной губой») — у инспектора Брэдстрита в его комнате в полицейской части на Боу-стрит на стене висел телефонный аппарат.

В данном случае имела место неосведомленность Конана Дойла о состоянии телефонизации в Столичной полиции. Долгое время полицейские отдавали предпочтение собственной внутренней телеграфной системе, и единственным полицейским телефонным аппаратом был тот, что стоял в кабинете главного комиссара и связывал его с Министерством внутренних дел. После переезда в 1890 году главного управления полиции в новое здание там была оборудована внутренняя телефонная связь между кабинетами. По словам тогдашнего главы Департамента уголовных расследований помощника комиссара Роберта Андерсона, «вскоре после того, как я пришел в Скотланд-Ярд [1888 г. — С. Ч.]… между нашими управлениями и Уайтхоллом был введен в употребление телефон; а когда мы переехали на Набережную, он был внедрен внутри нового здания. Но дома комиссары зависели от телеграфа, и мы тогда еще не получили самопишущих аппаратов. Каждое сообщение поэтому нужно было писать букву за буквой. Телеграф, хоть и необходимый, конечно, был, таким образом, сущим неудобством: и по какой-то оккультной причине я имел больше вызовов в течение первого года в этой должности, чем в любой последующий период».

В 1888 году единственным полицейским номером, внесенным в телефонный справочник, был номер 3536, который связывал звонившего с землемерным отделом и был, по-видимому, единственным телефоном полицейской штаб-квартиры в городской телефонной сети. Даже спустя 10 лет ни сам Скотланд-Ярд, ни любой из 200 участков Столичной полиции не имели телефона. Лишь приблизительно в 1903 г. телефоны для внешней связи были установлены в Новом Скотланд-Ярде, и только в 1906 г. участки в пределах юрисдикции Столичной полиции стали оснащаться телефонами. Последний лондонский участок получил телефон в 1917 г. Все провинциальные полицейские силы сколь-либо значительных размеров получили телефоны раньше Скотланд-Ярда.

Со временем в доме 221-б по Бейкер-стрит тоже появился телефон. Мы не знаем точной даты этого события, но в рассказе «Москательщик на покое», действие которого происходит в августе 1898 года, Холмс сообщает посетившему его доктору Уотсону, что теперь он благодаря телефону и Скотланд-Ярду может вообще не покидать своей комнаты.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Обложка справочника «Национальной телефонной компании» на 1898 год


К этому времени в телефонизации Лондона произошли значительные изменения. После отзыва ограничений на междугородние линии стало очевидно, что развитие телефонных услуг по всей стране нуждается в полном взаимодействии и однородности телефонных сетей. В мае 1889 года произошло слияние Объединенной, Национальной, Ланкаширской и Чеширской телефонных компаний в «Национальную телефонную компанию» с капиталом в 4 миллиона фунтов стерлингов, обеспечивавшую 23 585 линий. За последующие три года новая телефонная компания скупила еще трех своих провинциальных конкурентов и стала крупнейшей на территории Великобритании частной компанией.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Открытие первой международной линии между Парижем и Лондоном в апреле 1891 года. Рисунок из журнала «Punch». 1891


В 1891 году, незадолго до «гибели» Шерлока Холмса в Рейхенбахском водопаде, транспортное судно «Монарх», принадлежавшее Министерству почт, проложило первый подводный телефонный кабель, что сделало возможным установление телефонной связи между Лондоном и Парижем. Эта возможность была реализована в апреле того же года, так что, возвратясь домой, Холмс мог пользоваться этой связью для контактов со своими континентальными клиентами. Он мог делать это с одного из трех публичных переговорных пунктов в Лондоне: круглосуточно с Западного почтамта на Бат-стрит и филиала в западном конце Стрэнда либо по рабочим дням с 8 утра до 8 вечера из Тринидл-стритской почтовой конторы близ Королевской биржи. Стоимость разговора составляла 8 шиллингов за три минуты. Те, кто имел собственный телефон, могли также обратиться к начальнику Главного почтамта в Восточно-центральном округе и получить прямую связь с Парижем из дома или конторы.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Уезжающий во Францию муж утешает жену, что теперь они смогут общаться по телефону так же, как если бы были рядом. Рисунок из журнала «Punch». 1891


22 марта 1892 года министр почт сэр Джеймс Фергюссон выступил в Палате общин против внесенных «Национальной телефонной компанией» и «Новой телефонной компанией» законопроектов, направленных на реализацию новых обширных планов, и объявил о намерении правительства купить все междугородние линии связи «Национальной телефонной компании», область действия которой впредь будет ограничена только местными линиями. К этому Министерство почт подтолкнули два обстоятельства: многочисленные жалобы на качество услуг «Национальной телефонной компании» и скопления ее подвесных проводов в городах, а также увеличивающаяся конкуренция телеграфу со стороны телефона, которая теперь заметно снижала доходы министерства. Собственная междугородняя телефонная система министерства почт была открыта для публики 16 июля 1895 г., а 4 апреля следующего года 29 000 миль кабеля на 33 междугородних линиях «Национальной телефонной компании» были переданы министерству по номинальной стоимости 459 114 фунтов 3 шилл. 7 пенсов. Передача была закончена к 6 февраля 1897 г.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Телефонные барышни на новой телефонной станции в Кенсингтоне. Рисунок Перси Спенса в журнале «The Sphere». 1902


Компания и министерство заключили соглашение, согласно которому была установлена связь между абонентами министерства и компании, находившимися в разных районах, но для подписчиков в одном и том же районе этого сделать не удалось. Компания заявила, что никакие другие телефонные предприятия с небольшим количеством абонентов не должны извлекать выгоду из ее сетей. Это дублирование двух систем было ликвидировано только в 1901 г. В свою очередь министерство всячески ставило палки в колеса сперва «Объединенной телефонной компании», а потом «Национальной», вплоть до 1899 г. добиваясь от Парламента и совета Лондонского графства запрета для частных компаний прокладывать свои линии вдоль улиц и под землей.

Абонентом какой из сетей был Шерлок Холмс — правительственной или принадлежавшей «Национальной телефонной компании» — сказать трудно. Обычная процедура получения телефона в сети Министерства почт в конце 1890-х заключалась в подаче заявления на аренду провода, оборудования и номера на телефонной станции управляющему Главным почтамтом по Восточно-центральному почтовому округу, отвечавшему за всю телефонную связь в Лондоне. Департамент проводил и монтировал частный кабель от почтовой телеграфной конторы до дома на условиях годичной аренды этого провода и оборудования. Стоила эта услуга 9 фунтов стерлингов за милю при проводке проводов над домами или под землей, и 7 фунтов при проводке вдоль дорог и включала техническое обслуживание, ремонт и замену оборудования при необходимости. Минимальная сумма оплачивалась за четверть мили. Эта сумма исчислялась при наличии уже имевшихся телеграфных столбов или проложенных труб. В случае необходимости ставить новые столбы или прокладывать новые трубы сумма увеличивалась. Стоимость годовой аренды аппарата составляла 2 фунта. Схожие условия были и у «Национальной телефонной компании».


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Фрагмент списка абонентов «Национальной телефонной компании» на 1898 год, показывающий Шерлока Холмса в списке подписчиков


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Телефонный аппарат производства «Консолидейтид Телефон Компани». Обратите внимание на микрофон, выполненный в форме неглубокого блюдца. Рекламный рисунок в телефонном справочнике на 1888 год


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Телефонный аппарат Гоуэра-Белла. С 1881 использовался для общественных телефонов. Приемник находился внутри деревянного ящика, соединенный с двумя трубками, прикладывавшимися к ушам. Микрофон был смонтирован в виде небольшого раструба на крышке. Рекламный рисунок в телефонном справочнике на 1888 год


В рассказах, действие которых относилось к 1902–03 гг., телефон был уже вполне обыденной вещью.


Бейкер-стрит и окрестности Телефон.

Телефонный аппарат с микрофоном системы Блейка. Рекламный рисунок в телефонном справочнике на 1888 год


В 1903 г. Министерство почт ввело дешевые ночные звонки: между 20:00 и 6:00 шесть минут стоили вдвое дешевле. Однако до самого отхода Холмса от дел и переезда в Суссекс в 1904 г. телефонные аппараты имели раздельный микрофон и наушник. «Французский» телефон с приемником и передатчиком в единой телефонной трубке был разработан компанией «Белл Систем» как раз в это время, но аппараты с такими трубками были значительно дороже своих предшественников и стали доступны английским абонентам только с 1927 г. Зато с 1900 г. отпала надобность в громоздкой батарее и магнитоэлектрическом генераторе, поскольку вслед за первой станцией с центральной батареей на Телефон-авеню в Бристоле, разработанной лондонцем Хаммоном Хейсом (Юзом) еще в 1888 г., другие станции тоже были быстро переоборудованы на эту систему.

Транспорт: кэбы и наемные экипажи

Ну что ж, пришло время отправляться на место преступления, а по пути познакомиться с транспортом викторианского Лондона. Чаще всего Шерлок Холмс пользовался наемными каретами — кэбами. Первые 12 двухколесных наемных кабриолетов появились в Лондоне в 1823 году, и в течение пяти лет слово «кэб» — сокращение от «кабриолет» — стало обычным в обиходе лондонцев.

Обычно кэб представляется в виде двухколесного экипажа с кучером наверху, однако этот вид кэбов не был единственным и возник сравнительно поздно. Первые кэбы представляли собой экипаж со складным кожаным верхом, который поднимали или опускали в зависимости от погоды. Кабриолет был достаточно велик, чтобы вместить сидевших внутри в ряд кучера и двух пассажиров. Однако быстро выяснилось, что в дождливую погоду при встречном ветре поднятый верх создавал слишком сильное сопротивление движению лошади, и от его использования отказались. Другой, более поздней разновидностью, был кэб, в котором помещался только один пассажир, и поэтому откидной верх был значительно уменьшен. Для кучера рядом с пассажиром было устроено отдельное узкое сидение. Эти кэбы можно видеть на иллюстрациях Крукшенка к ранним книгам Чарльза Диккенса. В одной из глав «Очерков Боза: Картинки с натуры» (1836) Диккенс описывал посадку и высадку из такого кэба:

«Есть люди, которые жалуются, что влезать в кэб очень трудно; другие утверждают, что вылезать еще того хуже; по нашему мнению, такие мысли могут зародиться лишь в развращенном и озлобленном уме. Посадка в кэб, если она проделана с изяществом и вкусом, — зрелище чрезвычайно эффектное. Начинается оно, — как только вы подходите к стоянке и подымаете глаза, — с пантомимы, в которой участвуют все восемнадцать извозчиков, поджидающих седоков. Потом очередь за вами — вы исполняете свой балетный номер. Четыре кэба, готовые к услугам, уже покинули стоянку, и резвые лошади показывают высший класс, приплясывая в водосточной канаве под скрежет колес о край тротуара. Наметив один из кэбов, вы устремляетесь к нему. Прыжок — и вы на первой ступени подножки; полуоборот направо — и вы на второй; затем вы плавным движением ныряете под вожжи, одновременно поворачивая туловище влево, — и дело сделано. О том, куда и как садиться, можно не думать: фартук одним ударом водворит вас на место, и — поехали!


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Уличное движение у Холборн-Виадук. Гюстав Доре, из книги „Паломничество“. 1877


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Ранняя разновидность кэба с кучером, сидящим сбоку от пассажиров. Иллюстрация Дж. Крукшенка к „Очеркам Боза“ Чарльза Диккенса. 1836


Выход из кэба, пожалуй, теоретически несколько более сложный маневр, и осуществление его на практике чуточку потрудней. Мы тщательно изучили этот предмет и пришли к выводу, что наилучший способ — просто выброситься вон, положившись на свое счастье. Очень полезно велеть извозчику сойти первым и потом прыгнуть на него — столкновение с ним существенно смягчит удар о землю, и вы не так сильно расшибетесь. Если вы намерены заплатить ровно восемь пенсов, ни в коем случае не заикайтесь об этом и не показывайте деньги, пока не очутитесь на тротуаре. Вообще лучше не скупиться. Ведь вы, собственно говоря, всецело во власти извозчика, и четыре пенса сверх положенного он рассматривает как справедливое вознаграждение за то, что не причинил вам предумышленного увечья. Впрочем, если вам предстоит проехать мало-мальски значительное расстояние, то всякая надобность в каких-либо советах и указаниях отпадает, ибо, по всей вероятности, уж на третьей миле вы легко и свободно вылетите вон.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

„Говорят, владельцы кэбов купили несколько лошадей из шоу Буффало-Билла“. Рисунок из журнала „Punch“. 1892


Насколько нам известно, не было случая, чтобы извозчичья лошадь прошла три мили кряду, ни разу не упав. Ну и что ж? Тем веселей. В наше время нервных расстройств и всеобщей душевной усталости люди готовы даже дорого заплатить за любое развлечение; а уж дешевле этого и не найдешь».


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Другая ранняя разновидность наемного экипажа — парный двухколесный кэб-трибус на трех пассажиров. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1845


Еще один вариант кэба, прозванный «коробкой для пилюль» (pill-box cab), имел закрытый корпус, кучера, сидевшего впереди на крыше, и дверь сзади. «Иллюстрированные лондонские новости», излагая в 1844 году краткую историю легкового извоза в британской столице, писали, что эта разновидность кэба, «казалось, была построена ни для чего иного, как ради позволения пассажиру безнаказанно обмануть кучера, выйдя втихаря». Существовали непродолжительное время двухколесные кабриолеты на трех и на четырех пассажиров, называвшиеся, соответственно, «трибас» (tribus) и «квартобас» (quartobus). Наконец, в 1834 году Джозеф Алоизиус Хэнсом, архитектор из Хинкли, графство Лестершир, получил патент на «безопасный кэб», постаравшись совместить в одной конструкции скорость с безопасностью. Чтобы добиться этого, требовалось сделать центр тяжести как можно ниже.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Хэнсомский кэб. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1890


Оригинальный экипаж Хэнсома выглядел как квадратный ящик со слегка покатой крышей, на которой спереди сидел кучер. Пассажиры могли попасть внутрь через дверцы по обеим сторонам его ног. Колеса диаметром 2,3 м были высотой до крыши экипажа и вращались на коротких валах, которые выступали из кузова. Очень скоро Джозеф Хэнсом продал свои права на патент и ушел из извозного промысла, но «Компания хэнсомских кэбов» осталась.

В 1836 году конкурент «Компании хэнсомских кэбов» Джон Чапмен кардинально модернизировал экипаж. Он уменьшил высоту колес и установил более прочную изогнутую ось, огибавшую кузов снизу, а также перенес сидение кучера назад и устроил в крыше сдвигающееся окошко для переговоров с пассажирами. Вожжи кучера были пропущены через особые скобы в передней части крыши. Конструкция Чапмена была удобнее, чем та, которую предложил Хэнсом, но тоже имела свои недостатки: кэбмен со своего места мог видеть только уши своей лошади, а открытый спереди кузов, имевший только жесткий кожаный фартук для ног, слабо защищал пассажиров от дождя и ветра. Тем не менее, владельцы «Компании хэнсомских кэбов» поспешили купить у Чапмена права на его экипаж, и уже спустя несколько месяцев по улицам Лондона разъезжало полсотни кэбов новой конструкции. Хотя к этим кэбам Джозеф Хэнсом не имел практически никакого отношения, они сохранили за собой название хэнсомских (Hansom cab).


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Хэнсомский кэб. Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Картонная коробка». Журнал «The Strand Magazine». 1893


Вторая модификация хэнсомского кэба была произведена Фредериком Фордером из Вулвертгемптона в 1873 г. Он отказался от изогнутой оси в пользу более прочной и простой в изготовлении прямой оси, которая теперь проходила непосредственно под пассажирским сиденьем. Для этого задняя часть кузова ниже сидений была просто обрезана. Место кучера было поднято на высоту двух метров над землей. Это не только дало кэбмену лучший обзор, но и позволило идеально сбалансировать экипаж: вес тяжелых оглобель теперь уравновешивался весом кучера; лошадь теперь не так уставала и могла идти быстрее — новый кэб мог при благоприятных условиях развивать скорость до 15 миль в час. Спереди кузов имел высокое изогнутое крыло, позволявшее запрягать лошадь ближе к экипажу. Это крыло шло до высоты лошадиного крестца, чтобы защитить пассажиров от летевшей из-под копыт лошадей грязи. Фордер был первым, кто установил в дверном проеме кузова вместо фартука пару распахивавшихся деревянных дверок-створок, которые могли быть открыты только кучером с козел. Эти дверцы не открывались, пока через окошко в крыше седоки не оплачивали проезд. С точки зрения детектива, который должен вести постоянное наблюдение, этот экипаж был действительно предпочтительней всего. Кроме открытого спереди кузова, он имел также боковые окна, удобно расположенные прямо над колесами. Впрочем, если пассажиру требовалось уединение или шел дождь, спереди мог быть опущен кожаный занавес.

В качестве наемной кареты хэнсомы быстро стали популярными и заменили использовавшиеся до этого наемные экипажи, обычно бывшие изношенными донельзя каретами аристократии, а также вытеснили всех своих двухколесных конкурентов. Небольшой размер позволял хэнсомским кэбам сравнительно легко пробираться через запруженные повозками улицы, что делало их самыми быстрыми при езде по городу. Британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли назвал их «гондолами Лондона». Хэнсомские кэбы часто нанимались светскими повесами и жуирами, но они не были особенно популярны среди дам. Было нелегко сесть в такой кэб, не запачкав платья о грязное колесо, и, что более важно, для дамы не было принято путешествовать в кэбе одной — во-первых, он считался слишком «быстрым» для этого, а во-вторых, видимо, из-за наличия только двух мест, сама поездка в одиночестве долгое время считалась для леди порочащей ее репутацию (впрочем, уже в 1882 г. журналист Джордж Сала писал об этом, как о делах давно минувших дней).


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Опасности, подстерегающие даму при езде в хэнсоме, или любопытный кэбмен и любовное письмо. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Интересно, что в русском путеводителе Николая Лагова, изданном в начале XX в., утверждалось, что хэнсомский кэб «небезопасен для седока, который рискует вывалиться на мостовую при первом неловком шаге лошади. Знаменитый Джой Чемберлен [имеется в виду Джозеф Чемберлен (1836–1914), министр торговли в 1880–86 г. — С. Ч.] едва не поплатился жизнью при одном таком случае с ним в Уайтхолле».

Практически одновременно с хэнсомскими кэбами появились четырехколесные кэбы (four-wheeler). Обязаны они своим происхождением Генри Бруму, 1-му барону Бруму и Боксу, лорд-канцлеру в 1830–34 гг., который разработал конструкцию изысканного уличного экипажа для джентльменов, воплощенную в жизнь в мае 1838 г. каретными мастерами Робинзоном и Куком с Маунт-стрит в Лондоне. Новый экипаж получил имя своего создателя и стал называться брумом (brougham). Брум был первым и величайшим новшеством нового века городских экипажей. Для него требовалась одна лошадь или две небольшие лошадки, и им мог управлять кучер без сопровождения другого слуги или форейтора, не подвергая при этом своего седока социальным насмешкам. Брум был очень популярен среди врачей за свою общую практичность, удобство и внешний вид, поскольку некоторые викторианские пациенты отдавали предпочтение тому или иному доктору более за выбор экипажа, чем за медицинский опыт. Им также предпочитали пользоваться для поездок в театр и оперу. Одним словом, брумы были наиболее любимыми городскими экипажами джентльменов среднего класса в Британии, и к началу XX в. именно они стали составлять основную массу наемных извозчичьих карет в Лондоне.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Брум. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1890


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Брум. Рисунок из журнала «The Idler». 1892


Внутри брума находилось сидение на двух человек, третий пассажир мог при необходимости сидеть снаружи рядом с кучером на козлах. Козлы были устроены спереди, прямо перед вертикальным обрезом корпуса, который имел окна не только сбоку, но и для обзора вперед. Сам корпус кожаными ремнями крепился к обычным эллиптическим рессорам (с 1845 года) между двумя парами равновеликих колес и располагался довольно низко над землей.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Мэлас и Латимер внутри четырехколесного кэба (или кареты). Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Случай с переводчиком». Журнал «The Strand Magazine». 1893


Из брума развился еще один тип городского кэба, получивший название кларенс (clarence) в честь принца Уильяма, герцога Кларенса и Сент-Эндрю, позднее ставшего королем Вильгельмом IV. Его первый образец был показан в 1840 г. Он представлял собой увеличенный вариант брума с двумя сиденьями, расположенными друг напротив друга, предназначенный для перевозки четырех пассажиров. За оглушительный грохот, издаваемый обитыми железом колесами при езде по булыжной мостовой или щебенке, они были прозваны «громыхалами» (growler). Такие экипажи обычно нанимали группы более чем из двух человек: компании, отправляющиеся на пикник, матросы или солдаты, приехавшие в отпуск, молодожены из рабочего класса; часто кларенсы использовались для доставки в больницу пациентов, которых можно было везти только в горизонтальном положении. На кларенсе Холмс, Уотсон и мисс Мэри Морстон отправились к Тадеушу Шолто в «Знаке четырех».

