Боги и человек (статьи)

Свидание со вторым «основоположником» Энгельсом

Эту статью я пишу вынужденно. Дело в том, что в своей книге «Загадочная русская душа на фоне мировой еврейской истории» мне пришлось рассматривать кучу специфических вопросов, в том числе и происхождение, становление и развитие народов и этнических групп, включая сюда семейные и групповые сексуальные отношения, стыд и совесть, магию и религию, и само собой разумеется, государство. Государство у меня получилось основывающимся на религии, а религия – это насильственная идеология, ничем не отличающаяся от идеологии фашизма, коммунизма и воинствующего, принудительного интернационализма. Разумеется, я знал о работе Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», кто же не знает этого труда «основоположника», если он получил высшее образование при коммунистах? Но мне эта работа Энгельса показалась настолько тупой и тенденциозной, наподобие результата спора между мужем и женой: «стрижено или брито» из «бородатого» анекдота, что я почел нужным начать свои исследования с Фрэзера и Фрейда, ибо они собрали все, что до них было известно по этому вопросу, исключая труд Фридриха Энгельса, хотя он и написал свою работу раньше их. Я пропустил энгельсовский труд еще и потому, что он написал не про свои исследования, а «пропагандировал» своим трудом труд Льюиса Г. Моргана, заострив его по своему усмотрению, естественно, в сторону неизбежности победы коммунизма. У Энгельса даже подзаголовок есть: «В связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана». А Моргана, в свою очередь, читал Фрейд, а я – Фрейда. Поэтому компилятор Энгельс мне и не потребовался.

Сейчас же, несколько времени спустя, я понял, в чем моя ошибка. Весь советский народ, получивший высшее образование при коммунистах, безусловно, писал рефераты по этому труду «основоположника» и часть сведений из него накрепко засела в их народных головах. Поэтому они, если им придется читать мою книгу, будут в недоумении: как так? Или автор «боится» сокрушительных для его видения проблемы «аргументов» Энгельса, или просто олух, не читавший основоположника научного коммунизма, чего не может быть в принципе, так как он получил диплом о высшем образовании в 1963 году. То есть замалчивание мной труда Энгельса мне вредит. Вот только поэтому я и приступаю к его анализу, не забывая о том, что Энгельс, «само собой разумеется, отвечает за все те выводы, которые сделаны без прямых ссылок на Моргана».

Начну–ка я прямо сразу с цитаты: «1. Дикость. 1. Низшая ступень. Детство человеческого рода. Люди находились еще в местах своего первоначального пребывания, в тропических и субтропических лесах. Они жили, по крайней мере частично, на деревьях; только этим и можно объяснить их существование среди крупных хищников. Пищей служили им плоды, орехи, коренья; главное достижение этого периода – возникновение членораздельной речи … много тысячелетий…». «2. Средняя ступень. Начинается с введения рыбной пищи и с применения огня. То и другое взаимно связано, так как рыбная пища делается вполне пригодной к употреблению лишь благодаря огню… Грубо сделанные неотшлифованные каменные орудия труда…, первое оружие: дубины и копье. Народов, живущих только охотой, никогда не существовало. Людоедство». «3. Высшая ступень. Начинается с изобретения лука и стрелы, очень сложного орудия, изобретение которого предполагает долго накапливаемый опыт и более развитые умственные способности. Но еще не знакомы с гончарным искусством. Лодки из цельного дерева, доски для жилищ. Для этой эпохи лук и стрела, что железный меч для варварства. «2. Варварство. 1. Низшая ступень. Начинается с введения гончарного искусства, возникшего из обмазывания глиной плетеных сосудов. 2. Средняя ступень. На востоке начинается с приручения животных, на западе – с возделывания растений. Кирпич–сырец и строительный камень. Обильному мясному и молочному питанию арийцев и семитов и особенно благоприятному влиянию его на развитие детей приписывается развитие этих рас. 3. Высшая ступень. Начинается с плавки железной руды, плуг с железным лемехом, полеводство. Полный расцвет высшей ступени варварства – в поэмах Гомера». Конец сокращенной цитаты.

Прежде чем переходить к анализу цитаты – самое общее замечание. Ученые считают себя такими умными, что не замечают того, что известно всему остальному народу, неученому. Это кратко выразить можно следующим образом: весь народ знает, что «кошка знает, чье мясо съела», а ученым никак не доходит эта простая истина. Они ее просто не воспринимают, обходят стороной в своих интерпретациях. Для них кошка – запрограммированная машина, не больше. Поэтому все ученые, изучавшие когда–либо людей, никак не хотят принимать во внимание жизнь животных. Никогда и нигде, никто из ученых не удосужился спуститься со своих «небес высшего разума» и сравнить себя во всех аспектах борьбы за существование с животным миром. Поэтому ученым не приходит даже в голову мысль, что некоторые поступки животных настолько интеллектуальны, что дадут сто очков вперед ученым, изучающим самих себя. В своей книге я подробно рассматриваю эти аспекты, они занимают много места, и приводить их вновь в этой статье – места не хватит. Мало того, что эти ученые недостойно игнорируют разум животных, они также поверхностно и недопустимо свысока относятся к так называемым первобытным людям, которых и сегодня предостаточно в мире. Никому из ученых в голову не приходит, что некоторым народам просто–напросто не нужно изобретать колесо, так как оно бессмысленно в их жизни. Никому не приходит в голову, что фундамент в тундре – это сложнейшее инженерное сооружение, которое невозможно построить без объема знаний 20 века. Никому не приходит в голову, что в ряде мест на земном шаре не обойтись без кочевки, а к каждой юрте, перемещаемой с места на место 60 раз в году, не подведешь канализацию. Вместо этого народы просто считают «отсталыми», то есть, попросту дураками.

Когда я отказался от этого пренебрежительного отношения к животным и первобытным людям, мне стало многое понятно, в том числе и истоки тотема и табу, на которых голову сломали несколько поколений ученых, да так ничего и не разрешили, только большую путаницу внесли в этот вопрос. Вторым подспорьем в моей работе стало понятие «новой хронологии», выдвинутое Ньютоном и продолженное в основном русскими учеными. Мир не мог быть, и не был столь древним, как принято сегодня изучать в школе. Человек знает о себе не более 500 – 1000 лет. Все остальное – выдумки, компиляция, по большей части – преступные.

Надо ли мне критиковать то, что «люди сидели на деревьях, иначе им было несдобровать среди хищников»? Ведь это настолько по–детски, что даже не смешно, а грустно. У меня получилось, что первобытные люди теснились среди горных районов около теплых морей, а в лесах жили самые отсталые по тому времени. А отсталость, в свою очередь, была оттого, что лесные люди мало общались по сравнению со скученными племенами. И с какой стати Энгельс в эту стадию привнес «членораздельную речь»? Зачем она была нужна в этой стадии? 60–70 определенных, значащих звуков и у высших обезьян есть, и им их вполне хватает. Ведь «членораздельная речь» не нужна в такой стадии. Что объяснять «членораздельной речью» друг к другу? Где орехи крупнее и слаще, что ли? И объяснений в любви еще не было, поступали проще: кто кого сгребет, тот того и е… Членораздельная речь появилась, по–моему, тогда, когда началась торговля, обмен, но они же у Энгельса вообще «появились» в самом конце варварства, на рубеже цивилизации. А начало средней ступени с «рыбной пищи»? Притом обязательно в совокупности с огнем. Правда, при Энгельсе не было еще по всему миру японских ресторанов, где едят и нахваливают сырую рыбу, но и сам ведь мог догадаться, что сушеная, холодно копченая и вяленая рыба – сырая. Ее–то и сам, поди, ел? И как это так, из «орудий труда» на «второй стадии дикости» имеют только дубину, а уже давно, с «первого этапа», «разговаривают»? О чем, спрашивается? И почему во второй стадии возникло людоедство, а не в первой? Разве для этого надо уже было уметь разговаривать?

Особенно смешно, что «высшая ступень дикости» по Энгельсу «начинается с изобретения лука и стрелы, очень сложного орудия, изобретение которого предполагает долго накапливаемый опыт и более развитые умственные способности». Подумал ли Энгельс, высказывая эту «глубокую мысль», о том, что лук и стрелы изобрели абсолютно все народы на Земле и независимо друг от друга? Если бы он подумал на этот счет, то сразу же бы и сообразил, что это отнюдь не великое изобретение. Великое изобретение не изобретают походя, каждый, кому оно понадобилось. Великое изобретение, такое, например, как буквенная письменность – это величайшее открытие, которое сделал один народ – евреи, а остальные у них просто позаимствовали. Я это подробно доказал в своей книге. Там же я доказал, как просто изобрести лук со стрелами, колесо, повторяться не буду, места жалко. А вот на гончарном деле остановлюсь, которое никак не могли изобрести люди на высшей стадии дикости, хотя вовсю болтали о том – о сем на своих деревьях, жарили рыбу, и даже делали лодки. И не только долбленки, но и из деревянных досок, что уж совсем чушь. Ибо делать доски при том развитии производства можно было только одним способом: тесать бревно каменным топором до толщины доски – себе дороже, полжизни не хватит, да и зачем? А вот обжиг глины у каждого из них был прямо перед глазами, недаром гончарное дело тоже изобрели все народы и независимо друг от друга. Достаточно было развести костер на утоптанном глинистом грунте после дождичка: на месте кострища обжигался круг, который как коросту можно было отковырнуть. Правда, «короста» получалась не очень круглая, с неровным днищем, не очень прочная. Но это уже – дело наблюдения, любознательности, экспериментов, то есть, простой довольно технологии.

Мне стало скучно продолжать, ибо высшая ступень варварства у Энгельса началась прямо с железа, а первая стадия его же – с обмазки глиной плетеных корзинок. По–моему, плетеную корзинку труднее изобрести по сравнению с глиняной посудой. В природе ничего плетеного нет, если не считать паутину. По этой цитате в целом из Энгельса можно сказать, что все построение до изумления искусственное, некритичное, бессмысленное, как чириканье воробья. Хотя чириканье воробья я зря так низко ставлю. В нем больше смысла, который нам, ученым, невдомек. Я не могу здесь переписать почти всю свою книгу заново, она очень толстая. Доказательства мои все – там.

Перехожу на страницу 48 энгельсова труда, где он пишет о так называемой парной семье, произошедшей из группового брака: «3. Парная семья. Известное соединение отдельных пар на более или менее продолжительный срок имело место уже в условиях группового брака или еще раньше; мужчина имел главную жену (едва ли еще можно сказать—любимую жену) среди многих жен, и он был для нее главным мужем среди других мужей. На этой ступени мужчина живет с одной женой, однако так, что многоженство и, при случае, нарушения верности остаются правом мужчин, хотя первое имеет место редко в силу также и экономических причин; в то же время от женщин в течение всего времени сожительства требуется в большинстве случаев строжайшая верность, и за прелюбодеяние их подвергают жестокой каре. Брачные узы, однако, легко могут быть расторгнуты любой из сторон, а дети, как и прежде, принадлежат только матери. Развитие семьи в первобытную эпоху состоит, следовательно, в непрерывном суживании того круга, который первоначально охватывает все племя и внутри которого господствует общность брачных связен между обоими полами. Путем последовательного исключения сначала более близких, затем все более отдаленных родственников, наконец, даже просто свойственников, всякий вид группового брака становится в конце концов практически невозможным, и в результате остается одна пока еще непрочно соединенная брачная пара, та молекула, с распадением которой брак вообще прекращается. Уже из этого видно, как мало общего с возникновением единобрачия имела индивидуальная половая любовь в современном смысле этого слова» (выделение мое).

Итак, мужчина по Энгельсу чуть ли не сидя на ветках уже имел главную жену и несколько вспомогательных. Многоженство – право мужчин, но не женщин, «от них требуется строжайшая верность». Количество жен у мужчины ограничивалось только «экономическими причинами». Любви нет. Женщины борются за то, чтобы принадлежать только одному мужчине. «Только после того как женщинами был осуществлен переход к парному браку, мужчины смогли ввести строгую моногамию, — разумеется, только для женщин», пишет далее Энгельс. Парная семья по Энгельсу утвердилась на высшей ступени дикости – низшей ступени варварства, где–то между изобретением лука со стрелами и глиняных горшков. На фоне того, что по этому же вопросу пишут Фрэзер и Фрейд с кучей других, привлеченных ими авторов, вышеприведенные мысли Энгельса не стоят и выеденного яйца. Все это так примитивно, как в анекдоте про теорию относительности в устах двух заключенных на прогулке по тюремному двору. Один говорит: что–то я не пойму эту теорию. Другой: что же тут не понятного. Мы ведь с тобой сейчас идем? – Идем, отвечает первый. Второй: но ведь мы же одновременно и «сидим», так ведь?

Энгельсу вовсе и не надо было докапываться до истины в этом вопросе. Ему надо было доказать, что с семьи начинается накопление богатства, эксплуатация человека человеком, чтобы подойти потом «к неизбежности победы коммунизма», то есть, «чтобы и волки были сытые, и овцы – целые». Он, наверное, не знал этой поговорки русской, иначе бы не взялся за столь бесперспективный труд.

Я же прихожу к выводу, что семья была всегда, пока есть любовь, а любовь была всегда, которую Энгельс даже не пускает на порог «первобытного общества». И любовь – это ничто иное, как стремление совокупиться, и не вообще совокупиться, а в данной конкретной паре. Остальное все, платоническая, например, – казуистика. Бывает, правда, и безответная любовь, недаром самцы так извиваются, хоть животные, хоть людские. И ничто не заставит любящие души расстаться, хоть животные, хоть людские. Ни тяготы воспитания детей, ни другие всевозможные лишения, ибо «с любимым – рай и в шалаше», первое, что сказали люди, а животные только подумали. Разве не видят люди любовных ухаживаний животных? Разве не видят они, что в большинстве случаев ухаживает самец, а самка воспринимает ухаживания, так сказать, снисходит, хотя сама вся дрожит от желания. А потом, после финала совокупления наступают самые разные последствия. Есть и семьи, есть и многоженство, и многомужества, и мимолетные семьи, и на всю жизнь. Иногда любящая невеста даже кушает своего суженого сразу же после совокупления, всякое бывает. У некоторых приматов отец больше возится с потомством, чем мать, а у некоторых – папаша, того и гляди, скушает сыночка или дочку. Вот такое многообразие и у человека должно быть, даже не должно быть, а есть. Только ученые, каждый по своей, известной только ему, причине старается подвести все многообразие к какому–то общему знаменателю. И знаменатель этот – личная выгода ученого, а выгод разных – миллион.

Я раньше думал, что коммунисты – за благо народа, на словах–то они за всеобщее равноправие. Теперь вижу, что и сам второй «основоположник» — лжец. Ибо он не за народ, а за власть, а это разные вещи. Придется доказывать, почему я так думаю. Если бы Энгельс был за всеобщее благоденствие народа, то он бы постарался разузнать, что такое моногамная семья, как она произошла, и почему, а не городить чуши по этому поводу, дабы только оттолкнуться и выявить частную собственность, через нее – «несправедливости», а на основании ликвидации этих «несправедливостей» получить собственную власть, «справедливую». Тогда бы он не стал отрицать любовь с порога, а попытался бы ее исследовать, как я исследовал ее на примере австралийских аборигенов в своей упомянутой книге. Немного поразмыслив, Энгельс установил бы, что любовь – очень непостоянная штука, самая, пожалуй, непостоянная вещь в мире. И не только «вечная» любовь, но даже и сколько–нибудь долговечная – редчайшее исключение. Поэтому на месте Энгельса я бы очень поостерегся на такой зыбкой основе строить не только государство, но даже и семью. Потом бы я на месте Энгельса призадумался о том, почему же все–таки существуют семьи, а не распались все как одна после пресыщения любовными утехами? А семья Ромео с Джульеттой вообще не состоялась? И Энгельсу, чтобы не остаться круглым дураком, волей–неволей пришлось бы признать, что кто–то, именно кто–то, а не что–то, ее сохраняет, притом достаточно, а иногда и слишком, жестко. Вот тогда–то я бы и признал его радетелем народа. Ведь сохранять семьи кто–то придумал до смерти одной половины, притом вопреки самому народу. Ибо народ–то и рад бы разбежаться в разные стороны, ан нет, кругом колючая проволока из законов, в аккурат по забору семейного огорода.

Вместо всего этого, вопреки не только здравому смыслу, но и собственным глазам Энгельс утверждает, что любви нет, ибо не может же он признать, что она такая ветренная, крепкой конструкции государства на изменчивой природе любви не получится. А не получится конструкции государства, и власть в нем нечего завоевывать. Поэтому–то у него и получилась такая чушь, на которую я выше обратил внимание. Но я–то не Энгельс, мне власти не надо, даже над рабами, не говоря уже о джентльменах в шляпах и очках. Поэтому я и хочу все знать без притянутых за уши энгельсовских штучек.

В своей книге я описывал как «упорядочивала» любовь аборигенская австралийская геронтократия. Здесь же подойду с другого бока, более функционально, и короче. Вождь, князь или любой другой выскочка думает о об одной вещи – как сделать себе жизнь приятней, хотя говорит совсем другое, намекая на всеобщее благо. Для всеобщего блага требуется вклад каждого в общую копилку, распоряжаться которой будет указанный выскочка, там–то он и учтет свой тайный интерес. Дураки, конечно, в выскочки не попадают. Поэтому он начинает соображать, как бы так сделать, чтобы не обходить каждого, от мала до велика, с кружкой, называемой казной? А в его распоряжении ведь первобытные люди, едва научившиеся говорить два десятка слов, и у них всего два желания: поесть и размножаться, не знаю: может быть даже размножаться, а потом поесть. Вот тут–то и была подмечена и «упорядочена» любовь. Все последующие умники, включая и самих владык, и ученых у них на содержании, и начали темнить, чтобы по возможности скрыть свое тайное желание. Так и темнят до сих пор. Здесь еще раз напоминаю, что я не считал и не считаю как людей, так и животных, в независимости от стадии их «развития» дураками, как «ученые». Для своего блага – абсолютно все – умные, даже лягушка в болоте. В этом и состоит естественный отбор, а не только в толщине и крепости мышц и остроте зубов.

Надо ли объяснять, что брать с семьи налоги намного легче, чем с каждого? Этот «каждый», то больным скажется, то вообще в лес убежит, или еще не дорос до тягот налогообложения. Представляете, сколько мороки? А армию создавать? То ли дело: с каждого двора – по рекруту. И разбирайтесь там сами внутри семьи. Надеюсь, не будете спрашивать, зачем армия, ведь дураку понятно: соседние угодья завоевать. Ибо не было бы нападения, не потребовалась бы и защита. Армия как защита – вторичная армия. Не в этом дело. Дело в том, что помимо любви твердо известно, кто именно ходит брюхатым и вот–вот будет прибавление племени. Кроме того, известно, что мать за свое дитя в огонь бросится, это и по животным видно. Не осталось незамеченным и то, что дети платят матери такой же любовью и преданностью, по крайней мере, до тех пор, пока сами не захотят стать родителями. Это у людей, и то не у всех. Что касается животных, тех же обезьян, то в некоторых случаях сразу же после рождения отец берет на себя сразу все заботы о малыше, и передает его матери только на период кормления. Все остальное время малыш у него на загривке. Другие же отцы так и норовят малыша скушать.

Это я к тому говорю, что типов семей должно быть изначально несколько, в зависимости от конкретных местных условий. И не надо сводить их все к одному типу, например, к матриархальной семье. А то потом не знают как из нее выбраться, чтобы перейти к патриархату. Такого нагородят, что уши вянут. И многоженцы среди животных есть, и многомужцы (полиандрия называется). Почему же не быть им среди людей? Ученые же головы сломали, чтобы расставить все эти типы семей по ранжиру, один за другим. Но люди–то по ранжиру только из–под палки становятся, а так любят стоять вольной кучкой. Хотя, если честно признаться, у меня тоже большие основания предполагать первичность матриархальной семьи. Больно все тут изначально и наглядно обоснованно, крепчайшей детско–материнской привязанностью. Да и гарем тот же. Вон как охраняли султаны их, а простой идальго Дон Жуан все препоны преодолел и всех обольстил. Это я опять к любви возвращаюсь, она все преграды рушит. Если, конечно, обоюдная.

И тут опять не обойтись от привнесенных обстоятельств. В своей книге я доказал, что, например, в России, в той ее исконней части, а не завоеванной, матриархата вовсе не было, холодно для него (остальное в книге). А вот около жарких морей, да еще в горных теснинах, там матриархат изначально был, а к патриархату перешли только в разгар Возрождения, когда католицизм свирепствовал. И это было настолько трудно, что знаменитый Маллеус (Инструкцию по распознанию ведьм) в первый век книгопечатания пришлось издавать значительно чаще самой Библии.

Вы думаете, я отвлекся, и ждете, когда я вновь вернусь к господину Энгельсу? А я к нему вообще возвращаться не собираюсь. Главное я установил. Ему нужна была семья – эта всеобщая, избитая «ячейка государства», от которой дальше плясать было проще пареной репы. Но он же истоки семьи показал такими идиотскими, что дальше некуда. Поэтому все остальное, что он написал, не соответствует действительности. Не может же хороший дом стоять на жидком фундаменте? Поэтому дальше пойду один, без Энгельса.

Итак, понятие семьи у нас с вами есть, даже и семьи есть, но не все в ней ладно и складно, даже сегодня, спустя тысячи лет. Все как бы возвращается на круги своя: от промискуитета до семьи, от семьи опять к промискуитету. Не зыбкая ли основа для государства? В предыдущих разъяснениях я намекнул, что семья – искусственное построение, ловко сконструированное правителями для легкости своей жизни на основе метко подмеченной в целом общенародной, но глубоко индивидуальной любви. Для более полного вживания в этот тезис повторю некоторые заклинания. Во–первых, истории человечества не 6 тысяч лет, а всего–навсего лет эдак 1000 –1500, все остальное – детские сказки, рассказываемые с серьезным видом. Во–вторых, нельзя считать дураками людей вместо того, чтобы считать их малообразованными, ибо это не одно и то же. В третьих, все живое, даже лягушка в болоте, для себя очень умные, иначе не выживешь. Даже рыба – «ищет, где глубже». Недаром правители, они же ловкие выскочки, везде и во все времена, но на свой лад в каждом месте, конструировали и узаконивали семью, а уж «охраняли» ее пуще собственных границ. Или вы этого не замечали? Это мы с вами использовали, так сказать, первый всесветский и присущий всему живому алгоритм – любовь со всеми ее составляющими. И кто не ставит ее на первое место в мире – тот либо совсем дурак, либо совсем враль.

Но есть еще одно чувство, которое я ставлю на второе место, это – страх перед миром, необъяснимый и панический страх перед своим будущим, даже в ближайшие секунды и минуты, не говоря уже о годах. Человек чуть ли не половину жизни своей занят во сне и наяву прогнозом и представлением своего будущего, тщетными. И от этого еще страшней. Недаром шаманы и гадалки во все времена так надежно востребованы. На второе же место я ставлю страх потому, что оргазм – высшее проявление любви, выше страха. Ради оргазма идут через страх. И люди, особенно шустрые от природы, второе по значению в мире животных проявление быстренько поставили себе на службу. Мощно поставили. В своей книге я группировал известные мне по литературе проявления магии, боже ж ты мой, сколько там примет, действий, ритуалов и так далее. На каждый чих есть приметы и правила: что нужно и чего не нужно делать? Многие тысячи, притом в разных конфигурациях. Но дело в том, что владельцев всех этих магических средств – тоже многие тысячи, и им не только никогда не договориться о совместных действиях, но даже и симпозиум собрать трудно, особенно когда самолетов не было.

Между служителями магии и служителями народа (вожаками) не могло не возникнуть конфликта из–за влияния на народ. Борьба с переменным успехом и даже с поглощением прав магов властителями, но без их совершенных знаний, шла некоторое время. Но силы были не равны, я имею в виду, конечно, не физические силы, а интеллектуальные. Маги в постоянном поиске, в постоянных ошибках и их преодолении, все время на границе жизни и смерти, зато при хорошем питании. Правители – тоже при хорошем питании, но в естественном тупике сатурации (насыщения) властью и проистекающей от этого леностью, даже некоторым развратом в широком смысле этого слова. А эти штуки не способствуют самосовершенствованию, наоборот, пагубны для него. Поэтому истинные маги, то есть умные, начинают опережать по значимости князьков. И даже собрали симпозиум, правда, не всемирный, а так, в радиусе километров пятидесяти. На этом симпозиуме несколько упорядочили свои приметы, чтоб уж не совсем они в разные стороны показывали как плохой компас. Заметьте, что таких симпозиумов, притом повсеместно, произошло немало. На каждый крупный лес по одному, на каждое горное ущелье – тоже. Но в целом вышло так, что под предсказательно–предохранительной властью одного главного мага оказалось несколько областей, где правят малые короли. То есть округа магов превысили округа королей. Не повсеместно, разумеется. И надо же, заметили, что власть короля как бы скукожилась, хотя у него и были кое–какие войска из отборных головорезов. А власть человека безоружного, наоборот, возросла. Вот тут–то и поняли, что главная–то сила не в физической силе, а в идеологии, правда, слова этого еще не знали.

Тут самое трудное место в этой статье. Объем ее мал, а сказать надо много. Превращению магии в религию у меня в книге посвящено чуть ли не половина, там столько нюансов и привнесенных для понимания событий, что уместить их тут я не могу. Поэтому прошу поверить на слово, сомневающихся направляю к книге. Первый этап создания религии из магии, как ни странно, возник в матриархате, а сам матриархат возник из–за резкого, катастрофического вымирания женщин, беременными брошенных мужчинами на произвол судьбы. Как правило, главных богинь–матерей создали группы мужчин, из–за ревности друг к другу убив действительную женщину, их единственную сексуальную отраду. Точно по теории Фрейда, только сам Фрейд этот факт нечаянно или намеренно извратил. Убив единственную, они ее боготворили. Но так как групп таких мужиков оказалась не одна, то и главных богинь–матерей появилось несколько и почти одновременно. Потом клан богини–матери расширили ее жрецы, создав для большего объема своего пропитания еще несколько богинь, пониже рангом. Добавили в этот клан и мужиков для полного соответствия с народной жизнью, только на очень незавидном положении, как и в жизни в те времена. Религия по тем и даже нынешним временам получилась неплохая, на мой взгляд, даже лучше иудаизма, христианства и мусульманства, которых, естественно, не было еще. Дело в том, что для успешной рыбалки можно было молиться одной богине, для успешного воровства – другой, а для оберега от воровства – третьей. Ну, и так далее. Неплохо придумали, очередей не было. Это раз. Праздник каждой богини – в свой день, полгода сплошные праздники, да еще с праздником инцеста совмещались, который официально пришлось отменить в остальные дни. А на инцест, как известно, и сегодня многих тянет. Это была самая народная религия, так называемое многобожие, народ веселился, а правителям его не было никакой пользы, одни неприятности, с пьяными разбираться. Письменности для такой религии тоже не требовалось, нечего записывать, пей, гуляй не забудь прийти в храм и на счет раз, два, три кого–нибудь хватай из противоположного пола и используй по прямому назначению. Все, не считая похмелья.

Письменности тогда вообще еще не было, так одни картинки, наподобие китайско–японских. Да и зачем она нужна? Какого черта записывать? Не любовные же записки писать при тех–то нравах. Да и самих–то слов требовалось десятка два всего: хочу, иду, стою, ну, и некоторые обозначения предметов и в основном еды. Дело в том, что все огромное Средиземноморье в составе горно–береговой линии трех континентов жило маленькими изолированными друг от друга колониями, и у каждой – комплект вышепоименованных богинь с богами – почти циновками для вытирания ног, правда, собственными именами они несколько различались от колонии к колонии, а по своей сути и обрядам — нет. И колонии не общались, варились, как сегодня говорят, в собственном соку. У фактических мужиков, как и у их воплощениях–богов жизнь при матриархате тоже была незавидная. Вся жизнь почти проходила в поисках юбки, в ублажении ее своими изобретениями в виде красивеньких бус или удобной каменной рыбочистки, в подарках из букетика незабудок, и даже в остроумии, дабы унизить, а то и вовсе уничтожить сарказмом соперника, а вожделенной женщине понравиться. До сих пор мужики от этого отвыкнуть не могут. Да и то сказать, время–то прошло совсем мало, это по хронологии иезуита Скалигера и Петавиуса – много прошло, века, тысячелетия. На самом–то деле – лет с тысячу, не больше. Оно бы если так и шло, то австралийские аборигены бы не сильно отстали от средиземноморцев, а может быть и впереди бы оказались.