К моменту появления в Лондоне Шерлока Холмса в 1878 г. в городе действовало 4142 хэнсомских кэба и 4120 кларенсов и брумов, которыми управляли 10 474 кучеров.

Вызвать кэб было довольно просто, не сложнее, чем теперь нанять такси. Можно было окликнуть проезжающий порожним кэб или подозвать его свистом, разумеется, если тот уже не стоял у обочины в ожидании седоков. Доктор Уотсон, видимо, предпочитал пользоваться модным извозчичьим свистком (cab-whistle), который тогда носили многие лондонцы. Причем их, видимо, не только носили с собой. Уже упоминавшийся путеводитель Лагова сообщал: «Большинство лондонских домов имеют особые свистки». Если вы свистнули в такой свисток один раз, то подъезжал четырехколесный кэб, если два — хэнсом. Можно было взять кэб на одной из извозчичьих бирж (близ Бейкер-стрит, в частности, имелась извозчичья биржа на Дорсет-стрит, и еще одна около станции подземки, работавшая с 11 часов утра до двух часов ночи).


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Четырехколесный кэб-брум. Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Установление личности». Журнал «The Strand Magazine». 1891


Первые извозчичьи биржи в их классическом для Лондона виде — со стоянкой, питьевыми колодцами для лошадей и домом для отдыха кэбменов — появились в 1875 году. Согласно полицейским правилам, биржа предназначалась исключительно для кэбов, содержатель биржи мог продавать извозчикам чай, кофе, хлеб и масло, но только в доме для кэбменов и согласно утвержденному тарифу. Он также должен был разогревать любую пищу, принесенную ими с собой, за что получал полпенни. Правилами запрещалось сквернословие, а кучера первых двух кэбов не должны были покидать свои экипажи (чтобы они всегда были готовы для найма). За каждый въезд на биржу извозчик платил один пенни, и полпенни всякий раз, когда его нанимали с биржи.

Вне биржи кучера должны были постоянно оставаться поблизости от своих кэбов, чтобы следить за лошадьми, и им ни под каким видом не позволялось отлучаться. Поэтому в Лондоне возникла традиция, по которой при нужде кэбмен мог законно помочиться на колесо кэба во время стоянки.

Расценки на услуги извозчиков были удивительно устойчивы, их не поколебала даже англо-бурская война, и за все время пребывания Холмса в Лондоне они практически не изменились. Кэб мог быть нанят по расстоянию или по времени, причем в последнем случае необходимо было предупредить кэбмена во время найма. Именно так должен был поступить Степлтон, когда следил за Холмсом в Лондоне.

Основой расчетов стоимости поездки являлась четырехмильная тарифная зона вокруг Чаринг-Кросса. Если Холмс нанимал кэб по расстоянию внутри этой зоны, первые две мили стоили ему 1 шилл., а каждая последующая или часть ее по 6 пенсов. А вот если он выезжал за пределы этой зоны, но не более чем на милю, цена сразу же возрастала до 1 шилл. за каждую милю маршрута. При езде более чем на милю от зоны каждая внутренняя миля стоила 6 пенсов, а миля, начиная с пятой — 1 шилл. Наем кэба вне этой зоны всегда стоил 1 шилл. за каждую милю или часть мили. Надо сказать, что наем по расстоянию был единственным случаем, когда можно было усмотреть какие-либо денежные выгоды при посадке в хэнсомский кэб, так как тут не делалось различия между четырех- и двухколесными кэбами. Извозчик не обязан был ехать больше шести миль с одним седоком.

Совсем другая ситуация была при найме экипажа по времени. Внутри четырехмильной зоны наем брума или Кларенса до 1 часа стоил 2 шилл., а хэнсом нанимался уже за 2 шилл. 6 пенсов. За каждую дополнительную четверть часа в бруме брали 6 пенсов, в хэнсоме — 8. Стоянка кэба при повременной оплате также была дороже для двухколесных кэбов: за каждые полные 15 минут простоя, неважно, стоял экипаж на одном месте или останавливался несколько раз, при найме внутри зоны в хэнсомах платилось 8 пенсов, а в четырехколесных кэбах только 6. Действовало также и правило четырехмильной зоны: при найме вне ее стоимость часа составляла 2 шилл. 6 пенсов, а за каждую дополнительную четверть часа или менее ее — 8 пенсов. При этом извозчик не обязан был ехать больше часа, и с 8 вечера до 6 утра на законном основании мог отказать седоку.

За каждое место снаружи экипажа уплачивалось 2 пенса, за каждого седока свыше двух — 6 пенсов, за каждого ребенка до 10 лет — 3 пенса.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: кэбы и наемные экипажи.

Полицейский констебль и кэбмен. Рисунок из журнала «Punch». 1900


Английские путеводители по Лондону того времени (например, Словарь Лондона на 1888 год, выпущенный сыном Чарльза Диккенса) во избежание недоразумений при пересечении магического четырехмильного круга рекомендовали договариваться о размерах оплаты заранее (согласие заплатить больше законной таксы не рассматривалось как подлежащее обязательному выполнению, и сумма, уплаченная сверх таксы, могла быть потребована обратно). Если же извозчик, первоначально согласившись взять сумму меньше установленной таксы, при расплате требовал больше оговоренного, на него налагался штраф в 40 шиллингов (2 фунта). Некоторые, нанимая кэб, требовали у кэбмена персональную карточку, которую тот обязан был иметь согласно постановлениям комиссара полиции, после чего предлагали кучеру назвать свою цену, и тот, из опасения штрафа, ее не завышал. Если же договориться с кучером о плате заранее не удавалось, то рекомендовалось при пересечении границы четырехмильной зоны пересесть в другой кэб, либо расплатиться с кэбменом и нанять его снова.

В 1891 г. Вильгельмом Браном для упрощения расчетов были внедрены часовые механические счетчики-таксометры, и с этого времени кэбы получили название «такси-кэб».

Таблица с указанием таксы на проезд должна была быть вывешена в каждом кэбе как внутри, так и снаружи, и кучер обязан был иметь при себе для предъявления утвержденную книгу тарифов. В случае какого-либо спора между нанимателем и извозчиком наниматель мог потребовать отвезти его в ближайший столичный полицейский суд или в камеру мирового судьи, если жалоба могла быть разобрана заседающим магистратом без вызова свидетелей. А если полицейский суд или камера мирового судьи в это время были закрыты, то в ближайший полицейский участок, где жалоба записывалась и подлежала рассмотрению магистрата в ближайшее время.

Шерлок Холмс использовал кэбменов не только как извозчиков. Они могли оказать содействие в поисках подходящей гостиницы, послужить гидом по старинному студенческому городку и помочь сесть на нужный поезд.

Кроме собственно извозчиков в Лондоне можно было нанять карету или какой-нибудь другой вид экипажа — ландо, викторию или тот же брум — с кучером или без него на длительный срок. Например, фирма «Coupe et Dunlop Brougham Со.», располагавшаяся на Риджент-стрит, 14, предлагала конный экипаж по 7,5 шилл. за первые 2 ч и по 3,5 шилл. за каждый следующий; чтобы нанять карету для поездки в театр и обратно, надо было заплатить 9,5 шилл. Подобные услуги стали особенно популярны, когда был разрешен въезд не только собственных, но и наемных экипажей в публичные парки, и представители среднего класса, не имевшие возможности или необходимости держать собственный выезд, стали появляться на светских променадах в Гайд-парке и других местах. Но Холмс с Уотсоном едва ли прибегали к такому времяпрепровождению даже в лучшие годы жизни.

Со временем к описанным уже средствам транспорта прибавился автомобиль. Он стал выступать и в роли такси, и как частный экипаж. Мы знаем, что перед Первой мировой войной доктор Уотсон обзавелся своим автомобилем. Начало новому поколению средств передвижения было положено еще в 1897 г., когда на улицах Лондона появился первый безлошадный кэб, электрический экипаж Берси. В 1903 г. появился первый кэб с двигателем внутреннего сгорания, и только в 1947 г. была выдана последняя лицензия на гужевое такси.

Транспорт: омнибусы

Но кэбы были не единственным общественным транспортом в Лондоне. Еще одним популярным средством передвижения были омнибусы. Хотя сам великий детектив-консультант не жаловал этот вид транспорта, его клиенты часто использовали омнибусы, так что было бы неправильно обойти их вниманием. Мистер Уоррен возвращался на омнибусе домой в «Алом кольце», а лорд Маунт-Джеймс прибыл на байсуотерском омнибусе.

Первые городские общественные кареты, ходившие по постоянным маршрутам через более или менее постоянные интервалы, впервые были пущены в Париже в 1662 г. при Людовике XIV. Они вмещали 8 пассажиров, а проезд стоил 5 су. Однако к 1677 г. предприятие заглохло. Затем попытка была повторена в Берлине: в 1739 г. был открыт маршрут, обслуживавшийся так называемыми «полуберлинами» на 5 посадочных мест. Сперва проезд стоил 4 зильбергроша, затем к 1769 г. вырос до 36 зильбергрошей, и в 1794 г. маршрут был закрыт. В 1819 г. в Париже вновь была предпринята недолгая попытка устроения городского общественного транспорта, затем в 1827 г. француз Жак Лаффит открыл несколько маршрутов в Нанте. Именно он выдумал термин «омнибус» (в переводе с латыни — «для всех»).

Считается, что история британских омнибусов началась 4 июля 1829 г., когда каретный мастер Джордж Шиллибир из Блумсберри, побывав во Франции, представил общественную карету, запряженную тройкой лошадей. Карета имела угловатый корпус, вмещавший 22 человека, и предназначалась для курсирования по постоянным городским маршрутам. Она выглядела громоздкой, но была достаточно легка на ходу и двигалась сравнительно быстро. Однако эти кареты оказались слишком большими и неповоротливыми для городского движения и вскоре были заменены пароконными каретами, вмещавшими 12 человек. Шиллибир воспользовался лаффитовским названием «омнибус» для своих городских дилижансов и установил плату за проезд в 1 шиллинг. Такая цена была недоступна большинству рабочих, но составляла треть цены за проезд на почтовой карете.

Первый маршрут Шиллибира шел от трактира «Йоркширкский эль» на Мэрилебоун-стрит в Паддингтоне через Чаринг-Кросс до Лондонского банка в Сити и это путешествие длинной в 5 миль омнибус проделывал примерно за час. Обслуживался маршрут бывшими моряками Королевского военно-морского флота. Первоначально Шиллибиру и его быстро народившимся конкурентам запрещалось подбирать пассажиров в центральных районах, так как в этой части имели монополию предшествовавшие кэбам наемные кареты. Наконец, к 1832 г. под давлением публики омнибусам было дозволено работать в центре. В течение 1830-х гг. число новых маршрутов постоянно росло, соперничающие омнибусные компании боролись за пассажиров, и омнибусы часто вступали в гонку, чтобы подобрать какого-либо пассажира. Поскольку остановок в то время не было, пассажиры окликали проходящие омнибусы с обочины дороги. Когда нужно было сойти с омнибуса, пассажир колотил по крыше либо дергал за особые поводья, привязанные к рукам кучера. Эти способы вскоре были заменены колокольчиком.

К началу 1840-х в качестве общественного транспорта омнибусы полностью заменили почтовые кареты, которые были мало приспособлены для перевозки пассажиров в городе. Сам Шиллибир разорился в конкурентной борьбе как с другими владельцами омнибусов, так и с железнодорожными компаниями, пустившими пригородные поезда по тем же маршрутам, отсидел в долговой яме и закончил жизнь, преобразовав свою компанию «Оригинальные омнибусы Шиллибира» в «Катафалки Шиллибира» и занимаясь похоронными услугами.

Для обслуживания омнибуса требовалось два человека: кучер и кондуктор. Кучер носил непременный белый цилиндр, кондуктор — черный. Позднее и тот и другой носили обычный котелок. Место кондуктора было позади омнибуса на специальной ступеньке слева от дверей спиной к корпусу. Чтобы не свалиться во время езды, он держался за ремень, закрепленный наверху. В его обязанности входило вертеть головой и примечать желающих совершить поездку, своевременно извещая об этом кучера. С помощью колокольчика он подавал кучеру сигнал трогаться, когда пассажир усаживался на место. Подавать сигнал к остановке и выпускать пассажиров также было обязанностью кондуктора.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Омнибус «Сити Атлас», принадлежавший «Лондонской главной омнибусной компании» и ходивший по маршруту Сент-Джонс-Вуд — Лондонский мост. 1880-е гг.


Поездка на омнибусе не всегда была приятной. В холодное время пол выстилали соломой, и под множеством ног она превращалась в грязное месиво, особенно в сырую погоду («Ноги были по колено в соломе», — писал Диккенс). Позднее ее стали подстилать под особые решетчатые полы. Часто на переполненных транспортом улицах Лондона поездка была чрезвычайно медленной. 30 января 1836 года «Таймс» опубликовала для своих читателей инструкцию, которая должна была, по мнению газеты, сделать поездки на омнибусе более приятными. Вот она:

«Омнибусный закон.

1. Не ставьте ноги на сиденья.

2. Не следует забиваться в теплый уголок и затем открывать окно, чтобы северо-западный ветер надул шею вашему соседу.

3. Держите деньги наготове, когда соберетесь сходить. Если ваше время ничего не стоит, время других может быть бесценным.

4. Не возлагайте на кондуктора обязанность искать вам сдачу: он не банкир.

5. Сидите, расположив свои ноги ровно, а не растопырив их под прямым углом так, что они занимают место на двух человек.

6. Не плюйте на солому. Вы не в свинарнике, а в омнибусе, едущем в стране, которая хвалится своей чистотой.

7. Будьте почтительны к женщинам и не вгоняйте беззащитную девушку в краску, потому что она не может избежать ваших грубостей.

8. Если вы везете собаку, пусть она будет маленькая и на поводке.

9. Не вносите огромных тюков — омнибус не фургон.

10. Приберегите перебранки и споры для чистого поля.

Звук вашего голоса может быть музыкой в ваших ушах, но, возможно, не в ушах ваших попутчиков.

11. Если вы начнете обсуждать политику или религию, говорите сдержанно: все имеют равные права на свое мнение, и все имеют равные права не подвергать его необоснованным потрясениям.

12. Воздержитесь от манерности и высокомерия. Помните, что вы едете всего за шесть пенсов на расстояние, которое в наемной карете будет вам стоить несколько шиллингов; и что если ваша гордость ставит вас выше плебейской обстановки, ваш кошелек должен позволить вам проявлять аристократическую снисходительность».

Долгое время стандартный омнибус был пароконным однопалубным фургоном, и во время часа пик пассажиры забирались на крышу. Для двух или четырех дополнительных пассажиров рядом с сидевшим на уровне крыши кучером имелись места, которые считались достаточно почетными — по крайней мере, постоянные пассажиры готовы были давать кучеру на чай, чтобы он сохранял эти места для них. Позднее второй ряд сидений был устроен позади кучера. К 1845 г. выпуклые крыши многих новых омнибусов стали предлагать дополнительные дешевые места для пассажиров-мужчин, которые сидели спина к спине. Чтобы забраться туда, на задней стенке корпуса монтировалась лестница, больше похожая на пожарный трап.

В 1847 году «Адамс и Ко.» из Боу разработали омнибус, имевший крышу с рядами окон и встроенной продольной скамьей по центру, который появился на маршруте «Экономической транспортной компании Лондона». Чтобы побудить публику к использованию дополнительных посадочных мест, стоимость поездки снаружи снизили наполовину. Однако владельцам поначалу не понравился этот тип омнибусов, поскольку он был дороже и тяжелей предшественников, так что прошло еще лет десять, прежде чем такая конструкция завоевала популярность.

В 1851 г. Лондон стал местом проведения «Великой выставки», и для удовлетворения возникшего массового спроса владельцы приладили простую продольную доску на выгнутых крышах своих омнибусов. По окончании выставки уменьшение числа пассажиров вызвало спад в омнибусном бизнесе и падение цен, что, в свою очередь, на несколько последующих лет затормозило развитие конструкций омнибусов.

В 1855 была учреждена «Лондонская главная омнибусная компания». Она стала самой большой омнибусной компанией в Лондоне. Первоначально это было англо-французское предприятие, «Compagnie Generale des Omnibus de Londres», поставившее целью скупить как можно больше принадлежавших независимым владельцам омнибусов. В течение года она взяла под свой контроль 600 из 810 лондонских омнибусов и приступила к реорганизации всего омнибусного сервиса в британской столице.

В качестве одного из шагов компания объявила конкурс среди каретных мастерских на конструкцию нового омнибуса, который будет предлагать «увеличенное пространство, посадочные места и удобство для публики». Из множества представленных конструкций компания не приняла ни одной. Но в заключении было указано, что «светлый, просторный и хорошо проветриваемый омнибус» может быть изготовлен путем объединения всего лучшего из этих конструкций. Для производства новых омнибусов был взят за основу образец, предложенный Р. Ф. Миллером из Хаммерсмита, с продольными сидениями посередине крыши на 10 человек и местами еще для двоих пассажиров справа и двоих слева от кучера, то есть общим числом 14 человек на империале. 15 мая 1862 г. «Панч» назвал эту конструкцию «подставкой для ножей» — так как два ряда джентльменов в черных цилиндрах и котелках, сидевших спина к спине, весьма напоминали набор ножей с черными ручками. С тех пор и вплоть до конца столетия этот термин использовался для описания такой конструкции. Внутри помещалось 12 человек, итого 26 мест, что стало стандартом для двухэтажных омнибусов до самого конца их существования.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Завсегдатай империалов. Рисунок из журнала «Punch». 1891


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Пассажир империала. Рисунок из журнала «Punch». 1891


Этот тип омнибуса просуществовал практически неизмененным до 1880-х гг., хотя со временем обводы корпуса становились более округлыми.

Закон о столичных улицах от 20 августа 1867 потребовал, чтобы омнибусы останавливались на левой стороне дороги, тогда как раньше они подъезжали к той стороне, где стоял пассажир, пожелавший сесть. Это оказало влияние на позднейшие конструкции омнибусов, позволявшие садиться только с левой стороны.

Вивиан Хьюз в книге «Лондонский ребенок семидесятых» вспоминала, что изнутри «омнибус был ящиком, обитым синим бархатом, устроенным так, чтобы перевозить по пять человек с каждой стороны… Никакого воздуха не проникало внутрь, лишь когда дверь открывалась, потому что небольшие окна пропускали только немного так называемого света. Солома на полу, призванная держать наши ноги в тепле, была склонна становиться очень влажной и грязной».

«Пар от пальто и зонтов, — говорит один путеводитель, обсуждая поездки на омнибусах в 1870-х, — весьма тягостен; но, сопоставляя преимущества и недостатки омнибуса-„подставки для ножей“ с другими типами, наши власти отмечают, что хотя на империале никогда не бывает карманников, зато имеется утомительный подъем по узкой винтовой лестнице, который нелегок для женщин и немощных людей».

Хотя женщины и стали ездить на империале, места внутри продолжали считаться преимущественно «дамскими». Журналист Джордж А. Сала («Дважды вокруг циферблата, или Часы дня и ночи в Лондоне», 1859) еще в 1850-х гг. настаивал, что внутренние места пригодны только для женщин:

«Мужчины, не ездите внутри… В омнибусе вы подвергаетесь неисчислимым неприятностям и раздражениям. Палки или зонтики от солнца тыкаются вам в грудь и в шею как вежливое напоминание, что кто-то хочет выйти и что вы должны схватить кондуктора за полы его пальто или ущипнуть за икру ноги в качестве столь же вежливого требования остановки; вы наполовину задушены парами от влажных зонтиков; ваши пальцы ног сокрушены на атомы, когда пассажиры спускаются или поднимаются; вы, весьма вероятно, ближайший сосед людей, страдающих досадными болезнями типа астмы, простого насморка или пляски Св. Витта; десять к одному, что вы страдаете от наплыва младенцев; и пять дней из семи вы будете иметь в спутниках карманника — мужчину или женщину. Грохот, тряска по колдобинам, подпрыгивания и сотрясения, подстерегающая лихорадка в соломе, когда она влажная, и особые омнибусные блохи, которые скрываются в ней, когда она сухая, делают интерьер любого из этих экипажей местом ужаса и уныния».

Интересно, что викторианские книги по этикету были уверены в том, что мужчинам не следует уступать свое место женщинам, однако кондукторы часто спрашивали, «не будет ли любезен какой-нибудь джентльмен проехаться снаружи, чтобы сделать леди одолжение?». Тем мужчинам, которые все же путешествовали внутри, обычно предоставлялось место в углу рядом с кучером. Сара Дункан в книге «Американская девушка в Лондоне» (1891) отмечала удобство «джентльмена в углу»: «Его рука, трость или зонтик всегда к услугам любой леди, которая хочет позвонить в звонок. Это кажется обязанностью, неотъемлемой от углового места и охотно принимаемой любым мужчиной, который там сидит».

Билетов на омнибусах изначально не было вообще, плата взималась при выходе. По окончании рабочего дня кондуктор выгребал из кассового ящика часть выручки, которая делилась между ним и кучером, а оставшаяся отдавалась хозяину. Поэтому кондуктор с кучером были заинтересованы набрать как можно больше народу. Молли Хьюз вспоминала, что в 1870-х «мы останавливались везде, поскольку множество пассажиров, а не быстрая, езда было главной идеей. Я полагаю, что поездка из Излингтона в Вест-Энд [около двух миль — С. Ч.] заняла более часа».

При оттепелях после снегопадов движение облегчалось только на мощенных гранитом мостовых. На асфальтовых и деревянных снег превращался в грязную кашу, делая очень трудной работу лошадей. 22 января 1881 г. после обильного снегопада «Лондонская главная омнибусная компания» даже не выпустила на маршруты свои омнибусы (за исключением маршрутов между Кингсландом и «Элефант-энд-Каслом»), а между Сити и Байсуотером и Паддингтоном ходило только несколько омнибусов мелких компаний.

Таким был омнибус ко времени встречи Холмса с Уотсоном и поселения их на Бейкер-стрит в 1881 г. Как раз в год их знакомства у «Лондонской главной омнибусной компании» появился серьезный соперник, «London Road Car Co. Ltd.», который вместе с Томасом Тиллингом, владевшим несколькими маршрутами и семью десятками серых лошадей, был самым крупным ее конкурентом до конца омнибусной эры. Именно компании «Лондон Роуд Кар» лондонцы были обязаны своего рода «революцией» в омнибусном деле и снижению в 2–3 раза платы за проезд. Для привлечения пассажиров компания представила необычную конструкцию омнибусов с передним входом внутрь и на империал, и с лестницей сразу позади кучера. Позднее в том же году она представила похожие омнибусы с плоской крышей и империалом в стиле «садовые скамьи» — он имел ряд скамей (похожих на деревянные парковые скамейки), на которых пассажиры сидели лицом вперед, — конструкция, которая последующие 30 лет использовалась как в Британии, так и на континенте. До этого времени поездки дам на империале были редки из-за трудностей, с которыми те сталкивались при желании попасть наверх. Вскоре после внедрения просторной передней или задней площадки и удобной широкой винтовой лестницы со сплошным ограждением, скрывающим от любопытных взоров щиколотки стыдливых викторианских дам, женщина на империале стала обычным зрелищем в Лондоне. Интересно, что в России этот вопрос так и не был положительно разрешен, хотя неоднократно поднимался, скажем, в Петербургской городской думе. К 1890 г. и на старых омнибусах, которые все еще продолжали свою службу на городских маршрутах, конструкция империала с продольными скамьями была окончательно вытеснена «садовыми скамейками».


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Дама на империале омнибуса. Рисунок из журнала «Punch». 1891


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Услужливый кондуктор и дама, сходящая с империала. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Крытые империалы на омнибусах в Британии никогда не использовались, хотя такие эксперименты время от времени проводились. Во Франции в 1858 году в Гавре были построены несколько омнибусов с крышей над империалом, но это сильно увеличило нагрузку на лошадей, поэтому в Англии не стали перенимать французский опыт. В случае дождя пассажиры нового империала могли вытянуть нечто вроде клеенки из спинки сидения перед собой и накрыть ею ноги.

Долгое время освещение в омнибусах было масляным. В 1887 году были произведены опыты с установкой газового освещения, а на следующий год, когда Холмс расследовал дело о «Знаке четырех» и «Скандале в Богемии», начались эксперименты с электрическим освещением в омнибусах. Под корпусом подвешивали два тяжелых аккумулятора, которые обеспечивали свечение нескольких маломощных лампочек на время одной поездки туда и обратно по маршруту.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Кондуктор и пассажир. Рисунок из журнала «Punch». 1892


В 1890 году «Лондон Роуд Кар» первой внедрила систему проездных билетов для борьбы с хищениями среди кондукторов. Спустя год за ней последовала «Лондонская главная омнибусная компания». Она заключила договор с «Белл Панч Ко.» об испытании на двух или трех маршрутах последней разработки этой компании — «нагрудного компостера», при условии, что «Белл Панч» сама проведет проверки, поставив необходимое оборудование и обслуживающий персонал. Пробы были успешными, и постепенно остальные маршруты «Лондонской главной омнибусной компании» стали подключаться к испытаниям. В конце концов компания подписала контракт с «Белл Панч» на полное обеспечение своих омнибусов компостерами и билетами.

Компостер крепился на ремне и носился кондуктором так же, как кассовая сумка. Кроме того, у кондуктора был большой деревянный билетный ящик, в котором хранились скрепленные книжками билеты. Каждый билет имел свой серийный номер, вдоль обоих краев билета печатались названия остановок или номера перегонов. Компостер пробивал на билете отверстие на соответствующем перегоне или остановке (при этом звучал звонок), и выбитый кружок оставался в специальной камере компостера. Билеты разной цены имели разные цвета, чтобы потом можно было идентифицировать кружки. В конце каждой поездки кондуктор записывал в путевой лист серийные номера самых верхних билетов в ящике. Эти номера использовали для проверки билетов контролеры, которые периодически подсаживались в омнибусы. В конце каждого дня компостер вскрывался, кружки подсчитывались специальными «счетчиками конфетти», и вычислялась сумма, которую кондуктор должен был сдать. Любая недостача вычиталась из его зарплаты. Это нововведение вызвало в июне 1891 г. всеобщую забастовку лондонских омнибусов, инициированную служащими «Лондонской главной омнибусной компании», однако успеха она не имела. Зато кондукторы, которые теперь не были заинтересованы в том, чтобы перевезти как можно большее число пассажиров, стали часто позволять себе не останавливаться, чтобы подобрать дожидавшуюся омнибуса публику. Письма в редакции газет указывают на еще одну проблему, появившуюся с введением билетной системы на омнибусах: нередко кондуктор находился внутри омнибуса, когда пассажир садился на империал, либо же наверху на империале, когда кто-нибудь из «внутренних» пассажиров собирался сойти. В первом случае пассажир мог проехать «зайцем», а во втором он проезжал место, где собирался выйти, поскольку кондуктор не успевал спуститься и дать звонок кучеру.

Остановки по-прежнему осуществлялись по требованию пассажиров. Обычно движение начиналось около 7 часов утра и продолжалось до полуночи, но по воскресеньям оно сокращалось на четверть — омнибусы не ходили во время воскресной службы в церкви. Несмотря на конкуренцию, основные владельцы лондонских омнибусных маршрутов вынуждены были тем или иным образом сотрудничать, организуя ассоциации для регулирования связанных с омнибусами вопросов и создания согласованных расписаний движения на 60 лицензированных маршрутах (кстати, большинство из них обычно начиналось и заканчивалось у каких-либо известных трактиров).

Ко времени знакомства Шерлока Холмса с доктором Уотсоном цены (по тогдашним меркам достаточно высокие) на билеты в омнибусе установились следующие: проезд внутри города стоил в среднем около 2 пенсов за милю, за городом нужно было платить за проезд 1 шиллинг (без учета расстояния, как внутри, так и на империале). При поездке между вокзалами северных и южных берегов Темзы проезд на омнибусе прибывших поездом пассажиров стоил 3 пенса, за чемодан наверху кареты уплачивалось, как и при пользовании кэбами, 2 пенса. По мере того как «Лондон Роуд Кар» вводила новые маршруты с ценой 1 пенни за милю, «Лондонская главная омнибусная компания» тоже была вынуждена понижать расценки, и высокие цены остались на маршрутах, обслуживаемых мелкими конкурентами.

Изменение конструкции экипажей и снижение тарифов на проезд вызвало некоторые изменения и в общественном восприятии омнибусов. Прежде омнибусы были, в общем, транспортом средних классов и не получали больших доходов от беднейших жителей, которые добирались на работу пешком, на конке или поездом — после того как на последних установились дешевые тарифы. Теперь же омнибусные тарифы стали сопоставимы с конкурирующими видами транспорта, и только позднее время выхода на маршруты спасало омнибусы от утреннего наплыва рабочих. Но дешевизна привлекала их в остальное время дня. Один из читателей «Таймс» писал редактору в феврале 1890 г.: «Поездка снаружи омнибуса стала удовольствием вместо наказания. Все помнят старое обращение кондуктора в сырой день: „Не поедет ли какой-нибудь джентльмен снаружи, чтобы оказать леди любезность?“ Совсем недавно мистер ПАНЧ символизировал это имевшее место изменение своей картинкой: „Омнибусная крыша в погожий летний день, переполненная дамами, и кондуктор, обращающийся к нескольким джентльменам среди них: „Не поедет ли какой-нибудь джентльмен внутри, чтобы оказать леди любезность?““»

Каждый омнибусный маршрут имел свой цвет или оттенок. Так, по Бейкер-стрит ходили с 8-минутным интервалом три омнибусных маршрута под общим названием «Атлас», кареты которых окрашивались в зеленый цвет разных оттенков. Все они шли в Сент-Джонс-Вуд: первый от Камберуэлл-гарден, второй — от Лондонского моста, а третий — из Вулворта на южном берегу Темзы. Некоторые историки транспорта приписывают яркие цвета омнибусов тому, что пассажиры опознавали свои омнибусы не по надписям на бортах, а по цвету и внешнему виду, так как грамотность даже у средних классов была не слишком распространенным явлением. Когда менялся маршрут, приходилось перекрашивать омнибусы. Как правило, не было ни табличек с указанием конечных пунктов маршрута, ни указателей направления движения, а надписи по бортам обычно были описанием обслуживаемого района и названием линии. Однако многие пассажиры жаловались, что издалека различить оттенки цветов разных маршрутов почти невозможно и приходится дожидаться, пока экипаж поравняется с желающим сесть пассажиром, чтобы пытаться разобрать маловразумительную надпись на борту, часто к тому же больше чем наполовину скрытую под рекламой какой-то сельскохозяйственной или иной выставки.

Несмотря на усовершенствования, поездка на омнибусе иногда грозила обернуться неприятностями. Я уже упоминал об омнибусных ворах. Во времена Шерлока Холмса они никуда не делись. Вот, к примеру, письмо некоего отца редактору «Таймс» в 1894 году с предупреждением «молодым леди о злой судьбе, которая может постигнуть их»:

«Две моих дочери ехали в омнибусе день или два назад, сидя рядом с плохо одетой женщиной. Они перешли ближе к двери, и двое мужчин заняли их места. Тут женщина обнаружила, что из ее кармана выудили кошелек, содержавший 1 ф. 7 ш. 6 п. Она начала горько плакать, и все разыскивали кошелек без успеха. Один из этих двух мужчин, сидевший рядом с одной из моих дочерей, большой мужчина с черными усами, сказал, что существовала постоянная шайка людей, занятых карманными кражами в омнибусах, маленьких, чисто выбритых, напоминающих лошадей, мужчин. „Но, — продолжал он говорить, — обычно это делалось женщинами, весьма похожими на леди, обычно парами“. К этому времени все смотрели на моих дочерей. Тогда он сказал, что кошелек, возможно, тянули по сиденью, и предложил, чтобы все встали. Они все встали, и под платьем моей дочери, ближней к говорившему, лежал кошелек. Они были так обескуражены, что им совершенно не пришло на ум, кто же был вором».

Однако карманники были не единственной опасностью на омнибусах. Слабым местом в конструкции этих экипажей была ось передней пары колес, которая иногда ломалась:

«СЕРЬЕЗНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ С ОМНИБУСОМ. — Омнибус, шедший от вокзала Виктория в Камден-таун, опрокинулся, когда проезжал Конную гвардию, Уайтхолл, около 5 часов прошлым вечером. Передняя ось сломалась из-за трещины в металле, и экипаж завалился набок. Наружные пассажиры, которых было несколько человек, и кучер были сброшены со значительной силой на землю, а те, что внутри омнибуса, упали вместе в кучу. Лошади испугались, но были схвачены полицейскими, которые не дали им убежать. Другие констебли спасали внутренних пассажиров и помогали раненым. Четверо раненых были доставлены в Чаринг-кросскую больницу. Миссис Сирл с Ганновер-сквер и мистер Ф. Э. Бакстер с Виктория-стрит, 20, получили сотрясения и синяки. Мисс Притчард поранила кожу на голове, а мистер Притчард сильно ушиб голову. Однако необходимости их госпитализировать не было. Один случай легкого характера лечили также в Вестминстерской больнице. Кучер омнибуса отделался тяжелым сотрясением» («Таймс», 28 сентября 1889 г.).

Иногда колеса просто соскакивали:

«НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ С ОМНИБУСОМ. — В субботу утром серьезное происшествие с омнибусом произошло на Олд-Кент-роуд. Когда один из омнибусов мистера Джозефа Хадсона, курсирующий между лордом Нельсоном и Эссекс-роуд, двигался по Олд-Кент-роуд с предельной загрузкой и внутри, и снаружи, одно из передних колес внезапно соскочило, и экипаж опрокинулся. Наружные пассажиры были выброшены на проезжую часть, внутренние пассажиры были разбросаны вокруг, и в течение нескольких минут царили величайший испуг и замешательство. Джентльмен и леди, которые путешествовали внутри, имели серьезные порезы на руках и лице, и их пришлось доставить в больницу. Все другие пассажиры получили сильные сотрясения, а некоторые из них, кроме того, имели порезы от выпавшего и разбившегося стекла». («Таймс», 1 ноября 1886 г.)

А бывало, что неустойчивый экипаж переворачивался, налетев колесом на бордюрный камень или столб:

«ОМНИБУС ПЕРЕВЕРНУЛСЯ. — Вчера утром серьезная авария с омнибусом произошла на Ливерпуль-роуд. За несколько минут до 9 утра пароконный омнибус, который курсирует между таверной „Павлин“ на Каледониан-роуд и Кеннингтонским парком, отправился в свою поездку с пассажирами внутри и снаружи. Кучер, поворачивая на Ливерпуль-роуд, задел бордюрный камень, и омнибус тотчас опрокинулся. Пассажиры с силой были брошены наземь, а так как лошади яростно бились, полагали, что некоторые из пассажиров наверняка будут забиты насмерть. Однако те, кто не пострадал, быстро схватили лошадей и помогли внутренним пассажирам выбраться. Пострадавшие были сразу перевезены в Большую Северную больницу. Один из них, молодой человек, был без сознания, и было невозможно установить его имя. Повреждения других не имели серьезного характера, и после осмотра им было позволено уехать. Их имена: Чарльз Джон Лоусон, Роман-роуд, 56, Бернсбери; Альфред Эндрюс, Брайд-стрит, 54, Бернсбери; Уильям Чалмерс, Лесби-стрит, 17, Бернсбери». («Таймс», 3 января 1885 г.)

На рисунке из «Penny Illustrated Paper» от 4 января 1890 года показано происшествие с омнибусом в последний день предыдущего года, когда в 200 ярдах от вокзала Кингс-кросс экипаж перевернулся из-за поломки оси. Многие из сидевших внутри женщин были порезаны разбившимся стеклом, один из упавших с империала получил двойной вывих руки и плеча, а другой перелом левой ноги и иные ранения. Еще четверым была оказана медицинская помощь. Газеты были наполнены отчетами о судебных разбирательствах пассажиров и пешеходов с омнибусными компаниями и их представителями: кучерами и кондукторами.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Авария омнибуса на Каледониан-роуд. Рисунок из газеты «Penny Illustrated Paper». 1890


Само содержание омнибусных маршрутов было хлопотным и дорогостоящим делом. В «Лондонской главной омнибусной компании» за каждым омнибусом закреплялось 10 или 11 лошадей (11 для омнибусов, которые в день совершали 4 полных маршрута и 1 короткий). Полный маршрут занимал в среднем 3,5 ч, так что без дополнительного короткого маршрута дневная работа занимала 8 лошадей, давая каждой паре в свою очередь однодневный отдых. Дополнительный короткий маршрут означал дополнительную лошадь и другую систему смены. Лошади ЛГОК делали по 16 миль в день (порядка 26 км). У конкурентов, например в «Лондон Роуд Кар», «дневной пробег» лошади составлял 14 миль (22,5 км), и за каждым омнибусом было закреплено 6 пар лошадей. Омнибусные лошади должны были быть крепкими, но необязательно красивыми, как и лошади для легких колясок и тележек торговцев. Лошади образовывали основную долю компанейского капитала, и содержали их соответственно. Кроме стоимости лошадей и самой кареты (около 35 фунтов в 1893 г.) требовались также расходы на фураж, содержание в конюшнях, конюхов, кузнецов, грумов и оплату ветеринара. Уход за лошадьми составлял до 55 % всех расходов конного транспорта, которые возрастали, если вслед за неурожаем зерновых росли цены на фураж. Например, «Лондонская главная омнибусная компания» только на подковы тратила в год огромную сумму — 20 000 фунтов стерлингов.

На рубеже столетий число лондонских омнибусов достигло 3736. Большинство было пароконными, однако большие красные «Фавориты» на 48 мест, запряженные четверкой лошадей, ходили по утрам от Хайгейта и Излингтона в Сити, но прекращали движение после 10 утра из-за своего размера. Экспрессы с упряжками из четырех лошадей и обычными омнибусами с империалами в стиле «садовые скамейки» ходили из некоторых пригородных пунктов в Сити: последний такой омнибус, эксплуатируемый Томасом Тиллингом, пошел 16 марта 1912 г. от подножия Балем-Хилл до Грейсчерч-стрит.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: омнибусы.

Кучер и раненый. Рисунок из журнала «Punch». 1900


В начале XX в. омнибусы стали стремительно вытесняться автобусами. В Лондоне первые автобусы (французские Де Диона на паровой тяге и немецкие Даймлера с бензиновым двигателем) принадлежали «Лондонской компании паровых омнибусов» и в качестве эксперимента были запущены инженером Стракером между вокзалом Виктория и Кеннингтон-Гейт в 1898 г., вскоре после отмены закона 1896 г. о локомотивах, который ограничивал скорость «безлошадных экипажей» до 2 миль в час. Они продержались на улицах целых 2 года, но особым успехом не пользовались. Примеру Стракера последовала компания «Мотор Трэкшн», пустившая автобус с бензиновым двигателем — 12-сильный «Даймлер». В сентябре 1904 г. Томас Тиллинг, к тому времени владевший 200 омнибусами и 4000 лошадей, пустил по одному из своих самых старых маршрутов, из Пекема до Оксфорд-серкуса, 3 купленных в Германии двухэтажных автобуса Милнес-Даймлер с двигателем мощностью 20 л. с., местами на 14 человек внутри и 18 человек наверху. После чего количество автобусов на лондонских улицах стало стремительно расти, а омнибусы — постепенно исчезать. 25 октября 1911 г. последний раз проследовали по маршруту омнибусы «Лондонской главной омнибусной компании», а 4 августа 1914 г. в последний раз вышли на маршрут от Пекем-Рай до Хонор-Оук и омнибусы Тиллинга — лошади реквизировались для британской армии. К этому времени трамваи и поезда подземки обслуживали большую часть города, предоставляя дешевые билеты для рабочих и льготные обратные билеты по ценам, невозможным при использовании лошадиной тяги, а автобусы стали служить достаточно дешевым и быстрым средством передвижения для среднего класса.