Но тут случился катаклизм в южной части Аравии, около Индийского океана, севернее нынешнего Йемена, только в самой пустыне. Пустыни там и не было тогда, жарко, засушливо было, но травы с горем пополам хватало на овечек. Бедно жили, трудно там племена, впоследствии названные семитами, вернее евреями. Поэтому очень предприимчивыми были, трудолюбивыми, сообразительными, легкими на подъем, не чета разнеженным средиземноморцам и тем же йеменцам, объедавшимся почти дармовой рыбой. От чрезмерных трудностей жизни они даже организованы были лучше, социальность у них была высокая, мужчины взвалили на себя почти непосильную ношу в деле обеспечения племя средствами поддержания жизни. А потом – раз и свалили матриархат одним махом. И не только свалили, но даже и богинь–матерей своих переименовали в мужской род. Идеологию мужской силы создали. И женщины безропотно сдали свои позиции, видели, что и правда: муж – всему голова. Мужчины же в отместку за столько лет своих бывших страданий под женским гнетом, поставили своих женщин на ту унизительную ступень, где они и сегодня находятся у иудеев. Но катаклизма–то еще я не обрисовал. Он случился после описанной революции. А суть его в том, что и так скудные дожди лет на десять вообще престали идти. Ну, ложись и помирай.

Высокоинтеллектуальные и сильные духом мужики (вы видите, я не беру эти слова в кавычки?) и тут не растерялись. Они стали племенем торговцев, хотя и слова такого тогда не было. А зачем слово, когда было дело, хотя их Библия и считает, что надо наоборот, дескать, сначала было слово. Энциклопедия «Британника» – прямо так и говорит, что в тех краях жили племена–торговцы. Но в то же время эта самая «Британника» считает, что происхождение евреев из этих самых краев не доказано. Эта самая «Британника», наверное, посчитает доказанным сей факт, когда найдут глиняную или каменную табличку на чистом английском языке со словами: да, это мы, евреи, подтверждаем и так далее… Не найдут ведь. Хотя их британский институт и доказал уже с помощью компьютера, что их Иисус был курчавый негр с толстыми губами. Но «Британника», теперь уже не английская, а – американская. Однако, к делу. Вскоре евреи–торговцы, внедрившись в йеменские племена, и основав там торговлю, первоначально в виде простого обмена, посвятили и подчинили этому сверхвыгодному делу всю свою жизнь, выработав соответствующую этому делу свою генетическую природу. Затем они двинулись от одного племени к другому на основе этой все совершенствуемой своей природе, внедряясь в племена, но не смешиваясь с ними. Подробнее об этом – в моей книге и статьях.

Мне, собственно, и не потребовались бы евреи в этой статье, если бы не одно их величайшее изобретение – азбучное письмо, без которого нельзя создать сколько–нибудь распространенной, но главное – однообразной религии. Ведь я на религии остановился перед евреями–торговцами. Сколько я ни думал насчет письменности, но никак не мог ничего придумать стоящего кроме торговли, чтобы могло потребовать создание письменности. Можете перебрать все сферы прачеловеческой деятельности, но уверен, ничего не найдете для создания письменности кроме торговли. Перед этим, конечно, надо создать торговый язык, который бы понимали все племена, среди которых торговцы обитали. Но, по большому счету, язык и письменность на нем создавались практически параллельно. Этот процесс надо бы расписать более подробно и доказательно, но места потребуется слишком много, а задача данной статьи – совсем другая, надо же когда–то перейти к созданию государства. Недаром же я начал с Энгельса, большого «доки» в этом вопросе. Меня, собственно, даже не столько происхождение государства интересует, сколько происхождение, не завоевательных, а основанных на идеологии, древних империй. Ибо завоевательские империи происходили на глазах письменного человечества, не считая империй Македонского и монголо–татарской, которых в действительности не было. И происходили завоевательские империи не на основе идеологии, а на основе технологии, в частности и в первую очередь – оружия. А меня интересуют идеологические империи – мусульманская и католическая, возникшие практически одновременно, что бы не говорила об их разновременности официальная история.

Итак, евреи создали своеобразный торгово–общительный язык и буквенную грамоту на нем, но двигались к ним, естественно, через клинопись и прочие иероглифы, а не как по волшебной палочке и сразу. Грамота и собирательный язык нужны были им позарез, иначе бы ничего не вышло с торговлей в разноплеменной среде. И язык, и грамота, и методы торговли, то есть практически обман под видом благодеяния, одновременно и очень быстро совершенствовались и обогащались нюансами. Но обман не столько виден прямым взором, сколько чувствуется. Недаром и сегодня во всем мире не очень любят торговцев, даже «цивилизованных», а уж тех–то варварских, и – подавно. И недаром нет такой страны, в которой хоть когда–нибудь в прошлом не было бы «гонений евреев». Это ускоряло их продвижение, как ускоряет воду сквозь песок оказываемое на воду давление. В некоторых местах, где давление было меньше, владычество торговцев, почти невидимое, неосязаемое растворившей их общностью, продолжалось дольше и оказывало больший эффект на эту «окружающую среду».

Если внимательно проследить за семитско–хамитской ветвью дерева языков, даже за самим афро–азийским деревом языков, изложенным в энциклопедиях столь туманно и дурацки для понимания без моего предыдущего абзаца, а потом принять его в расчет, то это дерево и ветви его расцветут и засверкают новым смыслом. Но надо добавить еще кое–что. Евреи–торговцы пошли по берегу Йемена в разные стороны: на восток и запад, а потом потеряли друг друга из виду. Восточная ветвь создала в конечном счете мусульманство, а западная – христианство. Подробности – в книге и других моих статьях. Здесь же добавлю, что указанные религии были созданы для других, в содружестве с этими другими племенами, а ортодоксы иудаизма – остались. Каждая из этих групповых религий как и положено всем без исключения религиям – разделились на десятки толков и видов, но в расплывчатых рамках и с тяготением к указанным группам.

Сейчас евреев–торговцев можно оставить в покое, они сделали свое дело: создали подобие общемирового языка и письменности на нем, понятными практически всем внедрившим их в себя народам, и дали гигантский толчок общемировой мысли. Кратко скажу здесь только, что начало знаменитого вавилонского столпотворения – это и есть, понимаемое мной теперь фигурально, начало создания прамусульманской империи, растянувшейся полосой от Гибралтара до Индокитая и с центром в Аравии, как раз там где путешествовали и жили внедрившись в местные народы указанные торговцы. А печальный конец вавилонского столпотворения – это «самоопределение» наций, входивших в эту праимперию, на основе создания не столько собственных языков, как написано в Библии (помните: Бог разделил строителей башни по языкам, и они перестали понимать друг друга), сколько национальных государств. Эта империя могла бы просуществовать и дольше, но средства коммуникаций, а потому и скорость общения, были настолько плохи, что «указы центрального правительства» и полицейские санкции по поддержанию «единой и неделимой» опаздывали или не доходили вовсе. А нынешний «мусульманский пояс» – это нечто подобное Британскому содружеству, возникшему на осколках империи того же наименования. Вы должны понимать, что это только канва, в которую как кубики с деталями мозаики, войдут все известные исторические сведения, если их рассматривать беспристрастно, то есть отвлеченно от вдолбленной в наши головы официальной версии истории. Но это только часть мозаичной картины мира.

Прахристианская часть ее родилась тоже в Аравии. Называлась она, правда позднее, когда возникло католичество, правоверием, которое не надо опять же путать с русским православием, ибо это совершенно разные вещи, хотя православная пропаганда и пытается себя отождествить с правоверием. Прахристианская религия также широко была распространена: от Сирии до Китайского моря, включая Центральную Азию, и у нее также была своя «Вавилонская башня», остатки которой также можно найти в истории или присовокупить к первой. Но это было все до Всемирного потопа, которых был не один и не два, а несколько, и геологические и космические предпосылки которых я рассматривал в своей книге, поэтому сведений осталось так мало. Но времени с тех пор все равно прошло не десятки тысяч лет и не тысячи лет, а значительно меньше.

Почему ныне из обезьян «не происходят» люди?

Теория Чарльза Дарвина ныне рассматривается несерьезно, как бы в фоновом режиме. С одной стороны, мы то и дело повторяем в просторечии, что мы произошли от обезьяны, шутим по этому поводу на каждом шагу, по делу и без дела, другими словами как бы признаем этот факт на повседневном житейском уровне. Но на научном уровне, так сказать, в научной среде профессионалов, мы все–таки делим ученых на зоологов и антропологов, науки которых совсем не пересекаются, вернее практически не пересекаются. Многие из антропологов вообще ставят вслух под сомнение то, что мы произошли от обезьян. Говорят, от инопланетян, так вроде бы приличнее для нашего слуха. Я бы даже не касался этого вопроса, если бы у приверженцев инопланетного происхождения человека, не было бы всего одного «довода» в защиту своей теории и одновременно аргумента против дарвиновской теории: почему ныне, прямо «здесь и сейчас» из обезьян не происходят люди? Вот если бы «происходили где–нибудь», то они бы свою «инопланетную теорию» сами сняли. Действительно, а куда бы им было деваться?

На этот вопрос, не последний, а предпоследний, надо рассмотреть три возможных ответа. Во–первых, мы плохо знаем отдельные виды обезьян в развитии их по времени. Поэтому вполне может быть, что в течение, например, 100 лет из отдельных видов обезьян где–нибудь в глуши тропической Африки, куда нога человека, притом одного, вступала раз или два в столетие, уже получились люди. Но мы этого не заметили в связи с фрагментарностью наблюдений, поэтому не знали, и никогда теперь не узнаем этого фактического движения развития по времени. Недавно в таких именно дебрях нашли какое–то людское племя каких–то пигмеев, о которых написали, что они находятся на самом низшем уровне человеческого развития типа питекантропов или австралопитеков. Вполне вероятно также, что «очеловекообразившихся» обезьян в их предшествующем обезьяньем статусе заменяют виды животных, ранее ничего общего с обезьянами не имевшие. Недаром виды известных обезьян столь сильно отличаются друг от друга, но в то же время зачастую столь близки к каким–нибудь животным «необезьяньих» видов. Так у зоологов появились собакоподобные, кошачьи и многие другие виды обезьян, внешностью и повадками напоминающие указанных и не указанных мной животных, к обезьянам вовсе не принадлежащих.

Во–вторых, теперь уже известен факт, что хоть люди, хоть животные генетически быстрее совершенствуются, преодолевая различные жизненные трудности, нежели проживая в благоприятной окружающей среде. Мне, например, известно, что всемирно известный человек, автор многих книг, в том числе «Золотой ветви» Джеймс Джордж Фрэзер в 1923 году этого не знал, ибо сильно удивлялся, отчего это американские индейцы, живущие в самых благоприятных природных условиях, находятся на самой низкой стадии человеческого развития. По его же самого книге, ибо в ней собран гигантский фактический материал о «примитивных» народах, я проследил этот факт (моя книга «Загадочная русская душа на фоне мировой еврейской истории») и установил, как мне кажется, неопровержимо, что формула «чем труднее живется, тем больше умнеет стадо» относится к описанным Фрэзером «первобытным» людям. Потом я попытался вспомнить, есть ли хотя бы одна такая страна, в которой хоть когда–нибудь не было гонений на евреев, и не мог вспомнить таковую, прибавив к этим воспоминаниям сведения: есть ли такая страна, в которой бы не жили евреи, притом достаточно хорошо, хотя иногда и – подпольно, скрытно ото всех, пользуясь своими благами? Кроме Китая я такой страны не нашел, хотя до сих пор мне кажется, что и в Китае они есть. Потом на глаза мне попалась статья о жизни пингвинов в Антарктиде. Живя в самых благоприятных условиях в смысле питания, эти не то птицы, не то земноводные ухитряются ровно полгода вообще ничего не кушать, притом делают это вполне добровольно: им, видите ли, размножаться надо пешком ходить на континент, за 80 километров от берега моря – единственного средства их пропитания. Не от сильно же большого ума они это делают? Кто же не знает, например, что в Австралии и сегодня еды столько много для всех, что их таможня только одним и занимается, чтобы пресечь ввоз туда хотя бы черствой хлебной корки, не говоря уже о мясе. В то же время всем, в том числе и Фрэзеру, было известно, что австралийские аборигены не очень–то продвинулись до наплыва туда английских каторжников по пути культуры и научно–технического прогресса. Потом я вспомнил, что наш Мичурин, коего имя непременно присвоено одной из улиц любого города бывшего СССР, селекционируя растения, да, да растения, а не животных, чисто интуитивно, ибо не объяснил этого факта, сменял тучный чернозем своего опытного поля на совершенно бесплодный земельный участок с суглинком, и дело селекционирования и гибридизации у него пошло значительно лучше. Таких примеров можно приводить сотни. Поэтому мне не оставалось ничего другого как предложить формулу, о которой я выше говорил. И хотя моя книга, на которую я ссылаюсь, еще не опубликована, а, может быть, не будет опубликована вообще, я говорю о своей формуле, как о известной людям.

В третьих, для плохо самостоятельно соображающих людей в целях научить их оперативно выполнять работу с компьютером, например, или двигателем внутреннего сгорания, в принципе работы которых они никогда ничего не поймут, придумали так называемые формулы, при подстановке цифр в которые можно получить ответ на почти любой вопрос. К слепой вере формулам приучали долго. Начали с «2 х 2 = 4». Потом замахнулись на «пи эр квадрат», совсем недавно – на: «энергия равна массе, умноженной на квадрат скорости света». Приучали к формулам «простых людей» люди сверхумные, занимавшиеся так называемыми «точными» науками: математикой, физикой, химией. Они могли любому человеку доказать, что их формула верна, и иначе быть не может. Я опускаю здесь создание ошибочных формул, которые их же собратья быстренько опровергали, создавая свои, обновленные и более правильные. Часть людей, которая не верила с порога формулам, немного поучившись, убеждалась, что формулы верны. Это стало почти эпидемией, так возникла вера, иногда и почти слепая, в формулы, которые ничто иное, как спрессованные, компактные знания. Проверившие формулы собственным трудом и убедившиеся в их правильности, убедили людей, вообще не задумывающихся об этом деле, что формулам, то есть полученным ранее и затем «сжатым» знаниям, надо верить беспрекословно, даже в том случае, если ты сам не можешь по состоянию своей головы их проверить.

Когда большая часть населения была убеждена в веру формулам точных наук, за дело взялись «основоположники» разных «естественных» наук, которые в отличие от представителей «точных» наук ничем не могли доказать своих умозаключений. Поэтому им нужна была простая вера людей. Ведь верили же люди математическим и физическим формулам. Поэтому свои умозаключения им надо было преобразовать в формальный или «формульный» вид, который в определенных «науках» принял название лозунгов или призывов. И на волне веры математическим формулам можно было людей околпачивать. Я не говорю, что все поголовно ученые–естественники заранее намеревались людей околпачивать, некоторые и сами верили своим рассуждениям. Я имею в виду тех, кто совсем не верил своим бредням, но хотел, чтобы им верили все остальные.

«Естественные» науки разделились на два лагеря. На науки, в которых есть логика, но почти, за редким исключением (например, формула зубов) нет формул. И науки, которые почти целиком состоят из формул, но не обладают почти никакой логикой. Но это разделение нечеткое, разумеется. Эти два лагеря наук, в отличие от наук точных, больше полагаются на формулу, на веру, кстати, не ими заработанную, нежели на логику. И соотношение в них между формулой–верой и логикой непостоянно, меняется, превращаясь иногда в четкие крайние два лагеря, мной обозначенные: или на одной вере–формуле или на одной логике. Вся прелесть для создателей таких наук, которых я называю «основоположниками», так как их мнение благодаря пропаганде, основанной на богатстве или силе, становится всеобщим, заключается в том, что их нельзя проверить. И они об этом прекрасно осведомлены. Среди этих дебрей и родилось русское слово «формально», которое ныне может быть применено к какого угодно рода действию. Формально можно посчитать площадь круга, не вдаваясь в доказательство истинности результата, – это классика. Формально можно посадить человека в тюрьму, если он украл, допустим, у своего внезапно сошедшего с ума президента черный чемоданчик, которым тот решил вдруг воспользоваться на погибель всего мира – это коллизия. Главный же интерес представляет для меня противоположное слово, которое может родиться только в нашей стране: неформально. «Неформально», например, можно подходить к основной заповеди всех религий: не убий. Так, наш патриарх не нашел в своей Библии прямого запрета на смертную казнь, поэтому ее, дескать, можно осуществлять, когда очень хочется.

Вот на этих «трех китах» я и постараюсь разместить свой комплексный ответ на вопрос: почему ныне из обезьян не «происходят» люди? Начну по порядку. Я не сомневаюсь в результатах экспериментов и просто наблюдений за особями, находящимися круглосуточно в течение всей своей жизни под наблюдением специально подобранного и обученного персонала. Будь это хоть на опытной делянке института по каким бы то ни было растениям, хоть в клинике какого–нибудь института, хоть в звероводческом питомнике или нацистском лагере. Чем дольше работает такая организация, тем больше ей веры, недаром их главным «гвоздем» рекламы является год основания, желательно начала прошлого или позапрошлого века. Это касается всех организаций, начиная от производителей виски и кончая фармацевтическими фирмами и банками спермы нобелевских лауреатов. Теперь представим себе хорошенько, что мы имеем в случае результатов наблюдений за редкими видами диких животных, никогда не находившихся с начала истории человека в наших стайках, гуртах, стадах, овчарнях и так далее. Сперва поговорим о времени. Например, такой–то вид животных наблюдал натуралист Паганель из кинофильма «Дети капитана Гранта» где–то в середине позапрошлого столетия, точнее в 1850 году. Он оставил подробнейшее описание их жизни, размножения, питания и так далее. В течение следующего столетия может быть в тех краях и были еще англичане, но им дела не было не только до описанного Паганелем вида животных, но и до животных вообще, не считая их мяса. Еще через сто лет, в 1950 году, а это всего 50 лет назад, туда же снова попал натуралист, но тех животных, которых описывал Паганель, вообще не нашел. Правда, были там совсем другие животные, слегка напоминающие описанных Паганелем. Второй ученый слегка даже поругал Паганеля в своем отчете, который, дескать, недостаточно точно описал животных. Они совсем не такие. Ему и в голову не пришло, что это те же самые животные, но генетически изменившиеся. Вот на этом самом месте мне и надо перепрыгнуть на другого «кита», а потом – на третьего, прежде чем возвратиться к остановившейся как вкопанной своей мысли.

У нас в головах давно, со школьной скамьи, застряли тысячи лет истории людской жизни на Земле, миллионы лет истории вообще жизни на Земле и миллиарды лет истории самой каменной жизни Земли. Поэтому ближайшие к нам сто лет считаем практически абсолютным нулем. Хотя, с другой стороны, если обратить ваше внимание на реальное течение времени, к десятому классу вашего общего среднего образования ваша бабушка родилась не более чем всего 60 лет назад. Но она вам кажется по своему не только внешнему виду, но и по устройству своих мозгов чуть ли не ископаемым мамонтом. А тут тысячи, миллионы и миллиарды лет. Они вообще не воспринимаются сколько–нибудь реально. Поэтому тот, второй после Паганеля ученый, «вполне обоснованно» считает, что за прошедшие 200 лет один и тот же вид животных должен до мелочей совпадать с описанным Паганелем, вплоть до обеденного меню. Совсем забыв про мое описание его бабушки. Совсем не вспоминая, что паровоз изобретен менее 200 лет назад, а теперь многие уже не знают что это такое? И даже белые воротнички, сидя за компьютером, не вспоминают, что первый транзистор изобретен всего 50 лет назад, а кристаллы–микросхемы совсем недавно, не более 20 лет назад.

На этой основе перехожу к «Жизни животных», этой всеобъемлющей энциклопедии, которая как будто знает о животных все. Как она создавалась, такая, на первый взгляд, всезнающая?А вот так и создавалась. Паганель описал один вид животных из многих их тысяч. Второй «паганель» описал через двести лет тот же самый вид под видом нового вида, простите за тавтологию. Я хочу сказать вот что в связи с этим. Все данные всех наук о диком животном мире собраны всего лишь за последние 200 лет. Притом каждый вид практически описан один раз, редко – два раза за это время. Не так уж много у нас было любителей лазить по опасным джунглям, горным вершинам, тайге и тундре с одной только целью описать животный мир. Заметьте, что даже фотоаппарат изобретен совсем недавно, и натуралист должен был быть еще и художником, иначе буквами точно не опишешь. Теперь сопоставьте, сколько из весьма редких натуралистов–путешественников было еще и сколько–нибудь способных художников. Вы же знаете, что даже к управлению автомобилем многие не годятся из–за дальтонизма. Поэтому красного попугая такой натуралист мог нарисовать зелененьким. Или попросите нарисовать корову своих ближайших знакомых, даже без учета ее цвета, а просто – форму. Вы ведь сами знаете, что хохотать будете до упаду. Или попросите нарисовать знакомых две картинки: лошадь и корову. Они ведь в 95 процентах случаев будут похожи друг на друга как вылитые, или вообще будут похожи на черт знает что, только не на оригиналы. Должен повторить еще раз, что видов животных многие тысячи, а натуралистов за прошедшие два века наберется не больше сотни. Я имею в виду тех натуралистов, которые жили и работали в немыслимых дебрях, а не тех, которые сидели в кабинетах и «обобщали» данные первых. Вторых было несравненно больше. Вот именно в этом и беда. Недаром, очень многим видам животных присвоены собственные имена их описателей, а в описаниях тех видов животных, которым эти имена не присвоены, обязательно указано, кто же, собственно, их описал за последние 200 лет. Причем я нигде во всей «Жизни животных» не нашел упоминаний нескольких авторов для одного и того же вида. Из чего следует, что описаны они один раз, например одни в 1780 году, другой в 1980 году, а стоят в энциклопедии совсем рядом, и один вид из них относится к «псевдокошачим», а другой – к «псевдособачим».

Теперь самый раз остановиться на соотношении численности кабинетных и полевых натуралистов. Кабинетных, я полагаю, было раз в десять больше, чем полевых. Вот в этом–то и беда, повторяю. Не так уж много сделает наблюдений один полевой натуралист. Ему надо куда–то доплыть, потом, рискуя жизнью бродить почти в одиночку по тундре, пустыне, тайге или джунглям. Собирать кости, рисовать, записывать, не забывая питаться, а главное – добывать себе пищу. Ведь в рюкзаке много с собой не утащишь. Многих натуралистов вообще теряли навсегда вместе с их бесценными записками. Зато кабинетные натуралисты набрасывались на новые, привезенные издалека кости и записки как акулы, высасывая из них все, что можно высосать. Затем «сопоставляли», «анализировали», «обобщали», «интегрировали» и так далее, и выдавали свой труд в виде толстых книг, причем враждуя между собой насмерть. Никоим образом я не хочу бросить тень на натуралистов, как первой, так и второй категории. Не было бы их, – вообще бы ничего не было, никаких знаний. Моя цель не в этом, а в том, чтобы снять пелену непререкаемой истины, притом в последней инстанции, каковая так и прет из всей энциклопедии. Дескать, так, и не иначе.

Замечу еще немаловажную деталь. Все животные описываются в статике. Я имею в виду, что без истории развития данного конкретного вида, как это принято у историков людских, главной осью у которых, на которую нанизываются события, — это временная ось. Я далек от мысли, чтобы верить исторической людской оси, которая представляется нам в школах и на исторических факультетах. Но все же она, хотя иногда и задом наперед, но как–то связывает события. В зоологии и этого нет. Там о видах говорят так, что можно подумать, что они живут в безвременном мире, если считать те самые 200 лет, в которые они изучаются. Зато вглубь тысячелетий кабинетные натуралисты заглядывать очень любят. И непременно расскажут как бронтозавр, ихтиозавр, птеродактиль или археоптерикс превращался в медведя, тюленя и ласточку. А что? Ведь никто не докажет из «посторонних», что это немного не так, а иногда – и совсем наоборот. И поговорка «честь мундира» хотя и придумана для военных, к ним тоже могла бы быть отнесена. Впрочем, это и из газет видно. Еще раз говорю: не для охаивания натуралистических исследований я это говорю, а для того, чтобы в их крепкими руками построенном здании, таком красивом на первый взгляд, найти место сомнениям, а значит – и в движении вперед, к разгадке тайны: почему же, все–таки, из нынешних обезьян не получаются сегодня люди?

Сконцентрирую: энциклопедические знания о животном мире, в том числе и обезьянах, собраны из разных временных срезов по разным видам животных, а представлены как единый мгновенный временной срез, образно говоря, сразу по всем животным. Добавлю, что нынешние ареалы распространения обезьян и полуобезьян располагаются именно там (южная и центральная Америка, южные две трети Африки, Индостан и Индокитай, Океания), где как раз меньше всего современной европейской науки, а пребывание там европейцев связано с большими жизненными трудностями. Ни по одному виду животных не показана история этого вида в ближайшей ретроспективе, за те же самые 200 лет, так как этих данных у зоологов просто нет в наличии. Отсутствие же этих данных они компенсируют тысячелетиями, которые взяты в основном из головы, если не считать ископаемых костей, возраст которых определить невозможно (за доказательствами отправляю вас к своей книге «Загадочная русская душа на фоне мировой еврейской истории»). И против этого я хочу протестовать, так как это недостаточно обоснованные данные, выдаваемые за очень строго обоснованные. И самый главный концентрат: на основе имеющихся и приведенных выше данных нельзя говорить ни за, ни против относительно того, что сегодня и повседневно из обезьян получаются, или не получаются люди.

Поэтому перехожу ко второму «киту», совершенствованию животного мира путем преодоления возникших жизненных трудностей в результате изменения в худшую сторону окружающей среды. Развитие каждого отдельного вида полуобезьян и обезьян по времени науке неизвестно. Зато известны практически все виды полуобезьян и обезьян, которые расположены на ступеньках лестницы, прямо ведущей к «венцу господнего творения», человеку. В указанной выше книге я рассматривал эту «лестницу», но так как меня больше интересовала «загадочная» русская душа чем само «происхождение» человека от обезьяны, то это рассмотрение выглядело несколько фрагментарно, тем не менее, я его повторю вкратце, чтобы не приводить здесь длиннейшие цитаты из «Жизни животных». Если рассматривать все ступени «лестницы» последовательно от низших до высших приматов (полуобезьян и обезьян), то среди них можно обнаружить подобие почти всех так называемых всеядных животных от крысы, кошки, собаки, свиньи, даже медведя, и так далее до самого всеядного животного – человека. Среди приматов нет исключительно травоядных или исключительно плотоядных животных.

Пришла пора рассмотреть три типа животных: травоядных, плотоядных и всеядных. Начну с того, что большинство ученых–зоологов склоняется к мысли, что обезьяны произошли от древних ископаемых животных, питавшихся насекомыми, насекомоядных, иначе говоря, плотоядных, потом почему–то перешедших преимущественно к растительной пище, в основном к богатым протеином и жирами плодам с семенами, орехам. Я к этому хочу добавить, что не может ранее родиться плотоядное животное, нежели травоядное, иначе первому будет нечего кушать. Разом они тоже не могут родиться, обязательно требуется, чтобы травоядные животные образовались несколько раньше и дали пищу новому виду плотоядных животных.

Итак, первыми животными были травоядные животные. Но им после смерти надо гнить, чтобы не засорять землю, поэтому должны быть бактерии. Бактерии сперва кушали трупы, потом переключились на живых травоядных, когда продолжительность жизни у травоядных возросла, и временами бактериям просто нечего было кушать. Не ждать же пока помрут? Так возникли паразиты, некоторые из них впоследствии доросли до муравьев, а потом до львов и тигров. Жизнь травоядных животных, в общем–то, была хороша, растительной пищи было предостаточно во все времена, не считая нынешних. Поэтому совершенствовать свою голову им большого смысла не было. Много ли их сегодня на Земле? Совсем мало, остались практически только там, где мало людей: в тундре, непроходимых дебрях, на горных вершинах. Зато человек научился их разводить в хлевах, фермах, курятниках. Там им тоже хорошо, даже, наверное, еще лучше. Поэтому о совершенствовании своей головы они и думать забыли.