Транспорт: конки и трамваи

Ни трамваи, ни их предшественники — конно-железные дороги — в рассказах о Шерлоке Холмсе не встречаются. Только один раз, в «Чертежах лодки Брюса-Партингтона», детектив сравнивает изменение Майкрофтом Холмсом своего привычного маршрута с появлением на деревенской улочке вагона конки. Однако этот вид транспорта имел в Лондоне достаточно большое распространение, поэтому все-таки уделим ему некоторое внимание.

Конка была введена в Британии в качестве эксперимента американцем Джорджем Фрэнсисом Трэйном. Он устроил конно-железнодорожный маршрут в Биркенхеде близ Ливерпуля в 1860 году. В 1861 он начал обслуживать в Лондоне короткие маршруты в районах Байсуотер, Виктория и Кеннингтон. Каждый вагон был запряжен парой лошадей и мог вместить 20 сидевших пассажиров и 12 стоявших и державшихся за специальные петли. Протяженность трех первых маршрутов была менее 6 миль (около 9 км). Эксперимент был прекращен властями меньше чем через полгода — как из-за небольшого спроса на новый вид транспорта, так и из-за претензий со стороны кэбменов, видевших в конке опасного конкурента, а также влиятельных и респектабельных жителей улиц, вдоль которых проходили маршруты. Жители жаловались на производимый стальными колесами о стальные рельсы грохот, а другие участники движения — на выступавшие над поверхностью дороги рельсы.

Несмотря на первоначальные трудности, принцип конки имел много преимуществ. Металлические колеса, катившиеся по гладким рельсам, имели меньшее сопротивление качения; следовательно, упряжка из двух лошадей могла тянуть по рельсам повозку значительно большей массы (вагон конки вмещал 40–50 человек, т. е. вдвое больше, чем омнибус). Это делало эксплуатацию конки значительно дешевле и повышало ее привлекательность в глазах рабочего класса. Конечно, устройство конки требовало больших первоначальных вложений на прокладку рельс, да и возможность изменения маршрутов значительно сокращалась, однако это был большой шаг вперед.

В 1869 году парламент разрешил построить в Лондоне три конно-железных дороги — но за пределами центрального района. Начался новый этап в развитии конно-железных дорог в Лондоне. 2 мая 1870 компанией «Северные Столичные конные железные дороги» была открыта линия между Брикстоном и Кеннингтоном, а неделю спустя вторая линия между Уайтчеплом и Боу в Восточном Лондоне. Третья, между Блэкхитом и Нью-Кроссом, начала действовать в декабре. Вскоре эта компания имела уже 24 маршрута, которые сетью покрывали весь Лондон.

Первоначально омнибусные компании противились появлению конкурентного вида транспорта, да и многие приходские советы возражали против прокладки рельсов на их территории. Однако использование рельсов, уложенных вровень с дорожной поверхностью, не мешало другим участникам движения и со временем погасило сопротивление гражданских приходов. Только центральные районы Лондона так и не позволили конке проложить по их территории свои рельсы, поэтому до самого своего конца конно-железные дороги были более всего транспортом, связывавшим Лондон с предместьями.

Движение начиналось большей частью около 8 утра или немногим ранее (а те, кому нужно было ехать раньше, либо шли пешком, либо брали кэб) и продолжалось до полуночи, причем вагоны конно-железной дороги ходили с интервалом в 4–10 минут. Поначалу тарифная система на конках строилась либо на единой плате за проезд, либо маршрут делился на зоны с определенной стоимостью проезда между ними. Оплата собиралась в каждой зоне, а пассажирам давался билет, отрываемый от рулончика. В 1877–78 гг., как раз когда Шерлок Холмс перебрался на жительство в Лондон, на конках была введена система, уже описанная для омнибусов. Кондукторы были снабжены ручными компостерами американского образца, похожими на современные дыроколы, но с цилиндрической камерой для сбора контрольных «конфетти». Во второй половине 1880-х на конках стали использовать «нагрудные компостеры» компании «Белл Панч», позднее появившиеся и на омнибусах. Использование новой билетной системы позволяло внедрить перекрывающиеся тарифные зоны, и пассажир оплачивал всю стоимость проезда за один раз. При входе кондуктор выдавал билет, цвет которого обозначал стоимость поездки: голубой — 4 пенса, красный — 3 пенса, белый — 2 пенса и желтый — 1 пенни. Стоимость проезда зависела от расстояния: во времена Холмса 1–2 пенса за часть пути и 3–4 пенса за весь маршрут. За провоз детей тоже надо было платить (если только это не были грудные дети, которых матери еще носили на руках). По воскресеньям и в банковские праздники (т. е. официальные общие выходные, во время которых не работали также и банковские служащие) вагоны начинали ходить на час позже; кроме того, отменялись дешевые билеты стоимостью в 1 пенни и пересадочные билеты.

Каждый маршрут, как и для омнибусов, имел свой цвет, по которому определялось его направление. Это было тем более важно, что среди пассажиров конок было значительно больше безграмотных, чем среди пассажиров омнибусов.

Один из жителей предместий на востоке Лондона вспоминал о своих детских впечатлениях: «Вагоны конки отправлялись из Стратфорда и шли в Олдгейт. Было что-то удобное и уютное в этих старых „джаггермотах“; они были неспешными, и если вы торопились, то просто сходили и шли пешком. Кучер сидел на стуле, закутанный в клеенку или плед в зависимости от стоявшей погоды. Свисток у него во рту постоянно использовался, так как лошади и телеги находили более легким следовать по „линиям“. Когда какая-нибудь телега ломалась, это, естественно, вызывало столпотворение. Вагон конки приходилось снимать с рельсов и обвозить вокруг места аварии; изредка колеса конки, бывшие очень маленькими, сами выезжали на булыжник. Обычно тогда лошади, кучер, кондуктор и два десятка бездельников толкали и пихали вагон и при этом сквернословили; это было частью жизни, и так было принято; никто не просил о награде или оплате, но часто добровольцам негласно раздавалось по одному-два глотка спиртного».

В начале своего существования конно-железнодорожные компании нанимали лошадей у своих омнибусных конкурентов. Так, «Северные столичные конные железные дороги» до середины 1878 г. платили «Лондонской главной омнибусной компании» по 6,75 пенса за каждую милю, проделанную лошадью. Каждый вагон конки в день проходил около 70 миль и требовал прикрепления к нему 11 лошадей — одной запасной и пяти пар в работе; каждая пара проходила 14–15 миль в течение 3,5–4 часов. Контракт оговаривал, что каждая пара в день должна была пройти по крайней мере 14, но не более 16 миль. «Лондонские конные железные дороги» также снабжались лошадьми от «Лондонской главной омнибусной компании» до середины 1873 г., но к 1890 г. три главных конно-железнодорожных компании уже имели почти 8000 собственных лошадей.

Содержание такого количества лошадей было очень трудоемким и накладным. К стоимости ухода за лошадьми добавлялась и такая проблема, как большое количество конского навоза, который в сыром британском климате делал дорогу скользкой и небезопасной (не говоря уже о таких переносчиках болезней, как мухи). Поэтому в конце XIX в. начались интенсивные поиски более дешевой и эффективной альтернативы.

Среди таких альтернатив была и электрическая тяга. Надо сказать, что Лондон не был пионером в развитии электрических трамваев: первоначально они появились в Германии и Америке. Власти британской столицы и столичные компании были весьма консервативны в этом отношении, так что только 4 апреля 1901 года компанией «Лондонские объединенные трамваи» был пущен первый трамвай на участке от Шипардс-Буш до Кью, и к июлю весь маршрут начал полноценное обслуживание пассажиров. Эти ранние лондонские трамваи шли по рельсам, установленным в дорожном полотне, снимая ток с подвешенных над ними электрических проводов.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: конки и трамваи.

Листовка с призывом к налогоплательщикам подписывать петицию против проведения конно-железных дорог. 1880


Затем была внедрена система, при которой контакты монтировались между рельсами на расстоянии двух ярдов (ок. 180 см) друг от друга, и трамвай на каждом контакте получал достаточный ток для того, чтобы доехать до следующего контакта. Однако железные подковы лошадей тоже срабатывали как токосъемники, и, по словам того же мемуариста, «часто можно было видеть великолепных больших лошадей, исполнявших нечто вроде танго», так что от этой системы пришлось отказаться.

15 мая 1903 года была открыта линия от Блэкфрайрз и Вестминстера до Тутинга в южном Лондоне, на которой впервые применили для трамваев систему снабжения энергией через токопроводящий рельс, шедший в специальном канале ниже поверхности земли. Узкая щель вдоль канала не позволяла попасть на рельс лошадиному копыту или человеческой ноге, но пропускала токоприемник. Владельцем новой линии был Совет Лондонского графства, который предпочел более дорогую систему неприглядным гроздьям проводов над улицами. Этот Совет, являвшийся по существу лондонским муниципалитетом, начал прибирать к рукам контроль над конно-железными дорогами с 1896 года и к 1899 владел всеми основными линиями в южном Лондоне. Он начал обширную программу электрификации старых маршрутов, первым примером которой и была новая линия. К 1910 году Совет графства электрифицировал 120 миль конно-железнодорожных путей, сделавшись крупнейшим владельцем трамваев в стране. Он связал маршрутами север и юг Темзы, проложив в 1906 году трамвайные рельсы через Вестминстерский мост. В том же 1906 году вошел в строй одноэтажный трамвай, ходивший по туннелю от Холборна под Кингсуэем до Олдвича. Этот трамвай был пущен 24 февраля, затем линия была продлена до набережной Виктории, где она соединилась с южно-лондонскими маршрутами через линии Вестминстерского и еще двух мостов. Между 1900 и 1914 годами Совет создал большую единую трамвайную систему в Лондоне и окрестностях. И хотя трамваи все еще не допускались в Сити и Уэст-Энд, но принадлежавшие Совету линии достигали границ обоих. Таким образом, почти весь Лондон и его предместья к началу Первой мировой были охвачены сетью трамвайных маршрутов.

Надо сказать, что Холмс, когда бы ни закончилась его земная жизнь, мог еще до своего появления в рассказе «Его последний поклон» увидеть на улицах Лондона и троллейбусы: они были продемонстрированы в столице в 1909 г., а с 1911 стали осуществлять движение в Бредфорде и Лидсе.

Транспорт: подземная железная дорога

Ну и, наконец, последнее транспортное средство, о котором я намерен рассказать — подземная железная дорога, она же метрополитен. К 1877 году, когда Шерлок Холмс перебрался в Лондон и поселился на Монтэгью-стрит, подземная железная дорога в Лондоне (или просто «подземка», как ее называли сами лондонцы) существовала уже 14 лет. Первая линия, соединявшая Паддингтон (Бишопс-роуд) и Фаррингдон-стрит и имевшая пять промежуточных станций, одной из которых была Бейкер-стрит, открылась 10 января 1863 г.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: подземная железная дорога.

Станция поздемки Грув-стрит. 1880-е гг. Станция Бейкер-стрит имела аналогичный интерьер


Строились туннели открытым способом: направление выбиралось по возможности вдоль улицы, вскрывалось дорожное полотно, в земле выкапывалась траншея приблизительно 10 м шириной и 6 м глубиной, укреплялась по бокам кирпичными стенками, а затем перекрывалась кирпичными арками, и уже поверх туннеля восстанавливали дорогу. Таким образом, туннель проходил всего в метре под поверхностью улицы, а на станции можно было попасть по лестницам. На всем своем протяжении туннели были равномерно снабжены вентиляционными шахтами для удаления паров и дыма. Неожиданно вырывавшиеся вверх столбы пара пугали лошадей, что, особенно в первое время, часто приводило к печальным последствиям. Эту проблему пытались разрешить различными способами: и путем создания систем, при которых часть пара поглощалась самой паровой машиной, и задержкой выпуска паров на время проезда между станциями, но окончательно она была ликвидирована только после полного перехода на электрическую тягу.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: подземная железная дорога.

Станция Олдгэйт. Иллюстрация Э. Гримбла к рассказу «Чертежи Брюса-Партингтона». 1910


Первые проекты подземки были предложены еще в 1840-х гг., но неизменно подвергались общественному осмеянию и издевке. Так, доктор Камминг писал: «Почему бы не построить надземную железную дорогу?… Уж лучше подождать Дьявола, чем строить дороги, спускающиеся в Ад». Сатирический журнал «Панч» писал о «Канализационной железной дороге», а сэр Джозеф Пакстон, архитектор Хрустального дворца, в своем предложении об альтернативной наземной железной дороге указывал: «Люди, я полагаю, никогда не будут подниматься слишком высоко над землей, и они никогда не будут спускаться под землю; они всегда любят придерживаться, насколько возможно, обычного курса, которым двигались до сих пор».

Соображения сэра Джозефа оказались пророческими в отношении повседневного поведения среднего и высшего классов английского общества: респектабельный лондонец не собирался подвергать себя риску езды на подземке, пока не убедился, что это место вполне безопасно и ничуть не загадочно. Во многих светских романах того времени подземка фигурировала как немного рискованное — а следовательно, и манящее — место для женщины с репутацией. В 1875 году Энтони Троллоп писал в романе «Как мы теперь живем»: «в тот день Хетта в полном одиночестве доверилась тайнам Марилебоунской подземной железной дороги и появилась точно у Кинг-Кросса». Лондонцы, принадлежавшие к среднему классу, еще долго рассматривали подземку как некую область обитания особой популяции людей, подходивших для нее, как-то: рабочих или преступников, либо как скрытую инфраструктуру, вообще не подходящую для людей. Поэтому первое время основными пользователями подземки были именно рабочие. По инициативе владельцев дорог, подкрепленной в 1883 г. законом о дешевых поездах, проезд в 3 классе с 8 до 10 утра и вечером с 18 до 19 туда и обратно стоил 3 пенса (кружка пива стоила в это время 4 пенса), хотя поезда всегда состояли из вагонов трех классов.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: подземная железная дорога.

Станция Стоукуэлл. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1890


Действительно, поездка на подземке была удовольствием не из приятных. Даже после внедрения электрической тяги — но до завершения строительства вентиляционной системы — духота в туннелях была просто ужасающей. После подземки уличный воздух, наполненный запахом конского навоза и, позднее, испарениями полусгоревшего бензина, казался опьяняюще свежим по сравнению с удушливыми миазмами внизу. Поэтому те слои общества, к которым принадлежали Шерлок Холмс и доктор Уотсон, старались пользоваться этим средством транспорта только в случае крайней необходимости — например, во время знаменитых ноябрьских «гороховых» туманов, когда опускавшийся на город смог практически парализовывал всякое движение транспорта. То, как выглядела поездка на подземке, можно представить из воспоминаний Эдмондо де Амициса «Памятные записки о Лондоне» (после 1883):

«Однажды, оказавшись около одной станции, я подумал: а не совершить ли мне поездку на подземной железной дороге? Я спускаюсь по двум или трем лестницам и оказываюсь внезапно брошенным из дневного света во мрак, среди слабых фонарей, людей и шума, поездов прибывающих и отбывающих в темноту. Меня толкают и пихают; люди выпрыгивают и люди вскакивают в вагоны; пока я выспрашиваю, где второй класс, поезд ушел. „Что это значит?“ — говорю я служащему. „Не берите в голову, — отвечает он. — Вот другой“. Поезда не следуют друг за другом, но преследуют один другого. Прибывает другой поезд, я вскакиваю, и мы уносимся подобно стреле. Затем начинается новое зрелище. Мы мчимся через неизвестность, среди основания города. Сначала мы похоронены в непроглядной темноте, затем мы видим на мгновение тусклый свет дня и снова погружаемся во мрак, прерываемый тут и там странными сполохами; затем в промежутке тысячи огней станции, которая появляется и немедленно исчезает; поезда проходят невидимыми; затем неожиданная остановка, тысячи лиц ожидающей толпы, освещенной словно отсветами пожара, и затем снова прочь посреди оглушительного шума хлопающих дверей, звенящих звонков и пыхтящей паровой машины; снова темнота, поезда и вспышки дневного света, снова освещенные станции, снова проносящиеся, приближающиеся и исчезающие толпы, пока мы, наконец, не достигаем конечной станции; я спрыгиваю; поезд исчезает, меня пропихивают через дверь, чуть не выносят на лестницу, и я оказываюсь на дневном свете. Но где? Что это за город?»

Р. Д. Бламенфельд записал в дневнике 23 июня 1887 года:

«Сегодня у меня был первый опыт сошествия в Аид, и если действительность должна походить на это, я больше никогда не буду делать ничего скверного. Я вошел в подземную железную дорогу на Бейкер-стрит, покинув дом Арчибальда Форбза. Я хотел съездить на Мургейт-стрит в Сити. Было очень тепло — для Лондона, по крайней мере. Купе, в котором я сидел, было заполнено пассажирами, которые курили трубки по британской привычке, а поскольку дым и сера от машины заполняют туннель, все окна должны были быть закрыты. Атмосфера была смесью серы, угольной пыли и вонючего дыма от масляной лампы наверху; так что к тому времени, когда мы достигли Мургейт-стрит, я был почти мертв от удушья и жары. Я полагаю, что эти подземные железные дороги должны вскоре быть прекращены, поскольку они являются угрозой здоровью. Несколько минут экономии не могут приниматься в расчет, поскольку хэнсомские кэбы и омнибусы, которые везут самые быстрые лошади, которых я где-либо видел, делают эту работу лучше всего».

Не способствовала популярности подземки в средних и высших классах и опасность террористических актов со стороны радикальных ирландских националистов, совершенно реальная в первой половине 1880-х годов, когда была произведена целая серия взрывов в общественных местах Лондона. (Взрывы в автобусах и подземке 7 июля 2006 года показали, что опасность не миновала и по прошествии полутора веков.) Так, 30 октября 1883 года в туннеле между станциями Чаринг-Кросс и Вестминстер взорвался динамитный заряд; к счастью, обошлось без человеческих жертв. Однако вторым взрывом в тот же день в 20:13 у станции Прейд-стрит, где соединялись линии Столичной и Большой Северной железных дорог, было серьезно ранено и покалечено 62 человека в вагоне третьего класса. Ночью 27 февраля 1884 года, в 01:03, внезапно взлетела на воздух камера хранения на станции Виктория — на станции подземки, а не на основном вокзале Виктория — и два человека вместе с ней. 2 января 1885 ирландцы взорвали динамитный патрон в 9 утра на Столичной (подземной) железной дороге близ Гоуэр-стрит. Был также ряд случаев ложной тревоги и находок снаряженных взрывных устройств до того, как они были приведены в действие.

Однако сеть подземных железных дорог Лондона неуклонно расширялась, и уже за 1884 год подземка перевезла 110 миллионов пассажиров. Постепенно менялось и отношение к ней со стороны леди и джентльменов. Джон Голсуорси в романе «Состоятельный человек» (1906), повествующем о Лондоне 1887 года, между делом сообщает: «…сегодня все отправились на подземку». Не случайно уже в рассказе «Союз рыжих», события которого датируются 1890 годом, Шерлок Холмс с Уотсоном едут к Джабезу Уилсону на Сакс-Кобург-сквер подземкой до станции Олдерсгейт.

Линиями подземки владели две конкурирующие железнодорожные компании: Окружная железная дорога и Столичная железная дорога. Понуждаемые актами парламента, логикой развития городской транспортной системы и дороговизной строительства в Сити, обе компании вынуждены были объединить свои усилия и к 1884 году совместно построить единое Внутреннее кольцо. Поезда ходили по этой замкнутой линии в обоих направлениях, и она соединяла все вокзалы больших железных дорог, позволяя пассажирам переходить от станций подземки к этим вокзалам под крышей — везде, за исключением перехода между вокзалом Фенчерч-стрит и станцией Марк-лэйн, где под открытым небом было 3 минуты хода пешком.

За Внутренним кольцом последовало Среднее кольцо, затем Внешнее кольцо, однако ни одно из них в действительности не было замкнутым кольцевым маршрутом. Окружная дорога развивала также радиальные линии в западном направлении, а Столичная — в восточном.

На обеих дорогах ходили безтендерные локомотивы-танки с паровыми машинами конденсаторного типа. Окружная дорога использовала деревянные четырехколесные вагоны, обычно сцепленные по 9 в одном составе. На линиях Столичной дороги также имелось некоторое количество 4-колесных вагонов, но большинство были 8-колесными, с четырьмя осями на жесткой раме. Двухосные вагонные тележки, как у современных железнодорожных вагонов, появились только в 1898 г. Действие рассказа «Чертежи Брюса-Партингтона», где от тряски на стрелках у станции Олдгэйт свалился с крыши вагона труп Кадогена Уэста, происходит в 1895, так что вагон этот был еще старой конструкции. (В истории лондонской подземки было два случая, когда по ней специально возили покойников. Правда, в гробах: тело лидера либеральной партии Гладстона и тело благотворителя и социального реформатора доктора Барнардо.)

В пределах Внутренней кольцевой дороги поезда в течение дня ходили в разные часы с интервалом в одну, три и десять минут, а с начала движения в 5:30 утра и до 7 утра и с 22 часов до полуночи с интервалом от десяти до двадцати минут. По воскресеньям с 11 до 13 часов (во время богослужения в церквях) поезда не ходили вовсе.

Взяв в кассе билет, пассажир спускался по лестнице на станцию. На первой же площадке контролер проверял билеты и указывал, с какой платформы нужно садиться в вагон. Большая красная буква «О» на билетах (Outer) указывала на Внешнее кольцо, буква «I» (Inner) — на Внутреннее. Особый указатель показывал направление ближайшего поезда, а на самом паровозе белыми буквами обозначалось название конечной станции. На остановках кондуктора выкрикивали названия станций. При выходе билеты отбирались.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: подземная железная дорога.

Пассажиры с сезонными билетами пытаются найти места в вагонах. Нач. 1900-х


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: подземная железная дорога.

Кассы и турникеты на станции подземки. Ок. 1912


В 1905 году на основных линиях подземки (последние паровозы исчезли на периферийных линиях только к концу Перовой мировой войны) был произведен переход на электрическую тягу. Но электропоезда уже не были к тому времени новшеством: начало эксплуатации локомотивов на электрической тяге относится к последнему десятилетию XIX в.

4 ноября 1890 года принц Уэльский, будущий король Эдуард VII, открыл линию между Стокуэллом и Кинг-Уильям-стрит (близ Монумента), принадлежавшую железной дороге Сити и Южного Лондона, проложенную на значительной глубине туннельным способом и вскоре прозванную «The Tube» («труба»). Новая линия проходила примерно в 20 м от поверхности, и на ее станциях имелись лифты (приводимые в движение гидронасосами мощностью 100 л. с.) и винтовые лестницы (первый эскалатор появился лишь в 1911 г.). Новые туннели были ниже и уже старых, так как это удешевляло строительство, и с самого начала электрифицированы. В сечении они были круглыми, в то время как проложенные открытым способом — прямоугольными с основанием, много большим высоты. В начале XX в. туннели этой линии протянулись в северные и южные пригороды Лондона.


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: подземная железная дорога.

Электрический подземный поезд. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1890


Первые электропоезда состояли из трех небольших узких вагонов. Локомотивы были всего 4 с небольшим метра в длину. Они снимали постоянный ток с внешнего рельса, проложенного между обычными рельсами, и использовали эти последние для замыкания цепи. Вагоны заранее были спроектированы так, чтобы вписываться в диаметр первоначальных туннелей, равный 3,1 м, имели в длину 8,2 м и весили всего 8 т. Поскольку они предназначались для эксплуатации в туннелях, где пассажирам нечего было рассматривать, вагоны были лишены полноразмерных окон и имели только маленькие застекленные окошки под самой крышей. Внутри находились продольно расположенные скамьи с высокими, до самых окошек, мягкими спинками, обтянутыми тканью. Выход из вагонов осуществлялся в его торцах, где находились двойные сдвигающиеся двери, ведущие на открытые вагонные площадки. Площадки имели воротца, которые были закрыты между станциями и открывались кондукторами, чтобы позволить пассажирам войти или выйти. Поскольку окна отсутствовали, кондуктор должен был объявлять названия станций; часто из-за шума ему приходилось кричать, чтобы пассажиры могли его услышать. Интерьер этих вагонов был настолько клаустрофобным, что за отсутствие окон и сиденья с обивкой их прозвали «paddled-cells» — так назывались обитые войлоком палаты для буйнопомешаных в психушках. А журнал «Панч» окрестил новую линию «железной дорогой с коробками сардин».


Бейкер-стрит и окрестности Транспорт: подземная железная дорога.

Внутренний вид вагона Темзенского туннеля. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1870


Как бы ни были часты или редки поездки Холмса с Уотсоном на подземке, начальным пунктом отправления была станция Бейкер-стрит. Пассажирские платформы этой станции полностью находились под землей. Подвесные шарообразные плафоны имели внутри газовые рожки, хотя дневной свет проникал через кирпичные ниши, которые первоначально были застеклены. Однако уже через неделю стекла были убраны для вентиляции. В XX веке станция была надстроена, и освещение платформ дневным светом стало невозможно. К 150-летию станции была проведена реконструкция и в нишах установлены специальные светильники, имитирующие дневное освещение.

Когда в марте 1906 г. была запущена железная дорога Бейкер-стрит — Ватерлоо (Бейкерлоо или Бейкерлу, как ее сразу же прозвали), на Бейкер-стрит появилась еще одна станция, на этот раз туннельного типа. Но Холмс к этому времени уже покинул дом 221-б и переселился в Суссекс.

Частные детективы

Почему полиция обращалась за консультациями именно к Шерлоку Холмсу, а не к другим частным детективам, и чем таким Холмс выделялся среди своих коллег-конкурентов?

Для начала заглянем в известный лондонский «Почтовый справочник Келли» на 1881 г. Под рубрикой INQUIRY OFFICES, «Конторы по наведению справок», что в современном английском скорее обозначает справочное бюро, нежели сыскное агентство, 18 записей. Среди них Игнатиус Пол Поллаки, корреспондент «Иностранной полицейской газеты», и Томас Джолли Дейт, в будущем неплохо развернувший свою деятельность. Death, т. е. Смерть («Словарь английских фамилий» А. И. Рыбакина дает такие варианты: Дейт, Дет, Дит, Диат) — хорошая фамилия для частного сыщика.

Есть фамилии, о которых мне ничего не удалось узнать — видимо, они недолго продержались в этом бизнесе.

«Флинт & Ко.», британское и иностранное коммерческое справочное бюро. А также «Стаббс & Ко.», тоже коммерческое справочное бюро, располагавшее для своих подписчиков более чем 2 миллионами записей о различных коммерсантах и фирмах. Двое из частных детективов, Чарльз Уэрледж и Урия Кук, держали офисы в №№ 8 и 9 по Крейгс-корт близ Чаринг-Кросса в Уайтхолле, во дворе по соседству со старым Скотланд-Ярдом, в котором в течение всей жизни Холмса непременно квартировали какие-нибудь детективные агентства.


Бейкер-стрит и окрестности Частные детективы.

Раздел лондонского почтового справочника Келли на 1891 год, посвященный частным детективам. Так он должен был выглядеть в год исчезновения Холмса, если бы великий детектив был реальным человеком


Особенно интересны две фамилии: Натаниэль Драскович с Саут-Ламбет-роуд, 64, в южном Лондоне и Джон Миклджон с Йорк-билдингс, 20 в Адельфи. В 1870-х старшие инспекторы Детективного отдела Скотланд-Ярда Драскович и Миклджон были весьма успешными сыщиками, а Драскович пользовался заслуженной славой лучшего сыщика Великобритании. Более того, известность его была вполне международной. Когда в 1879 г. Степан Кравчинский убил кинжалом главноначальствующего Третьего отделения Мезенцева, сменивший на короткое время убитого генерал Селиверстов предполагал обратиться к «знаменитому сыщику Друсковицу» для организации заграничного сыска за народовольцами. Но сделать он этого не смог. Потому что тот находился в это время в тюрьме. Равно как и Миклджон. В 1877 г. разразился грандиозный скандал, приведший к реформированию уголовного розыска в лондонской полиции. Оба детектива были арестованы и вместе с еще одним своим коллегой обвинены в коррупции. Выйдя на свободу в 1880, оба занялись тем, что умели лучше всего — сыском. Драскович даже опубликовал свою рекламу в «Таймс», но в конце 1881 умер. Миклджон же еще, по крайней мере, до начала XX века продолжал свою деятельность.

Еще один частный детектив, отсутствующий в этом списке, стал известен публике из-за дела об исчезновении немеца-булочника Ибера Наполеона Штангера. Звали детектива Уэндел Шерер, он проживал в Байсуотере на Чепстоу-плэйс, 28. В апреле 1882 года Шерер поместил в прессе объявления, предлагая вознаграждение в 50 фунтов за любую информацию относительно местонахождения исчезнувшего из своего дома Штангера. Штангер так и не был найден, но благодаря частному сыщику перед судом предстали вдова и хозяин пекарни Франц Феликс Штумм. Дело против фрау Штангер развалилось, а Штумм был приговорен к 10 годам исправительных работ за подделку и использование чека на 76 фунтов 15 шилл., выписанного от имени Штангера.

Если взглянуть в справочник на 1894 год — год «воскрешения» Шерлока Холмса, то сразу бросается в глаза увеличившееся количество частных детективов. Среди них опять же выделяется группа бывших офицеров полиции: например, Моррис Моузер, бывший инспектор Особого Ирландского отдела, во времена борьбы с ирландскими террористами во второй половине 1880-х наблюдавший за портами во Франции, или Джон Праунсмандел, также бывший детектив из Скотланд-Ярда, начавший частный детективный бизнес одновременно с Шерлоком Холмсом. Есть здесь и мистер Смерть, Томас Джолли Дейт, который нашел для себя видных австралийских нанимателей — Артура Кабитта, агента по розыску пропавших друзей и наведению справок из Сиднея, и частного детектива Доудена из Мельбурна. В Сити появилась своя частная сыскная контора, управляющим которой был Генри Слейтер.

Когда Шерлок Холмс удалился от дел, частный сыск принял уже вполне современные формы. Чего стоило ведущее детективное агентство Джона Баркли, располагавшееся на Стрэнде, 380! Оно имело штат детективов, среди которых были как мужчины, так и женщины. В перечень услуг входили тайная слежка, расследования, сбор информации, представление свидетельств на суде, бракоразводные процессы и т. д. Но основной костяк частных сыщиков по-прежнему составляли выходившие на пенсию инспекторы Скотланд-Ярда. После пенсионной реформы 1890 года у офицеров, раненных во время исполнения служебных обязанностей, или чье здоровье ослабело на службе, появилась возможность досрочно выйти в отставку с улучшенной пенсией, и многие пользовались этой возможностью. В отставке, будучи еще вполне деятельными людьми, они продолжали заниматься тем, что умели, только уже частным образом. Среди частных детективов были такие известные полицейские офицеры, как Абберлин и Рид, охотившиеся в свое время на Джека Потрошителя, Джон Конкуэст из Скотланд-Ярда и однофамилец нашего Холмса Фредерик Холмс из полиции Сити. Главный враг ирландских террористов в 1883–1893 годах старший инспектор Джон Литтлчайлд, руководитель Секретного отдела (впоследствии Особого отдела) Департамента уголовных расследований Скотланд-Ярда, тоже был на пенсии успешным частным детективом. Именно доказательствам, собранным частным сыщиком Литтлчайлдом, был обязан своим тюремным заключением Оскар Уайльд.

В роли частных агентов бывшие полицейские действовали теми же методами, что и на службе: опросы свидетелей, собственные осведомители, часто шантаж и подкуп. Они не могли предложить ничего нового своим коллегам, продолжавшим служить в полиции. Среди частных сыщиков, не имевших полицейского опыта, тоже мало было тех, кто мог предложить что-то новое. Та же слежка, осведомители и шантаж. Тем более что среди них часто попадались люди с уголовным прошлым. Например, детектив Легран, нанятый Уайтчеплским комитетом бдительности и газетой «Ивнинг Ньюс» для поисков Джека Потрошителя в 1888 году, в действительности являлся недавно выпущенным из каторжной тюрьмы преступником, шантажистом, содержателем борделей и, не исключено, самим Потрошителем. Поэтому Шерлок Холмс с его совершенно новым подходом к расследованию был настоящей находкой для Скотланд-Ярда. Не случайно в Египте в начале XX в. знакомство с рассказами Конана Дойла входило в обязательную программу обучения следователей по уголовным делам.


Бейкер-стрит и окрестности Частные детективы.

Инспектор Джон Литтлчайлд при выходе в отставку. Рисунок из газеты «Penny Illustrated Paper». 1893


С другой стороны, надо иметь в виду, что целью полиции было не столько раскрыть преступление — нераскрытые преступления были редки, а в случае серьезных преступлений против собственности — чрезвычайно редки, сколько передать виновного в руки правосудия. В 1902 году вышедший в отставку директор Депратамента уголовных расследований, помощник комиссара сэр Роберт Андерсон, возглавлявший сыск в течение двенадцати лет детективной карьеры Холмса, написал статью «Шерлок Холмс с точки зрения Скотланд-Ярда». В ней он выразил оценку Великого детектива с точки зрения полиции. «Существует большое различие между работой ответственного полицейского, делом которого является отдача преступников под суд, — писал сэр Роберт, — и работой „частного детектива“, который должен просто установить факты и раскрыть кажущиеся тайны… Кроме того, вовсе не в обнаружении преступника состоит самая большая трудность полицейской работы, а в обнаружении улик для его обвинения».


Бейкер-стрит и окрестности Частные детективы.

Детектив-консультант Шерлок Холмс и его полицейские коллеги детектив-инспекторы Грегсон и Лестрейд. Иллюстрация к повести «Этюд в Багровых тонах» в альманахе «Beeton's Christmas Annual». 1887


Различие между полицейскими детективами и Холмсом Андерсон видел не только в целях расследования, но часто и в незаконных методах, которыми действовал последний.

«При первом нашем знакомстве с ним в „Этюде в багровых тонах“, — продолжал сэр Роберт, — он заявляет о своем презрении к Солнечной системе, и нас не должно удивлять его безразличие к тонкостям английского законодательства. Так, нам говорят, что Джефферсон Хоуп „предстал перед магистратами в течение недели“. В „Человеке с рассеченной губой“ полиция на Боу-стрит „замяла дело“, очевидно, без вмешательства магистрата вообще. А в „Знаке четырех“ заключительная сцена напоминает нам одну из диккенсовских историй. Джонатан Смолл сидит вчетвером с нашими двумя друзьями и офицером с Боу-стрит, под чьим арестом он находится, в квартире на Бейкер-стрит, которую мы так хорошо знаем; и, устроившись в уютном кресле, со стаканом в руке, проводит приятный час, рассказывая историю своих преступлений. Так это еще увенчано позволением доктору Уотсону унести главную улику, ларец с сокровищами, в котором, как предполагается, находятся драгоценности бесценной стоимости. Он везет его в кэбе в дом своей невесты и в ее присутствии взламывает ларец кочергой!»


Бейкер-стрит и окрестности Частные детективы.

Частный детектив Шерлок Холмс за работой. Рисунок Сидни Паджета к рассказу «Тайна Боскомской долины». Журнал «The Strand Magazine». 1891


«Но даже эти удивительные дела затмеваются подвигами по части покрытия уголовных преступлений нашим героем. Некоторые из нас поступали так, но не без опаски и только в маловажных вопросах. Шерлок Холмс же демонстрирует свое откровенное презрение к закону, действуя таким образом по отношению к уголовным преступлениям исключительной серьезности, как в „Голубом карбункуле“ и „Берилловой диадеме“. А в „Тайне Боскомской долины“ он чрезвычайно долго покрывает убийцу, хотя в преступлении обвинен невинный человек».

Полиция

К моменту прибытия Шерлока Холмса в Лондон структура британской полиции уже оформилась и оставалась практически неизменной, за исключением тех подразделений, которые можно отнести к специальным службам, а не к обычной линейной (униформированной) или к уголовной полиции. Существовали две независимые полицейские силы, делившие контроль над городом: полиция Сити, созданная актом парламента от 1836 года, чья юрисдикция распространялась на площадь в одну квадратную милю в центре Лондона, и Столичная полиция (Metropolitan Police), которая с 1829 г. обеспечивала порядок в остальной части британской столицы. Полицию Сити финансировали, соответственно, Корпорации Сити, а Столичную — Министерство внутренних дел.

Полицейские во времена Шерлока Холмса были одеты в синий (светлее, чем современный темно-синий) мундир с восемью пуговицами, который появился в 1864 г., сменив прежний фрачный мундир. В 1897 году дополнительно был введен облегченный летний (его носили с мая по сентябрь) синий сержевый мундир с пятью пуговицами и с двумя нагрудными карманами. Чтобы избежать обвинений в шпионаже и провокаторстве, полицейским предписывалось носить мундир также и вне службы, даже дома. А для отличия полисмена на дежурстве от тех, кто в данное время не исполнял служебных обязанностей, первые носили на запястье специальную нарукавную повязку с вертикальными бело-синими полосами: констебли на левой руке, а сержанты — на правой. Полицейские Сити имели точно такую же повязку, но полосы на ней были белыми и красными. При стирке белые полосы приобретали розоватый оттенок, и даже обильное использование мела перед парадами не могло скрыть их подлинный цвет. В 1870 г. строгость в отношении обязательного ношения мундира во всякое время ослабла, но дежурную повязку носили вплоть до 1968 г. Одновременно младшим чинам Столичной полиции, констеблям и сержантам, позволялось носить усы и бороду такой длины, чтобы они не закрывали личный номер на воротнике мундира.

Личный номер (непременно с буквой дивизиона, в полиции Сити желтый, а в Столичной — белый) во времена Шерлока Холмса у констеблей был трехзначный, у сержантов — двузначный. Двузначные номера для сержантов были введены в 1860-х, и это нововведение привело к отмене ношения сержантами нарукавной повязки на правом запястье: с этих пор она носилась всеми только на левой руке. Однако еще долго память об этой отличительной черте сохранялась в традиции констеблей теребить правый рукав, когда надо было предупредить товарища о приближении проверяющего сержанта. Полицейские сержанты с 1864 г. также носили на рукаве шевроны, указывающие на ранг (класс).

Прежний шлем с «петушиным гребнем», носившийся Столичной полицией с 1863 г., в 1870 г. заменили на шлем прусского образца. Он был более округлый и имел более милитаристский вид, а кроме того, был лишен характерного гребня, придававшего ему сходство с римским шлемом. Вместо гребня на самой макушке шлема крепилась черненая металлическая розетка. Снаружи пробковый каркас шлема был покрыт чехлом-шестиклинкой из тяжелого сукна-мельтона, а изнутри — зеленым вощеным материалом вроде искусственной кожи. Около 1875 г. прежняя кокарда в виде венка, обвивающего подвязку со словами «Столичная полиция» и номером офицера, была заменена новой, в форме брауншвейгской восьмиконечной звезды с короной наверху. Шедшая по кругу подвязка с надписью «Столичная полиция» осталась, в центре обозначался номер владельца шлема и буква полицейского дивизиона, к которому тот принадлежал. Инспекторы носили на парадных шлемах такую же звезду, но без номера, а только с буквой дивизиона. Во время обычного дежурства им полагалось вместо шлема форменное кепи. Полиция Сити продолжала носить старый «гребенчатый» шлем, а вместо брауншвейгской звезды — герб Лондонского Сити.

На дежурстве каждый констебль имел при себе стандартный набор принадлежностей для выполнения своего полицейского долга: короткую 40-сантиметровую дубинку, наручники, трещотку или свисток, а также масляный фонарь «бычий глаз» с линзой, при помощи которой можно было устанавливать ближний либо дальний свет, либо вовсе перекрывать его особой шторкой — о таких фонарях уже говорилось в главе об освещении.