Что касается плотоядных животных, то их численность целиком и полностью зависит от количества их пищи, то есть от травоядных животных. Стало меньше травоядных, уменьшилась рождаемость и у плотоядных. Поэтому не человек непосредственно уничтожил всех почти львов и тигров, он просто сам съел большинство диких травоядных, не оставив их львам и тиграм на пропитание. А свои фермы он поплотнее закрыл от диких плотоядных. И им просто ничего не оставалось другого, как вымереть. Поэтому, когда говорят, что львов и тигров перестреляли на шубки дамам, я этому не верю. Сами–то плотоядные почему же не догадались разводить травоядных по примеру людей, муравьи же разводят тлей себе на пропитание. А потому, что голова у них тоже была слабая. А слабая голова потому, что пищи тоже для них всегда было много вокруг, им надо было совершенствовать только глаза, уши, когти и мертвую хватку. Так они и поступили, и прогадали, потому что надо было совершенствовать голову. Но кто же знал наперед, что травоядных станет мало? Они думали, что проживут и так, вернее, не задумывались, что события так развернутся. И теперь мы их почти всех записали в Красную книгу. Впрочем, хватит об «моноядности» или «монопище», ибо они согласно математике не обеспечивают возможность перестановок и сочетаний, из которых можно делать широчайший выбор вариантов, и которые уже есть генетика. Пора переходить к всеядности.

Просто так, от нечего делать всеядность не могла возникнуть. Посмотрите на себя. Вы ведь почти все, особенно в молодом возрасте, с отвращением едите тертую свеклу, морковку, рыбий жир и прочие необходимые, но невкусные продукты. И тут надо остановиться на некоей особенности обезьян и людей, организм которых не в состоянии вырабатывать в себе витамин «С» как у всех прочих животных. В год широко отмечаемого, особенно в рекламе, столетия дважды нобелевского лауреата Лайнуса Поллинга это вам будет особенно понятно. Витамин «С» – это основа жизнестойкости почти всех живых существ, поэтому он и вырабатывается в организме этих существ, чтобы противостоять жизненным невзгодам, в том числе и стрессам от обвала биржевого курса. Все вырабатывают этот витамин и держат его всегда наготове, а обезьяны и человек, которым он столько же необходим, не вырабатывают и вынуждены его потреблять в чистом виде, в виде специальных таблеток или в виде фруктов и овощей. Странно все это выглядит.

Тут у меня будет несколько отступлений, на основе которых можно будет сделать кое–какие выводы или хотя бы обозначить проблемы. Недавно прочитал в газете, что одна из «железных леди», которых ныне стало уже несколько, похвасталась перед корреспондентом, что у нее при тестировании оказалось ноль процентов алкоголя в крови, а ехидный корреспондент добавил к ее словам в своей заметке, что так бывает, когда человек время от времени, слишком не затягивая промежутки, потребляет спиртное. Поэтому организм, самостоятельно вырабатывающий алкоголь для каких–то своих нужд, перестает это делать, получая его через рюмку. И у абсолютно непьющего организма в крови всегда содержится какая–то доля процента алкоголя. А вот у выпивающего организма, после ряда совершенно трезвенных дней алкоголя в крови может не остаться вовсе. И это является аномалией, а не правилом. Хотя постоянно поддерживаемая в данном отдельном организме аномалия становится для него новым правилом, а прежнее правило соответственно – аномалией. Если же все сообщество данного вида животных станет внедрять в свою жизнь новое правило, то это правило станет правилом для всего вида, как людской алкоголизм или его младший брат – пьянство или так называемое «умеренное», но чуть ли не ежедневное потребление алкоголя.

И тут следует новое сообщение, теперь уже из телевизора, из программы «Жизнь животных». Оказывается, вовсе не люди первыми попробовали алкоголь. Какой–то южноамериканский вид обезьян в дни упадочного настроения не ест даже вполне спелым какой–то экзотический фрукт, а выкладывает эти фрукты кучкой на солнышко и ждет пока они забродят. И только потом начинает их есть, отлично зная, что сейчас ему будет очень хорошо, хотя пока и не очень вкусно, более невкусно, чем есть просто спелые фрукты. Потом начинает беспорядочно веселиться и дело доходит до того, что, перепрыгивая с ветки на ветку, иногда даже промахивается, чего в трезвом виде никогда с ними не случается. Затем укладывается спать. Совсем как пьяный мужик.

Третье мое отступление состоит в анекдоте, довольно затертом, но для моей цели исследования вполне подходящем, если принять к сведению, что анекдот – это жизненная истина, представленная в юмористической форме. «Папа, — спрашивает сын, — почему вы с дядей пьете вино, наверное, вкусно?» Отец: «Попробуй». Сын после глотка: «Какая же это гадость». Отец, довольный: «А ты думал, мы тут меды распиваем?» Совершенно же как та обезьяна, квасящая вкусные плоды в отвратительный самогон. Но предвкушение более сильного чувства, хоть выздоровления, хоть опьянения, после краткого отвращения заставляет и всех нас пить горькие лекарства, как правило, настоянные на алкоголе. По–моему отступлений хватит, надо делать выводы.

Итак. Обезьяны и человек перестали почему–то вырабатывать в своем организме витамин «С», который им жизненно необходим. Примитивные животные и человек – «венец природы» осознанно или полуосознанно готовы идти на некоторые вкусовые жертвы ради будущего более длительного кайфа. При этом изобретательность человека и обезьяны для достижения этого кайфа равноценны по глубине осознанности и интеллекту. Не могу же я примитивный деревенский самогонный аппарат на теплой печке слишком уж высоко ставить на лестнице технического прогресса по сравнению с квашением фруктов на солнышке? Но не это самое главное. Самое главное состоит в том, что для этого не надо не только миллионов и тысяч лет эволюции, не надо и нескольких поколений даже. Например, попить вина лет с десяток, а может быть, и того меньше, чтобы ваш организм напрочь разучился вырабатывать алкоголь. Почему тогда я должен думать, что для разучивания вырабатывать витамин «С» обезьянам и человеку необходимы миллионы или тысячи лет? Ведь и витамин «С», иначе ацетилсалициловая кислота, и алкоголь, иначе этиловый спирт, всего–навсего довольно несложные химические соединения из водорода и углерода, которые можно получить в простой пробирке, не прибегая к биосинтезу, ограничившись знаниями неорганической химии. Это даже не пенициллин, впервые полученный из живой плесени, а потом – и синтезом из неживых компонентов. Это несравненно, гораздо проще.

Обезьяны и человек компенсировали отсутствие витамина «С» в организме потреблением витаминизированных овощей и фруктов. А как же обходились люди в тех местах, где витаминов в природе большую часть года не было? Я имею в виду Гренландию и наш Север, где люди жили столько времени, сколько помнит себя сама история. Они пили свежую сырую кровь и ели сырую печень, там эти витамины есть. И это было их единственным средством пополнения в своем организме этого витамина. Кроме того, в самом центре Африки, где витаминизированных растений пруд пруди, тоже есть народ, который кроме молока и сырой свежей крови ничем другим не питается. Это племя масаев, охотников на львов, причем львов они убивают не как добычу для пропитания или для домашнего обихода, а как показатель геройского подвига в честь своего совершеннолетия.

Из этих примеров видно, что для пополнения не возобновляющегося автоматически в организме витамина «С» людям даже в большей степени чем обезьянам приходится приспосабливаться и преодолевать трудности. Не скажу, что людям, имеющим у себя дома хотя бы квашеную капусту как источник витамина «С» зимой, покажется вкусной живая теплая кровь или сырая печень. Северным же народам эти продукты, которые и продуктами называть язык не поворачивается, кажутся по настоящему вкусными. Они, а в особенности их дети в интернатах, даже начинают болеть, когда их лишают высокоинтеллектуальные педагоги и многоопытные педиатры этих продуктов. Ибо из овощей и фруктов их организмы никак не могут извлекать этот самый витамин «С». И на их вкус экзотические овощи и фрукты не лучше, чем для нас трава с газона.

В связи с этим рискну предположить, ибо пока не знаю наверное, что витамин «С» не просто так перестал образовываться в организмах приматов и человека. Вразумительного ответа на этот счет я не нашел даже в энциклопедии «Британика», которая как известно, знает все. Вот что мне удалось в ней накопать по существу вопроса. Не образование витамина «С» в наших организмах при насущной его потребности там так и названо: «одна из самых старых пищевых неупорядоченностей человечества». К словосочетанию «самых старых» у меня есть, конечно, претензия. Сколько будет в цифрах эта «самая старая»: опять миллионы лет, или может быть они там в «Британике» простыми тысячами лет обойдутся? Или вообще несколькими сотнями лет? Это ведь очень важно, так как эта «самая старая неупорядоченность» не могла бы сохраняться неизменной столь долгое время. Или обезьяны вместе с человечеством все бы вымерли, или генетически приспособились бы обходиться без витамина «С» как все остальные животные, то есть вырабатывать его в своем кишечнике из глюкозы. Стоять так, извините, нараскоряку миллионы или хотя бы тысячи лет – это просто невозможно себе представить, если хотя бы немного, в общих чертах, быть знакомым с генетикой. Мух дрозофил потому и любят генетики, что они всего через несколько поколений приобретают новые генетические черты в ответ на пожелания экспериментаторов, которые по своему усмотрению меняют этим мухам «окружающую среду». К тому же, как ни заметно медленнее мы, люди размножаемся, все равно ведь я рассказал вам эксперимент с одной из «железных леди», на примере которой отзыв на потребление алкоголя происходит даже не генетически, а чисто физиологически, то есть без наследственных трансформаций, в одном поколении. И заметьте, витамин «С» не очень–то уж сложное вещество, не сложнее алкоголя. На основании всего этого я должен высказать мысль, что приматы, а вместе с ними и человек, перестали вырабатывать витамин «С» совсем недавно, может быть, не больше тысячи лет назад.

Второй недомолвкой «Британики», на которой я должен остановиться подробнее, является отсутствие в ней более или мене точных знаний по поводу того, какие же все–таки животные вырабатывают витамин «С», а какие вообще не вырабатывают? Я это там специально искал. Ведь не перечитывать же мне все подряд книги по биологии, если меня всего–навсего заинтересовал именно этот вопрос? Энциклопедия же на то и энциклопедия, чтобы отвечать на такие простые вопросы. Не правда ли? А там по этому поводу знаете, что сказано? Цитирую: «Большинство позвоночных животных, даже всем известные крысы, вырабатывают витамин «С» в своем кишечнике из глюкозы, поэтому в пищевом рационе в этом витамине не нуждаются». Я тут же вспомнил при этом, что некоторые из полуобезьян как две капли воды похожи на крыс. Посмотрите сами в 6 томе «Жизни животных» на странице 557. Здесь же «Британика» добавляет, что «наши знания о действии витамина «С» очень скудны». Некоторый прогресс в этом деле открылся, когда ученые узнали, что гвинейские свиньи тоже, оказывается, нуждаются в пищевом употреблении витамина «С» наподобие обезьян и людей. И я тут же вспомнил, что и некоторые виды обезьян с трудом отличишь от свиней. После всего этого я уже не сомневался, что причина не вырабатывания организмом витамина «С» родом не столько из обезьян, как таковых, сколько родом из всеядности животных. Причем, как оказалось, и полностью травоядных, и полностью плотоядных видов животных совсем мало, в основном–то почти все животные, правда, в разной степени, всеядны.

Тогда я подумал о том, что травоядным животным в общем–то незачем вырабатывать в своем организме витамин «С», ибо даже в сухой траве или сене витамин «С» есть, что доказывает даже сухой байховый чай, в котором даже рекламируется витамин «С», особенно в зеленом чае, не поджаренном. Хищным же животным, поедающим свежеубитых ими травоядных животных, как и северным народам, которые в этом смысле ничем не отличаются от хищников, тоже хватает витамина «С» из свежего мяса, крови и печени. Поэтому им тоже вроде бы незачем вырабатывать в своем организме витамин «С». Так кому же все–таки надо вырабатывать в собственном организме этот проклятый витамин, жизнь без которого – сплошная болезнь? Выходило так, что этот витамин надо вырабатывать в себе всеядным животным и то далеко не всегда, а только тогда, когда они не едят свежей растительной пищи, а мясо едят совсем испорченное, протухшее, так как витамин «С» очень нестоек и почти мгновенно окисляется, даже раньше, чем само мясо протухнет, особенно в нейтральной или щелочной среде. Есть и третий вариант. Как показало не очень ускоренное перелистывание «Жизни животных», самый многочисленный отряд животных, в том числе и все приматы, начал развиваться с поедания насекомых, не брезгуя и их трупами. Даже высшие млекопитающие – едоки свежего мяса, зачастую не брезгуют трупами, в которых, разумеется, никакого витамина «С» нет. Для этого надо есть его еще тепленьким. И тут я открыл для себя никак не обозначенный ни в «Жизни животных», ни в одной из других энциклопедий, класс животных, который составляет большинство из всех животных самого разного толка и вида. Этот класс я назвал про себя классом собирателей того, что плохо лежит и поэтому легко отправляется в рот. Не требуется ни острых когтей, ни крепких мускулов, ни острых клыков. Здесь же я про себя заметил, что все из этих собирателей своей провизии предпочитают свежее мясо, на втором месте у них стоят трупы, и на самом последнем плоды, семена, орехи, злаки, а потом уже – простая трава. Даже волки – эти исключительные мясоеды из всех 7 томов «Жизни животных» иногда едят траву, когда нет ничего другого из перечисленного выше, правда, морщась от отвращения.

Тогда у меня в голове начала выстраиваться картина. Тем более что для собирательства надо много ходить или бегать, а как сообщает «Британика» для физической работы почему–то требуется очень много витамина «С», он куда–то и почему–то быстро расходуется. Для того, чтобы и вам стала понятна выстраивающаяся у меня в голове картина сообщу некоторые дополнительные сведения из «Британики». Люди и их предшественники были на Земле, по крайней мере, 1 млн. лет назад. В течение 99 процента от этого времени они жили как собиратели–охотники; сельское хозяйство не насчитывает и 10000 лет. Поэтому, как считает «Британика», «не имелось достаточно времени для людей, чтобы развить биохимические механизмы для выработки витамина «С» из смеси пищевых продуктов, которую они употребляли. Возможно, человеческие тела хорошо адаптировались к привычкам и диете их предков собирателей–охотников». К этой фразе я хотел бы узнать дополнительно, отчего же не вырабатывают витамин С обезьяны? Что, у них тоже не хватило времени? А вот у крыс времени почему–то хватило. А у гвинейских свиней, в отличие от всех прочих свиней, тоже времени не хватило, так как они тоже не вырабатывают этот проклятый витамин. По–моему, время тут совершенно не причем, так как человек перестает вырабатывать алкоголь внутри себя даже не по наследству, а сразу же, как начинает выпивать. Вот недостаток витамина В12 тоже проявляется у вегетарианцев, однако им надо лет пять есть одну траву, прежде чем у них израсходуется 1,5 миллиграмма этого витамина, находящегося у них в печени, так как за сутки его расходуется всего один микрограмм. Еще одно сведение из «Британики»: «этиловый спирт – единственное средство, которое очень быстро обеспечивает легко доступные калории для организма, не будучи прямой пищей». Я вспомнил, что действительно, как бы ни был голоден человек, но, выпив две–три хороших рюмки, сразу же теряет аппетит, ему уже не хочется есть, он уже сыт. Потому его и просят закусывать, начиная от врачей, и кончая собутыльниками, которым придется тащить его домой. И еще одно сведение: растворимые в воде витамины (В1, В2, В6, С и ряд других) проходят через организм как через канализационную трубу, почти не накопляясь в нем, что совсем не говорит об их не важности для функционирования организма. Они очень важны, но растворенные не засоряют трубу по сравнению с нерастворимыми. Это так же очевидно как смывание мочи в унитазе в сравнении со смывом картофельных очисток или куриных костей – причине вызова сантехника. То есть, растворимые витамины должны по–хорошему циркулировать в организме как кровь или лимфа, делая свое дело, а не проходить через него как вода через бездонную бочку, которую хоть убейся – не наполнить. Вот витамин В12, фолиевая кислота и биотин не получаются человеком готовенькими в виде пищи, яблок, плодов шиповника или лимонов, а вырабатываются в его кишечнике специально существующими там для этого бактериями. Как тут не вспомнить поговорку: «что легко, без труда достается, то легко и теряется»? И еще одна поговорка: «запас карман не тянет», поэтому все свои активы, добытые собственным трудом (В12), организм и кладет в банк, в печень, пригодится. Замечу, что витамин В12 синтезируется бактериями, грибками, морскими водорослями. Микроорганизмы различных видов синтезируют витамин В12 в первой камере желудка травоядных животных, которых люди едят.

Теперь подумаем о том, почему же крысы, например, тоже всеядные, производят себе витамин С сами, не надеясь на свежие бананы и лимоны? Может быть потому, что хозяйки не выбрасывают на помойку свежие фрукты? И тоже, заметьте, производят в кишечнике, этом древнем универсальном прямоточном котле, ныне называемом желудочно–кишечным трактом. А вот гвинейские свиньи не производят, живя в хорошем климате, где зимой и летом всегда полно витаминизированных продуктов. В связи с этим я вспомнил о неких малюсеньких рачках, живущих в озере Байкал. Они только и делают, что сутками напролет пропускают сквозь себя гигантское, судя по их размерам, количество воды, а вода в Байкале, сами знаете, чистая очень. Тем не менее, того, что они при пропускании воды отфильтровывают себе, вполне достаточно им для жизни и продолжения рода. Потому и вода там такая чистая. Когда на берегу Байкала построили целлюлозно–бумажный комбинат и начали в него сбрасывать самые страшные яды для всего живого, ученые очень обеспокоились за жизнь этих рачков. Вернее, не столько за их жизнь, сколько о чистоте воды в озере. Ведь если они вымрут, то кто же будет чистить там воду? Не люди же со своими сколь гигантскими, столько же и бесполезными очистными сооружениями. Поэтому они запустили в разжиженные в 10 раз стоки ЦБК этих самых рачков с единственной целью: показать политбюро ЦК КПСС, насколько оно опрометчиво поступило, построив в этом уникальном природном месте свой ЦБК. 50 процентов запущенных в эту разжиженную отраву рачков, конечно, погибло, еще 30 процентов отказалось размножаться, а оставшиеся 20 процентов произвели потомство, которое с удовольствием ело разжиженную отраву. Этому потомству прибавили концентрацию отравы. Через несколько поколений все рачки жили в стопроцентных сбросах, но только воды через себя начали пропускать поменьше: от пресыщения. В ЦК КПСС ученые звонить не стали, а только рассказали об этом писателю Валентину Распутину.

Сейчас рассмотрю древнейшую технологию получения этилового спирта, извлеченную из «Британики»: «Этиловый спирт называется этиловым спиртом из зерна, потому что это часто делается из зерна типа кукурузы, пшеницы, ржи, и ячменя. Зерно сначала кипятят в воде, чтобы произвести пульпу, которая культивирована с солодом (проросшим ячменем) чтобы получить сусло. Солод обеспечивает фермент (диастазу), которая преобразовывает крахмалы в зерне в солодовый сахар. Сусло культивируется с пивными дрожжами, которые выделяют фермент мальтазу, чтобы преобразовать солодовый сахар в глюкозу и фермент зимазу, чтобы преобразовать затем глюкозу в этиловый спирт. Два из шести атомов углерода в глюкозе окисляются к углекислому газу (СО2). Это окисление обеспечивает энергию к дрожжевым клеткам. Ферментацией получается раствор, который только на 12–15 процентов состоит из этилового спирта, потому что более высокие концентрации токсичны по отношению к дрожжевым клеткам. Этот раствор может быть дистиллирован, чтобы поднять содержание этилового спирта до 95 процентов». Вот как это выглядит в формальном виде:


То есть, это почти биологический процесс, даже можно сказать биологический. Этот процесс вполне может быть осуществлен в организме. Сейчас представим структурную химическую формулу этилового спирта, то есть этанола:


На фоне этих химических реакций интересно взглянуть на структурную формулу витамина «С». Как и все остальные витамины, витамин «С» является типичным углеводородом. Вот его формула:


Мы видим здесь 6 атомов углерода, к которым с различной крепостью «привязаны» атомы водорода и кислорода. Теперь, если обратить внимание на два крайних левых атома углерода с их системой «привязанных» к ним водорода и кислорода, то даже по картинке видно, что остальная правая система четырех атомов углерода с «привязанными» к ним атомами кислорода и водорода выглядят компактно и прочно по сравнению с левыми двумя. Так и кажется, что оторвать левую часть от правой, компактной и монолитной, довольно легко. Так оно и есть в действительности. Я имею в виду химическую действительность. Теперь сравним структурные формулы оторванной левой части витамина С и этанола или этилового спирта. Они лишь немного отличаются друг от друга: двумя гидроксильными группами ОН вместо одной и шестью атомами водорода вместо пяти. Прибавлю к этому, что антиоксидант витамин С неустойчив в кислой среде и легко разрушается. А к этому еще присовокуплю ранее приведенную поговорку: что легко приходит, то легко и уходит. Закончу тем, что гидроксильные группы не очень прочно привязаны к ядру – углероду.

Теперь перейду к этиловому спирту, вырабатываемому в организме человека, если он никогда не пробовал водки. Зачем он нужен? Этиловые спирты могут рассматриваться органическими производными воды (Н2О). В этиловом спирте один из двух водородных атомов воды заменен алкил–группой, которая является цепью углеводородов обычно обозначаемой R в структурных формулах органики. В этиловом спирте, например, алкил–группа (группа этила) – CH2CH3. Гидроксильная же группа ОН молекулы спирта может участвовать в водородной связи с соседними молекулами этого же спирта или с водными молекулами, которых в организме далеко за 60 процентов от его веса. Потому он легко и отрывается. Я хочу сказать, что как спирт, так и витамин С не очень устойчивые вещества. Так зачем же нужен спирт? Оказывается, «жирорастворимые витамины транспортируются лимфой от кишок к венозной крови. Жирная кислота (преимущественно пальмитиновая) добавляет при этом к витамину молекулу этилового спирта (ретинол), до транспортировки лимфой, и эта форма сложного эфира преобладает в кровообращении в течение усвоения пищи. Таким образом, этиловый спирт тоже является витамином. Витамины D, Е, и К не требуют дополнения молекулы жирной кислоты для поглощения. Малые количества витамина «этиловый спирт» (и возможно витамин К) могут быть поглощены непосредственно в кровообращении. Однако оба эти витамина и витамин D связаны с белком в течение транспортировки в крови» («Британика»). Добавлю только, что у алкоголика не хватит витамина D на весь спирт, находящийся у него в крови. Поэтому спирт бродит по крови несвязанным, в чистом, так сказать, виде.

Прежде чем начать выстраивать картину, анонс которой я объявил несколько выше, напомню, что я вам уже говорил, что обезьяны «пьют». И добавлю между делом, что этиловый спирт в природе получается сам собой, даже без микроорганизмов, на одних дрожжах, или по–научному – ферментах. Затем обращу ваше внимание, что и витамин С – не очень сложная штука по сравнению с другими витаминами (посмотрите сами картинки их структурных формул), но требует уже участия микроорганизмов в своем производстве в кишках. Спирт же и витамин С состоят только из кислорода, водорода и углерода, в то время как в более структурно высоких витаминах потребовался азот в знаменитых для школьников формулах: СN3, NH3, HN и так далее. Поэтому я могу считать, что водка и витамин С – наиболее ранние на Земле химические вещества, не считая самой воды.

Теперь, чтобы не сильно углубляться в основы образования жизни на Земле, начну прямо с организма в виде подводного мешка, дырка сверху у которого с болтающейся завязкой – это рот, а сам он стоит на дне. В этот мешок падает все, что попадет случайно, в том числе части водных растений, кое–какие животные поменьше, которые плохо научились плавать или устали жить, попадают даже камешки мелкие и песчинки. Завязка мешка все время болтается по воле волн, но иногда и по воле мешка. Весь этот мусор, оказавшийся в мешке, вступает в некие невообразимые химические реакции не столько со стенками мешка, сколько сам с собой, выделяя некие, тоже невообразимые вещества, которые стенки мешка всасывают в себя, мешок растет. Когда он заполнился до отказа, и высосал все, что ему нравится, мешок выворачивается и выбрасывает остатки из себя. Начинается новое наполнение. Такие живые мешки и сегодня есть на дне водоемов, в школьной зоологии их даже нарисовали. Из них произошли сперва движущиеся мешки, у них выросли не то крылья, не то ноги, потом мешкам надоело испражняться через рот, так как самое уже несъедобное оказывалось у него на дне, а довольно еще вкусная пища сверху, и приходилось выбрасывать из себя все подряд, когда он выворачивался. Это был непорядок, форменная неэкономичность и разбазаривание своего достояния. Правда, мешки не сами догадались сделать себе вторую дырку в нижней части, просто наиболее жадные, экономные и ленивые мешки начали рваться от переполнения с противоположного конца. И это оказалось прямо–таки находкой, теперь пища естественно продвигалась к новой дыре, и та ее часть, в которой ничего вкусного уже не было, вываливалась. КПД таких мешков здорово повысился, а генетика, о которой мешки даже представления не имели, оставляла дольше жить такие двудырые мешки, и производить методом деления большее количество новых мешков, уже не рваных, а естественно двудырых. Так появился желудочно–кишечный тракт, затем со многими отделениями и приростками в виде печени, селезенки, желчного пузыря и других его отделов, дошел в своем развитии до того, как это сегодня нарисовано на картинках в книгах по биологии.

Так как у мешков не бывает зубов, то некоторые существа, попадавшие в мешок живыми, находили, что жить в мешке им даже лучше, чем на воле, в океане. Ибо питались они тем же, чем и сам мешок, только за своей пищей им надо было еще поплавать, а тут – все готовенькое, и хоть с гнильцой, но почти переваренное, только всасывай. Доходило до того, что когда мешок был почти пустой от различных не зависящих от мешка обстоятельств, эти квартиранты начинали есть сам мешок, но так как мешок был крепче содержимого в нем, то у некоторых квартирантов даже выросли зубы, остальные же просто научились создавать большее разрежение, чтобы сосать живое. Заметьте, что сосать или грызть живое оказалось не только вкуснее, но и полезнее, они быстро росли, и им даже становилось тесно в мешках. Поэтому некоторые из тех, у которых выросли зубы, вообще покинули мешки и принялись за свободную охоту за теми же мешками. Сами мешки хотя и отставали в своем развитии, тоже «не сидели сложа руки», которых у них еще не было. Просто от недостатка умственных способностей они ничего лучшего не могли выдумать, как начать специализироваться на животной и растительной пище: одни глотали только всякие там водоросли, вторые – только живых инфузорий. Из вторых произошли всякие змеи и удавы, а из первых – коровы. Правда, это было позднее, когда некоторые из них вышли на берег подышать свежим воздухом. Многим свежий воздух не понравился, да и еда вдруг куда–то пропала, и им пришлось обратно нырнуть в океан. Правда, наиболее рьяные и принципиальные остались на берегу.

Тут еще многое можно сказать. Как развивался мозг из спинного нерва, о крыльях, ногах и руках и вообще о метании икры и несении яиц вместо простого, сперва просто случайного, деления на несколько частей, но это все описано и без меня. Я же прямиком перейду к обезьянам, свиньям, крысам, коровам, кошкам с собаками и, естественно, к людям. Для разгона только замечу, что почти ни одно существо без видимых причин, не зависящих от него, не перестало жить, размножаться. И не перестало лениться. Например, те же самые мешки, вернее, наиболее ленивые из них, которые не хотели учиться в школе, так и остались мешками, и сегодня сидят на дне морском. А многие букашки, которые жили у них на квартире, то есть внутри них, давно уже едят одно вкусное свежее мясо, не сильно продвинувшись, правда, в области познания законов природы. А некоторые, особенно наследники всеядных мешков, пережившие очень непростые и трудные времена, даже пишут диссертации. Я имею в виду себя, разумеется.