Дубинки во времена Холмса делались ротанговые, до января 1887 г. их носили на ремне в особой кобуре, в дальнейшем для дубинок на штанах пришивался специальный карман. Полицейские фонари не гасились все дежурство и разогревались так сильно, что в ненастные холодные дни констебли использовали их как грелки и даже умудрялись кипятить на них чай. Фонари обжигали пальцы и пачкали масляными пятнами униформу. По утрам лица многих полицейских были покрыты сажей, которую трудно было смыть. Однако эти фонари оставались в ходу вплоть до 1920-х. Полицейские металлические свистки в Столичной полиции появились в 1884 г., до этого полиция в Лондоне использовала трещотки. Они представляли собой деревянную ручку с закрепленной на ее оси дубовой рамкой. При вращении рамки одна или две металлические пластины, закрепленные одним концом на раме, задевали за собачку, издавая при этом громкий звук. Трещоткой можно было подать другим констеблям сигнал о помощи и даже напугать скопище социалистов, имитируя звук копыт скачущей на их разгон конной полиции. В 1883 г. опытным путем было выяснено, что звук свистка слышен на расстоянии вдвое большем, чем звук трещотки, и это решило ее судьбу. Производство свистков было поручено компании «Дж. Хадсон и Ко», и к 1887 г. они полностью вытеснили трещотку. В полиции Сити тоже отказались от трещотки, но окончательно это произошло на два года позже, чем у коллег из Столичной полиции. Еще одной обязательной, но никогда не используемой на дежурстве принадлежностью полицейского снаряжения были сабли. Полицейские сабли образца 1871 г. были разработаны на основе военно-морской абордажной сабли (cutlass); констебли обучались владеть ими, но хранилось это холодное оружие всегда в участке в кабинете дежурного инспектора. С 1898 г., после ряда нападений на констеблей и убийства констебля Болдуина, их вооружили также револьверами системы Уэбли, причем каждый мог выбрать, брать в патруль оружие или нет.


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Сигнальная полицейская трещотка. Трещотки были заменены свистками в 1884 году


Все полицейские силы Столичной полиции (Metropolitan Police) находились под управлением главного комиссара, который, действуя под непосредственным началом министра внутренних дел, отвечал за всю полицейскую систему Столичного полицейского округа (15 миль в окружности от Чаринг-Кросса, исключая Сити). Главных комиссаров на веку Холмса было четыре: подполковник сэр Эдмунд Хендерсон (1869–86), бывший руководитель иерусалимских раскопок полковник сэр Чарльз Уоррен (1886–88), Джеймс Монро (1888–90), однорукий полковник сэр Эдуард Бредфорд, потерявший руку в Индии в пасти тигрицы (1890–1903), и сэр Эдуард Хенри (1903–18). Под руководством главного комиссара находились три помощника комиссара, двое из которых занимались общеполицейскими вопросами, а третий отвечал за Департамент уголовных расследований.

Исполнительной единицей полицейской организации в Лондоне был дивизион. Весь Столичный полицейский округ, включая Темзу, был разбит на 22 дивизиона, обозначаемых буквами английского алфавита (в 1904 году, после отбытия Шерлока Холмса в Суссекс, их количество выросло сразу на десяток). Там, где плотность населения была велика, а движение транспорта очень активно, дивизионы охватывали меньшую территорию, а в пригородах и по соседству с Лондоном имели большую протяженность. Во главе каждого из дивизионов находился офицер, называемый суперинтендантом, который являлся представителем полицейской власти в пределах дивизиона и отвечал перед своим начальством за эффективное управление и решение всех вопросов, связанных с полицейским администрированием. В тогдашней России аналогами дивизионам и суперинтендантам были городские части и частные приставы. Суперинтендант был высшей должностью, до которой мог дослужиться простой констебль (рядовой полицейский). Под его командованием находилось несколько сот констеблей, распределенных по различным участкам в дивизионе. В иерархии каждого дивизиона имелись также старший инспектор, от 20 до 50 инспекторов и от 40 до 70 сержантов.

Все дивизионы имели прямую телеграфную связь со штаб-квартирой и друг с другом, а во внешних округах с 1888 года стала внедряться американская система электрической связи между фиксированными постами на улицах и полицейскими участками.

Штаб-квартира полиции Лондонского Сити с 1842 года находилась на Олд-Джури, 26. Она имела собственного комиссара, помощника комиссара, старшего суперинтенданта, собственных инспекторов, сержантов и констеблей, а также занимавшийся большей частью экономическими преступлениями собственный отдел уголовного розыска из 12 детектив-инспекторов, 7 детектив-сержантов и 21 детектив-констебля под началом суперинтенданта Джона Макуилльяма.

Холмс вел на территории Сити несколько дел. В «Приключениях клерка» сержант полиции Сити Тьюсон с помощью подоспевшего констебля Поллока арестовал грабителя Беддингтона. Но иногда Конан Дойл игнорировал существование этой полиции. Показателен в этом отношении рассказ «Чертежи Брюса-Партингтона». Осмотром места на станции Олдгэйт, где был найден труп Кадогена Уэста, занимался, кроме Холмса и Уотсона, инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда в сопровождении «краснолицего и весьма услужливого старого джентльмена, представлявшего в своем лице железнодорожную компанию». Положим, последний мог быть старшим инспектором полиции Столичной железнодорожной компании Уильямом Госденом. А вот Лестрейду делать на Олдгэйт было нечего: эта станция находилась на территории Сити, не подпадавшей под юрисдикцию Скотланд-Ярда. Хотя при чрезвычайных обстоятельствах обе полиции могли действовать на территории друг друга, формально чрезвычайных обстоятельств не было, и при обследовании места находки мертвого тела, как и при обследовании вагонов, должен был присутствовать представитель полиции Сити.

Дежурство как в Сити, так и в Столичном округе осуществлялось патрулями, имевшими замкнутый маршрут, обход которого предписывалось производить со скоростью около 4 км/ч. На каждый маршрут назначался только один полицейский. Средняя длина маршрута Столичной полиции составляла днем 7,5 миль, а ночью — 2 мили. В предместьях маршруты были значительно длиннее, и их обход часто занимал до 4 часов. Маршруты в Сити были гораздо короче и занимали 15–20 минут. Надзор за констеблями вели инспекторы и сержанты. Чтобы они знали, где и в какой момент могут найти того или иного констебля, маршруты были рассчитаны по времени, и констебль должен был точно соблюдать график патрулирования, часто даже в ущерб своим обязанностям. В полиции Сити вплоть до 1960-х выпускались специальные маршрутные книжки, содержавшие планы улиц для каждого маршрута с обозначенными границами ответственности патрульных и зданиями, наиболее уязвимыми для ограблений. Предполагалось, что во время каждого круга констебль проверяет двери, чтобы убедиться в их неприкосновенности за время его отсутствия. На особо богатых улицах констеблям давали сумки со специальными пружинными зажимами из китового уса, которые вставлялись как клинья в щели между дверями и косяком и выскакивали, предупреждая о возможном незаконном проникновении в помещение. Часто также двери пломбировались посредством наклеивания хлопчатобумажных нитей. Никаких перерывов на отдых в течение одной смены не дозволялось, но среди констеблей была широко распространена практика отдыхать в черных ходах подходящих трактиров. Ночью констебли часто брали с собой оловянные фляги с чаем, который мог быть разогрет на «бычьем глазе», но чаще патрульные просто взбирались на фонарный столб где-нибудь по пути обхода и ставили фляги около газовой горелки, так что в течение ночи у них всегда наготове был горячий чай.


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

«Долг и удовольствие». Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1872


Кроме патрулей, с 10 вечера до часа ночи на фиксированные посты заступали констебли, находившиеся там постоянно и доступные все это время для публики. В случае если кто-нибудь поднимал тревогу при помощи трещотки либо бил в колокол, такой констебль был обязан немедленно проследовать туда и оказать помощь. Любой патрульный констебль, первым оказавшийся близ покинутого поста, должен был занять место ушедшего товарища.


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Констебль и бродяга. Рисунок из журнала «Punch». 1917


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Полицейский, нанятый для обеспечения порядка на вечеринке. Рисунок из журнала «Punch». 1891


В среднем классе было принято нанимать констеблей для присутствия на вечеринках, торжествах, обедах и прочих подобных предприятиях, для чего можно было обратиться с просьбой к своему дивизионному суперинтенданту. Полицейские осуществляли такие дежурства в свободное от основной службы время, получая от нанимателей от 5 до 10 шилл. Даже инспектор Лестрейд был нанят друзьями Маккарти для расследования тайны Боскомской долины.

Полицейский «день» продолжался с 6 утра до 10 вечера; «ночь» — с 10 вечера до 10 утра. Во внутренних дивизионах дневное дежурство происходило в две смены по 4 часа, тогда как во внешних дивизионах, где патрульные маршруты были длиннее, констебль находился на ногах все 8 часов подряд. Если при работе в две смены констебль заступал в 6 утра, он дежурил до десяти, а потом с двух часов дня до шести. Его сменщик дежурил с десяти до двух и с шести до десяти. Ночью констебль дежурил все 8 часов, причем количество полицейских на дежурстве утраивалось по сравнению с дневным временем. Как правило, один месяц констебль дежурил днем, а в течение следующих двух месяцев ходил в ночное дежурство. Ежегодных отпусков им не полагалось, раз в две недели констебль имел право на выходной день.


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Констебль и пьяница. Рисунок из журнала «Punch». 1892


В среднем рабочий день суперинтенданта занимал 12 часов. На комиссии по вопросу полицейских пенсий суперинтендант Хантли сообщал, что он никогда не имеет положенной половины дня в субботу для отдыха и редко бывает дома по воскресеньям. За свою работу суперинтендант получал от 135 до 155 шиллингов в неделю (350–400 фунтов в год).

Плата констеблям после вступления в полицию составляла 24 шиллинга в неделю; после трех лет она вырастала до 27 шиллингов; после пяти лет — до 30 шиллингов (78 фунтов). Сержанты получали от 34 до 38 шиллингов (88–100 фунтов в год), инспекторы от 45 до 63 шиллингов (117–162 фунта в год); старшие инспекторы — 73 шиллинга (190 фунтов в год).


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Британский «бобби» и иностранные анархисты. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Пытаться составить представление о полицейских процедурах по рассказам Конана Дойла — занятие неблагодарное. Писатель имел о них очень слабое представление. Обычно после обнаружения трупа дело происходило примерно так: полицейский констебль (патрульный или вызванный с фиксированного поста), первым оказавшийся на месте происшествия, вызывал свистком или сигналами своего фонаря подмогу. Он оставался ответственным за порядок на месте до прибытия полицейского начальства, поэтому отправлял кого-то из пришедших констеблей за врачом (обычно посылали за полицейским дивизионным хирургом, но иногда это был просто ближайший дежурный врач). Другой констебль шел в полицейский участок за санитарной тележкой и возвращался с нею, дежурным участковым инспектором и некоторым количеством констеблей из резерва для установки оцепления. Врач на месте делал поверхностный осмотр, после чего труп отвозили в морг для вскрытия. При участках и частях не было своих моргов, последние принадлежали приходам или находились при лазаретах работных домов. Получив сведения о произошедшем на его участке убийстве, дежурный инспектор извещал об этом детективов (непосредственно, если имелся отдел уголовного розыска при том же участке, либо по телеграфу), и они тотчас отправлялись на место, чтобы перенять у линейной полиции руководство расследованием. Детективы устанавливали личность мертвого, и дело поступало в особый коронерский суд, где жюри присяжных должно было вынести вердикт о естественной причине смерти либо умышленном убийстве. Задачей уголовной полиции было не только искать и арестовывать подозреваемых, но и представлять на этот суд всех найденных значимых свидетелей.


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Образцовая полицейская санитарная тележка. Кон. 1880-х


Большинство действовавших в рассказах полицейских принадлежали именно к уголовной полиции. И инспектор Лестрейд, и Грегсон, и Грегори, и Этелни Джонс — все они были детектив-инспекторами из Центрального управления Департамента уголовных расследований Скотланд-Ярда. Холмс застал департамент уже после его преобразования в апреле 1878 из-за уже упоминавшегося скандального дела о коррупции. Возглавлялся он одним из помощников комиссара, которых за время карьеры Холмса было пятеро: Чарльз Винсент (1878–84), Джеймс Монро (1884–88), д-р Роберт Андерсон (1888–1901), Эдуард Хенри (1901–03) и Мелвилл Макнотен (1903–13). Именно Роберт Андерсон, бывший также известным теологом-миллинеаристом и удачливым борцом с ирландскими террористами в начале своей карьеры, написал статью о Холмсе с точки зрения полицейского.

Непосредственно работой детективов руководил главный констебль. В его подчинении были старший суперинтендант, три старших инспектора, два десятка инспекторов, детектив-сержанты и детектив-констебли. Находясь при центральном управлении Столичной полиции, Департамент занимался особо важными делами, при необходимости не ограничиваясь пределами Столичного округа, но и распространяя свою деятельность на всю территорию Великобритании. Однако большую часть розыскной деятельности осуществляли отделы уголовного розыска, имевшиеся при каждом дивизионе и возглавлявшиеся офицерами в должности местных инспекторов (Local Inspector). В штате этих отделов были детективы-сержанты и детективы-констебли (всего в дивизионных отделах было около 175 инспекторов и сержантов, а на дежурстве находилось 80 патрулей). Всякой уголовщиной, от краж до убийств, всегда начинали заниматься дивизионные отделы уголовного розыска, и только в особых случаях к ним на помощь приходили коллеги из центрального управления. Конан Дойл слабо разбирался в таких тонкостях. Обычно Шерлок Холмс имел дело с офицерами из Центрального управления, а в рассказах, где действуют местные инспекторы, они скорее принадлежат к линейной полиции, чем к детективному отделу дивизиона (например, полицейский инспектор Ланнер в «Постоянном пациенте»).


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Констебль Х2Ч, пьяный и ни на что не способный, может только дуть в свисток, призывая на помощь. Рисунок из журнала «Punch». 1892


Жалование в уголовной полиции было выше, чем в линейной (и это служило причиной антагонизма между обычными полицейскими и детективами), но туда не так легко было попасть. Требовалась рекомендация суперинтенданта, подтверждавшая, что соискатель действительно имеет способности к сыскной работе и показал себя в ней во время службы обычным полицейским констеблем в течение не менее чем двух лет. Если для поступления на службу в Столичную полицию требовался рост 5 футов 8 дюймов (172 см), в 1872 году снизившийся до 169 см, то при приеме на розыскную службу минимальный рост кандидата составлял 5 футов 7 дюймов — т. е. около 170 см, что было непреодолимым препятствием для многих, могших стать талантливыми сыщиками. Самым низкорослым детективом во времена Холмса был инспектор Эдмунд Рид из Эйч-дивизиона (Уайтчепл), имея только 165 см роста. Инспектор Лестрейд тоже был невелик ростом: возможно, его, как и Рида, взяли по личному разрешению министра внутренних дел.

В отличие от своих континентальных коллег, британские детективы были опутаны массой формальностей, мешавших работе (в мемуарах они постоянно жаловались на это и завидовали французам и русским, особенно в случаях, когда формальности не давали раскрыть дело или довести его до суда). Так, арест за серьезные преступления с дальнейшим содержанием под стражей мог быть произведен только по ордеру, выданному судьей; если полиция арестовывала человека по подозрению, она обязана была выдвинуть обвинение и отпустить его под залог, либо представить его в течение суток в суд упрощенного судопроизводства, либо в крайнем случае в ближайший доступный суд. Если это не удавалось сделать, полиция должна была отпустить подозреваемого под полицейский залог, обычно на семь дней, пока она готовила дело, собирала свидетельства и выдвигала обвинение. Существовала также масса сложностей и в обычной сыскной работе. Так, например, чтобы приехать из Лондона в Баскервиль-Холл, инспектор Лестрейд обязан был получить письменное разрешение от комиссара на эту поездку (более всего на расходование казенных денег). Даже для того, чтобы проследить за подозреваемым, едущим, скажем, на конке, и не платить за такую поездку из собственного кармана, детектив обязан был предварительно (!) получить разрешение на трату казенных средств от комиссара. Впрочем, самому комиссару было ненамного легче: поскольку казначей полиции числился не по полиции, а по Министерству внутренних дел, комиссару приходилось писать объяснительные казначею на расходование денег даже при покупке чернил.

По части внедрения в полицейскую практику новейших методов Скотланд-Ярд был довольно косным учреждением. Только в 1894 г. Скотланд-Ярд по решению комиссии Трупа взял на вооружение систему идентификации Альфонса Бертильона (с некоторым дополнением в виде системы идентификации Фрэнсиса Галтона по отпечаткам пальцев для рецидивистов). Был, наконец, введен антропометрический реестр в дополнение к реестру рецидивистов, который был передан из Министерства внутренних дел под контроль комиссара в Скотланд-Ярде. Про использование телефонов я уже говорил. Только с приходом Эдуарда Хенри в 1901 г. в Столичной полиции начались революционные изменения. Сперва дактилоскопия была принята как основной метод идентификации, отодвинув бертильонаж, а в 1903 г., когда Хенри стал комиссаром, стартовала телефонизация полицейских участков. Конечно, ко времени появления Холмса в Лондоне британские полицейские уже давно использовали фотографию, которая делалась, если преступник приговаривался к тюремному заключению, но отсутствие продуманной системы систематизации снижало ее эффективность.

С 1828 г. стал издаваться еженедельный бюллетень «Police Gazette», выпуск которого в 1883 году, при первом директоре Департамента уголовных расследований сэре Говарде Винсенте, был передан под ответственность Скотланд-Ярда. Это издание содержало гравюры украденных ценностей, фотографии преступников и классифицированные описания их примет. Хотя это был исключительно внутриведомственный бюллетень, Шерлоку Холмсу следовало бы приложить все усилия, чтобы получать его для пополнения вырезками своих справочных альбомов. Возможно, ему это удалось. В рассказе «Шесть Наполеонов» Уотсон отмечает: «Мистер Лестрейд из Скотланд-Ярда, нередко навещал нас по вечерам, и Шерлок Холмс положительно относился к его визитам, поскольку они позволяли ему быть в курсе всего, что происходило в штаб-квартире полиции».

Было в Скотланд-Ярде еще одно учреждение, которое, возможно, никогда не посещалось Холмсом, но в декабре 1892 его посетил Конан Дойл вместе с Джеромом К. Джеромом. Речь идет о знаменитом «Черном музее». Закон 1869 г. о собственности приговоренных и открытие центрального склада собственности заключенных в 1874 позволили полиции оставлять себе определенные вещи, принадлежавшие преступникам, для учебных целей. В 1877 г. инспектор Ним, отвечавший за склад, устроил в крохотной комнатке на третьем этаже обветшавшего здания № 1 по Грэйт-Скотланд-Ярд коллекцию воровских инструментов и посмертных гипсовых масок преступников. Отныне всех новоназначенных детективов отправляли сюда для ознакомления с этой коллекцией, тем более что главным качеством сыщика считалась его способность запомнить и опознать преступника. Ним демонстрировал им использование воровских инструментов, а затем, ознакомившись с гипсовыми болванами, они отправлялись на улицы, чтобы отыскать там соответствующие «преступные типы». «Черный музей» был закрыт для широкой публики, и допуск туда для тех, кто не принадлежал к Столичной полиции, был возможен только по особому разрешению комиссара. Но для Холмса, оказавшего полиции столько услуг, получить его, думаю, не составило бы труда, тем более что благодаря его усилиям в 1894 г. он пополнился, по крайней мере, еще одним экспонатом — духовым ружьем слепого немецкого механика фон Хердера.


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Детектив-инспектор инструктирует вновь поступивших агентов. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1887


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Здание Департамента уголовных расследований, взорванное ирландскими террористами. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1884


Коль уж мы заговорили о «Черном музее», нельзя не сказать и о самой штаб-квартире Столичной полиции. В 1829 г. комиссары Роуан и Мэйн приобрели под центральное управление дом 4 по Уайтхолл-плэйс, представлявший заднюю часть здания, выходившую во внутренний проезд. Проезд этот шел параллельно Уайтхолл-плэйс и носил название Грэйт-Скотланд-Ярд (Большой Шотландский Двор). До объединения Англии с Шотландией помещения вокруг двора служили местом, где останавливались шотландские короли или их послы. Со двора через заднюю дверь офицеры полиции входили и покидали управление комиссара, поэтому штаб-квартира получила прозвище Скотланд-Ярд по названию проезда, а вход в нее стал называться «Задний холл». Собственно Департамент уголовных расследований занимал с 1875 г. (совместно с отделом по лицензированию общественного транспорта) небольшое двухэтажное здание во дворе, в котором кабинеты детективов располагались на втором этаже. 31 мая 1884 г. здание получило значительные повреждения при взрыве заложенной в туалете бомбы. Уборная находилась на первом этаже прямо под помещениями Особого Ирландского отдела, и ирландские террористы рассчитывали одним махом уничтожить как хранившиеся в них документы, так и начальника отдела инспектора Литтлчайлда. Только счастливый случай позволил тогда избежать жертв. В 1886 г. детективы перебрались из здания в центре двора в два здания (№№ 21 и 22 по Уайтхолл-плэйс), в которых прежде располагались частная фирма и бюро находок Столичной полиции. Угловой дом занял Особый отдел, а в примыкающем к нему здании разместились остальные отделы Департамента уголовных расследований. На первом этаже в большой комнате справа находились детектив-иснпекторы первого класса с суперинтендантом, сидевшим в небольшом кабинете позади инспекторской комнаты. В цокольном этаже размещались детектив-сержанты. На втором этаже помощнику комиссара был отведен кабинет в задней части дома, а старшему суперинтенданту — смежный кабинет в передней части. Третий этаж занимали инспекторы и чиновники по переписке. К концу 1880-х уже и само Центральное управление не соответствовало требованиям времени — там просто не хватало места, одних конторских служащих было около 200 чел. «Неисчислимые книги скопились на лестницах так, что их почти невозможно сдвинуть, груды одежды, седел и упряжи, одеял и всякого рода вещей свалены в небольших каморках в состоянии, которое бы вне Скотланд-Ярда посчитали безнадежным беспорядком», — писала «Таймс» в 1890 г.