Тут мне, чтобы продолжить, нужна еще одна «подпорка» из «Британики», начинающаяся пессимистически: «Немного известно относительно пищевого развития живых организмов. Нуклеиновые кислоты, белки, углеводы и жиры, которые присутствуют во всех живых клетках, формируются последовательными химическими реакциями из небольшого числа более простых веществ, большинство из которых являются одинаковыми у всех живых организмов и, согласно текущим теориям, были на Земле прежде, чем возникла жизнь. Так как для синтеза клеточных белков из подготовленных аминокислот требуется менее сложная метаболическая организация и меньшее количество энергии, чем производить их из углекислого газа напрямую, принято считать, что самыми простыми ранними формами жизни были гетеротрофические организмы, требующие органических питательных веществ для роста, и что они поглощали такие питательные вещества из окружающей среды. Поскольку этих подготовленных веществ проявился недостаток, эти организмы, возможно, развили в себе способность к синтезу этих подготовленных вещества из более простых материалов окружающей среды. В некоторых организмах эта способность синтезирования, в конечном счете, развилась в степень, при которой углерод из углекислого газа мог использоваться напрямую, то есть перешла в возможность синтезирования органических соединений. Эта «автодобыча», возможно, развилась в результате истощения подготовленных органических материалов в окружающей среде для того, чтобы выжить. Это потому, что «автопищевые» клетки содержат наиболее сложную биосинтетическую организацию в живых существах и что гетеротрофические клетки являются более простыми. После развития фотосинтеза – этого постоянно возобновляемого источника органических соединений, эти необходимые для гетеротрофического роста клетки вещества стали доступными. Для тех организмов, которые получали из окружающей среды постоянно доступное питание, стала возможной потеря способности через генетические мутации к синтезированию этих доступных веществ и все еще выживать. Полный биосинтез был потерян за то время, пока такие организмы–мутанты оставались в окружающей среде, чтобы снабжать необходимым составом упрощенную клеточную организацию. И энергия, сохраненная в них, стала использоваться для конкурентоспособности перед более сложными «родителями», из которых они были получены. Эта мутация закрепилась в новом типе клетки. Таким образом, требование современных организмов в эфирных органических питательных веществах возникло через потерю их способности синтезировать, проявлявшуюся ранее в более сложных материнских организмах. Эта теория была подтверждена между 1940 и 1950 годами открытием, авторы которого искусственно произвели потомство мутантов микроорганизма. Эти мутанты требовали для своего питания более подготовленные для переработки органические соединения по сравнению с теми, которыми питались их матери–микроорганизмы, которые эти самые органические соединения могли сами синтезировать, а не получать готовыми как их «дети»» (выделено мной).

Для этих последних, выделенных строк, я и приводил довольно длинную цитату, чтобы было понятно «откуда ноги растут». Замечу, что мой «живой мешок» как раз и является таким гетеротрофическим организмом. Отсюда и будем анализировать тот состав видов, который я немного выше определил, начиная от обезьян. Как ни странно, но обезьяны, иначе приматы, к которым и мы с вами принадлежим, так и остались теми самыми «мешками», у которых из–за трудностей жизни все же выросли ноги–руки, а вместе с ними и для управления ими и голова, которой у «мешков», как помните, не было, если не считать за таковую «завязку» мешка. Замечу, что самые бестолковые животные превратились в нас с вами, и перейду к травоядным, на несколько строк остановившись на растениях. Ученые в один голос говорят, что очень давно на Земле почти не было свободного кислорода, кругом были одна вода, углекислота, азот и голый камень. Поэтому растения развивались очень бурно, и обыкновенная сегодняшняя былинка вырастала с трехэтажный дом. Правда, для этого надо было еще приспособиться поглощать углекислоту из воздуха, и перерабатывать ее с помощью солнечного света (фотосинтеза) в свои трехэтажные тела (Тут я имею в виду корни, сам ствол и крону, а уже не высоту). Но если бы в это время не было микроорганизмов (микробов), чтобы разлагать и съедать эти гигантские растения, превращая их в труху, то растительный бум сам собой и прекратился бы. Просто вставшие сплошной стеной растения закрыли бы свет своим детям–подросткам и те бы не увидели солнца, а значит, прекратился бы и сам фотосинтез. Не буду обсуждать здесь вопрос, что было первым: яйцо или курица, то есть микробы или трава? Этот вопрос бессмысленный. Отмечу только, что травы стало так много, что некоторые микробы не преминули этим воспользоваться и стать очень сытыми, а потому – тоже гигантскими. Вот из них–то и получились будущие коровы, со временем уменьшившись в размере синхронно с уменьшением гигантских папоротников до размера сегодняшней травы. Синхронно с «коровами», но немного отставая от них, росли и совершенствовали свои зубы те самые внутриутробные постояльцы «мешка», которые его, как я уже говорил, покинули. Это теперешние волки, львы и тигры разные.

Тем временем растения съели почти всю свободную углекислоту в атмосфере, заменив ее выпущенным ими же кислородом, пропорционально уменьшаясь в размере с ростом содержания кислорода в ней и снижением содержания углекислоты. Вместе с ними но, чуток отставая по времени, гигантские саблезубые тигры тоже уменьшались, одни до бенгальского тигра, так как еды растительной в Бенгалии все же было больше, больше в размерах были и слоны, другие – до домашних кошек, в полупустынях, где вообще крупной дичи давно не было, остались одни мышки. Что же делали в это время наши «всеядные мешки», у которых выросли руки–ноги и голова? А у них была трудная жизнь все это время. В эру гигантизма растений и животных в «мешки» на поверхности Земли почти ничего не попадало, а если и могло бы попасть, то было очень крупным – не вмещалось. Каждый листик превышал размеры «мешков», а о животных и говорить нечего. Вот тогда–то у них и выросли ноги–руки и голова. И все равно приходилось питаться почти сгнившим добром, когда оно микроорганизмами разваливалось на «детали». Вместе с этими организмами и потребляли «мешки», уже подвижные и немного соображающие, всякую падаль.

Теперь я хотел бы поговорить немного о бескорыстии и самопожертвовании, но не в людях, а в бактериях. Вы что, думаете, что бактерии специально вырабатывали для «мешков» витамин С, этиловый спирт и другие вещи, так сказать, бескорыстно и самопожертвенно? Еще чего захотели. Сегодня даже самые «лучшие» и образованные люди не забыли поговорку, что «своя рубашка ближе к телу». То есть, я хочу сказать, что витамин С и другие витамины, или как сегодня говорят «необходимые пищевые добавки», без которых нынче «мешки» уже не могут обходиться, бактерии им делали не в качестве подарка, а в качестве своих отбросов, так сказать, отходов своей жизнедеятельности. А «мешкам» куда деваться, и они вынуждены были приспосабливаться эти отходы производства вынужденно использовать, включая их в свой жизненный цикл, как сегодня люди включают в цикл своего производства макулатуру, металлолом и навоз. Причем навоз почти так же ценится сегодня, как и витамин С.

В общем смысле витамин С – это антиоксидант, то есть «жертвователь» своих атомов водорода всяким так называемым «цепным носителям – свободным радикалам, электрически нейтральным фрагментам молекул с непарными электронами». Другими словами крупные молекулы дерева там или животного окисляются не сразу, а сперва рвутся на части — «цепные носители со свободными радикалами», которые и должны в конечном счете окислиться, то есть получить водород, чтобы опять стать, например, водой. Так вот им и отдают свои ионы водорода некоторые из антиоксидантов, в том числе и витамин С. Антиоксиданты даже связывают свободный кислород, чтобы замедлить катализированное ферментом окисление, и даже инактивировать сами ферменты.

Мало того, как говорит современная наука, антиоксиданты задерживают рост микроорганизмов, которые занимаются расщеплением крупных молекул с целью окислить их. А как же вы думали? Помните, как кто–то из греческих героев чистил Авгиевы конюшни? Там же кони стояли в своем навозе, который был выше их головы. Разве можно выжить в таких условиях? А витамин С – это тот же самый навоз для производящих его бактерий. А тут еще почти все обезьяны залезли на деревья и начали без меры есть плоды цитрусовых, в которых и без того витамина С было под завязку, и он прямиком поступал туда, где и жили бактерии – производители этого витамина. То есть, я думаю, что с бактериями – производителями витамина С произошло то же самое, что произошло бы и с авгиевыми конями, не появись там Геракл в последний момент. Так и остались «мешки» без витамина С, но самое главное и без его производителей. Поэтому вернуться вновь к старой процедуре получения этого витамина не могли, сколько не прекращали сезонно есть апельсины. Точно так же как и с водкой, простите, с этиловым спиртом: как начал выпивать, бактерии, производящие его в умеренных количествах, погибают.

Крысы оказались умнее, они не жадничали насчет свежих фруктов, собственно, они к ним никогда и не попадали, ведь крысы не лазят по деревьям, а только едят, что упало. Они ведь типичные представители всеядных «мешков». Падает же уже не свежее. Так и до сих пор, крысы кушают фрукты несвежими, бактерии в их животах исправно делают свое дело, и им не нужна аптека. А вот гвинейским свиньям не повезло, они худые, ловкие и тоже лазили на деревья за свежими фруктами. Хорошо хотя бы то, что шведские ученые, когда узнали про этих свиней, много хорошего сделали для людей по поводу витамина С, ведь над свиньями гораздо сподручнее с этической точки зрения экспериментировать, хотя почти столь же безнравственно, как и над людьми.

Меня смущает, конечно, то обстоятельство, что мы с вами могли произойти и от гвинейских свиней, если судить по витамину С, но все другие обстоятельства, описанные Чарльзом Дарвином, все–таки показывают, что мы произошли от обезьян, а гвинейские свиньи являются частным случаем, исключением, подтверждающим общее правило, что мы с вами по большому счету все–таки потомки «живых всеядных мешков».

Кстати о мешках. Вот эти самые «мешки», преспокойно живущие и сегодня в морях и океанах, притом без рук, ног, головы и без заднепроходного отверстия, как раз и показывают, почему же все–таки нынче из обезьян не «происходят» люди. То есть, они дали Земле едва ли не самый большой класс животных, а сами от лености и довольства жизнью остались на той же самой ступеньке развития. Так и сидят, и ждут, когда в них что–нибудь упадет. Численность их, по–моему, не уменьшается. Точный аналог этой ситуации можно наблюдать и в Йемене–Эфиопии, если проследить за ними с тех времен, когда они еще не были разделены Красным морем. Это у меня подробно исследовано в уже упоминавшейся моей книге. Выходит согласно ей, что вся земная цивилизация произошла именно оттуда, начиная с Ветхого завета и кончая началом и развитием торговли и через нее – письменности. Ну и поглядите сегодня на население хотя бы Эфиопии. Там же на каждого жителя страны приходится крупного рогатого скота больше чем в Аргентине, а они то и дело «испытывают голод», так как там по миллиону голов этого самого скота гибнет ежегодно от бескормицы. Я хочу сказать не в обиду йеменцам и эфиопам, а как констатацию неоспоримого и всем известного факта, что они на сегодняшний день выглядят также по сравнению с произошедшими от них же умниками–евреями, как те самые «всеядные морские мешки» по сравнению хотя бы с умницами–крысами.

Я хотел, было, уже закончить, но вспомнил, что не годится иметь «всеобъемлющую», хотя и «стройную» теорию чего бы–то ни было. Этот принцип я проповедовал всегда и меня с него не столкнуть никогда. Это я хочу опять возвратиться к третьему пункту или «киту», провозглашенному в начале статьи, где я вспоминал ученых и формулы «бытия». Я на этом вопросе останавливался чуть ли не через страницу в своем труде «Русская загадочная душа на фоне мировой истории», но я не очень уверен, что кто–нибудь ее будет читать, так как, во–первых, денег на ее издательство у меня пока нет, во–вторых, я очень боюсь за свои взгляды «адекватного асимметричного ответа» со стороны родного правительства. Поэтому сформулирую здесь простым упоминанием фактов то, что по любому вопросу для полноты картины его представления необходимо рассматривать и согласовывать, насколько это возможно, любые возникающие в головах людей теории по поводу этого вопроса, даже самые «бредовые». И до тех пор, пока все эти теории не будут полностью согласованы, вопрос не будет разрешен. Тут самое главное состоит в том, что никаким приказным порядком и никакими «основоположниками» нельзя избежать необходимости согласования именно всех теорий. Я это пишу, а сам думаю, что ведь это все записано почти во всех конституциях мира, и, тем не менее… я это пишу, как будто не знаю. Такова жизнь.

Начну с происхождения человека из обезьян, раз уж у меня заголовок такой. О теории Дарвина я уже говорил, говорил даже о том, что сперва ему очень поверили другие ученые–натуралисты, а потом почти все забыли, воодушевленные новыми идеями, потом почти отказались от его взглядов. Тут выплыла теория Поршнева о том, что люди получились из обезьян на фоне каннибализма, вдруг начавшего процветать среди обезьян. Между ними вклинились представления о том, что вообще люди прилетели к нам из космоса и из–за поломки своего межзвездного корабля остались размножаться, немного скрестившись с обезьянами. У всех этих теорий есть как очень сильные стороны, так и очень слабые. Вот если бы кто–нибудь взялся и соединил все это в кучу, тогда бы вышел толк. Куда там, приверженцы каждой из теорий стоят насмерть за свою теорию, а про остальные говорят, что это чушь несусветная. Ладно бы только это. Они ведь еще и подтасовывают факты в свою пользу, а самые честные из них просто что–то замалчивают, а что–то, наоборот, выпячивают. В результате получается хаос, в котором простой человек ничего не может понять и ехидно улыбается. Наука сильно вредит себе этим. Если бы не формулы, особенно с применением числа «пи», ученым уже давно бы вообще перестали верить.

Возьмем капитализм и социализм или «высшую его стадию – коммунизм». Заметьте непредвзято, что в обеих системах есть много очень хороших сторон, а доказываются они всей историей человечества. Например, ну чем виноват человек, что он дурак, и не может создать с нуля фирму «Майкрософт»? Ведь обидно же ему, появились–то все из известного места равноправными? Ладно, Гейтс хотя бы собственными головой и трудом все это сделал, не так обидно. А наследники его, которые могут оказаться еще дурнее, они–то по какому праву? Опять же и поровну все делить нельзя, никак не получается. Бывшие «советские люди» не дадут соврать. В связи с этим я хочу дать некое разъяснение, идея которого как–то все не доходит до нашего сознания, не знаю: специально или случайно? Не Рейган своим зашкалившим за 300 миллиардов долларов в год военным бюджетом развалил социализм, как абсолютное большинство людей считает. Отнюдь. Это было честное 70–летнее соревнование общественных систем, позволившее только к 60–й годовщине соревнования принять Рейгану такой бюджет, а затем поддерживать его лет восемь, а СССР – не позволившее. Почему? Что, капитализм лучше? Отнюдь нет. На мой взгляд, они абсолютно равны: хорошие черты первого оказываются столь же плохими у второго, а хорошие черты второго – столь же плохими у первого. И история Земли на этом еще ведь не заканчивается?

Дело тут в том, что капитализм сперва только засовестился. Засовестился он, когда написали свои книги английские экономисты, французские социалисты–утописты и немецкие философы. Засовеститься капитализм засовестился, но практически так, как стеснялся знаменитый герой Ильфа и Петрова – смотритель дома с престарелыми старушками, грабя их почем зря. Затем, когда капитализм почитал Маркса, который выскочил как черт из табакерки со своим «Коммунистическим манифестом», стеснительность стала перерастать в действия только ума, намерений, но не фактического дела, как у знаменитого героя Гоголя, который строил «воздушные замки» у себя в деревне. И только когда грянула знаменитая Октябрьская «революция» капитализм начал нешуточную работу, уже не за совесть, а за страх. Как только в социалистическом государстве возникало какое–то намерение в чем–либо «улучшить жизнь трудящихся», так капитализм, не дожидаясь инструкций из Кремля, делал это у себя. Так у них сегодня рядовая пенсия равна нашему годовому заработку в колхозе, если нет денег – лечись бесплатно, причем как в кремлевской больнице, недаром у них в районных поликлиниках лечатся наши правители и толстосумы, правда, за плату. Потом они «украли» у нас идею бесплатного среднего образования, помощь бедным студентам и ученым и так далее. Сегодня у них столько денег, что они помогают даже нашим ученым и студентам, правда, не по тематике атомных бомб. Другими словами, капитализм начал прорастать социализмом, как среди зеленой травки вырастают фиалки, то есть у них получился капитализмо–социализм. Мы же у них не брали ничего, раз и навсегда отвергнув прошлый, тысячелетний опыт сожительства людей.

Вот в чем причина, а не рейгановский многомиллиардный военный бюджет. И эта причина яснее ясного показывает, что ни одно мнение, ни одна теория не должна быть отринута с порога, она должна обязательно найти свое место в более общей теории. Или возьмем генетику. У нас генетику признали лишь несколько лет назад, и то далеко не все, особенно правители. Они все напирали на воспитание, которое, дескать, переборет любую генетику. То есть школы беспризорников Макаренко против наследственного аппарата алкоголика. Заметьте, против, а не совместно. Сегодня, как оказывается, и то и другое имеет право на жизнь, на комплексную жизнь, на взаимное прорастание, как те фиалки на зеленой травке. Я это заметил по заграничным собакам, невольно сравнивая их с нашими собаками, которых очень боюсь, даже привязанных. В 20 странах я никогда не боялся ихних собак как наших. А это очень наглядный пример, сердцу, как говорится, не прикажешь. Ни генетика, ни воспитание не дают стопроцентного и единственного решения как формула «пи эр квадрат», а вместе они довольно близко к ней приближаются. Да, собственно, и пи эр квадрат, если смотреть глубже, не дает единственного ответа, ведь «пи» – пока считается бесконечным числом, отражающим бесконечность мира.

Но, что–то я зациклился на науках, так сказать социалистических и капиталистических, как будто большая редкость, что два ученых, занимающихся одной и той же наукой, не готовы друг другу глотку перегрызть по поводу «теоретических разногласий». Но об этом я, кажется, писал в самом начале статьи. Поэтому, закругляюсь лозунгом: ученые всех стран, объединяйте свои теории! А я продолжу про обезьян, людей, прочих животных и витамин С.

Результаты последних исследований, подстегнул которые дважды нобелевский лауреат Лайнус Поллинг (серия статей в «Совершенно секретно» за 2001 год), заключаются в следующем. Для всех видов животных существует необходимость потреблять витамин В1, а все виды растений вырабатывают это вещество (тиамин). Таким же образом первобытное животное утратило способность вырабатывать рибофлавин (витамин В2), пиридоксин (витамин В6), ниацин, витамин А и так далее. Однако у подавляющего большинства животных это не коснулось витамина С. Лошади, коровы, собаки, кошки, овцы, козы, мыши, крысы и так далее – производят витамин С в клетках своего организма. Большинство животных преобразуют сахар (сахарозу) в витамин С в почках и печени. Другими словами, прочие витамины организм животных напрочь отказывается вырабатывать, (поэтому их надо потреблять с растительной пищей), а витамин С все же подавляющее большинство животных вырабатывает. Раньше считалось, что витамин С не вырабатывают только приматы и человек. Потом установили, что гвинейская свинья тоже не вырабатывает витамин С. Это позволило расширить исследования по витамину С, так как опыты на приматах намного сложнее производить чем на свиньях. Приматы плохо размножаются в неволе.

Ирвин Стоун, основываясь на том, что синтез аскорбиновой кислоты (витамин С) присущ почти всем ныне существующим организмам, сказал: «Мы можем предположить, что он возник на очень ранних этапах эволюции жизни. Аскорбиновая кислота вырабатывается и самыми простейшими, и самыми сложными растениями. Ее синтезируют как самые простейшие, так и наиболее высокоорганизованные животные. Невыработка витамина С – аномалия, хотя жизнь без витамина С невозможна. Значит, синтез витамина С был хорошо налажен еще до разделения на растительный и животный мир».

Почему животные, утратив возможность синтезировать витамины В2, В6, А и большинство других витаминов, не утратили возможности синтезировать витамин С? И почему приматы, человек (который тоже примат) и гвинейская свинья утратили возможность синтезировать витамин С? Исследования продолжились. Вскоре к приматам и гвинейской свинье (только гвинейской, а не любой) по неспособности вырабатывать витамин С ученые присоединили: морских (которые вовсе не морские) свинок, некоторые виды попугаев, фруктовоядных летучих мышей, некоторые виды кузнечиков, краснозобого соловья, форель и других рыб этого же семейства. Не удивлюсь, если сюда же занесут медведей, если уже не занесли, но это пока не касается витамина С.

Далее удалось узнать, что животные отличаются от растений тем, что производят в больших количествах коллаген, который является у них главной структурной макромолекулой (аналогом клетчатки растений), а для синтеза коллагена нужна аскорбиновая кислота (витамин С). Поэтому, посчитали ученые, нужда у животных в витамине С больше чем у растений. Вследствие этого поступление аскорбиновой кислоты с растительной пищей не удовлетворяет потребность в ней. Мутантное животное, лишившись способности вырабатывать аскорбинку, оказывается в явно невыгодном положении, и линия его потомства вымрет. Такой мутант возьмет верх в эволюционной борьбе только в том случае, если животные этого вида обитают в области, где растения особенно богаты этим веществом, например в теплой тропической долине. Ученые считают, что за 50 миллионов лет такие обстоятельства возникали несколько раз, сперва для приматов, потом для морской свинки и так далее, включая рыбу форель. Одного ученые не сказали: почему приматы, живущие не только «в теплой тропической долине», а по всему миру, утратили способность синтезировать витамин С, им ведь тоже надо синтезировать коллаген с его помощью. И еще одно не сказали: по какой причине может возникнуть животное–мутант, не вырабатывающее витамин С? Что заставило одно конкретное животное не вырабатывать витамин С, от которого потом пошли и закрепились в этой жизни его наследники–мутанты?

Однако пойдем дальше по порядку исследований. Выше отмечено, что невыработка организмом витамина С – это отнюдь не правило, а аномалия, причем аномалия смертельная. Собственно как и невыработка прочих витаминов, если их не потреблять с пищей, недаром они названы пищевыми добавками. Остальные витамины во–первых скапливаются в организме, во–вторых постоянно поступают в организм с пищей, что бы животное ни потребляло в пищу. С витамином С другое дело, он не во всякой пище есть. Это отправная точка. Что будет, если витамина С нет в организме, а он, кстати, в теле не задерживается – выходит с мочой если его организм не потребил в полном объеме. Ученые докопались, что без витамина С ткани организма разваливаются, расползаются, в них образуются каверны, ссадины, очаги «коррозии», особенно это заметно на кровеносных сосудах. Вы и по водопроводным трубам знаете это. Недействующая труба дольше пролежит, чем та, по которой вода течет, размывая стенки. То же самое можно сказать о реках и ручьях, особенно горных, где вода течет с большой скоростью. То есть, витамина С нет, не вырабатывается коллаген, а именно коллаген является «арматурой» ткани, точно так как железная арматура скрепляет, укрепляет бетон, не дает ему рассыпаться.

С этим багажом знаний ученые начали проверять животных на атеросклероз и инфаркт, ибо об этих человеческих болезнях знали давно. Оказалось, что все без исключения животные, вырабатывающие витамин С в своем организме, этими «человеческими» болезнями не болеют. И наоборот, животные, не вырабатывающие в своем организме витамин С, подвержены сосудистым заболеваниям, включая инфаркт. Ученые давно винили в сосудистых заболеваниях человека холестерин, которого много в сале, сливочном масле и прочих вкусных продуктах животного происхождения. Поэтому рекомендовали нам питаться одной травой, как в Северной Корее. Там умирают не от инфаркта, а от голода, не дожив до инфаркта. Поэтому стали искать холестерин у животных. Нашли, но только у тех, которые не вырабатывают витамин С в своем организме и мало получают с пищей. У вырабатывающих витамин С животных холестерина не нашли как, естественно, и инфарктов.

Поисследовав еще некоторые тонкости, на которых я останавливаться не буду, ученые пришли к выводу, что холестерин, грубо говоря, не убийца, а даже благо, правда, малоэффективное благо, гораздо хуже по эффективности витамина С. На безрыбье, как говорится, и рак – рыба. Не было бы сала–масла наши дела при недостатке витамина С были бы совсем плохи. Дело в том, что без витамина С сосуды становятся дырявыми как водопроводные трубы в плохом ЖЭКе, а холестерин (знаменитые липопротеиновые «бляшки») на клею–белке под названием апопротеид (а) заклеивает как заплаткой дырки в сосудах и они хоть и плохо, но все же продолжают функционировать, и не дают нам помереть совсем уж молодыми, дотягивают до тех пор, пока мы вскормим потомство. Естественно, жизнь получается у нас не очень сладкой, примерно как в Приморье, где все теплотрассы прогнили и заплатки на трубы уже негде ставить. Это даже хуже сверх меры изношенной одежды, когда одна заплатка перекрывает другую заплатку, или хуже лоскутного одеяла, которое хоть и некрасивое, но функцию обогрева выполняет исправно, как новое. Дело в том, что по сосудам ведь крови надо течь, а по одеялу лоскутному и заплатанной одежде ничему течь не надо. А когда по заплатанной трубе течет хоть вода, хоть кровь, то сопротивление течению возрастает в квадратичной степени по сравнению с гладкой трубой или сосудом. Для такой трубы надо электродвигатель насоса менять на более мощный. Для сосуда–то новое, более мощное, сердце не поставишь, приходится использовать то, которое есть от природы, и оно, естественно, перегревается от натуги. Ну и рвется, там, где тонко. Ведь оно само все в заплатках холестериновых. Нам не обидно быть одним таким разнесчастным. И морские свинки, и обезьяны, и гвинейские свиньи, и даже деликатесная рыба форель с нами.

Если помните, я выше сформулировал два вопроса ученым, которые они сами себе сформулировать забыли. Первое. Ведь мутанты–приматы не все живут в «долине–рае». Ведь обезьян только в Европе нет, а так они повсюду в наличии, и большинство из них отнюдь не в Эдеме живет. И второе. Что же заставило исключительно малую часть животного мира мутировать, притом столь катастрофично для себя? Голубую долину–рай я, пожалуй, оставлю для причины мутации гвинейских свиней. И правда, все остальные свиньи как свиньи живут, едят все что ни попадя, вплоть до экскрементов и собственных поросят, как им без витамина «С» прожить? То же относится и к крысам. А гвинейские свиньи живут в своей Гвинее как у Христа ха пазухой: вечнозеленая природа, фрукты сладкие, одни только отходят, следующие вызревают, а там и орехи подошли, и так беспрерывно. И все витамином С полны–полнешеньки. Зачем же свой витамин вырабатывать, силы тратить? Природа – она же экономная. Для фруктовоядных летучих мышей этот сценарий тоже подходит, чтобы разучиться вырабатывать витамин С. Зачем его вырабатывать, когда едят одни фрукты витаминизированные, свежие? Часть приматов, совсем маленькая, тоже могла воспользоваться аналогичным земным раем, но далеко не все.

Что касается рыбы форель, которая принадлежит к лососям, то ее метаморфозу в витамино–С–непроизводящую никак не объяснить золотой долиной–раем с вечно свежими и сочными фруктами. Форель вообще не питается растительностью, она как и все лососи – плотоядная рыба, вегетарианской пищи терпеть не может. Питается планктоном, мушками, упавшими в воду, рачками всякими, не пренебрегает и рыбешкой, меньше ее самой по объему. Чтобы наметить хоть какие предпосылки к объяснению непроизводства ею витамина С, спишу кое–что из «Жизни животных»: любит чистую, но холодную воду, но может жить временами и в довольно теплой воде, но не в грязной как прочие рыбы. Думаю, это не объяснит непроизводсво витамина С. Может быть, в каких–нибудь рачках витамина С много? Не думаю, хотя черт его знает? Единственное, стоящее внимания, это то, что форели легко превращаются из одного вида рыб в другой. Так, она может быть локализованной рыбой, а может быть и проходной, то есть, как истинный лосось: родиться в ручье, а жить – в море. Притом, если локализованную форель выбросить в море, то она станет проходной и не только по стилю жизни, но даже по форме и окраске. В общем, очень приспособительная рыба. И еще одна особенность: рыба эта редкая, не то, что тихоокеанский лосось – хоть лопатой греби. И еще одно: витамин С форель не вырабатывает, но и атеросклерозом не болеет, насколько это науке известно. Чем она артерии укрепляет – тоже неизвестно, по крайней мере – мне. Вот гвинейские свиньи болеют, если их убрать как Адама из Эдема. Морские свинки, фруктоядные летучие мыши и некоторые виды попугаев болеют сердечно–сосудистыми болезнями, не говоря уже о приматах и нас с вами. Что касается упомянутых кузнечиков, то о них я вообще ничего не могу сказать по поводу атеросклероза. Придется возвращаться снова к приматам и человеку.