Бейкер-стрит и окрестности Полиция.

Здание Нового Скотланд-Ярда на набережной Темзы. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1890


Участок на набережной под новое здание Управления был куплен еще при министре внутренних дел Чайлдерсе, но само строительство началось только в 1888 г. При возведении здания было использовано 2500 т серого дартмутского гранита, вырубленного и обтесанного заключенными каторжной тюрьмы — это позволило значительно снизить расходы. Но хватило этого гранита только до третьего этажа. Всего же этажей было 8 по внешней стороне и 9 по внутренней, и верхние этажи надстраивали красным кирпичом с промежутками из белого камня. Углы здания были фланкированы башенками, а высокая крыша крыта черепицей из зеленого сланца. Теперь в 300 комнатах Нового Скотланд-Ярда полиция смогла разместить все службы центрального управления: департамент уголовных расследований, отделы, занимающиеся наемными экипажами, утерянной собственностью и надзором за осужденными, «Черный музей», собственную телеграфную станцию и типографию, которая ежедневно выпускала 4 экземпляра сборника приказов и других документов. Все отделы и комнаты Управления были теперь связаны друг с другом внутренним телефоном, хотя связь с внешним миром оставалась телеграфной. Новый Скотланд-Ярд был первым общественным зданием в Лондоне, которое имело полностью электрическое освещение, для чего в особой пристройке были установлены собственные электрогенераторы с четырьмя турбинами Парсонса. В октябре 1890 г. строительство было завершено, и именно сюда всю вторую половину своей карьеры захаживал Шерлок Холмс.

Речная полиция и погоня по Темзе

Ну, и напоследок остается рассказать о самом романтичном полицейском подразделении в Лондоне — речной полиции на Темзе. А поскольку книга заканчивается, позволю себе пригласить вас перед финалом прокатиться на полицейском катере в сентябре 1888 г. по следам знаменитой погони за Джонатаном Смоллом из «Знака четырех».


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Темзенская барка. Рисунок Э. Гримбла. 1896


Полиция Темзы берет свое начало в конце XVIII в., когда по инициативе Патрика Колкухауна и Джона Харриота и с одобрения правительства в самом центре тогдашнего Лондонского порта на Уоппинг-Хай-стрит 2 июля 1798 г. начало действовать Морское полицейское учреждение. До этого никем не охраняемая река была полна пиратов и воров. Эти речные пираты и воры похищали товары с разгружавшихся в порту судов на сумму до 500 тысяч фунтов стерлингов в год, а корона при Георге III ежегодно теряла до 50 тысяч фунтов таможенных доходов.

Официальным адресом Морской полиции стал Уоппинг-Нью-Стэйрз (Новая уоппингская пристань), 259. В 1839 г. речная полиция перешла под контроль Столичной полиции и превратилась в Темзенский дивизион.


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Штаб-квартира Темзенского дивизиона Столичной полиции в Уоппинге. Журнал «The Strand Magazine». 1891


Ответственности Темзенского дивизиона подлежала дистанция продолжительностью 17 миль от моста в Челси до речки Баркинг-Крик. В 1888 г. дивизионом руководил суперинтендант Джордж Скитс, в распоряжении которого находились: старший инспектор, 7 инспекторов первого класса, 40 инспекторов второго класса, 147 констеблей и 5 детектив-сержантов. В отличие от обычной полиции, которая строилась по армейскому образцу, речная полиция руководствовалась примером Королевского военно-морского флота, о чем свидетельствовала даже форма: вместо узкого мундира речные полицейские еще со времен Морской полиции носили двубортный синий бушлат, а вместо шлема — соломенную шляпу-канотье, покрытую черным лаком.

«Они крепкие, подтянутые, с бронзовым загаром парни, эти „мокрые Бобби“ лондонской полиции, — писал Эрнст Карр, побывавший в Уоппинге в 1901 году. — Постоянная обнаженность и долгие часы работы тяжелыми веслами превратили их в железных мужчин со стальными мускулами. Что-то неопределимое в лице и поведении выдает в них где угодно моряков — и, действительно, они целиком набраны среди опытных моряков и лодочников». Каждый из чинов речной полиции рангом от инспектора и выше был облечен правом таможенного досмотра.

Штаб-квартира речной полиции к моменту погони за «Авророй» находилась все там же в Уоппинге. В 1869 г. на месте старого здания — чуть выше входа в бывший Темзенский туннель инженера Бруннеля, рядом с построенной в том же году станцией подземки Уоппинг на Восточной Лондонской линии — было выстроено солидное кирпичное здание с арестантскими камерами, комнатой для задержанных и конторой, выходившей окнами на реку. (В 1908 г. вместо него было возведено другое здание, сохранившееся до сих пор.) Другой станцией Темзенской полиции был понтон, причаленный сразу же за мостом Ватерлоо ниже по течению. Здесь всегда стояла наготове шлюпка, предназначенная для спасения самоубийц. Эта шлюпка была оборудована специальным роликом на корме, позволявшим втаскивать в лодку пытавшихся утопиться с меньшими усилиями, чем этого требовало переваливание их через борт. По сведениям Темзенской полиции за 1887 г., на реке произошло 25 самоубийств, и еще 15 были предотвращены полицией.


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Полицейский скиф отгребает от пристани у станции речной полиции в Уоппинге. 1901


Несостоявшимся самоубийцам выдвигали обвинения, и они становились подопечными тюремного капеллана. Обычно такие спасенные из воды люди больше не пытались повторять свои попытки покончить с жизнью. На понтоне у моста Ватерлоо были оборудованы частные комнаты, где жил инспектор с женой, конторские помещения и арестантская. Здесь же был установлен телеграф. Имелась также запасная комната, где констебли держали свои непромокаемые плащи, и еще несколько комнат, одна из которых (сами полицейские называли ее «Приемной») предназначалась для приведения в чувство утонувших и имела кровать и ванну с горячей и холодной водой. На причал были вытащены лодки, а у его нижнего конца пришвартован паровой катер «Алерт».

В Попларе напротив Фолли-Уолл с 1856 по 1895 год в качестве понтона Темзенская полиция использовала бывший бриг «Мария Гордон» (получивший название «Роялист»), а в Эрите — поставленный на прикол тендер «Спрей».


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Полицейские находят подозрительного человека на одной из речных барок. Рисунок Гордона Брауни из книги «Living London». Ок. 1900


Обязанности речной полиции были обширны и хлопотны. Офицеры Темзенского дивизиона должны были охранять имущество кораблей, барж и прибрежных складов и причалов, не допускать к акватории известных воров и просто подозрительных личностей, предохранять корабли (до постановки на якорь) от появления на борту вербовщиков и агентов содержателей низкопошибных пансионов. Во время регат и особых водных праздников в Путни и других местах туда с центральной станции отправляли для поддержания порядка несколько лодок. Речные полицейские обязаны были препятствовать сбрасыванию мусора в реку; в случае возникновения пожара снабжать незамедлительной информацией плавучие пожарные паровые брандспойты и оказывать им помощь, а также ловить дезертиров и иных преступников, преступивших закон в открытом море.

Важной частью обязанностей Темзенского дивизиона являлся поиск тел убитых, самоубийц и случайно утонувших людей. Вылавливание трупа производилось только в течение одного приливного цикла, после чего считалось, что тело унесено за пределы досягаемости. Если же труп находили, то его сначала фотографировали, а затем сохраняли для установления личности в приходском морге, следуя в этом отношении общим правилам. Когда тело по приказу коронера предавали земле, одежда продолжала храниться приходскими властями, но демонстрировалась только тем, кто приносил полицейский ордер.

Второй выпуск журнала «Стрэнд», позднее прославившегося публикацией рассказов Конана Дойла, в 1891 году вышел со статьей «Ночь с Темзенской полицией», где описывался пример типичной патрульной ночи. Из очерка следует, что большая часть времени в патрулях была посвящена ловле воров и опознанию самоубийц. Шла в статье речь и о проблемах, связанных с отсутствием женщин в речной полиции: одна из иллюстраций показывала двух полицейских, снимающих мокрую одежду с пытавшейся утопиться женщины. «Первая мысль, которая придет читателю при взгляде на иллюстрации, — комментирует автор, — что эту работу должен делать представитель ее собственного пола». В обычных участках Столичной полиции для обыска арестанток нанимали женщин. Однако на понтонной станции у моста Ватерлоо не было места, где бы можно было постоянно держать женщину-полицейского, да и самоубийства женщин происходили не столь часто, чтобы можно было нанять кого-либо для этой цели специально.


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

«Спасите!» Полицейский спасает женщину из воды близ Тауэрского моста. Рисунок Гордона Брауни из книги «Living London». Ок. 1900


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Паровой катер «Алерт» оставляет дебаркадер Темзенской полиции у моста Ватерлоо. Журнал «The Strand Magazine». 1891


Сутки были разделены на четыре вахты, каждая по шесть часов, и полицейские лодки патрулировали реку днем и ночью. Каждые два часа со станции уходила лодка с новыми полицейскими на смену той, чья вахта закончилась. Таким образом, каждая лодка находилась 6 часов на дежурстве и 12 часов вне дежурства. В течение первых сорока лет работы полицейские Темзенского дивизиона обходились для своих патрулей гребными вельботами и парусными лодками, однако прогресс не стоял на месте, дерево в судостроении постепенно заменялось железом, и когда в 1878 г. на Темзе более шестисот человек погибли при столкновении колесного прогулочного парохода «Принцесса Алиса» с винтовым угольщиком «Байуолл Касл», стало очевидным, что и полиции для полноценного осуществления своих обязанностей нужны новые, более совершенные средства передвижения. В 1884 г. для речной полиции были приобретены два паровых катера. В 1888 г. полиция имела в своем распоряжении эти катера и еще около 20 весельных лодок. Один паровой катер, «Алерт», постоянно курсировал для осмотра и охраны мостов; а другой использовался суперинтендантом для посещения участков и общего надзора за службой. К 1891 г. катеров было уже три, а к 1898 г. флот Темзенской полиции пополнился еще восьмью паровыми катерами. Использовавшиеся в полиции гребные суда были двух типов: патрульные двухвесельные лодки и инспекционные лодки, имевшие два обычных весла и пару коротких весел. В каждую такую лодку садились инспектор и два констебля, выполнявшие функции гребцов. С наблюдательной лодки инспектор контролировал работу патрульных лодок; кроме того, была учреждена система тщательного надзора за патрульными, при которой встреча с каждой из полицейских лодок отмечалась проверяющим инспектором в особом журнале с указанием места встречи и предыдущего маршрута.


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Инспектор и трое констеблей речной полиции на четырехвесельном баркасе отправляются в инспекционную поездку. Журнал «The Strand Magazine». 1891


Чарльз Диккенс-младший приводит довольно любопытные сведения о деятельности детективов в речной полиции. До 1875 г. Темзенскому дивизиону не было придано ни единого детектива. В этот год их стало трое, в 1877 г. прибавился еще один. Число арестов, однако, со 107 в 1875 г. упало в 1876 г. до 88, а затем, несмотря на добавление четвертого детектива, еще уменьшилось, до 73 в 1877, а число получивших приговор упало с 70 до 57 и затем до 48. И это притом, что полицейские дивизионы Столичной полиции, границы которых выходили к реке, отмечали скорее рост преступности, чем ее уменьшение. По мнению Диккенса, объяснение этому лежало в том, что Темзенский дивизион был наиболее занятым, а гребля в ночных патрулях, особенно во время штормов и зимних туманов, требовала огромного напряжения сил и времени.


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Высадка полицейскими арестованного на станции в Уоппинге. Рисунок Гордона Брауни из книги «Living London». Ок. 1900


А теперь обещанная прогулка по следам погони за Джонатаном Смоллом и сокровищами Агры.

Она началась на Вестминстерском спуске, от причала на левом берегу Темзы пониже Вестминстерского моста сентябрьским вечером 1888 года, когда весь Лондон замирал в тревожном ожидании нового преступления, совершенного в Ист-Энде неведомым убийцей, еще не получившим тогда своего прозвища Джек Потрошитель. Именно сюда Холмс попросил инспектора Джонса из Скотланд-Ярда подать к семи часам полицейский катер, который, как утверждал инспектор, «всегда дежурит в том районе». Уотсон не сообщил нам названия катера, но можно предположить, что это был «Алерт», базировавшийся у понтона близ моста Ватерлоо.

Первая часть их пути лежала вниз по Темзе от Вестминстерского моста до Тауэра, где располагался Джекобсонс-Ярд, служивший убежищем катеру «Аврора». Уотсон очень скупо описал их путь до места, где они должны были затаиться в засаде. «Наша лодка проносилась под многочисленными мостами, перекинутыми через Темзу. Последние лучи солнца золотили крест на куполе собора святого Павла. Уже спустились сумерки, когда полицейский катер добрался до Тауэра». Вот и все описание.

Между тем катер миновал множество достопримечательностей, ради которых приезжали в Лондон туристы не только из Европы, но даже с другой стороны Атлантики. Мимо мчавшегося вниз по течению катера пронеслись: обелиск Клеопатры, набережная Виктории и Биллинсгейтский рыбный рынок, театр «Авеню» и высокие крыши гостиницы на Нортумберленд-авеню, Сомертсет-Хауз, новые тогда «тюдоровские» дома на Сарри-стрит, Арундел-стрит и Норфолк-стрит и множество прибрежных церквей. Катер прошел под Тауэрским пешеходным переходом, открытым в 1869 г. между Тауэр-Хилл на северном берегу и Пикл-Херринг-стрит на южном, и подошел к месту строительства нового Тауэрского моста, заложенного двумя годами раньше. К сентябрю 1888 года на речном дне были установлены два быка, но строительство парных стальных башен на них еще не было начато.


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Строительство Тауэрского моста. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1888


«— Вот Джекобсонс-Ярд, — сказал Холмс, указывая на лес мачт и снастей на суррейской стороне».

Я не смог найти в лондонских торговых справочниках 1880–90-х годов судоремонтную мастерскую Джекобсона: вероятнее всего, она была выдумана Конаном Дойлом. Зато ее расположение в «Знаке четырех» можно с определенной долей уверенности указать. Она находилась неподалеку от Тауэра на южном, суррейском берегу Темзы. Из данного Дойлом описания следует, что «Аврора» укрывалась внутри судоремонтного двора, откуда потом сумела незаметно выскользнуть. Карты того времени показывают бесчисленные причалы вдоль берега, но ни одного канала, ведущего вглубь берега, вплоть до Суррейских доков. Ни одного, кроме дока Сент-Сэйвер (Св. Спасителя). Этот маленький док находился примерно в 600 м восточнее строившегося Тауэрского моста в месте впадения в Темзу речки Некингер и образовывал восточную границу живописной исторической области, известной во времена Диккенса как остров Джекоба. Возможно, название судоремонтного двора в повести Конана Дойла отсылает нас как раз к этому названию: Jacobson's Yard вместо Jacob's Island; карта, изданная годом позже погони, называет эту область Хорсли-даун. Темза в этом месте очень подвержена действию приливов, и уровень колебаний воды в доке достигает почти 4 м, так что во время прилива она может оказываться в опасной близости от окон стоящих на его берегу зданий. Возможно, именно в иле дока Сент-Сейвер погиб упавший с крыши Билл Сайкс из диккенсовского «Оливера Твиста».


Бейкер-стрит и окрестности Речная полиция и погоня по Темзе.

Пожар на Джекобс-Айлэнд. Рисунок из газеты «The Illustrated London News». 1861


«Недалеко от [Темзенского] туннеля есть речка, впадающая в Темзу, — писал в 1849 году журналист Мейхью. — Вход в нее закрыт рядами угольщиков, которые стоят перед ним. Эта речка носит название Док-Хид. Иногда ее называют Сент-Сэйвер, или, шутливо намекая на аромат, которым она знаменита, Сатурейский док. (В английском тексте Savory Dock, от слова savory — сатурей, он же чабер, тимьян, ароматичное стелющееся растение, из листьев которого добывают эфирное масло. — С. Ч.) Стены складов на обеих сторонах этой грязной речушки зеленые и покрыты слизью, а около них стоят барки, над которыми непрерывно болтаются мешки с зерном, свисающие с подъемных кранов наверху. Речка эта когда-то питалась ручьями с Суррейских холмов, но теперь только канализация и стоки из зданий, которые выросли вокруг, мутят и наполняют ее воды».

Напротив дока и стал курсировать полицейский катер в ожидании «Авроры». Акватория Лондонского порта носила название Пул (The Pool) и делилась на верхнюю и нижнюю. Верхняя (Аппер-Пул) простиралась от Лондонского моста до штаб-квартиры Темзенской речной полиции в Уоппинге в нескольких сотнях метров выше старого Темзенского туннеля, принадлежащего теперь Восточной Лондонской железной дороге, Нижняя (Лоуэр-Пул) — от Уоппинга почти до входа в Регентский канал.

Когда около восьми часов, уже в темноте, «Аврора» выскользнула из ворот судоремонтной мастерской Джекобсона и устремилась в сторону устья Темзы, полицейский катер помчался за ней в погоню. Уотсон был немногословен, описывая их маршрут. «Мы пронеслись через Пул, миновали Вест-индские доки, спустились вдоль длинного Дептфордского плеса и снова поднялись вверх, обогнув Собачий остров… У Гринвича мы были всего в трехстах шагах позади них. К Блэкуоллу мы были не более чем в двухстах пятидесяти… Здесь был пустынный речной плес, с Баркингской низиной с одной стороны и унылыми Пламстедскими болотами с другой… Это было дикое и безлюдное место, где луна тускло освещала огромную болотистую равнину, с лужами стоячей воды и кочками гниющих растений».

Увлеченные погоней, пассажиры полицейского катера не обращали внимания на берега Темзы, мелькавшие по бортам и растворявшиеся в темноте за кормой. Поскольку у нас нет цели поймать Джонатана Смолла и его островитянина, мы можем позволить себе поглазеть по сторонам.

Первое же, что бросалось в глаза, это огромное количество судов, стоявших вдоль берегов на погрузке или разгрузке. К 1888 г. уже широко практиковалась разгрузка кораблей в доках, но перегрузка товара с борта большого судна на шаланды была все еще не менее распространена. В среднем в Верхней акватории разгружалось одновременно 55 судов водоизмещением 200 регистровых тонн, в Нижней — около 70 водоизмещением 150 т, а также более 30 близкого водоизмещения, стоявших ниже Пула. И это не считая угольщиков, которые выгружали уголь на плесе Багсби. Чтобы обеспечить проход судам, Темзенский комитет по надзору за водными ресурсами вынужден был установить минимальную ширину свободного фарватера. Для Верхней акватории от Лондонского моста до Айронгейтского спуска (т. е. практически до места строительства нового Тауэрского моста) она составляла 60 м, а от Айронгейта, откуда начинали ходить большие морские пароходы, и далее вниз по течению вплоть до впадения ручья Баркинг-крик (напротив места, где закончилась погоня) минимальная ширина была увеличена до 90 м.