Как я уже говорил выше, приматы очень любят выпивать, если по научному, то потреблять алкоголь в виде специально заквашенных фруктов. И я уже говорил, что витамин С в организмах животных, его производящих, получается из сахара (фруктозы). Этанол получается тоже из сахара с помощью микроорганизмов дрожжей (ферментов), которые, в свою очередь, имеются и в живом организме. Так что из сахара можно получить на выбор и витамин С, и алкоголь. Но алкоголь для организма менее ценный продукт чем витамин С. Теперь я хочу напомнить, что «выпивать» обезьяны научились не специально, а в силу необходимости. В любой, даже с самой цветущей и вечно зеленой долине свежие фрукты все же не абсолютно круглый год, хотя я это и утверждал несколькими абзацами выше. Бывают времена, когда одни фрукты уже загнивают, а другие еще не поспели, чтобы их можно было есть. Куда денешься, приходилось есть и загнивающие, перебродившие. В результате организм получал вместо витамина С – выпивку, этиловый спирт. Вот если бы мне удалось проверить, вырабатывают ли организмы, производящие витамин С в себе, еще и этиловый спирт впридачу? Или у организмов только одно из этих двух вырабатывается? И у каких организмов именно, и что именно? Я имею в виду и форель, и гвинейских, и прочих свиней, и морских свинок, и даже крыс вместе с фруктоядными летучими мышами, не исключая лошадей и коров. И если бы оказалось, что отдельное животное может вырабатывать в основном либо спирт, либо витамин С, то мы бы ближе оказались к решению не только проблемы происхождения человека, но и к решению вопроса: почему приматы не вырабатывают витамин С. Но на эти вопросы у меня нет ответа. А, может быть, и знаний маловато.

Поэтому перехожу к гипотезам. Что, если предположить: невыработка витамина С – это ответ на увеличение продолжительности жизни? Форель не вырабатывает витамин С и живет совсем немного, не более трех лет. Она и без витамина С проживет столько, притом у нее нет мочеполовой системы, через которую витамин С выливается у нас как через бездонную бочку. А высшим приматам только на обучение своих детей премудростям жизни надо от трех до девяти лет. Я уже не говорю о самом высшем примате – человеке. Ему для обучения своих детей сегодня надо от 18 до 22 лет, хотя совсем недавно хватало и 10 – 12. Средняя продолжительность жизни человека достигла 60 – 70 лет, хотя еще 200 лет назад не превышала 35. В то же время у некоторых животных, например лошадей, вырабатывающих витамин С в своем организме, время родительского обучения своих детей равняется практически нулю, если не считать утробного «обучения»: вывалился и побежал, правда, первые три дня несколько пошатываясь. Медведи же, например, «воспитывают» своих детенышей до 4 лет, причем – матери, папаша может и съесть свое чадо. На медведях подробнее я остановлюсь несколько ниже, сейчас же попытаюсь извлечь некоторые обобщения из изложенного.

Известно, что у детей и молодых особей невырабатывающих витамин С животных ,и человека в том числе, атеросклероз не наблюдается, хотя по идее он должен немедленно развиваться как только дите отнимается от сосков матери. Тем более что молодежь не очень заботится о своем питании, забота о питании – удел стариков. Недаром есть поговорка: неча боржоми пить – печень уже развалилася. Это продвинутые телевидением родители человеческие пичкают ребенка «полезными» продуктами, полезность которых раз в пять лет меняется диетологами на 180 градусов. Животные же телевизор не смотрят, а потому и не знают, что на данном отрезке диетологических знаний полезно, а что – наоборот, вредно. Замечу, что витамин С действует чисто химически, а химия – наука точная. Я хочу сказать, что дите и молодая особь, не получая витамин С, немедленно должна приобрести разваливающуюся плоть, в том числе и дырки в стенках сосудов. В химии закон инерции не действует, особенно в том случае, когда витамин С «заливается» в организм в виде бездонной бочки. Согласен, науке известно, что из–за недостатка какого–то витамина у детей развивается рахит, но это у детей человеческих. У животных же в тех краях недостаток этого витамина почему–то не проявляется столь очевидно. Может, это синдром беспорядочно интенсивного размножения, которого у животных нет? И это следствие стиля жизни, а уже не недостаток витамина, хотя витаминизированный продукт может помочь в данном конкретном случае. И дело тут в человеческом размножении, вернее в неконтролируемом природой желании размножаться? Как бы там ни было, но молодой возраст как бы выставляет преграду деградации живой ткани. Но это уже не очевидный механистически химический результат недостатка витамина. И это легко проверить экспериментом. Наверное, получится, что с возрастом потребление витамина надо увеличивать, чтобы он противодействовал снижению коэффициента полезного действия организма, который у старика почему–то снижается. Может быть, унаследованный генетический аппарат разваливается с увеличением возраста? Похоже на то, иначе бы все живое было бы вечным. Это одна сторона проблемы.

Другая сторона проблемы состоит в том, что наиболее приспособленные животные (под приспособленными я имею в виду умных) находят способы «жить красиво», не отказывать себе в радостях жизни. И начинают выигрывать в здоровье (правда, только на первом этапе) у животных менее умных. Правда, слово здоровье не очень подходит, скорее надо сказать, что просто они начинают жить дольше. И наступает некий круговорот «воды в природе». Знания каждого поколения через учебу детей начинают суммироваться, развивается мозг, еще больше улучшаются условия жизни за счет других животных, но на воспитание детей уходит все большая часть времени жизни родителей. Старость и смерть отодвигаются, но предел непреодолим. Издержки — это болезни, и в первую очередь сердечно–сосудистые и мозговые, как издержки его безудержного развития. Здесь надо добавить, что сам комфорт жизни и хитрость вырабатывают выбор на самые «сладкие» жизненные предпочтения, лежебокость, перенасыщение, выбор мяса вместо «полезных» фруктов. Жажда «сладкого», комфорт опережают приспособительные генетические противодействия лежебокости. Наконец доходит до того, что время учебы детей становится почти равным жизни родителей. И на этой грани сегодня балансирует человек.

Непреодолимое желание «сладкого» вырабатывает технологию улучшения природной пищи, главное из которой – огонь, варка, жарка, копчение. Это очень вкусно, но очень неполезно, даже вредно. Вид теряет главный внешний источник живых витаминов, а внутреннего производства явно не хватает. К тому же вид привыкает все больше и больше есть забродившие фрукты, так как становится от них весело жить. А это, в свою очередь, каким–то образом влияет на переориентацию организма на выработку из потребляемых сахаров спирта вместо витамина С. Эволюционные генетические приспособления все больше и больше отстают от катастрофически возрастающих потребностей «жить красиво». Каждый из нас это увидит на собственном опыте, если, конечно, даст себе труд задуматься на эту тему.

Что касается животных, не вырабатывающих витамин С, то противиться естественной продолжительности своей жизни им по какой–то причине не пришлось, наверное мало внимания уделяли своим детям. Поэтому поколения менялись быстрее, и генетическое приспособление не отставало от их желания жить слаще. И колесо жизни вместо того, чтобы убыстрять свое вращение, перешло в относительно стационарный режим. И хоть у них нет внутри фабрики по выработке витамина С, это не мешает им размеренно доживать до своего предела. Может быть, они даже, пока ученые спят, потихоньку, крадучись немного вырабатывают для себя этого витамина.

Прежде чем перейти к полнейшей крамоле, о размере которой вы даже не подозреваете, порассуждаю немного об инстинктах, о главнейшем из них – инстинкте самосохранения. Нас с первого класса почти силой заставляют выработать в себе пренебрежение к прочим животным и выделить только «венца творения», то есть нас самих. И уже к 8 классу мы твердо уверены, что только мы сами способны думать и на основе этого принимать решения, весь остальной животный мир делает все по инстинкту, голова у них не участвует в принятии решений. Это настолько твердолобо внедряется в нас нашими учителями, что это мнение у нас самих становится инстинктом. Наша голова тоже уже не принимает участия в принятии решения по этому конкретному вопросу. Что бы не сделало животное, мы сразу и безапелляционно, как машина: инстинкт.

Давайте все–таки подумаем на этот счет, в том числе и о нас самих. В своей уже упомянутой книге я рассматривал этот вопрос. Вкратце повторю. Лошадь в шахте на моих глазах считала вагонетки, тронув состав и остановившись, а вагонетки стукались буферами. И больше 15 штук она напрочь отказывалась везти. Корова моей тещи любила погулять по деревне, прежде чем зайти во двор с пастбища. Как только она завидит ищущую ее по деревне женщину, так несется мимо нее, подняв хвост трубой, в родную калитку, знает, что делает нехорошо. Дворовые собаки зимой любят прятаться в конуру, но как только хозяин выходит на крыльцо, охранница выскакивает наружу и начинает совершенно нарочито лаять на белый свет, показывая: я хоть и в будке, но на посту, несу охрану, просто немного замешкалась. И «кошка знает, чье мясо съела». Таких примеров можно приводить сотни, тысячи, про обезьян я, кстати, уже приводил выше. Мы же, как сомнамбула: инстинкт. Какой же это инстинкт, кто заложил инстинкт лошади вагонетки считать?

Давайте рассмотрим самый первый инстинкт человеческого ребенка – титьку сосать. Без этого инстинкта ему просто не прожить и суток. Если ребенка не поднести к титьке и не затолкать ему в рот сосок, то он никогда не постремится к ней сам, погибнет. Ладно, ребенок человеческий и потерять инстинкт самосохранения может, все–таки «высокоразвитое животное». В институте будет учиться, если не забудут присосать его к груди. Возьмем кенгуру, тут уж без инстинкта в полном и незаменимом головой объеме не обойтись. Ан нет, кенгуренок не имеет инстинкта присосаться к материнской титьке, которая сравнительно далеко расположена, впрочем, почти как у всех матерей, от места его появления на свет. Где же инстинкт самосохранения? Кенгуриха вынуждена вылизывать в своей шерсти тропинку по обозначенному мной маршруту, а дите по мокренькому, к которому привык в утробе, ползет, как только утыкается в сухую шерсть, сворачивает на мокрое. Какой же здесь инстинкт, скорее первый класс начальной школы.

Мало того, у сумчатых животных замечена совершенно потрясающая особенность. Если кенгуренок родился совсем глупым, не может понять элементарного урока и, недоползя до титьки, погибает, то еще не все потеряно для «этого света». Оказывается у кенгурихи в матке есть уже оплодотворенный запас в виде страхового полиса, который лежит там в потенциальном виде как страховка фирмы Ллойд. Если первый кенгуренок доползет, то страховка остается у указанной фирмы, а если не доползет, то «Ллойд» срочно производит все необходимые процедуры и выдает «страховку», готовую к употреблению, то бишь присасыванию к титьке. Отсюда можно сделать вывод, что инстинкт самосохранения не работает. Я уже не говорю о том, что маленький ребенок с удовольствием вывалится из окна любого, хоть сотого этажа из простого любопытства. И только годам к пяти, а то и позже, приобретет этот столь знаменитый инстинкт: не вываливаться из окна, имеющий столь звонкое имя — самосохранение. Генетическая память – есть обычная память, только она старается не засорять своим присутствием наши мозги, не обращается к нашему самосознанию напрямую как желание поесть. Желание поесть – это вегетативное чувство и к мозгу не имеет никакого отношения. Чувство голода ведь не из головы выходит, а просто «сосет» желудок. Голова же привлекается к этому процессу только тогда, когда вокруг ничего не находится поесть.

В связи с этим мне не очень нравится теория великого Павлова о безусловных и условных рефлексах, как бы мы не гордились этим русским ученым. Потому, что я почти не нахожу разницы между ними, то есть все рефлексы – условные. Вот когда мы считаем животных абсолютно безмозглыми, совершенно безосновательно как я показал выше, вот тогда им можно просто приписать эту идиотскую «безусловность». И от этого нам становится очень приятно. Добавлю только, что я считаю, как и многие другие, что учеба дитя начинается еще во внутриутробном состоянии. Там и приобретаются некоторые рефлексы, которые принято считать безусловными, в том числе и реакция на боль. И если мамаша, рожая, кричит от боли, то и ребенок испытывает адекватную боль: у мамы расширяются до болевого шока ткани, а у ребенка они еще более сжимаются, ведь плотность и жесткость тканей у них разная.

Теперь, когда вы считаете меня полнейшим сумасшедшим, кретином, мне будет легче перейти к сути моей крамольной идеи. Заключается она в том, что мы, люди, произошли не только от обезьян. Значительная часть народов произошла от других животных, например, от медведей. Но сперва давайте поговорим о тотеме и табу. Считается, что тотем и табу у первобытных народов два сапога – пара, то есть произошли вместе и взаимосвязаны и взаимообусловлены. Во всяком случае, так считают Фрэзер и Фрейд. В своей книге я показал, что табу – это производное человеческого интеллекта, а тотем – просто название, как собственные имена, чтобы не перепутать объекты. Про тотем я в своей книге не успел додумать до конца, поэтому там написано то, что я тогда думал. Теперь я думаю другое, и главным основанием для перемены моих представлений является то, что почти у всех первобытных племен тотем ассоциируется с их прародителем. Они прямо говорят на удивление исследователям, что произошли от своего тотема–животного. Но кто же им поверит, они же дикие? В результате разработана куча теорий о происхождении понятия тотема, я их более подробно рассматривал в своей книге, поэтому здесь не собираюсь останавливаться на этом вопросе. Главное, что сами «дикие» народы, сколько бы их не сбивали с толку ученые, утверждают, что произошли от своего тотема–животного. От этого я оттолкнусь в своих рассуждениях.

Во–первых, в Австралии нет и не было обезьян, но австралийские аборигены есть и они изучены больше чем другие первобытные народы. Во–вторых, обезьяны на земном шаре распространены сравнительно на небольшой территории. В Северной Америке их нет, в Европе их нет, в Северной трети Африки – тоже нет. На огромных пространствах Азии, за исключением самых южных ее окраин, включая Японию, обезьян тоже нет. Зато много видов обезьян на Тихоокеанских и Индийских островах. А вот на Новой Гвинее и В Австралии, повторяю, их нет. В третьих, маловероятно поэтому, что обезьяны, превратившись в людей, достигли самых высоких широт Европы, Северной Америки и Азии. Это буде просто неправдоподобно, за каким чертом им распространяться в такой неблагоприятный для них климат в то время, когда им в природных ареалах было жить совсем не тесно и не голодно. В своей книге я рассматривал земные катаклизмы типа Всемирных потопов, которых было, по крайней мере, десятка полтора, если не больше, правда, с разной степенью подъема воды против среднего нынешнего. Там я давал объяснения в связи с ними эндемикам животным и растениям, повторяться не собираюсь.

Начну с того, что народность айны островов Хоккайдо и Сахалин и полуострова Камчатка считают своим прародителем медведей. Если как следует проштудировать предания североамериканских индейцев, то, уверен, найдется достаточно преданий, что их тотемный родич – медведь гризли. Значительная часть эпоса айнов посвящена медведю. Они медведей убивают и едят, но очень сокрушаются по этому поводу, просят у убитого прощения, и вообще ведут себя по отношению к медведю очень предупредительно, уважительно и даже подобострастно. Ни к каким другим животным они так не относятся. С чего бы это? У австалийских аборигенов, считающих своим тотемом кенгуру, точно такое же отношение к своему тотему, хотя они его тоже едят. А вот в колыбели современного человечества Эфиопии–Йемене, кушать свой тотем можно только раз в году, в праздник тотема, но это происходит потому, что для повседневной еды поголовья тотема просто не хватает. Я это подробно рассматривал в своей книге. У коренных сибирских народов медведя хоть и не называют своим тотемом (просто такого понятия у сибиряков нет), но отношение к медведю – тоже, самое трепетное, родственное.

Почему Дарвину пришло в голову, что человек произошел от обезьяны? Да потому, что очень похожи некоторые из них на человека, хотя другие виды обезьян менее похожи на человека чем медведь или какое–либо другое животное. И обезьян легче наблюдать и изучать по сравнению с медведем. Но натуралисты–энтузиасты, наконец, добрались и до медведей и сняли два фильма: про жизнь североамериканских гризли и камчатских бурых медведей. И оказалось, что медведи не похожи на человека только «лицом», все же остальные повадки медведей – копия людских. Повадками медведи даже больше похожи на людей чем обезьяны. Мало того, умственные способности медведей на порядок выше чем у обезьян. Я, конечно, не сравнивал количество мозговых извилин у медведей и обезьян, но по фильму видно какие они интеллектуалы. Они даже на задних лапах лучше держатся чем обезьяны. И по деревьям не хуже лазают, хоть почти и без хвостов. Главное же, они сто очков форы дадут обезьянам по путешествиям и разнообразию питания. Я бы даже присудил медведям более высокое место по сравнению с человеком в вопросе борьбы за жизнь, хотя у них далеко до социализма. У них индивидуальная борьба за жизнь, но очень настойчивая, несокрушимая леностью, и интеллектуальная я бы сказал. Притом они более иных людей заглядывают вперед. И если мне скажут задолбанную фразу про инстинкт, то я отвечу, что мать 4 года неотлучно обучает свое потомство выживанию и добыванию пищи и это ей дается с большим трудом, точно так же как нашим учителям в школе. И папаши медвежьи сильно напоминают наших людских отцов, особенно русских, хоть у них и нет закона об алиментах на воспитание детей. Я хочу сказать, что принадлежность человека и обезьян к одному классу животных основана внешнем виде, а принадлежность медведей и человека к одному классу внешне не очевидна. Зато повадки, а это больше, чем внешнее сходство, показывают то же самое, но восприниматься будет в штыки. Но я же не виноват, что ассоциативное сознание человека так развивалось.

Я доказывал в своей книге, что у северных народов и лесных народов средних широт, не было матриархата, потому что недостатка женщин здесь не было никогда. Я это вывел из зимовки первобытных людей в берлогах наподобие медведей. Если не верите, почитайте. Там даже расчеты по беременностям есть. Беременность у медведей, кстати, длится почти столько же что и у людей. А теперь перескочу снова к обезьянам.

В последние 50 лет ученые–приматологи (изучение обезьян, приматов) здорово продвинулись в их изучении за счет наблюдения их не на воле, а в специальных обезьяньих питомниках, где обезьяны представали перед ними не случайным образом, а как в животноводческом стаде, не переставая жить как бы на воле, и даже имели собственные имена. Так вот, обезьяны изготовляли самые хитроумные орудия труда, чтобы, например, достать конфету, до которой не дотягивалась рука. Мало того, они мыслили абстрактно, чтобы достигнуть желаемого. Например, тянули за рычаг, чтобы открылась дверца с лакомством, но, отпустив рычаг, обнаруживали, что дверца закрывалась пружинкой, а рычаг был так далеко от дверцы, чтобы одной рукой его держать, а другой не дать дверце захлопнуться. Тогда обезьяна сбегала к сухому кусту и выломала ветку. Заметьте, не к живому, а к сухому, так как сухой отламыается хорошо, а с мокрым надо долго возиться, чтобы освободить палку от крепкого лыка (коры), удерживающего сломанную ветку. Сами ведь знаете, как трудно сломить прутик с мокрого куста прибрежного тальника. Вернувшись с этим орудием труда, обезьяна одной рукой тянула за рычаг, а другую руку, удлиненную палкой, вставила между дверцей и косяком. Потом бросила рычаг и уже рукой открыла заклиненную палкой в приоткрытом состоянии дверцу. Не каждый и человек сразу догадается. Одного обезьяны не умели, сколь ученые не бились. Объединять усилия нескольких обезьян для того, чтобы сделать непосильную для одной обезьяны работу. И это несмотря на то, что жили они семейными сообществами. Ученые спрятали под большой камень лакомство. Несколько обезьян по очереди и поодиночке, одна ворочает, другие наблюдают, пытались свернуть камень с места и достать лакомство. Не удалось. Явился вожак, самый сильный из них, и сдвинул камень. Но одна из шустрых схватила лакомство и бежать. Вожак догнал ее, отобрал лакомство и немного наказал. Знаем мы и то, что обезьяны заботятся о престарелых своих сородичах, самки помогают самке–роженице, а последняя безбоязненно отдает в их руки ненаглядное свое чадо.

Но когда я посмотрел два фильма про медведей, то обезьян стал считать просто умственно отсталыми животными. Не знаю, пересказывать ли мне фильмы, или вы так поверите, что медведи поголовно просто академики по сравнению с обезьянами. Я бы назвал их даже «энциклопедистами», настолько разносторонни их знания и навыки. Но заметьте, медведи живут недолго, несравненно меньше людей, а я говорил выше, что это немаловажный фактор. И я уверен, ученые еще не установили, вырабатывают ли медведи витамин С? Думаю, что не вырабатывают, так как питаются совершенно как люди, даже больше как люди по сравнению с обезьянами.

Чтобы закончить свою сумасшедшую идею, мне надо обратить ваше внимание на внешний облик рас и народов, изучением которого занимаются антропологи. Они обмерили у народов все части тела до последней складочки, косточки, выпуклости и впалости, включая цвет волос и глаз, и ничего разумного не сказали по этому поводу, кроме того, что они у всех разные, хотя все и похожи на высших обезьян. Антропология – наука очень узкая, зоология шире, но антропологам не хватает времени, чтобы и ее изучить, она ведь чужая и к их «делу» не относится. Но есть еще и историческая зоология, до которой вообще руки не доходят у антропологов. Вот почему, вообще говоря, науки антропологии, как мне кажется, вообще не существует. Это просто кунсткамера, в которой собраны со всего света диковинки без объяснения причин их возникновения, но с подробным перечнем. Я это показывал в своей книге на примере идиотской индоевропейской расы, которую можно выдумать только с похмелья.

Между тем, многие народные черты лица, фигуры, включая поведение, пристрастия и тому подобное схожи с обитающими в этих краях аналогичными особенностями животных. Простому человеку это заметно, но я не буду останавливаться на конкретных примерах, дабы не накликать обид. Антропологи, вообще говоря, тоже простые люди, но их мозг целиком и полностью отдан антропологии, а она как всякая наука требует религиозных жертв, поэтому мысли по затронутому мной вопросу они держат при себе, не выпуская их наружу. Вместо этого они меряют, меряют и еще раз меряют, а результаты складывают в кучку, не делая из нее никаких радикальных выводов, кроме упомянутой уже индоевропейской расы. Но народы так различны, у них почти ничего нет общего, разве что генный аппарат, геном. Приведу цитату по этому поводу Сергей Максимов («Все мы немного негры», «Мир новостей», 2001г.):

«Вот уже во второй раз за полгода ученые–генетики сумели заглянуть в геном человека, результатом чего стало сенсационное сообщение о его полной расшифровке. По количеству генов, как выяснилось, мы очень недалеко ушли от пошлых мушек дрозофил и простейших червей. Когда генетики из США, Японии, Франции, Германии, Китая и Великобритании взялись 15 лет назад за разработку проекта по изучению генома человека, они были уверены, что генов, содержащих указания по созданию белков, у человека от 70 до 140 тысяч. Каково же было всеобщее разочарование, когда выяснилось, что генный набор венца творения составляет всего от 30 до 40 тысяч генов! Для сравнения: у плодовой мушки дрозофилы генов чуть больше 13 тысяч, у простейших червей – около 20 тысяч, а зерна злаковых, на удивление, содержат даже больше генов, чем геном человека. Дальше – больше. В ходе дальнейших экспериментов генетики обнаружили у нас около 10% генов, которые есть и у мух, и у червей, а 300 человеческих генов встречаются у обыкновенной мыши. Это значит, что все живые существа на Земле произошли от одного организма, причем в ходе эволюции человек не обзаводился новыми генами».

Другими словами, человек мог происходить от любого более или менее высшего животного, было бы желание. Но нужен качественный скачек, чтобы понудить часть популяции определенного вида к спонтанному самосовершенствованию, остальная же часть популяции не приняла этого приглашения и осталась тем, что мы видим сейчас на картинках в «Жизни животных». Очень важными сведениями из приведенной выше цитаты про наблюдения над хитроумными обезьянами я считаю то, что они не способны к социальной жизни, к объединению совместных усилий там, где одному не справиться. Современные медведи тоже асоциальные животные и это особенно наглядно явствует при наблюдении над медведицей и ее детьми. В этой полусемье нет и намека на совместные усилия при добыче пищи, а папаша вообще норовит скушать деток. Мать просто показывает, как бы говоря, делай как я и будешь сыт. В этом я считаю и состоит кардинальное отличие человека и животных, от которых произошел человек. Это и есть тот скачек самосознания, который превращает отдельные особи семейства в более высшее создание. И далее прогресс уже не удержать. Ибо социальность – это мощнейший фактор развития. Здесь и речь, а затем и письменность, так как без общения и договора нет социальных, общих действий, которые приносят гигантские плоды в виде так называемой цивилизации. Здесь и договорное разделение труда, учитывающее природные наклонности, здесь и появление искусства на базе остаточного времени от добывания еды. Здесь – весь человек, от кого бы он не произошел. Внесоциальные особи при этом все более отстают, оставаясь животными.

Но социальность не такое уж большое открытие, как буквенная письменность например, которую невозможно изобрести в каждом племени. Для этого должен родиться гений наподобие Ньютона, Эйнштейна или Бора. Социальность – это скорее изобретение колеса, которое каждый ребенок в мире изобретает в возрасте от двух до пяти лет. Или изобретение копья при помешивании костра палочкой, которую огонь заостряет и делает более прочным острие. Или изобретение глиняного блюда как случайного обожженного коржа под потухшим костром. Это могут одновременно изобрести сколько угодно наблюдательных полулюдей. Поэтому единовременный скачек к социальности могут изобрести десятки, сотни будущих народов, не в один день, разумеется, а с разрывом лет так в тысячу. Поэтому я считаю, что народы и расы происходили именно так и независимо друг от друга. Потому и разнообразие, и внешнее, и поведенческое. Потому и разные ступени развития. Добавлю, что люди произошли не только от обезьян и медведей, которых я рассмотрел. Найдутся и другие прототипы, надо только искать, а не зацикливаться на очевидных совпадениях и «красивых» теориях в виде внеземных цивилизаций.

Как бы там ни было, но о всеподавляющей социальности муравьев и пчел тоже надо бы задуматься. Социальность есть, а не люди, ведь. Хотя, что мы знаем об их жизни? Для нас жизнь муравьев и пчел – это параллельный мир, но никак не пересекающийся с нашим миром, о котором пишут фантасты. Только Станислав Лем обратил внимание на чрезвычайно экономную жизнедеятельность насекомых. В нас воды 80 процентов, которая никак не участвует в жизни кроме создания растворов, в которых диссоциируют вещества. И только ради этого приходится нагревать эту воду и постоянно поддерживать ее температуру, тратя колоссальную энергию. Ведь вода – самое теплоемкое вещество на Земле. Насекомые же используют воду в крайне ограниченном количестве, поэтому тепловой коэффициент их полезного действия многократно выше, чем у теплокровных животных, таких, как мы с вами. Мы даже на молекулярном уровне очень расточительны к теплу, не говоря уже о нашем внешнем потреблении энергии, таком как электростанции.

Вполне может оказаться, что, например, муравьи и пчелы живут интеллектуальной жизнью, а мы все спираем на какой–то идиотский инстинкт. Я уже говорил где–то в своих работах, что у кошек и собак, жизнь которых, по словам ученых, очерчивается почти сплошь инстинктами, на самом деле интеллектуальна, а инстинктом ограничивается, как и у нас с вами, только самопроизвольное отдергивание руки от горячего. Просто, может оказаться так, что муравьи и пчелы имеют коммуникационную систему, социум, основанные на разуме и коллективной деятельности. Только мы об этом ничего не знаем и не стремимся узнать из–за своего снобизма, который мы сами себе присвоили, притом без всякого основания, в виде титула существ высшего разума. А муравьи сидят себе в муравейнике и втихаря посмеиваются, но они ничего не могут с нами поделать, такими большими, кровожадными и дурными.

Закончить хочу древнейшими сведениями, которые мне напоминают как пресловутые мешки, так и зимний анабиоз холоднокровных и зимнюю спячку высших животных. Сведения взяты мной из книги В.Н. Демина «Загадки Урала и Сибири. От библейских времен до Екатерины Великой» («Вече», М., 2001). Сам же Демин почерпнул их рукописи «О человецех незнаемых в Восточной стране»: «В той же стране за теми иная самоедь такова. Как и прочий человеци, но зиме умирают на два месяца. Умирают тако: как которого где застанет в те месяци, той тут и сядет. А у него из носа вода изойдет, как от потока, да вмерзнет к земли. И кто человек иные земли неведением поток той отразит у него, и он умрет. Той уже не оживет, а иные оживают, как солнце ся на лето вернет. Так на всякий год оживают и умирают. <…> В той же стране есть така самоедь: в пошлину аки человеци, без голов, рты у них межи плечами, а очи в грудех. А ядь их головы олений сырые. И коли яст, и он голову олению вскинет на плечи, и на другый день кости вымечет туда же. А не говорят». Чем не «мешок»? И «сказка ложь, да в ней – намек, добрым молодцам – урок».

Об этом же пишет Герберштейн в своем знаменитом труде: «С людьми же Лукоморья, как говорят, случается нечто удивительное, невероятное и весьма похожее на басню; именно говорят, будто каждый год, и притом в определенный день – 27 ноября <…> они умирают, а на следующую весну, чаще всего к 23 апреля, наподобие лягушек, оживают снова. Народы грустинцы и серпоновцы ведут с ними необыкновенную и неизвестную в других странах торговлю. Именно, когда наступает установленное время для их умирания или засыпания, они складывают товары на определенном месте; грустинцы и серпоновцы уносят их, оставив меж тем и свои товары по справедливому обмену: если те, возвратясь опять к жизни, увидят, что их товары увезены по слишком несправедливой оценке, то требуют их снова. От этого между ними возникают весьма частые споры и войны. <…> Река Коссин вытекает из Лукоморских гор; при ее устьях находится крепость Коссин, которою некогда владел князь венца, а ныне его сыновья. Туда от истоков большой большой реки Коссина два месяца пути. Из истоков той же реки начинается другая река, Кассима, и, протекши через Лукоморье, впадает в большую реку Тахнин, за которой, как говорят, живут люди чудовищной формы: у одних из них, наподобие зверей, все тело обросло шерстью, другие имеют собачьи головы, третьи совершенно лишены шеи и вместо головы имеют грудь. В реке Тахнине водится некая рыба с головой, глазами, носом, ртом, руками, ногами и другими частями совершенно человеческого вида, но без всякого голоса; она, как и другие рыбы представляет приятную пищу».

Мудрый Герберштейн добавляет: «…и хотя я сам не мог узнать ничего наверное от какого–нибудь человека, который бы видел это собственными глазами (впрочем, они утверждали, на основании всеобщей молвы, что это действительно так), — все же мне не хотелось опустить что–нибудь, дабы я мог доставить другим более удобный случай к разысканию сих вещей».

Или вот такой опус, уже от самого Демина: «Например, у тех же ненцев широко распространены детские игрушки (а также предметы культа), у которых вместо головы используется птичий клюв. Но точно с такими же головами–клювами у ненцев известны и домашние идолы, предметы древнейшего культа».

Чтобы еще интереснее стало приведу еще пример оттуда же: «…поразительный факт, что ненцы, эвенки, чукчи и другие коренные жители Заполярья, не сговариваясь, съезжаются в нужное время и к нужному месту на сход». Чуть выше: «А умение ненцев ориентироваться в бескрайных и заснеженных просторах без единого кустика или бугорка… Разных путешественников поражала способность самоедов отыскивать в любую погоду нужную точку, находящуюся за много десятков километров. «Точка» – это почти буквально, ибо ненец–провод- ник привозил нарты сквозь пургу и туман прямо к нужному чуму».

И совсем на закуску: «Да есть у них таковы люди лекари. У которого человека внутри не здраво, и они брюхо режут, да нутро выимают и очищают, и паки заживляют».

Соедините все это с понятием тотема, распространенным по всей Земле. Аборигены нисколько не сомневаются, что произошли точно от него, но как именно, уже не ответят.

Трансгрессии – регрессии

и «пассионарность»

Введение.

Так называемые точные науки, математика, физика хороши тем, что они не зависят от воли правителей от науки. Под правителями я имею в виду всяких там основоположников, которые как «положили» что–нибудь в науке, так никто больше ничего не мог в ней менять. Все, кто у такого основоположника учился, а учились у него, естественно, все представители данной науки, раз он является ее основоположником, в один голос кричали: как можно, как вы смеете, ведь господин «Икс» сказал, господин «Игрек», его младший сподвижник, в таком–то томе своих трудов написал… и так далее.

В точных науках как происходит? Допустим, сперва Земля была плоская, а потом неопровержимо доказали, что она, грубо говоря, - шар, то никто уже не осмеливался отстаивать старую точку зрения. Или Евклид допустил, что параллельные линии не пересекаются никогда, сколько их не продолжай в бесконечность, а Лобачевский столь же веско допустил, что могут и пересекаться, то никто же с Лобачевским не будет спорить. Ибо допущение о пересечении «параллельных» линий более общо и раздвигает горизонты математики, и не только математики, вплоть до того, что при «параллельных линиях» атомную бомбу создать невозможно, а она – вот она миленькая, явилась. Или живое создание, грибок пеницилла выделяет такое вещество, что плохие для человека бактерии погибают с ним в соседстве. Ученые посмотрели в микроскоп, в каком порядке различные атомы друг с другом соединяются в этом веществе, и без всякого грибка в пробирке соединили нужные атомы как надо, и получили то же самое, что и из грибка. Куда же здесь попрешь?

Физик Резерфорд, создавший модель атома, был великий ученый, и сидеть бы ему в основателях до скончания веков, а все бы остальные физики тоже до скончания веков вместе с ним не соглашались бы с молодым, да ранним физиком Бором, который создал основу квантовой механики. Но тогда бы атомную бомбу тоже невозможно было создать, а ее создали. Как создали, так и Бор стал новым основоположником, а Резерфорда хотя и почитают, но прямо в глаза ему сказали, что с этого дня он не прав, а Бор прав. И Эйнштейну поверили, что время зависит от скорости тоже только после взрыва атомной бомбы. Против бомбы не попрешь. Вот чем хороши точные науки. Будь ты хоть Моисеем или даже Соломоном, но как только кто–то докажет чистым опытом, что они не правы, так их и перестают считать «вечно живыми» как Ленина.

Другое дело с науками «неточными» типа происхождения видов, антропогенеза, описательной биологии, исторического материализма, да и самой истории, включая хронологию, нулевую точку которой никому и никогда не отыскать, также как ни конца, ни начала Вселенной. И тут даже не основоположник самую большую роль играет, а само государство, вернее его правители, которые в науке – абсолютные нули. Они просто пишут указ, что в такой–то науке основоположник тот–то, а такой–то науки вообще нет, так как она вредна для данного способа правления государством. И дело – в шляпе. Через годик – другой все ученые данной страны, все как один, основоположником считают кого положено, полностью с ним согласны и пускаются во все тяжкие, чтобы эти «основы» подтвердить, «углубить», но главное сделать так, чтобы и потомки не могли разобраться, что к чему. За это их причисляют указами же и с помощью должностей, званий, всевозможных премий и именных медалей к ученикам и продолжателям «учения основоположника». А тех немногих, которые не согласны и желали бы посоревноваться с основоположником, сжигают на костре или просто садят в тюрьму, где они проживут лишь немного дольше по сравнению с костром. Поэтому «неточными» науками оставшиеся в живых ученые занимаются приблизительно так же и с таким же успехом, как официант, у которого «клиент всегда прав», даже если плюнет ему в морду.

В демократических странах судьба «правильных» и «неправильных» неточных наук решается более демократично, не царем, а научными кланами или «дорогими» институтами, содержащимися богатыми людьми и фирмами. Здесь не все так резко как в тоталитарной стране, но это не мешает, если надо, загнать науку туда, где «Макар телят не пас» или, наоборот, «посадить ее на божничку». Здесь абсолютно на пустом месте могут создать какую–нибудь «индоевропейскую семью» из трех слов или «афразийское дерево» из одного языка–листика. И могут потребовать для доказательства того, что евреи родом из Саудовской Аравии–Йемена–Эфиопии, найти глиняную табличку с письменами на чистейшем, современном английском языке, что это именно так. Как с Кумранскими папирусами, найденными совершенно «случайно» и совершенно «вовремя» около Мертвого моря.

В данном конкретном случае меня интересует наука история, и не только народов и государств, но и самой матушки Земли, причем со дня ее «сотворения». Когда читаешь обо всем этом энциклопедию и специальные книги, замечаешь, что многие вопросы там – как Останкинская башня в трясине, непонятно, на чем же она стоит. И замечаешь, что башня–то эта – просто видение, иллюзион, совмещенный с болотом с помощью хитрых лучей. Замечаешь и то, что как встречается трудно объяснимое место, сомнительное или вообще необъяснимое, так текст становится совсем твердо уверенным, безапелляционным, нагло принудительным, дескать, только так и никак иначе. Или вообще трудное место выпускается, и текст вместе с мыслью перескакивает, как говорится, с пятого – на десятое. Главное, я ни разу не замечал даже тени смущения при этом и это особенно обидно, будто перед тобой сели, простите, покакать, и делают это, спокойно глядя тебе прямо в глаза. Почти нет дилемм, остающихся из–за недостатка аргументов открытыми. Даже, если дилемма намечена, то через три строчки она становится леммой, единственно возможным вариантом.

В своей книге «Загадочная русская душа на фоне мировой еврейской истории» и других своих работах я многократно ратовал за то, чтобы ни одна более или менее правдоподобная версия чего бы ни было, не отбрасывалась с порога, даже непримиримые между собой. А все силы бы направлялись на то, чтобы по возможности совместить эти версии и гипотезы, ибо любая из них имеет очень сильные стороны. Но и не без слабых сторон любая. Однако версии выдвигают люди, очень нелюбящие друг друга по причине разных взглядов на один и тот же предмет. Поэтому у них выходит, что у «их» версии только одни преимущества, без недостатков, а у версии «тех» – одни недостатки, без преимуществ. И – наоборот. Поэтому в энциклопедиях в зависимости от года издания и страны–издателя «начинает побеждать» то одна, то другая версия или «мнение», что, без «верховного арбитра» в действительности совсем ничего не значит. Это только означает, что такой–то научный клан временно одержал верх, до следующего издания энциклопедии. Это современное состояние вопроса.

Что касается более отдаленных времен, например Возрождения, то в тех временах даже оппонентов не было. А какие были, то их отправили так далеко в древность, что верить им было совершенно невозможно, так как в тех, очень уж далеких временах, были совершенно глупые люди и больше чем на сказки и мифы были ни на что не способны. Так, Геродоту – свидетелю и очевидцу сообщили через тысячелетия, дескать, в этом и этом ты прав, а вот в этом и этом – ты совершенно не прав, дескать, нам отсюда – виднее. Затем эти заскорузлые сведения канонизировали как какого–нибудь святого, и с этих пор они не подлежат не только пересмотру в корне своем, но даже и незначительной правке. Через пятьсот лет эти «знания», изучаемые в школах и университетах, настолько вросли в сознание поколений, что стали уже почти генетическими. Для них в наших головах образовались специальные генетические центры «удовольствий» как для наркотиков, которые можно только вырезать, но не изменить. Поэтому всякого человека, пытающегося взглянуть на это дело с неожиданной стороны, считают сумасшедшим.

Меня, например, заинтересовал факт, что торговое племя из Йемена, впоследствии ставшее евреями, носило в доисторические времена совершенно такие же клетчатые юбки, какие ныне носят шотландцы. Или как так остров Гренландия, потому и названный так за свою зеленую сплошь поверхность, вдруг оказался под километровой толщей льда? Как так вышло, что здоровенным, светловолосым парням с голубыми глазами под именем норманнов удалось завоевать все вплоть до Африки и Сибири, а потом им вдруг все надоело, и они тихонечко, безо всякого шума и гама, возвратились в свою Скандинавию и живут там при социализме? А могучие атланты куда делись? А Гиперборея? А монголы, блеснувшие как молния через всю Евразию, вернулись почему не только в свои края, но и стали жить отсталее прежнего, уменьшившись по численности раз в десять? А китайцы, живя с ними бок о бок, не захотели уменьшаться, и продолжают плодиться бешеными темпами в наши дни.

Почти на все эти вопросы в истории есть исчерпывающие ответы, но меня они почему–то не устраивают, наверное, потому, что очень уж они категоричны. И в школах их вдалбливают молодому поколению, образуя в нашем мозгу соответствующий заветный «центр удовольствий» от этих «знаний».

И еще один факт современности. При матриархате все пытались объяснить магией из непосредственных наблюдений и хорошей памяти. При Аристотеле все старались объяснить на основе здравого рассудка, исходя из накопленного опыта. При Николае Кузанском этот здравый рассудок попытались весьма успешно сочетать с мистикой. Во времена первого паровоза здравый рассудок вновь возобладал. В настоящий же момент опять наступил век мистики. Человечество вновь разуверилось в знаниях. Я имею в виду большинство людей, подавляющее большинство, которому лень учиться и мистика для них – наилучший выход из положения. В довесок к центрам удовольствия от знаний, о котором я только что сказал. А абсолютное меньшинство продолжает развивать здравый смысл, но это уже, так сказать, «вещь в себе», никому кроме них неизвестная.

В своих более ранних работах я безоговорочно принял известные положения новохронистов, сокративших историю цивилизации раз в десять. Только на основе добытых ими знаний как бы реанимировал им вопреки некоторые, на мой взгляд, неправильные их «реконструкции исторических событий», опираясь в основном на историю евреев, которую профессиональные историки почему–то пытаются от нас с вами скрыть. Пришла пора сократить и историю Земли с 4,5 миллиардов лет эдак до миллиона, грубо говоря, — в 4500 раз.

Но сперва надо рассмотреть, на чем же я буду основываться? И еще надо иметь в виду другие мои ранние работы, которые я не в состоянии тут все привести. Закончить же введение я хочу словами, якобы донесенные до нас Геродотом после встречи Солона с египетскими жрецами: «…Ах, Солон, Солон воскликнул один из жрецов, человек весьма преклонных лет. Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!» — «Почему ты так говоришь?» — спросил Солон. «Вы все юны умом, — ответил тот, — ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходящего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени. Причина же тому вот какая. Уже были и еще будут многократные и различные случаи погибели людей и, причем самые страшные — из–за огня и воды, а другие, менее значительные, — из–за тысяч других бедствий. Отсюда и распространенное у вас сказание о Фаэтоне, сыне Гелиоса, который будто бы некогда запряг отцовскую колесницу, но не смог направить ее по отцовскому пути, а потому спалил все на Земле и сам погиб, испепеленный молнией. Положим, у этого сказания облик мифа, но в нем содержится и правда: в самом деле, тела, вращающиеся по небосводу вокруг Земли, отклоняются от своих путей, и поэтому через известные промежутки времени все на Земле гибнет от великого пожара…».

Пассионарность.

Пассионарность – наука тонкая, почти сверхестественная и такая же необъяснимая как колдовство. Поэтому дам ее интерпретацию по Ю.Э. Медведеву в книге «Бросая вызов» («Советская Россия», М,. 1982):

«Пассионарность по Л.Н. Гумилеву – это эффект, производимый вариациями биохимической энергии окружающей среды, чувствительной человеку, заставляющей его что–то предпринимать, и воспринимаемый нами как особое свойство характера народа. Энергия живого вещества окружающей среды преобразуется в пассионарность национальной общности путем изменения наследственной информации. Пассионарность может быть и «антиинстинктом» сохранения поколения, «которое либо не рождается, либо находится в полном небрежении из–за иллюзорных вожделений: честолюбия, тщеславия, гордости, алчности, ревности и прочих страстей». Пассионарность, грубо говоря, «непреоборимое внутреннее стремление к деятельности, направленное на достижение какой–либо цели, причем она представляется данному лицу ценнее даже собственной жизни». Пассионарность у животных еще заметнее. Бараны, крысы, тараканы следуют примеру своего вожака. Грызуны часто самоистребляются при выходе размножения в неконтролируемую стадию. Киты и другие морские млекопитающие массово выбрасываются на берег и гибнут. «Социальная структура влияет на пассионарность, но и пассионарность влияет на нее, а вот ландшафт влияет на пассионаность принудительно, но не прямо, а через посредство хозяйственной деятельности, так как при изменении ландшафта человек теряет под собой почву в смысле обеспечения себе жизни».

Вышеупомянутый Медведев, пропагандист теории, дополняет ее собственными размышлениями: «А теперь посмотрим, как идеями «принуждающего ландшафта» и пассионарности могут быть аранжированы некоторые «роковые мгновения» истории. Цивилизация смотрела на себя в льстивое зеркало, не находя никаких изъянов. Указать на них было нельзя. Все возможное казалось достигнутым. Новаторство, даже робкое, расценивалось как угроза и подрыв. Новатор–вольнодумец в Египте не имел на крайний случай и такого шанса, как выйти из игры, бежать в другие края. Никого не удерживая, Египет всех держал крепко. Бежать отсюда можно было только навстречу смерти в пустыню. И это наилучшим образом умеряло всякий порыв инициативы. Фараон олицетворял собой идею конечного совершенства. Он был не посланцем, не наместником бога на земле, а самим богом. Простые люди, понятно, терпели невзгоды и унижения, но те, кто ходил «под боком у бога», видели поддержку и назидание в постоянстве восходов и закатов, разливов и спадов вод. Завтрашний день не торопили, о сегодняшнем не сожалели, потому что завтра, и всегда будет, что есть сейчас, и трапезы, и возлияния, и охота, и танцовщицы. Им жилось в этой жизни хорошо до пресыщения. На их могильных камнях значилось примерно следующее: «Лучше быть не может». Иноземцы почтительно одаривали фараона и его челядь благовонными деревьями, смолой мирры, эликсиром, эбеновым деревом, черной тушью для глаз, павианами, шкурами леопардов, пантер, гепардов, ляпис–лазуритом, серебром, малахитом… Такого довольства человек не знал за всю его историю.

Вступив в контакты, Египет не отрекся от твердынь своей социально–культурной пирамиды. Он, как писали историки, «оставался богат, как Нильская долина, и так же узок». Жреческая бюрократия усиливала свои позиции. Идеалы, достойные подражания, были по–прежнему строго ограничены старинными образцами, бесконечно копируемыми. Так продолжалось на протяжение веков. Хотя Нил бывал в руках соседей–захватчиков — ливийцев, эфиопов, ассирийцев, персов, македонцев, римлян, он своими сезонными щедротами поддерживал иллюзию неподвластности времени, прочности и непревзойденности того, что здесь раз и навсегда божественно обосновалось, так что уже и в наши дни (лет десять назад) египетский журналист, жалуясь, писал об упованиях крестьян–соотечественников на природу: «Мы в течение тысячелетий жили дарами Нила, зная, что река нам принесет новые богатства каждый год и что мы защищены пустынями по обе стороны». Наследники великой нильской цивилизации намекают на неумеренность опеки, проявленной по отношению к ним и к их предшественникам ландшафтом и климатом».

Это надо понимать, по–видимому, как пример самоистребления с помощью пассионарности, ибо в нынешние–то времена Египет – одна из самых отсталых стран. Однако продолжаю цитировать:

<…> Закат месопотамской цивилизации сопровождался медленным умиранием ее земледелия. Как и египетское, оно развивалось на поливных землях. Ирригация была организована, полив осуществлялся там и тут похоже, что наводит на мысль о «переносе опыта». Отличие же составляла, возможно, и не оцененная поначалу деталь. Египтяне впускали воду с одного края поля, она напитывала почву и с другого края возвращалась в реку или шла на поле, лежащее ниже по течению. В Месопотамии, плоской, как стол, уклон чуть больше четверти дециметра на полтора километра, реки текут еле–еле, и вернуть в оросительную систему лишнюю воду с полей невозможно: она с грехом пополам добирается до отдаленных участков и застаивается, медленно просачивается вниз, испаряется. Реки во всем мире солоноваты, а Тигр и Евфрат больше других. Вода испаряется, соль остается, через столетия, глядишь, наросли целые глыбы. Поливаемые бессточные равнины имеют особенность подтягивать с глубин сильно соленую грунтовую воду, рано или поздно она начинает выходить на поверхность и испаряться, засаливая землю. Растения переносят это плохо. Чтобы восстановить плодородие, орошаемые площади надо время от времени дренировать, промывать. Но обитатели древних царств этого приема не знали. К 2400 году до нашей эры относятся первые документированные сведения о засолении почв в южной Месопотамии, о посевах ячменя там, где росла рожь, а дальше об ухудшении урожаев ячменя, а дальше… Центр месопотамской цивилизации переместился с таких городов, как Ур и Лагаш, севернее, в Кишу и Вавилон, и это движение продолжалось в направлении к ассирийским городам, так что к 1000 году до нашей эры Ур уже покинутый город, а месопотамская культура укрылась в северной Ниневии и Нимруде».

Прерву на минутку цитирование. Это как же так получилось, что на засолонение почвы месопотамцам потребовалось 3000 лет, тогда как в советском Узбекистане в аналогичных условиях ее засолонили лет за 30? Посмотрел бы я на расцветающий пшеницей Египет, если бы там не было реки Нил – единственной торговой ниточки, соединяющей континенты. По–моему, это и есть причина «их активности», вернее не их, а торговцев через них. Впрочем, замечу, что Медведев, по–видимому, не поддерживает «новохронистов» в отличие от меня, поэтому у него и время движется так медленно. Тут тоже пассионарность пагубно отразилась. «Эффект, производимый вариациями биохимической энергии окружающей среды, чувствительной человеку, заставляющей его что–то предпринимать», заставил население превратиться в то, что там ныне творится. Только как возникает такой плохой «эффек» в отличие от «хорошего», завоевательского «эффекта», о котором речь ниже, не говорится, от зарождения его до становления и развития, а затем и краха.

«Что за причина их выдающейся «активности», — переходит автор к викингам, — наследившей столь заметно по всему земному шару? Это занимало многих исследователей. Было модно к тому же искать среди викингов корни своих родословных, оттуда, из скандинаво–нордической дали производить наследственно европейский дух предприимчивости, романтического авантюризма, искательства и хищной экспансии. Из этих параллелей невольно получалось само- и взаимооблагораживание. Викинги рисовались нетленным воплощением мужества, суровой выносливости, воинских достоинств и честолюбия.

Он встал на утесе; в лицо ему ветер суровый.

Бросал, насмехаясь, колючими брызгами пены.

И вал возносился, и рушился, белоголовый,

И море стучало у ног о гранитные стены…

Валерий Брюсов.

Дружеские воспоминания о викингах оставили нам исландские и норвежские саги. Вот фрагменты из жизни любимца эпоса выдающегося скальда Эгиля: «Он был вспыльчив и горяч, и все наказывали своим сыновьям уступать ему в спорах» («Исландские саги»). Как–то играли в мяч, и Эгиля одолел другой мальчик, Грим. Тогда Эгиль подбежал к Гриму и всадил ему топор глубоко в голову. Когда Эгиль вернулся домой, Скаллагрим (его отец) был им «не очень доволен», а Бера – мать будущего поэта – сказала, что из Эгиля выйдет викинг и что, когда он подрастет, ему надо будет дать боевой корабль. Однажды Эгиль и Торд играли в мяч со Скаллагримом, тот разгорячился, поднял Торда и швырнул его оземь так, что переломал у него все члены, и тот сразу же умер. После этого Скаллагрим схватил Эгиля. Служанка сказала: «Озверел ты, Скаллагрим, на собственного сына бросаешься!» Тогда Скаллагрим отпустил Эгиля и бросился на нее. Она увернулась и бежать, Скаллагрим за ней, так она выбежала на мыс Дигранес и прыгнула со скалы в пролив. Скаллагрим бросил ей вслед камень и попал между лопаток. После этого она больше не всплыла… А вечером, когда все люди сели за столы, Эгиль подошел к тому человеку, который был у Скаллагрима надзирателем над работами и казначеем (выделено мной) и которого тот очень любил. Эгиль нанес ему смертельную рану, а затем пошел и сел на свое место. «Скаллагрим не сказал на это ни слова, и все было спокойно, но отец с сыном больше не разговаривали… некоторое время. Дальше он убивал без счета мужчин и женщин, взрослых и детей, стариков и безоружных, беззащитных и с корыстью, и с бескорыстным зверством, грабил корабли, деревни, города, был мелочно мстителен, бесстрашен, жаден, бешено пил, ценил дружбу, складывал висы, враждовал с конунгом Эйриком Кровавая Секира – сыном Харальда Прекрасноволосого… Норвежцы, шведы, датчане – подбородки твердые, глаза стальные, рычаги–ручищи, ноги врастопыр – утвердились в Англии, Франции, Ирландии, на Шетлендских островах, в Голландии, Исландии, вдоль Балтийского побережья, на полосе от Финского залива до Киева. В 845 году Рагнар Волосатые Штаны проплыл со ста двадцатью кораблями по Сене и захватил Париж! Удалился, лишь получив от Карла Смелого семь тысяч фунтов серебром. А в следующем поколении трое сыновей Рагнара захватили и колонизовали Восточную Англию. А еще в следующем поколении Рольф Норвежец так осточертел французскому королю Карлу Простоватому, что он отказал ему и его викингам землю, получившую название Нормандии. Другой викингский поход закончился разграблением Лиссабона и магометанско–испанских городов Кадиса и Севильи. Затем, вырвавшись на Средиземноморье, они обосновались в дельте Роны, порастрясли французский берег и обобрали несколько итальянских городов, включая Пизу.

Восточная ветвь викингов, преимущественно шведская, тоже широко раскинулась. Варяги, как их здесь называли, плыли вверх по рекам от берегов Балтийского моря, волоком перетаскивали свои корабли в устья рек южного направления и продолжали торгово–пиратские экспедиции до Черного моря, вдоль его западных берегов, до Византии, а по Волге – до Каспийского. Викинги объявлялись в самых неожиданных местах. Норвежец Харальд Крутой Хозяин, двоюродный брат короля норвежского Олафа, удрал на Русь пятнадцати лет от роду, когда его родственника убили в бою восставшие против притеснителя крестьяне. Далее этот самоуверенный блондин, приглянувшись византийской императрице Зое, становится командующим ее флотом и в 1042 году руководит морским сражением против викингов вблизи Неаполя. А несколько лет спустя богатым и знаменитым возвращается в Норвегию, становится королем и правят в течение двадцати лет, оправдывая свою кличку. Заключительным деянием Харальда Крутого Хозяина была вылазка, предпринятая в 1066 году, чтобы отнять Англию у другого Харальда. Но вторгшийся матерый викинг потерпел поражение от своего тезки, матерого не меньше, и был убит на Стэмфордском мосту. Викинги, поселившиеся в Зеленой стране – Гренландии, испытывали острую нужду в лесоматериалах, это и толкало их в путешествие дальше на запад. Кто из них достиг берегов «богатой лесом» страны на западе – Эрик Рыжий или Бьярни Херьольфсон, сбившийся с курса, когда плыл из Норвегии в Гренландию, или сын Эрика Рыжего Лейф, наслушавшийся рассказов о сказочном крае, и была ли эта страна Северной Америкой – остается неясным, и об этом продолжаются споры. Вот какова была пассионарность скандинавов – народа невеликой и периферийной страны. Какая искра подпалила, какой ветер разжег эту их активность? Разное говорят». Конец длинной цитаты.

Прошло лет 250 после Эрика Рыжего, и новая цитата: «Не очень–то зеленой была эта страна Гренландия, не Исландия: все низкорослое, хилое. Но открыватель подал пример. Вслед за ним вдоль западных берегов Гренландии возникла целая колония, до десяти тысяч человек, сотни три хозяйств. Заготовляли сено, держали молочный скот, овец, ели овощи».

Прошло еще около 500 лет и снова цитата: «После первой мировой войны Дания снарядила экспедицию в Зеленую страну (Гренландию). Нашли остатки поселения. В поздних, XIV века захоронениях лежали трупы последних гренландцев, умерших медленной смертью. Скрюченные, сгорбленные, карликоподобные существа мало походили на богатырей–скандинавов, некогда приплывших сюда. Те были ростом пять футов семь дюймов, эти (через пятьсот лет) менее пяти футов. Перед глазами людей XX века открылась картина трагического конца их дальних предшественников, обживавших эти земли. Последние гренландцы из колонии Эрика Рыжего вымирали не только физически, но и духовно. Редела и рвалась их связь с временем, с миром. На них была грубая архаическая одежда, сшитая по воспоминаниям о последних гостях из–за моря–океана…»

«Что погубило колонию Эрика Рыжего? Брайсон и его коллеги провели обширное расследование за несколько лет до аналогичной работы, выполненной Карпентером. Тогда же свои историко–климатические изыскания, охватывающие великие азиатские степи, развернул Л. Н. Гумилев. В них особо отметился XIII век, когда уровень Каспийского моря поднялся и, как установил Л. Н. Гумилев, оно затопило земли Хазарии, «русской Атлантиды», занимавшей низовья Волги. Причина всему названному выше — атмосферная». То есть, полагает автор, изменились ветры, господствующие раньше, что повлекло за собой изменение климата. Произошло какое–то очередное оледенение из насчитанного десятка за последние 10 тысяч лет».