В ночное время, как раз когда мимо проносился полицейский катер с Холмсом, Уотсоном и инспектором Джонсом, эти суда были объектом интереса многочисленных разновидностей речных воров. Так, одни специализировались на проникновении в офицерские каюты, пока хозяева спали, и грабеже как спящих, так и их кают. Другие, т. н. «портовые грузчики», были ворами-докерами, чьи просторные полотняные робы имели особые большие карманы, куда они складывали добро, украденное при разгрузке корабельных трюмов. Существовал особый разряд воров, который мог доставить на берег любой груз, не умещавшийся в карманы «грузчиков», а также воры, которые выбрасывали товар в воду, чтобы потом выловить его ниже по течению.

Но в ту сентябрьскую ночь ни удиравшим, ни догонявшим не было до этих воров никакого дела. Путь их пролегал по череде речных плесов. По северному берегу сразу за Тауэром находились помещения «Дженерал Стим Навигейшн Компани», а дальше до самого Галеонова плеса ниже Вулиджа простирались владения этой компании, владевшей большей частью доков в Лондоне, включая гигантские доки Св. Екатерины (1828), специализировавшиеся на шерсти, сахаре и каучуке, и Лондонские доки (1805), чьей специализацией были специи, чай, кофе, рис, табак, вино и бренди. Небольшой Родеремский полуостров на южном берегу Лаймхаузского плеса, на котором находились Суррейские коммерческие доки, отмечал конец акватории Лондонского порта. Доки действовали здесь с 1696 года, когда был построен Хоуландский большой мокрый док на 120 парусных судов. К середине XVIII в. этот док стал базой арктических китобоев и был переименован в Гренландский док, а к середине XIX в. возросший грузооборот из Скандинавии, с Балтики и из Канады заставил расширить его и построить еще несколько больших доков. В частности, был док «Россия» с двумя судоремонтными верфями «Россия» и «Онега», где разгружались суда из России. Всего насчитывалось 9 Суррейских доков. Характерной достопримечательностью Суррейских доков, в отличие от доков на северном берегу, были докеры, которые переносили на плечах огромные сосновые доски и укладывали их штабелями до 18 м высотой. Они носили специальный кожаный головной убор с длинными фартуками, спускавшимися им на плечи, чтобы защитить головы и шеи от заноз.

Лаймхауз был местом, где скапливались иммигранты из разных стран, в том числе и из Китая, и имел дурную славу района, переполненного опиумными курильнями. За Родеремским полуостровом Темза закладывала большую петлю на юг, образуя Собачий остров. В действительности этот «остров» был полуостровом между Лаймхаузом и Блэкуоллом, а о происхождении его названия существовало множество версий. В 1802 г. на его ближней к Лондону части были построены Вест-индские доки, имевшие дело с ромом и лесом, через 4 года с восточной стороны Ост-Индские доки, а в 1868 в южной части — Миллуоллский док для зерновой торговли. В начале XIX в. корпорация Сити оплатила прокладку канала, который срезал путь, позволяя кораблям выходить напрямую в Блэкуолл, не отклоняясь на юг по главному руслу к Гринвичу. Однако он оказался неудобен и был вскоре продан компании Вест-индских доков. Собачий остров был окружен плесами с трех сторон: с запада Дептфордским, с юга Гринвичским и с востока Блэкуолльским.

Дептфордский плес тянулся примерно милю и заканчивался у Гринвичского парома. Когда-то в Дептфорде еще со времен Генриха VIII находилась Военно-морская верфь, и именно здесь наш Петр I в течение трех месяцев 1698 г. перенимал опыт британских судостроителей. Верфь была закрыта в 1869 г. В Дептфорде имелись Королевские склады «Виктория», снабжавшие продовольствием Королевский флот. В этих массивных зданиях размещались продуктовые и сахарные склады, пекарня, скотный двор и скотобойня. Близ Дептфордского ручья находилась насосная станция, построенная в 1864 г. и бывшая частью обширной лондонской канализационной системы, разработанной гражданским инженером сэром Джозефом Базалгеттом. Дептфорд также был центром иностранной скототорговли — знаменитых «сараев для нутровки», где девушки и женщины работали в грязи, потроша туши животных вплоть до начала XX в.

За Дептфордским плесом находился Гринвичский, омывавший Собачий остров с юга. На правом берегу за паромом находился городок Гринвич, известный не только Гринвичской королевской обсерваторией и проходящим через нее нулевым Гринвичским меридианом (признанным международным сообществом только за четыре года до нашей погони), но и стоявшим здесь когда-то Гринвичским дворцом. Начиная с XV в. этим дворцом пользовались все сменявшие друг друга на троне королевские династии: Ланкастеры, Плантагенеты и Тюдоры. Гринвич был основной резиденцией Елизаветы I. Но в 1694 г. он был снесен, и на его месте построен Королевский военно-морской госпиталь. В 1873 г. здание было занято Королевским военно-морским колледжем, переехавшим сюда из Портсмута, и в сентябре 1888 г. здесь продолжали готовить морских офицеров.

За Гринвичем на полтора километра вдоль Темзы тянулись гигантские газгольдеры и ретортные цеха Восточно-Гринвичского газового завода. Построенный Южной Столичной газовой компанией во главе с Джорджем Ливси, он появился здесь в 1880-х годах (возможно даже, что осенью 1888 года строительство частично еще продолжалось) и стал крупнейшим в мире. В этом месте реки Уотсон с Холмсом должны были миновать большое количество угольщиков, доставлявших на заводы уголь из Ньюкасла.

Темза делала здесь поворот налево, образуя Блэкуоллский плес, который шел вдоль восточного берега Собачьего острова на расстоянии чуть более мили до Блэкуолла на левом берегу. В Блэкуолле находился вход в Ост-Индские доки, где грузилось и разгружалось большинство парусных судов, торговавших в Лондонском порту, так что в темноте по левому борту Холмс с Уотсоном должны были видеть длинные ряды китайских чайных клиперов (из других доков их уже почти вытеснили скоростные пароходы). Здесь же обычно заканчивали свои вояжи пассажирские пароходы, ходившие в австралийские порты.

От Ост-Индского дока вдоль плеса Багсби и далее вплоть до Галеонова плеса по левому берегу шли так называемые «королевские» доки. Док Виктория был открыт в 1855 году. Земля, вынутая при строительстве, была использована для поднятия берега и создания парка Баттерси, открывшегося в 1859 г. Док этот принадлежал той же компании, что и доки Св. Екатерины. Эта компания слилась с компанией Лондонских доков и восточнее дока Виктория построила новый док Альберта в 2,8 км длиной, обеспечивавший для разгрузки 5 км причалов. Открыт этот док был в 1880 году.

Сам плес Багсби, шедший от Блэкуолла до Вулиджского плеса, был около мили длиной. На левом его берегу в Темзу впадал ручей Боу-крик, соединявший реку Ли с Темзой. А на правом находилась образующаяся при отливе заводь под названием «Дыра Багсби». Она была известна тем, что сюда привозили и вешали тела казненных речных пиратов, которые должны были там провисеть, пока их трижды не омоет прилив. Еще в начале XIX века здесь на виселицах подвешивали заключенные в металлические клетки тела в цепях, что, правда, не мешало воронам клевать мертвую плоть. За Боу-крик находился вход в уже упоминавшийся док Виктория.

Вулиджский плес тянулся на две мили от плеса Багсби до Вулиджского парома. На правом, кентском, берегу находился Вулидж, главной достопримечательностью которого был Арсенал, где служили сэр Джеймс Уолтер и Кадоген Уэст из «Чертежей Брюса-Партингтона». Кроме Арсенала, в Вулидже была верфь, а у берега можно было заметить стоявший на якоре двухпалубный винтовой учебный корабль «Уорспайт». Это был уже второй корабль с таким именем, который в 1876 г. заменил своего предшественника после случившегося на том пожара. Построенный в 1833 году, второй «Уорспайт» прежде был парусником «Ватерлоо», затем переоборудован в пароход, а после списания отдан Адмиралтейством в аренду Морскому обществу.

Вулиджская верфь была основана еще в XVI веке Генрихом VIII и расширялась вплоть до середины XIX столетия, когда здесь стали строить пароходы. Тогда же появились орудийные бастионы и два сухих дока, в которых чистили корпуса судов. Однако в 1869 году верфь, «к печали всего города», была закрыта, и ко времени погони не действовала уже два десятилетия.

На северном берегу плеса находился Силвертаун, промышленная область лондонского пригорода Ньюем. Здесь с 1880 разместился главный рафинировочный завод по очистке сахара, принадлежавший Тати и Лайлу, и суда постоянно стояли у причала.

Вулиджский паром, у которого заканчивался Вулиджский плес, был в самом конце города, соединяя собственно Вулидж с Северным Вулиджем на левом берегу. Перевоз на этом месте существовал по крайней мере с XIV в. Годом раньше погони, в сентябре 1887, фирма «Гг. Моулем и Ко.» начала строить здесь подходы и понтоны для бесплатной пароходной паромной переправы, однако паромная линия была открыта только в марте 1889 г., через 6 месяцев после драматических событий на Темзе, описанных в «Знаке четырех».

За Вулиджем шел Галеонов плес, получивший свое название еще в XVI веке, когда был самой дальней точкой Темзы, до которой могли подниматься тяжелые галеоны. От Вулиджа он простирался почти на север на расстояние более мили до мыса Трипкок, где река поворачивала на восток. На левом берегу Галеонова плеса находились Бектоновский газовый завод, запущенный в 1870 г. и до постройки Восточно-Гринвичского бывший крупнейшим в мире, и Бектоновские очистные сооружения, вторые по размеру в стране, с Северным выводным коллектором, законченным к 1882 году. Севернее коллектора находились сельскохозяйственные угодья.

В сентябре 1878 г. здесь, напротив очистных сооружений, произошла сама крупная речная катастрофа, унесшая жизни около 640 пассажиров — прогулочный колесный пароход «Принцесса Алиса» столкнулся с винтовым угольщиком «Байуэлл-Касл». Большинство викторианцев не умели плавать, да и тогдашняя одежда не располагала к водным упражнениям. Но даже среди тех, кому посчастливилось спастись от гибели в водах Темзы, многие все равно умерли от различных инфекционных болезней, наглотавшись воды, загрязненной попадавшими в реку неочищенными стоками из канализационного коллектора.

За мысом Трипкок начинался Трипкокский плес (или, как его иногда называли, Баркингский — по городку Баркинг на левом берегу), тянувшийся почти полторы мили до мыса Кросс.

Примерно напротив того места, где «Аврора» закончила свою неудачную попытку скрыться от Холмса, с севера в Темзу впадал ручей Баркинг-крик, служивший в середине XIX в. базой крупнейшего в Англии рыболовного флота. Здесь был выстроен огромный ледник, куда сгружали для хранения рыбу перед отправкой на лондонские рыбные рынки.

До начала XIX века южный берег Трипкокского плеса представлял собой болотистую местность: Пламстедские и Иритские болота, а несколько далее от берега — фермерские угодья. В 1808–51 годах они были постепенно выкуплены Вулиджским арсеналом, но их использование началось лишь в середине 1890-х, когда около мыса Трипкок были построены несколько зданий для лабораторий по изготовлению взрывчатых веществ, а в конце десятилетия в район болот были перенесены артиллерийские испытательные полигоны и окруженные рвами и насыпями склады взрывоопасных веществ.

Здесь мы закончим нашу прогулку вниз по Темзе, а вместе с ней и краткое знакомство с миром Шерлока Холмса. Конечно, путешествовать по другим эпохам можно бесконечно, и каждая сторона жизни заслуживает отдельного описания. Однако нельзя объять необъятное, как утверждал Козьма Прутков. Я желаю тем, кто добрался до конца этой книги, решиться продолжить путь самостоятельно — туманные улицы викторианского Лондона скрывают еще много интересного. Если же вы намерены остановиться здесь, я тешу себя надеждой, что реальный мир Шерлока Холмса и доктора Уотсона уже не является для вас Terra Incognita и вы будете чувствовать себя значительно увереннее не только с персонажами сэра Артура Конана Дойла, но и на страницах всей английской литературы второй половины XIX века.

Литература

Anderson, Robert. Sherlock Holmes, Detective. As seen by Scotland Yard // Ripperologist, No. 35, June 2001.

Anderson, Robert. The Lighter Side of My Official Life. L., 1910.

Baedeker's London and its Environs, 1900. L., 1900.

Baring-Gould, W. S. Sherlock Holmes of Baker Street, А Life of the World's First Consulting Detective. N.У., 1962.

Bartlett, David W. London by Day and Night, 1852.

Beeton, Isabelb. Mrs. Beeton's Book of Household Management, 1861.

Bennett, Alfred Rosling. London and Londoners in the Eighteen-Fifties and Sixties. L., 1924.

Brown С. А. Memories of Mile End // East London Record, No. 2, 1979.

Cassell's Household Guide, New and Revised Edition, с. 1880s [No date].

Connell, Nicholas & Evans, Stewart Р. The Man Who Hunted Jack the Ripper: Edmund Reid and the Police Perspective. L., 1999.

Cunnington, Cecil. Handbook of English costume in the nineteenth century. L., 1959.

Dickens (Jr.), Charles. Dickens's Dictionary of London. L., 1879 & 1888.

Dickens (Jr.), Charles. Dickens's Dictionary of the Thames. L., 1881 & 1887.

Encyclopedia Britannica, 11th Edition. 1911.

Enquire Within Upon Everything 1890: А Comprehensive Guide to the Necessities of Domestic Life in Victorian Britain. L., 2003.

Evans, Stewart Р. & Rumbelow, Donald. Jack the Ripper: Scotland Yard Investigates. L., 2006.

Evans, Stewart Р. & Skinner, Keith. The Ultimate Jack the Ripper Sourcebook: An Illustrated Encyclopedia. L., 2000.

Flanders, Judith. The Victorian house. L., 2004.

Freeman, Kelsey. English Victorian Society // Trafton Academy, English, Dec. 13, 1997.

Georgano G. N. А History of the London Taxicab. N.У., 1973.

Gernsheim А. Victorian and Edwardian fashion. N.У., 1981.

Harrison, Michael. In the Footsteps of Sherlock Holmes. N.У., 1960.

Harrison, Michael. The London of Sherlock Holmes. N.У., 1974.

Hall, Lesley А. Condom // The Oxford Companion to the Body. L., 2001.

Illustriertes Haushaltungs-Lexicon. Leipzig, 1890.

Jackson Lee. А Dictionary of Victorian London. All А — Z of the Great Metropolis. L., 2006.

JUNIOR Army and Navy Stores. L., 1893.

Keating, Н. R. F. Sherlock Holmes. The Man and His World. L., 1979.

Liddell, Peter. The location of 22 IB. (http:// www.sherlockian.net/world/221b.html).

Monro, James. The London Police // The North American Review. Volume 151, Issue 408. November, 1890.

Morris, Harold. «Sherlock Holmes», А Back View, ch. 7 // Sir Arthur Conan Doyle: Interviews and Recollections. Basingstoke, 1991.

Murray, John. Murray's Handbook to London As It Is. L., 1879.

Newnham-Davis, Lieut.-Col. Dinners and Diners. L., 1899.

Panton, Mrs [Jane Ellen], From Kitchen to Garret. Hints for Young Householders. L., 1888.

Patterson Richard. The Cost of Living in 1888 (http:// www.thecore.nus.edu.sg/landow/victorian/economics/wages4.html).

Peel, С. S. Mrs. Homes and Habits' //Early Victorian England, 1830–1865. L., 1934.

Penny Illustrated Paper, 1875–1900.

Picard, Liza. Victorian London. L., 2006.

Potts, Malcolm & Campbell, Martha. History of Contraception // Gynecology and Obstetrics, Vol. 6, 2002 (http:// www.big.berkeley.edu/ifplp.history.pdf).

Punch, or The London Charivary. 1890–1892, 1902, 1917–1919.

Richardson, David. А Realistic 22 IB? (http:// www.rnembers.aol.com/mfrankland/baker_st.htm).

Sala, George Augustus. Twice Round the Clock, or The Hours of the Day and Night in London. L., 1859.

Schlesinger Max.. Saunterings in and about London, 1853.

Tegetmeier W. В. The Scholars' Handbook of Household Management and Cookery. L., 1876.

Thompson F. The rise of respectable society: А social history of Victorian Britain, 1830–1900. L., 1988.

Times Digital Archive (1785–1985).

Turner Е. An ABC of nostalgia: from aspidistras to Zoot suite. L., 1984.

Tracy, Jack. The Encyclopedia Sherlockiana; or, А Universal Dictionary of the State of Knowledge of Sherlock Holmes and His Biographer, John Н. Watson, М.D. L., 1978.

Waddell, Bill. The Black Museum: New Scotland Yard. L., 1993.

Warren, Charles. The Police of the Metropolis // Murray's Magazine. November, 1888.

Warren, Philip. The History of the London Cab Trade. L., 1995.

Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. Т. 1–41, 1890–1904.

Гельзен Карл фон, д-р. Гигиена новобрачных. СПб., 1896.

Дебэ А. Гигиена удовольствий. СПб., 1899.

Диккенс Ч. Очерки Боза // Собрание сочинений. Т. 1. М., 1957.

Лагов Н. М. Лондон, его обычаи и порядки, развлечения и прогулки, достопримечательности, окрестности и др. места. СПб., 1912.

Менделеев Д. И. Основы химии. СПб., 1903.

Онуфриев Н. Е. Лондон: описание столицы Англии и жизни в ней. СПб., 1895.

Тихомиров Л. А. Тени прошлого. М., 2000.

Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Буржуазный век. СПб., 1913.

Чуковский К. И. Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 2006.

Оригинальные названия цитируемых произведений

Вивиан Хьюз (Молли). «Лондонский ребенок семидесятых» — Vivian («Molly») Hughes, А London Child of the Seventies (1934).

Джордж А. Сала. «Дважды вокруг циферблата, или Часы дня и ночи в Лондоне» — George А. Sala, Twice Round the Clock; or, The Hours of the day and Night in London (1859).

Capa Дункан. «Американская девушка в Лондоне» — Sarah Jeannette Duncan, An American Girl in London (1891).

Эдмондо де Амицисю «Памятные записки о Лондоне» — Edmondo de Amicis, Ricordi di Londra (1874).

Гарольд Моррис. «Взгляд назад» — Harold Morris, А Back View (1960).

Томас Миллер. «Живописные зарисовки Лондона» — Thomas Miller, Picturesque Sketches of London, Past and Present (1852).

Ширли Мерфи. «Наши дома» — Shirley Forster Murphy, Our Homes, and How to Make them Healthy (1883).

Стивенс Хейллер — Stevens S. Hellyer, The Plumber and Sanitary Houses (1877).

Натаниэль Готорн. «Английские тетради» — Nathaniel Howthorne, The English Notebooks: 1853–1856, 1856–1860(1997).

Анни Безант. «Закон народонаселения» — Annie Besant, The Law Of Population (1877).

Роберт Белл. «Женщины в здоровье и болезни» — Robert Bell, Women in Health and sickness (1889).

Полковник Ньюнем-Дейвис. «Обеды и обедающие» — Lieut.-Col. Newnham-Davis, Dinners and Diners (1899).

Денежная система Британской империи

1 фунт = 4 кронам = 10 флоринам = 20 шиллингам = 240 пенсам.

1 шиллинг =12 пенсам.

1 гинея = 21 шиллингу (монета была изъята из обращения в 1813 году, но как единица расчетов гинея продолжала использоваться до 1971 г.).

Золотые монеты.

1 соверен = 1 фунт (его бумажного собрата часто звали «квид» (quid)).

Полсоверена = 10 шиллингов.

Серебряные монеты.

1 крона = 5 шиллингов.

1 двойной флорин (чеканился в 1887–1890 гг.) = 4 шиллинга. Полкроны = 2 шиллинга 6 пенсов.

1 флорин = 2 шиллинга.

1 шиллинг (в просторечии назывался «боб»).

6 пенсов (в просторечии назывался «таннер»).

3 пенса.

Бронзовые монеты.

1 пенни.

Полупени = ½ пенни.

1 фартинг.

До 1885 г. чеканилась также монета, равная трети фартинга.

Системы мер и весов в Британской империи

1 миля = 1,609 км.

1 ярд = 3 футам = 0,9144 м.

1 фут = 12 дюймам = 0, 3048 м.

1 дюйм = 2,54 см.

1 стоун = 14 фунтов = 6,93 кг.

1 фунт =16 унций = 453,6 г.

1 унция = 28,35 г.

1 (имперский) галлон = 8 пинт = 4,546 л.

1 пинта = 0,568 л.

Примечания

1

Список провизии (прим. ред.).

Чернов Светозар