Вы заметили, как непонятная пассионарность в череде причин заменилась оледенением, повышением уровня Каспия и прочими атмосферными явлениями? Притом, оледенения происходили в среднем каждую тысячу лет, а Каспий всего лет тридцать назад, на наших с вами глазах, совсем чуть было не высох, а сегодня опять уже чуть ли не затопил Астрахань. И снова пассионарность ничем и никак не объясняется, будто мы с ней знакомы по школьным учебникам как с теоремой Пифагора или таблицей умножения.

Чтобы закончить с пассионарностью и перейти к погодным катаклизмам вплотную, еще несколько замечаний. Во–первых, рекомендую прочесть сказку про Еруслана Лазаревича, с которой А.С. Пушкин написал свою поэму «Руслан и Людмила». Но лучше прочесть мою статью на эту тему «Кое–что о Еруслане Лазаревиче». Из статьи видно, что подвиги Эрика Рыжего, Херальда Крутого и так далее – калька упомянутого Еруслана родом из Южного Предуралья, только совершенные не на море, а в степи. И все это, вместе взятое, ничто иное, как устная история народов, не имеющих еще письменности, поэтому пересказываемая из уст в уста с неизбежными правками, прибавками, упущениями и прочим колобродом. И верить в этой истории надо не самим описаниям битв и расправ, а незаметным на первый взгляд деталям этих битв, ситуационным описаниям, а также именам и названиям, которые прольют немного света в это темное историческое царство. Почитайте статью, поймете.

Во–вторых, эта пассионарность из–за того, что сама необъяснима здравым смыслом, почти все другое может «объяснить». И Медведев был неопытным юнцом в этом деле, сильно стеснительным в ее применении. Окончательно совесть потерял уже В.Н. Демин в своих многочисленных «исторических» книжках под общей рубрикой «Великие тайны». Пример: «Откуда такая целеустремленность» у Ермака, инков Южной Америки, Ивана Грозного, «гиперборейцев», татаро–монголов, ассирийцев и любых других, какие только придут вам в голову? (Ибо он пишет свои книжки без перекуров). «Да все оттуда же – из биосферы и ноосферы, которые – помноженные на электромагнитную, торсионную и иную энергетику сибирской (египетской, южноамериканской – нужное вставить – мое) земли приводят к пассионарной «вспышке» в душе вожатого, а он уж «заражает» свое окружение». («Загадки Урала и Сибири от библейских времен до Екатерины Великой». «Вече», М., 2001, с.376). Разве не видите, что все здесь просто? Как кувалда. Особенно мне нравится «торсионная энергетика». Это может быть, например, торсионный вал у танка, который, скручиваясь, компенсирует удары от ухабов. Вполне реальная вещь. И «иная энергетика» неплоха, про нее мы, наверное, прочтем в следующей книжке Демина.

В третьих, позволю себе заметить, что вся эта галиматья с «пассионарностью» произошла от раздумий ученых после французской революции, когда ошалелая толпа голодных и униженных рабов первых капиталистов под водительством Робеспьера, взяв Бастилию, жгла и убивала всех подряд, не спрашивая ни фамилий, ни званий. После феномена непобедимых наполеоновских войск. Только название сему разбою — «пассионарность» не сразу «устаканилось», а постепенно, этапами, притом без всякого на то основания. Дело в том, что Гюстав Ле Бон в своей книге «Психология масс» пишет: «В психологической массе самое странное следующее: какого бы рода ни были составляющие ее индивиды, какими схожими или несхожими ни были бы их образ жизни, занятие, их характер и степень интеллигентности, но одним только фактом своего превращения в массу они приобретают коллективную душу, в силу которой они совсем иначе чувствуют, думают и поступают, чем каждый из них в отдельности чувствовал, думал и поступал бы. Есть идеи и чувства, которые проявляются или превращаются в действие только у индивидов, соединенных в массы». <…> «Следовательно, главные отличительные признаки, находящегося в массе индивида таковы: исчезновение сознательной личности, преобладание бессознательной личности, ориентация мыслей и чувств в одном и том же направлении вследствие внушения и заражения, тенденция к безотлагательному осуществлению внушенных идей. Индивид не является больше самим собой, он стал безвольным автоматом». <…> «Кроме того, одним лишь фактом своей принадлежности к организованной массе человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. Будучи единичным, он был, может быть, образованным индивидом, в массе он – варвар, то есть существо, обусловленное первичными позывами. Он обладает спонтанностью, порывистостью, дикостью, а также и энтузиазмом и героизмом примитивного существа». <…> «Масса легковерна и чрезвычайно легко поддается влиянию, она некритична, неправдоподобного для нее не существует». <…> «Масса, таким образом, не знает ни сомнений, ни неуверенности». <…> «И наконец: массы никогда не знали жажды истины. Они требуют иллюзий, без которых они не могут жить. Ирреальное для них всегда имеет приоритет перед реальным, нереальное влияет на них почти так же сильно, как реальное. Массы имеют явную тенденцию не видеть между ними разницы».

Эту работу по становлению массовой души продолжили Мак Дугалл и, наконец, Зигмунд Фрейд. И все они вместе, так сказать на пальцах, объяснили и доказали без всяких потусторонних сил и средств, без «биосфер и ноосфер, помноженных на электромагнитную, торсионную и иную энергетику», что основа всему – массовое внушение, особого рода гипноз, соединенные с любовью к вождю, их внедряющему. Только и всего.

Если бы «пассионаристы» так же внимательно и последовательно, так же скрупулезно и доходчиво, с фактами в руках доказали, что хотя бы одна из «ноосфер» – коллективный разум всей планеты существует и измеряется, например, электроскопом? Если бы они установили каким–либо прибором не обязательно «помноженную электромагнитную энергетику», но хотя бы в чистом ее виде в нашей голове? Если бы они нашли «торсионную энергетику», не говоря уже об «иной энергетике», в нашей голове, а не в танке? Если бы они указали нам, как эти «энергетики умножаются» в наших головах? Притом так нашли, чтобы любой желающий мог повторить их опыт? Тогда им бы можно было верить. Но они же ничего этого, хотя бы близко к этому, не сделали. Вообще палец о палец не ударили. Сказали, а там хоть трава не расти. А что они сказали–то? Да все то же, что задолго до них сказал Ле Бон, распространив его учение на всю планету разом и прибавив изрядный кусок фантастики, чтобы их не объявили плагиаторами. Но тогда теряется основа этого феномена: внушение и любовь. Невозможно же глобальное внушение и глобальная же любовь к одной персоне?

Мало того, они, нимало не озаботившись о доказательствах, стали объяснять этой галиматьей весь мир, «от библейских времен до Екатерины Великой». Ну, разве так можно, господа?

Посмотрите, как нам представил пассионарность Медведев, который, надеюсь, без ошибок переписал ее у Гумилева. Пассионарность больше напоминает «постулат» из «неточной» науки. Вы ведь только посмотрите, там ни одного научного слова, одна мистика и кабалистика: «эффект, производимый вариациями биохимической энергии», «энергия окружающей среды, чувствительная человеку», «энергия, заставляющая его (человека) что–то предпринимать», и эта самая непонятная энергия, «воспринимаемая нами как особое свойство характера народа». И еще. Что такое «энергия живого вещества окружающей среды»? Ее что, измерили прибором наподобие маятника Фуко? И как она «преобразуется в пассионарность национальной общности»?

А, вон как: «путем изменения наследственной информации». Но ведь это просто модное слово ныне, «наследственная информация». Не надо же ее пихать в каждую дыру. Я согласен, что люди общаются между собой, даже не замечая этого, особенно родственные души. Но для этого у них и внешние нейроны коры головного мозга имеют форму Останкинской телебашни, в то время как нейроны внутренние имеют форму морской звезды, то есть для внутреннего общения между собой в подкорке. Посмотрите сами фото из–под электронного микроскопа в БСЭ. Вот отсюда и стадный инстинкт, и самоубийство китов, и гибель баранов вслед за вожаком, бросающимся в пропасть. И людские демонстрации «в защиту мира» тоже. И видения смерти близких родственников за тысячи километров. И паника в минском подземном переходе, и так далее, и тому подобное. Но это не имеет никакого отношения к генетике, кроме как само создание такой формы самих внешних нейронов в нашей голове, и в головах животных, в форме антенны. Сейчас вам надо бы вернуться к Ле Бону, он мастак был на описание психологии масс. Но это будет только дополнение к любви и внушению. Любовь действует в основном на родственные души, а внушение от родственных душ воспринимается тоже лучше, чем в толпе на стадионе. То есть это дополнение к имеющейся теории Ле Бона.

Медведев же так продолжает пропагандировать учение Гумилева: «Пассионарность может быть и «антиинстинктом» сохранения поколения, «которое либо не рождается, либо находится в полном небрежении из–за иллюзорных вожделений: честолюбия, тщеславия, гордости, алчности, ревности и прочих страстей». Пассионарность, грубо говоря, «непреоборимое внутреннее стремление к деятельности, направленное на достижение какой–либо цели, причем она представляется данному лицу ценнее даже собственной жизни». Эдаким образом он подготавливает нас к экспансии и самодурству норвежских викингов, которые я вам уже изложил. Особенно мне понравился «антиинстинкт самосохранения», который может быть только у сумасшедшего, каковых, насколько известно, среди нас меньшинство, хотя и значительное. Потому и не вымерли, в том числе и бывшие викинги.

У меня другая версия экспансивных викингов и их движущая сила, ничего не имеющая общего с каббалистическим словом «пассионарность». У меня выходит, что их толкнуло на подвиги большое «Средиземное море», от Испании до Индии простиравшееся, и шириной с Атлантику в наиболее широкой его части. Однако это будет доказываться ниже, после установления возраста Земли.

В своей упомянутой книге я подробно описывал жизнь антарктических пингвинов. Кратко они живут там так. Живут, питаются в море, но размножаться идут на сушу, притом – вглубь материка, на 80 километров от моря, при их–то умении ходить, намного худшем, чем у уток, так как ходят — «стоя». Притом, все это – в самые морозы. Затем мама, снеся яйцо, идет опять к морю на 80 километров, а папа, стоя на голом снегу, три месяца греет собой яйцо при минус пятьдесят и без крошки во рту. Мама, отъевшись и набив желудок рыбой, преодолевает опять 80 километров и принимает уже вылупившегося из яйца пингвиненка под свою опеку, кормя его своей отрыжкой. Папа же, потеряв в весе больше половины, ковыляет чуть живой к морю, отъедается там и вновь меняет маму. Так они ходят туда – сюда пока не вырастет пингвиненок к весне, и они уже втроем не направятся к морю на те же 80 километров. Это же не жизнь, а постоянный экстремум.

Я недаром описал пингвинов. Зародиться в нынешней Антарктиде они просто не могли. Значит, в Антарктиде когда–то, когда они там зародились, было тепло и привольно. Затем, разучившиеся летать, они там и остались, когда стало холодно, и постепенно приспособились. Чукчам тоже нечего было начинать жить в такой холодине, даже в форме обезьян. А что касается убега от питекантропов–людоедов согласно вышеописанной теории, то можно было откочевать и поближе, не так далеко от остального мира. Тогда какого черта, «колония Эрика Рыжего» так быстро и бесповоротно деградировала и погибла, ведь такие отчаянные силачи и моряки были. Им же раз плюнуть было куда–нибудь уплыть, хотя бы в ту же Италию, погреться. А они вместо этого огороды развели чуть ли не на льдине, по моде перестали одеваться. И время–то совсем чуть прошло, разве сравнишь с египетско–вавилонским?

Что касается Гренландии, то не могли разумные люди назвать глыбу льда Зеленой землей, что означает Гренландия. Значит, она была когда–то зеленой, и от этого факта никуда не денешься. Но и изменения юго–западных ветров, ни с того, ни с сего, для этого недостаточно. Притом причина этого изменения неотчетлива. Придется посчитать, за сколько времени может накопиться километр льда на том месте, где выпадающий снег не тает. Снег, что и дождь, называется осадками, а осадки посчитаны хорошо за лет сто подряд. Они составляют от 10 метров в год в расчете на воду в Индии, до нескольких миллиметров в год в пустынях. В северной части Европы осадков выпадает, будем считать, не менее двух метров, в уме переводя их в фирновый лед, что составит несколько более. Ограничившись двумя метрами, поделим километр на два метра и получим пятьсот лет. Значит, Гренландия всего 500 лет назад могла находиться в более теплом месте и быть вполне зеленой как, например, Исландия или Ирландия сегодня.

Восточный берег Гренландии с учетом Исландии и Шпицбергена, если их все приблизить к Европе, очень хорошо впишется в береговую линию западной части Скандинавии, а юго–запад самой Гренландии окажется южнее Британских островов. Вот тогда бы Гренландия действительно была бы Зеленой страной, а Гренландского и Норвежского морей не было бы, и в юго–западную часть Гренландии, в колонию Эрика Рыжего надо бы было не плавать викингам по морю, а ходить пешком. И жить там было даже лучше, теплее, чем в самой Скандинавии. И Эрик Рыжий, не будь дураком, там обосновался, но потомки его прогадали: когда Гренландия отплыла к северо–западу, там стало очень холодно и теплолюбивые потомки Эрика Рыжего в своих немодных кафтанах – вымерли. Гольфстрим же при этом нес огромное количество влажного воздуха на север, и Гренландия по земным меркам быстренько, за 500 лет покрылась километровым сугробом, и перестала быть зеленой, стала белой. Видите, у меня все время писаная история укладывается в 500–й год новой эры.

Мадагаскар без пассионарности, но с эндемичностью.

Так как меня интересовали Эфиопия и Йемен по поводу клетчатых «шотландских» юбок у их мужиков, а также Красное море их разделяющее, то я не мог пройти мимо острова Мадагаскар, неизвестно как появившегося около Африки неподалеку от искомой точки. И тут мне сразу попалось слово «эндемично», какое–то стыдливое как молодая барышня. Касалось оно Малагасийской республики, расположенной на указанном острове и его морских окрестностях. «Остров Мадагаскар представляет собой древнюю кристаллическую глыбу, отделившуюся от материка Африки в конце палеозоя» (340 млн. лет назад). «Большая часть известных здесь видов растительности (свыше 6700 покрытосемянных растений) эндемична». «Животный мир очень своеобразен. Эндемична почти половина всех птиц».

Вы представляете, что Мадагаскар со своими животными и растениями эндемиками, каковых на Земле больше нет нигде, как бы целиком прилетел к нам из космоса. При этом даже со своим уникальным графитом, какового тоже нигде больше нет на Земле. Недаром все первейшие карандашные фабрики используют именно мадагаскарский графит.

«Около 99 процентов населения составляют малагасийцы, язык которых относится к малайско–полинезийской языковой семье». «Вопрос о заселении Мадагаскара и этногенезе малагасийского народа мало изучен. Согласно одной из наиболее вероятных гипотез первоначальное заселение острова проходило в позднем палеолите через Мозамбикский пролив». (То есть из Африки — примечание и выделение мое). «В 10–6 веках до н.э. на острове появились индонезийцы, полинезийцы, меланезийцы, позднее стали проникать банту с восточного побережья Африки». Заметьте: позднее! Только обратите внимание на чушь: Мадагаскар заселили негры из Африки в палеолите (67 млн. лет назад), так как им ближе плыть из Африки на Мадагаскар. А 2,6–3 тыс. лет назад здесь появились индонезийцы, полинезийцы и прочие меланезийцы и сжили со света негров подчистую, оставив из них всего один (!) процент.

А знаете, сколько этим самым полинезийцам надо было плыть до Мадагаскара по Индийскому океану? По прямой 7000 километров, но у них не было компаса, хронометра и секстанта 3000 лет тому назад, чтобы по прямой на такое расстояние плавать. А по берегу Индийского океана, огибая Индостан и заплывая в Аравию и Африку, надо было проплыть около 20 тыс. километров, то есть как раз половину окружности Земли по меридиану. И это «наиболее вероятная гипотеза»?

И почему ученые не заострили наше внимание на том, что при современном положении Мадагаскара на карте ни один полинезиец не мог туда попасть и стать малагасийцем? И почему на Мадагаскаре нет негров, хотя черный континент за узким проливом. И почему не говорят нам, были ли войны между малагасийцами и неграми? И почему ограничиваются констатацией эндемичности 6700 видов растений и половины птиц? Что, птицы не могут перелететь никак пролив, который не шире Ла–Манша?

Надо бы ученым сказать честно и откровенно: дескать, малагасийцы — родственники по прямой линии полинезийцам и прочим народам с Тихоокеанских островов, но как они попали на Мадагаскар, мы не знаем. И не выдумывать «научную» фантастику из «наиболее вероятных гипотез».

Возьмем геологию Мадагаскара. Здесь тоже все вверх ногами, причем в буквальном смысле слова. Древние породы лежат на «молодых» породах, вернее даже, что породы здесь лежат почти вертикально: на востоке – древние, на западе – молодые. Очень похоже, что гигантская лопата копнула землю как мы копаем огород: отвалив лопатой пласт, кладем его почти «на попа». Вот в таком полуперевернутом виде и лежит Мадагаскар рядом с Африкой. Если продолжать сравнение с лопатой, то копнули лопатой не рядом с Мадагаскаром, а за7ООО километров, около Полинезии, а потом размахнулись и забросили вывороченный плоский кусок Земли аж до самой Африки. Тут и воткнулся он в океан не плашмя, а именно вертикально. Причем все индонезийцы, полинезийцы и меланезийцы прилетели сюда вместе с Мадагаскаром и продолжили жить уже на новом месте, ничуть не пострадав. Потом к этим трем народам, получившим новое имя малагасийцев, присоединился один процент африканцев. И если бы в энциклопедии было бы написано именно так, включая большую лопату, то это бы больше походило на правду, чем «наиболее вероятная гипотеза» из БСЭ.

Но даже и «лопата» не могла бы объяснить эндемичности флоры и фауны Мадагаскара. Для этого у меня есть гипотеза «высоких плоских столов», поднятых над мировым океаном, и незатопляемых ни при каких Всемирных потопах. Но она у меня в книге и повторять ее из–за недостатка места в статье я не собираюсь. Сообщу только о двух таких «столах», один – Мадагаскар, другой – на острове Новая Гвинея.

И еще. Предупреждаю, я все–таки доберусь до того, как сюда попали меланезийцы, но не в этой статье – в другой.

Новая геохронология.


Объясню все это подробнее, чтобы было понятным, насколько геохронология Земли приблизительна и неопределенна. Геохронология – геологическое летосчисление, то есть учение о хронологической последовательности формирования и возрасте горных пород, слагающих земную кору. Различают относительную и абсолютную или ядерную геохронологии. Геохронология Земли началась с относительной, поэтому основные данные были постулированы до открытия метода ядерной абсолютной датировки и не могли не оказать на нее своего влияния. Суть относительной геохронологии заключается в том, что каждый вышележащий пласт (при ненарушенной последовательности залегания слоистых горных пород) моложе нижележащего. Все последовательности слоев Земли данного района составляют стратиграфию или стратиграфический разрез Земли. Для сравнения стратиграфии удаленных друг от друга территорий (районов, стран, материков) и установления в них толщ близкого возраста используется палеонтологический метод, основанный на изучении захороненных в пластах горных пород окаменевших остатков вымерших животных и растений (историческая геология).

Сопоставление окаменелостей различных пластов позволило установить процесс необратимого развития органического мира и выделить в геологической истории Земли ряд этапов со свойственных каждому из них комплексом животных и растений. Исходя из этого, сходство флоры и фауны в пластах осадочных пород может свидетельствовать об одновременности образования этих пластов, то есть о их одновозрастности. Подразделения стратиграфической шкалы, выделенные с помощью палеонтологического метода, и соответствующие им подразделения геологического времени, объединенные в единой геохронологической шкале, были утверждены в 1881 году на 2–м Международном геологическом конгрессе в Болонье и с тех пор являются общепринятыми.

Другими словами, эта геохронологическая шкала не является по своей сути хронологией в истинном понимании этого термина. Она говорит только, что данный слой более глубокий, а значит, и более древний, и так все слои по порядку. Однако не все слои Земли имеют окаменелые остатки флоры и фауны. Все слои имеющие эти остатки назвали фанерозоем, наверное, от слова фанера. От нижнего слоя этой «фанеры» (кембрийского периода) до верхнего – антропогенного (четвертичного), когда появились остатки жизнедеятельности человека, насчитывается еще 10 слоев «фанеры», поделенные на три большие эры (палеозой, мезозой и кайнозой). Все слои до кембрийского периода, в которых никаких остатков растительного и животного мира нет, назвали докембрием, который тоже поделили на две эры: архей и протерозой. Но сколько лет этим слоям никто не знал до появления радиоактивного метода абсолютной датировки.

Принято, что скорость радиоактивного распада химических элементов в истории Земли постоянна. В результате радиоактивного распада появляются атомы устойчивых, уже не распадающихся элементов, количество которых увеличивается пропорционально возрасту минералов. Период полураспада радиоактивных элементов известен. Соотношение радиоактивных и нерадиоактивных элементов можно всегда определить в любой породе, отсюда для вышеописанной «фанеры» установили возрасты для всех ее слоев, представленные в следующей таблице. Замечу только, что «методы определения возраста древних пород допускают возможность ошибок порядка 50–100 млн. лет».


Эра (группа) Система (период) Начало, млн. лет назад Продолжительность, млн. лет
Фанерозой, в том числе: 570
Кайнозойская эра: 67
Антропогеновая (четвертичная) От 0,6 до 3,5 От 0,6 до 3,5
Неогеновая 3,5 23,5
Палеогеновая 25 42
Мезозойская эра: 67 163
Меловая 67 70
Юрская 137 58
Триасовая 195 35
Палеозойская эра: 230 340
Пермская 285 55
Каменноугольная (карбон) 350 75–65
Девонская 410 60
Силлурийская 440 30
Ордовикская 500 60
Кембрийская 570 70
Докембрий, в том числе: 640 Более 2900
Протерозой: 640 2000
Верхний (Рифей) 640 1000
Средний 1600 300
Нижний 1900 700
Архей Более 3500 Более 900

Возраст слоев, составляющих «до–фанеру» и «фанеру» я приводил не зря. Мне надо было проследить, где они залегают на земной поверхности. Так вот, «отложения докембрия распространены на всех материках в пределах древних платформ». «Данные радиометрических исследований свидетельствуют о существовании в докембрии ряда эпох тектономагматической активности, проявлявшихся приблизительно одновременно на всем земном шаре» (рис. 1).

Рис. 1.

Из рассмотрения карты распределения докембрийских отложений на Земле, выступающих наиболее близко к поверхности ее на материках, можно составить следующую наглядную картину. Берем кучку разновеликих обломков кирпича, некоторые из них немного окатанные наподобие речной гальки. Это будут самые древние породы Земли (архей по выше приведенной таблице). Затем берем три кучки галек из речки (нижний протерозой – белые, средний протерозой – зеленоватые, верхний протерозой – красноватые). Новыми, современными наносами будет служить глина. Смешиваем эти кучки, добавляем воды, чтобы глина стала пластичной, и лепим из полученной смеси шар, примерно так, как повар лепит фрикадельки. Это будет точная копия нашей Земли: на поверхности «фрикадельки» будут выходить обломки кирпича, галек, между ними будет глина, можно это сравнить и с бифштексом, нашпигованным разновеликими кусочками сала и чеснока и прочих специй. Получится: «я тебя слепила из того, что было». И никто мне не докажет, что ингредиенты разного «радиационного возраста» не были какой–то силой скомканы наподобие котлеты в небесное тело под названием Земля.

Если говорить серьезно, то земной шар здорово напоминает груду разнородных по размеру, возрасту и составу каменных глыб, какой–то силой сформированных в шар, но составные части его при этом не перестали быть абсолютно разнородными и плохо скрепленными между собой, хотя бы в приповерхностном слое (мантии). Внутри же они расплавились и перемешались, не перестав быть отдельными ингредиентами снаружи. Поэтому мне очень нравится гипотеза Шмидта об образовании Земли и других планет из «пылевого облака», добавлю только, что «пылинки» этого «облака» были не меньше земного континента, или, на крайний случай, не меньше Мадагаскара, около 1000 километров в длину. А летали они по Вселенной, до того как объединиться, разные сроки, которые ученые сегодня пытаются приписать самой планете Земля. Недаром же я привел цифры по срокам, в которых докембрий занимает 90 процентов общего времени существования Земли. Надо бы только добавить, что «ингредиенты» Земли существовали сами по себе до тех пор, пока какая–то сила не заставила их объединиться в Землю. Это я к тому, что сама по себе планета Земля в полном своем составе, может быть, не такая уж и древняя, как пытаются нам втолковать.

К тому же в докембрии нет остатков растительности и животного мира, по которым было бы возможным их идентифицировать, например, из Южной Америки и Евразии. Поэтому не только официально принятая геохронология, но и происхождение Земли висят в воздухе и не выдерживают даже малейшей критики. Поэтому в энциклопедиях надо писать, что существует вот такая гипотеза, других пока нет, но гипотеза эта совсем плевая, так сказать. Но в энциклопедиях–то говорится об этой смешной теории без тени сомнения в ее справедливость. И это раздражает.

Нам говорят и мы привыкли, что время назад рассчитано с точностью хорошего морского хронометра, хоть в человеческой истории, хоть в истории Земли. Но это совсем не так. И большую часть этого «не так» от нас скрывают стыдливые ученые. Поэтому мы с жаром готовы спорить о том, в 10 утра или в 3 часа пополудни фараон Тутанхамон заказывает обед на завтра, основываясь на полузабытом фильме, в котором этот вопрос затрагивается. Так как речь я веду про историю Земли, а уже не про историю земного народонаселения, то и счет идет на миллиарды лет. Насколько же они достоверны? Выше, при рассмотрении докембрия, я приводил данные, что официальная ошибка составляет 100–150 млн. лет. По сравнению с самим докембрием (3,5 млрд. лет) это составляет всего 3–5 процентов. Кажется, немного. Но мы не знаем принципа расчета этой ошибки и потому молча удовлетворяемся, сопоставив ее с докембрием. Но если бы мы узнали, что эта же самая ошибка в 100 млн. лет может возникнуть и при измерении всего пяти миллионов лет, то нам стало бы значительно грустнее. Но нам же этого не говорят стыдливые ученые. Вот поэтому я и решил более подробно остановиться на геохронологии, и ее методах.

Абсолютная или ядерная (изотопная) геохронология устанавливает возраст на основе радиоактивного распада химических элементов при условии, что скорость его за все время существования Земли оставалась постоянной. Период полураспада радиоактивных изотопов урана–238 в свинец–206, урана–235 в свинец–207, тория–232 в свинец–208 известен и составляет тысячи лет. Поэтому, подсчитав эти элементы в породах, можно установить их возраст. Беда в том, что эта скорость зависит от различных наложенных процессов (прогрев, катаклаз дробление минералов внутри горной породы, диафторез – повторный метаморфизм и т.п.). Поэтому изотопное определение в этом случае будет указывать не истинное время, а время проведения этих операций над породами. Грубо говоря, развел костер на породе наш предок, и мы получим время не возникновения породы этой, а время разведения костра. А если он это сделал позавчера на породе в миллиард лет? Тоже получим, что порода возникла позавчера, а не миллиард лет назад. А теперь вспомните лунную картину с кратерами один на одном от падения метеоритов, тоже костров своего рода, и вы представите себе «неизменность» скорости радиоактивного распада за все время существования Земли. Но ведь есть процессы, которые не «омолаживают», а «удревняют» радиологический возраст. «Горная энциклопедия» 1989 года пишет: «Изотопные системы чутко реагируют на все виды метаморфизма горных пород, особенно чувствительны к изменению температуры и наличию в них жидких фаз. Достоверных критериев распознания степени замкнутости изотопных систем пока не создано. Выявлены планетарные кульминации омоложения докембрийских пород». Надо ли это комментировать? Тогда, когда не костры пылали на Земле, а то там, то тут прорывалась расплавленная лава из недр, метеориты бомбили Землю.

Когда мы имеем дело с миллиардами лет, используется указанный метод с долгоживущими изотопами, в десятки тысяч лет. Когда надо измерить меньшие промежутки времени, эти изотопы не годятся, ибо если не подсчитан один–два атома, то срок может возрасти или уменьшиться очень сильно. Поэтому для антропогена перешли на радиоактивный углерод, он распадается намного быстрее, и ошибка в подсчете нескольких атомов не очень сильно повлияет на общий результат. Носовский и Фоменко про радиоуглеродную датировку пишут: «С тем небольшим числом контрольных замеров по античной истории, которые были все–таки проведены, ситуация такова: при датировании одной из коллекций египетских древностей, выполнявшихся Либби, вдруг обнаружилось, что третий объект, который мы подвергли анализу, оказался современным! Это была одна из находок, которая считалась принадлежащей 5–й династии (около 4 тысяч лет тому назад). Объект был объявлен подлогом.

В чем суть метода? Вам дают вазу и говорят: этой вазе три тысячи лет; определите ее радиоактивность. Затем исследуйте другие вазы, и если они будут иметь такую же радиоактивность, значит, им тоже по три тысячи лет. Но откуда известно, что первой вазе три тысячи лет? Против радиоуглеродного метода выступали и археологи. Например, В. Милойчич не только обрушился на практическое применение радиоуглеродных датировок, но и подверг жесткой критике сами теоретические предпосылки физического метода. Сопоставляя индивидуальные измерения современных образцов со средней цифрой – эталоном, Милойчич обосновал свой скепсис серией блестящих парадоксов. Так, при абсолютной норме радиоактивности 15,3 распадов в минуту, раковина исследованного и вполне живого американского моллюска с радиоактивностью 13,8 оказалась довольно старой – ей около 1200 лет! Цветущая дикая роза из Северной Африки (радиоактивность 14,7) для физики «мертва» давным–давно, она расцвела и увяла уже 360 лет назад…, а австралийский эвкалипт, чья радиоактивность 16,31, вырастет только через 600 лет. Раковина из Флориды, у которой зафиксировано 17,4 распада в минуту на грамм углерода, «возникнет» лишь через 1080 лет.

Аналогичные колебания и ошибки следует признать возможными и для древних археологических объектов. И вот вам наглядный пример: радиоуглеродная датировка образца от средневекового алтаря в городе Гейдельберге показала, что дерево, употребленное для починки алтаря, еще вовсе не росло. Подобным примерам нет числа… В 1988 году большой резонанс получило сообщение о радиоуглеродной датировке знаменитой христианской святыни – Туринской плащаницы. Согласно традиционной версии, этот кусок ткани хранит на себе следы тела распятого Христа, то есть происхождение ткани относится к I веку н.э. Однако радиоуглеродное датирование дало неожиданный результат: XI–XIII века н. э. В чем дело? Либо Туринская плащаница – фальсификат, либо радиоуглеродное датирование демонстрирует слишком большой разброс данных. Если же плащаница все–таки подлинник, то, значит, она была соткана не в I веке н. э., а в XI–XIII веках».

Итак, геохронология Земли по радиологическому методу может быть признана сомнительной. Поэтому я имею право рассматривать любые другие ее варианты с тем же успехом, как и официальная геохронология. К этому еще замечу, что если вы еще раз взглянете на «фрикадельку» на рис.1, то согласитесь со мной в следующих выводах:

1. Кристаллического фундамента (темные пятна) на поверхности планеты не так много.

2. Соседствуют, как по линейке очерченные, зоны перехода одного возраста – в другой, но большинство этих переходов – как во фрикадельке. Это может говорить о том, что видны только верхушки каких–то громадных глыб, занесенных на поверхности «снегом».

3. Распределение этих «старых» пород по земной поверхности более или менее равномерно, как будто они стремились «отплыть», чтобы не мешать друг другу.

4. Самые молодые породы Земли расположились в самой ныне цивилизованной части планеты, от Англии до Вьетнама, включая запад Африки и Аравию, а также большую часть Южной Америки с ее древней цивилизацией инков. Менее цивилизованные страны и народы, включая Россию и Африку, как правило, живут на кристаллическом фундаменте. США я исключил – слишком они молоды.

5. Дрейф материков и разделение Пангеи и Гондваны на нынешние материки, судя по возрастам, никак из рисунка не следует, хотя из общих очертаний соседствующих материков – следует, и очень сильно.

В общем, карта на рис.1 ни о чем не говорит, исключая ассоциацию с упомянутой фрикаделькой. Но все же, я прошу запомнить, что север Скандинавии, Европейская Россия, Индостан, Центр Африки с Мадагаскаром и Запад Австралии расположились на самых древних породах. Западная Европа, Кавказ, Аравия и Эфиопия расположились на самых молодых породах, если, конечно, верить радиологическому методу геохронологии.

Моря фанерозоя.

Итак, докембрий существовал более 2900 млн. лет, фанерозой – 570 млн., то есть всего 15 процентов от времени докембрия. О самой Земле геологи говорят, что она существует более 4500 млн. лет. Тогда время фанерозоя от времени существования Земли – всего 12,7 процента. Я это потому уточняю, что сейчас буду рассматривать карты морей, нарисованные геологами для всего Фанерозоя, включая Палеозойскую, Мезозойскую и Кайнозойскую эры со всеми их системами (периодами), начиная от кембрийского. Дело в том, скажу, забегая вперед, что только жалкие клочки суши Земли за эти 12,7 процента времени жизни Земли, ни разу не стали дном мирового океана. На рис. 2 представлена карта кембрия в современных очертаниях материков с указанием дислокации морей на современных континентах, с различием морей на платформах и геосинклиналях. Меня эти различия не интересуют, поэтому частую и редкую горизонтальную штриховку прошу считать за одну и ту же – воду. Эта карта, как и все последующие, взяты мной из БСЭ, поэтому здесь много для меня ненужного, например границы платформ, ибо они изменяются от карты к карте, словно это не платформы из сплошного камня, а тающий лед или лоскутное одеяло, от которого то отрезают чуть ли не половину, то пришивают кусок.

Меня интересует не вся Земля полностью, а в основном Евразия, Север Африки и немного – Австралия, так как я посвятил этим местам почти все свои исследования.

Что мы здесь видим из упомянутого моего интереса? Практически вся Евразия – дно океана. Из воды выступают: часть Скандинавии в районе Кольского полуострова, Индостан и кусочек суши выше нынешнего Северного Кавказа. Уточняю, не нынешние Кавказские горы, гораздо севернее, включая волжскую Ахтубу. Аравия в районе Тигра и Евфрата – на дне моря. Африка, исключая затопленное водой Пригибралтарье вся почти – суша, в том числе Египет, Эфиопия и Йемен. Ученые поставили вопросики в среднем течении Оби и Иртыша и на Тибете–Гималаях, не знают, что тут в те времена было, суша или море?

Теперь надо сказать, как ученые узнали, что на этих просторах было море целых 70 млн. лет подряд и полмиллиарда лет назад от сегодняшнего дня? Дело в том, что кембрий – первый период Фанерозоя считается зарождением жизни на Земле, предыдущие 2900 млн. лет Земля обходилась без живых существ, как я уже говорил. И именно в морях жизнь бушевала, умершие животные и растения падали на дно моря, заносились илом и окаменевали. Потом и сам ил окаменел. И сегодня, когда моря в этом месте нет, горные инженеры докопались до тех глубин, на которых отложились прошлые осадки, а ученые, работающие по специальности историческая геология, рассортировали эти осадки с остатками организмов, разложили их по полочкам, из более глубоких слоев и менее глубоких. Когда исторических геологов стало много, они раскопали землю по всей планете и стали отождествлять организмы, похожие друг на друга. Так получились у них одинаковые слои с одинаковыми остатками организмов по всей Земле. А в данной точке, если много.


Рис. 2.

слоев подряд попадаются только морские организмы, значит все эти слои – морские осадки. Как только попадется слой с неморскими организмами, например, деревьями или тиграми, так этот слой считается образовавшимся не морем, а ветрами, так сказать сухим способом. Дуют ветры, текут реки, переносят мелкие частицы и довольно крупные в самые низкие места, там они накапливаются тоже слоем. И среди всего этого оказываются всякие кости, если долго лежат – окаменелые. Когда копаешь или буришь скважину сквозь все эти слои, видно: вот несколько слоев морских, потом – сухопутный, потом опять морской и так далее. Когда скважин таких много, то можно очертить ареалы наступления моря на определенный участок суши (трансгрессия), и отступления (регрессия) моря с данного участка суши.

Надо сказать, что этот метод – довольно точный, если ученый не подделывает данных в угоду своему априорному «видению» результатов, ведь проверить каждого – дорого. Но точность его – только в перечне слоев: суша, море. Но уже определить время по толщине слоя – задача не очень простая, так как осадки могут быть разной интенсивности за одно и то же время. Большое влияние оказывают и реки, впадающие в море, они–то и несут в него основные осадки. И морские течения.

На основании этих сведений перенесемся еще на 60 млн. лет к нашим дням, в ордовиковый период (рис. 3). Теперь надо сравнить рис. 2 и рис. 3, забыв на минуту, что прошло 60 млн. лет. Может быть, прошло 60 лет или 600 лет или 6000 лет, даже 6 млн. Для этого у меня достаточно оснований из рассмотрения изотопной геохронологии. Скандинавский и северокавказский островки суши соединились по дуге вплоть до Урала, и почти вся Восточная Европа стала сушей. Место слияния Оби и Иртыша стало островом, в Восточной Сибири появился здоровенный кусок суши. Нынешний российский Дальний Восток тоже всплыл, появился из–под воды Тибет, Алтай. Увеличилась сухая площадь Индостана, появился островок на месте будущего Индокитая. Но общая территория суши на Земле приблизительно осталась той же, так как затонула часть ранее «сухой» Америки, уменьшилась суша Аравии. Если говорить о наземной флоре и фауне, то она вполне могла появиться как в обеих Америках, так и не только в Африке, но и на Индостане, Австралии. На Гренландии и на всплывшей части Евразии тоже вполне хватало места для этого. Кроме того, всплыл и Кавказ с частью Малой Азии и Ирана, но Главный кавказский хребет все еще был под водой. Появились маленькие кусочки суши в Англии и в Альпах.

Я бы вот на что обратил ваше внимание. Викинги, пребывавшие на маленьком островке Скандинавии, вполне могли попасть посуху в Предкавказье, на Урал, а также в Малую Азию, в которой их описывают древние византийцы, а за ними и все остальные историки вплоть до наших дней под видом страшных завоевателей «викингов» или «норманнов».

Рис. 3.

Сдвинемся в наши дни еще на 30 млн. лет, в Силлурийский период (рис. 4). Что мы здесь видим? Во–первых, я бы обратил внимание на то, что евреям из Йемена некуда было плавать кроме Индии и Эфиопии. Хотя, по большому счету в Эфиопию и Египет даже плавать не надо было, можно было пешком ходить, так как Красного моря не было здесь, хоть оно и нарисовано. Эта щель появилась позднее, весь строй кристаллического фундамента об этом говорит. Во–вторых, я бы обратил внимание на Мадагаскар и Новую Гвинею, они как два стола выдвинулись из–под воды. (Подробности у меня в книге). Здесь же только скажу, что не этим ли объясняется эндемичность Мадагаскара, но очень схожая с Океанией?

В третьих, как вы, наверное, помните, это «Средиземное море» существовало на Земле очень долго, и никаких Альп не было в помине. Это самые молодые горы на Земле. И Восточная Европа тоже очень долго была морем (вернитесь, если забыли, немного назад). А вот Скандинавия никогда не тонула, она вечно на плаву. Я не обращаю пока на время внимания, на эти миллиарды и миллионы лет. Я просто обращаю ваше внимание на факт. Прибавлю только, что Скандинавия, почти внезапно окруженная морем, распрощавшаяся с отплывшей Гренландией, стала еще и опускаться в пучину, так как прежняя линия прибоя сегодня оказалась высоко в горах, не то на 200, не то на 20 метров выше современной линии прибоя. И представьте себе, что это не катастрофический потоп, описанный мной ранее, который или не пережил и тебя нет, или пережил и радуешься, а медленное, неумолимое опускание твердой основы жизни в пучину, о котором только и говорят в народе, все остальное забыли. Естественно, народная жизнь была морская, какой же еще быть на острове? Лодка у каждого, страх – тоже. Сплавали догонять Гренландию, но там холодно, неуютно, снег идет средь лета. Поплыли на юг, нашли людей, обозлились на их за их благополучие, пограбили, понравилось, стали наезжать, вернее, приплывать почаще. Но родина, естественно, любима. Поэтому большинство возвращалось для разведения потомства. Хотя были и такие, как у нас сегодня – оседали на теплой чужбине, набив карманы. Но на «острове» Италия, а она им и была (посмотрите на карту вокруг Милана и Венеции), было жарко, поэтому заставили французского короля отдать им Нормандию – там в самый раз.

Главное в том, что я рассуждаю, имея в виду «Средиземное» море триаса или четвертичного периода, неогена и так далее, а не нынешнее. Оно сегодня как раз и не средиземное, а тогда точно было – средиземное, я же говорю, от Испании до Индии. А теперь попробуйте вообразить, что норманны, викинги и они же варяги, плавали вокруг нынешнего очертания Европы. Это же дурь, блажь и сказка выйдет. Какого черта им плыть в Италию или идти пешком в Византию к императрице Зое командовать ее войсками, когда можно остановиться на Лазурном берегу или, в крайнем случае, на Гибралтаре? Тепло, виноград растет, выпить есть, что еще нужно? Нет, их понесло дальше, опять Италию с юга окружать стали (она же.

Рис. 4.

полуостров как сегодня), и попали в самое пекло, на Сицилию, и там остались. Там же жара, у них там голова должна болеть, они же не в отпуск на неделю приехали, позагорать и погреться на солнышке. Они же там жить остались, и Рим грабили по призыву какого–то папы (смотри выше). Просто потомки их саги не так поняли, или намеренно исказили. Вместо плавания через «Средиземное» море от острова к острову (будущие вершины Альп) нам подсунули для изучения сегодняшнюю карту Европы и заставили викингов совершать явную дурь, чуть ли не кругосветку, назвав ее позднее «пассионарностью».

Кстати, опять про пассионарность. Представьте себе, что все Подмосковье потонуло, электрички не ходят, жратву только самолетами возят в Шереметево и только для Кремля. Москвичи бы от такой «пассионарности» не только бы до Урала доплыли на кухонных столах, на Луну бы заскочили. А у варягов оставались над водой только одни камни, все пшеничные поля потонули, коров хоть в альпинисты записывай, «запассионарничаешь, небось, обозлишься, на первого встречного с топором каменным кидаться станешь. Но общение с миром, хотя и в форме насилия, не дало им одуреть окончательно от эдакой «пассионарности», не чета колонии Эрика Рыжего на бывшей Зеленой земле, деградировавшим от тоски.

Карту позднего силлура я не буду приводить в целях экономии места, так как он мало отличается от раннего силлура, только что рассмотренного. А вот девон надо привести, так как он характеризует только что изложенное (рис.5).

Как видите, евреям стало далеко плавать даже до Индии, но зато средняя часть Африки была в полном их распоряжении. И это как нельзя лучше совпадает с историческими сведениями, которым историки не находят объяснения. Смотрите хотя бы мою статью «Языкознание». Зато скандинавам пришлось убираться опять в свою Скандинавию. И это дает мне основание сказать о скандинавской отдельной цивилизации, только не торговой, а мореплавательной, и одновременно разбойной. И, если она не торговая, то им незачем было создавать письменность, пришлось все исторические сведения хранить в памяти и преданиях. И еще одно замечание. На Кавказе могло скопиться столько языков, сколько он мог поместить на таком маленьком клочке суши. Ведь народам, обитавшим в силлуре на таком большом пространстве, надо было скукоживаться на островке. Сибирь же я не затрагиваю, так как она вновь почти вся затонула. А Индия, Аравия и Новая Гвинея с Австралией все еще на плаву. Я на Новую Гвинею потому обращаю внимание, хотя она и не полностью плавает, что она близка к Мадагаскару по народонаселению. И тут бы я ненавязчиво напомнил про так называемый дрейф материков, следы которого по береговой линии очень впечатляют даже на рис. 5.

Рис.5.

Давайте теперь взглянем на рис. 6, который следует ниже. Как вы сами видите, скандинавам опять повезло: они вполне могли оказаться в Бретани и Нормандии, которая по их имени и названа. Только по истории они вроде бы ее завоевали, но так что какой–то там французский король «отдал» им эти земли. По карте же позднего карбона видно, что самой Франции, не то, что ее короля, тогда не было в помине. А если французы все–таки были, то жить им пришлось в Испании, которая сама тогда была маленькой, а до Нормандии еще надо было плыть, да плыть.

И вспомните, пожалуйста, что согласно традиционной истории норманны, они же варяги, завоевывали страны и народы как бы двумя рукавами: западным на Францию, и восточным – на Византию и Причерноморье. Так посмотрите же на карту позднего карбона! Именно это там и нарисовано. А Германию и прочие страны на нынешней низменности они и завоевывать не могли, так как они находились пока еще на дне моря. И заметьте, что часть Персии уже всплыла. И на Кавказе должна бы быть такая мешанина народов, приблизительно как сегодня. Ведь со всех окрестностей собрались. Притом, не забудьте, что у всех народов есть самостоятельные легенды о всемирном потопе.

Надо подумать и о том, что Мадагаскар на три четверти затопило, но он все еще плавает, хотя, наверное, тамошним народам несладко было в такой тесноте. А Тихоокеания, наоборот почти вся оказалась над водой, но с евреями, естественно, не общалась. Просто там жизнь стала настолько простой в смысле добывания пищи, что мозг стал почти ненужным. (Подробности в книге). Что почти вся восточная Сибирь и Китай всплыли, я заметил, и придаю этому большое значение, но не потому, что они больше никогда не потонут, а потому, что евреи туда со своим очень многословным языком и письменностью так и не добрались. Отчего история этих мест, во–первых, стала малоизвестной, во–вторых, очень уж отличающейся от истории «развитых стран».

Пермский период я рассматривать не буду, так как он по очертаниям суши и морей почти не отличается от предыдущего периода карбона. Но здесь есть одна тонкость, о которой сообщу без приведения рисунка всего земного шара в подтверждение своей мысли. Дело в том, что Скандинавия на рассматриваемом отрезке времени в «60 миллионов лет» (смотри таблицу) отделилась морем от Нормандии, а Испания, наоборот, расширилась и соединилась с Нормандией с юга. В общем, получилась настоящая Франция, только.

Рис. 6.

меньше нынешней. И само собой, французы очень удивились, познакомившись с норманнами, как и те, в свою очередь.

Надо заметить также, что появился со дна морского кусок европейской России, в основном западная ее часть, то есть верхняя и средняя Волга, включая сюда и часть Украины. Вся остальная же Россия покоилась на дне.

Рассмотрим триасовый период (рис. 7). Это приблизительно около 200 миллионов лет от сегодняшнего дня, но Земля уже приняла современные очертания. Разве что Чукотка была под водой, да устье реки Лена.

Еще бросаются в глаза два факта. Средиземное море значительно сузилось, но продолжает простираться от Гибралтара до Полинезии, оставляя Индию островом, но евреи уже могли бы переплыть из Африки Гибралтар. Он все еще шире нынешнего, но уже вполне приемлем для мореплавания. Однако Малая Азия, Вавилония и Персия все еще под водой, а Кавказ – все еще остров. Так что, евреи вполне могли оказаться только в Испании. Зато скандинавская цивилизация могла соединиться не только с Западной Европой, но и с Восточной, вплоть до Тихого океана. И не только это. Самое главное в том, что Скандинавия соединилась с Гренландией, хотя на карте это показано не совсем уверенно (посмотрите на пунктир). Так что «колония Эрика Рыжего», о которой сказано выше, вполне могла там обосноваться без длительного и опасного плавания, а попросту – пешком. Но с Индией евреи из Йемена потеряли связь надолго. Посмотрите сами на рис.7. В общем, в эти времена евреи по–хорошему могли общаться только с Африкой, о чем остались следы в «семитско–хамитской ветви афразийского дерева языков. Следы очень темные, но все же заметные, об одном таком следе я упоминал в статье «Языкознание», по поводу эрегированного лингама. Да, совсем чуть ли не забыл. Почти вся Россия оказалась на поверхности, за исключением Чукотки. Россия соединилась с Северным Кавказом, где живут сегодня чеченцы.

Но давайте перейдем к юрскому периоду (рис. 8). На месте Турции, Двуречья и Персии бушуют прямо из моря вулканы. Евреям никуда не попасть, даже Гибралтар расширился до невозможности, не переплыть. К тому же в Йемене случился всемирный потоп, затонул почти весь Аравийский полуостров, что с ним раньше никогда не случалось, как вы заметили. Но надежда оставалась. Посмотрите, те места, где дислоцировались Мекка и Медина с прилегающими территориями, они же плавают на поверхности как миленькие. И это тоже весьма согласуется с историей, естественно, рассчитанной не миллионами лет. А наш бедный Мадагаскар все мочит, то с одного, то с другого боку, то слева, то с права. Но никогда не бывало так, чтобы он разом весь затонул. Я думаю, именно отсюда там ныне такое обилие эндемиков, как в фауне, так и во флоре. И у Новой Гвинеи по–прежнему есть сухое место. Может быть, поэтому гвинейские свиньи, единственные из всех свиней в мире, не вырабатывают в своем организме витамин «С», совершенно как люди? И если не будут его потреблять в виде овощей и фруктов, то заболеют наподобие людей цингой.

Рис. 7.

Что еще интересного в этом периоде, 137 миллионов лет назад? Как что? А вся Европа, включая российскую, опять потонула. Чуть–чуть суши осталось в Испании, ну и, само собой разумеется, Скандинавия как альтернатива еврейской культуре. Средиземное море вновь стало самым средиземным морем, так как вдобавок вновь соединилось с Ледовитым океаном. Правда, появился маленький кусочек Англии. Ну, и Кавказ имеется в наличии, только совсем уж кусочек среди океана, посчитай Арарат один на поверхности. Замечу еще, что евреев катаклизмы должны были гнать в Африку, больше некуда.

Рис. 8.

Рис.9.

Меловой период не представляет особого интереса, так как моря заняли чуть ли не всю планету, даже Африка оказалась наполовину затопленной, и предстала тремя островами, чего с ней отродясь не водилось. Медина с Меккой все еще на островке, от России осталась приблизительно одна Новгородчина, да кусочек Урала. Даже Кавказ затонул, и на его месте бушуют вулканы, чему я, признаться, не верю, так как кавказцам абсолютно некуда деваться, а им так хорошо жилось, хотя и в страшной скученности. Я думаю, что рядом с вулканами оставалось немного земли, чтобы сохранить генофонд.

Палеогеновая система или период (25 миллионов лет назад) представлена на рис. 9 в виде части этой системы – эоценом. Я ее привожу, хотя она практически ничем не отличается от того рисунка мелового периода, который я не стал копировать сюда. Зачем же он тогда мне понадобился? Затем, что в следующем периоде – неогене картина радикально изменится, и мне будет трудно объяснить, откуда она взялась? А неоген, вы все знаете, это предшественник появления человечества, как нам говорят историки и палеонтологи. Отмечу только, что Красного моря нет и в помине, а я об этом говорил всегда, так как евреи должны были сперва в Эфиопию ходить пешком, а потом уже начать плавать. Поэтому надо подвести итоги.

Все еще нет на поверхности Земли Японии, на месте Англии бушуют со дна моря вулканы. Средиземное море с запада на восток простирается от Гибралтара до Австралии. И, мало того, соединено с Ледовитым океаном еще одним морем, на всем течении Оби и Иртыша, а от Мекки надо плыть до Южного Урала как сегодня из Дувра до Нью–Йорка. Ни одной из ныне цивилизованных стран нет и в помине, за исключением кусочка не то Испании, не то Португалии. Из всего Аравийского полуострова над водой только Мекка и Медина, Западной Европы вообще нет, а у восточной Европы только северная половинка. Индия все так и остается островом, а Индокитай только что появился. Зато восточная Сибирь и Китай греются на солнышке.

Но Скандинавия распространилась аж в Зауралье, до Оби, никакого Балтийского море нет. Про Америку я не говорю, она вся почти на поверхности, как миленькая. Но она же историков не интересует пока. Ей очень рано появляться на белый свет. Австралия же и Антарктида в полном своем блеске, как на нынешней карте. И я засомневался. Мне все это показалось не столько странным, сколько как бы специальным. Вроде того, что специалисты по геохронологии знают, что надо рисовать на данном этапе истории Земли. Ну, посмотрите сами. Ни одной цивилизованной страны над поверхностью океана! Разве что Индия, но она ведь никогда вообще не тонула, и Скандинавия никогда как следует не скрывалась в океане, хоть маленький кусочек, но оставался на поверхности.

И еще. Самый главный пояс земной цивилизации от Англии – Испании через Средиземноморье, Малую Азию и Месопотамию, включая Персию, – все под водой, как будто по специальному заказу. Китай.

же – весь на виду, и хотя он считается древнейшей цивилизацией по традиционной истории, но новохронологисты сильно критикуют это его первенство, совершенно обоснованно считая, что это далеко не так, и история его не столь древняя, как пишут. Может быть, геохронологи не знали, когда составляли карту, что Китай признают не таким уж древним, а потому и рисовали, так как нарисовано?

Перейду к неогену (рис. 10).

Рис. 10.

Что здесь обращает на себя внимание? Во–первых, очень большая Азия, особенно на севере. Уж не Гиперборея ли это? Север Азии сравнялся по параллели с севером Гренландии. Новая Земля никакой не остров, а распростерся среди континента. Притом, кажется, что Гренландия прямо–таки отплывает от материка, видите окраинные не то сушу, не то море там, где им надлежит прилегать друг к другу. При этом абрисы берегов прямо–таки под копирку. И вы ведь не будете возражать, что как мифы о Гиперборее, так и древние исландские саги, были бы совершенно уместны при таком «раскладе» земной коры?

Во–вторых, появилась на свет божий Англия в полном составе своих островов, Франция соединилась с Испанией, север Германии и почти вся Польша тоже появились над поверхностью мирового океана. Над водой появились Альпы и Карпаты. Наконец–то появилось Красное море и евреям пришлось в Эфиопию уже не ходить, а плавать. Плавать было легко, так как в проливе, отделяющем его от Индийского океана, полно островов, примерно, как в Греции. Появился и кусок Малой Азии, но не только. Персия и Месопотамия плавают в виде отдельных островов. Кавказский же остров все время, от карты к карте, меняет свое местоположение, словно это лодка, что кажется мне несколько надуманным, не отражающим реальную действительность. Так не бывает даже при орогенезе, то есть при горообразовании. Нигде больше такой кутерьмы с местоположением островков нет. Хотя, с «эндемичным» Мадагаскаром тоже нечто подобное происходит. Но он только топится то с одной стороны, то с – другой, но не прыгает по океану с места на место. Все это невольно наводит на мысль, что палеокартографам не хочется, чтобы евреи наконец перебрались в Персию.

В третьих, Средиземное море, хотя и отделилось от Ледовитого океана, несколько сузилось и напичкалось островами, все же простирается с запада на восток от Гибралтара до Индии. Слава богу, что хотя бы Индия стала полуостровом, соединившись с Тибетом. А наибольший залив этого моря все еще топит среднюю и нижнюю Волгу, пол–Казахстана, ну и, разумеется Каспийское и Аральское моря. Месопотамия тоже не хочет всплывать. А в Йемене бушуют вулканы, правда, не со дна моря, а – с суши. Оставшимся евреям там нелегко, что полностью соответствует Библии.

Надо переноситься в антропоген – «человекообразование», которому от роду всего от 0,6 до 3,5 миллионов лет (см. таблицу), что по сравнению докембрием (более 2900 миллионов лет), с которого я начал приводить картинки, сущие пустяки. Беда в том, что в антропогене нарисована совершенно современная карта морей и суши. Смотрите сами (рис.11).


Рис. 11.

Мне это совсем не нравится, но что же сделаешь, другой карты в энциклопедии нет. Прежде чем перейти к анализу всего того, что я привел тут, остановлюсь на последней карте, которая яснее ясного показывает, что с оледенением не все так, как следовало бы. Линзы «вечно мерзлой» земли на востоке показывают, что было еще одно хотя бы оледенение, и именно – на востоке. И сегодня мы видим там только остатки былого. Я в книге предполагал, что ось Земли когда–то проходила через Гренландию, а еще раньше, наверное, она была где–то на севере Восточной Сибири. Тогда Гренландия была зеленой страной. А теперь вернусь к сути самой статьи.

Первое, на что бы я хотел обратить внимание, это последние карты, начиная с рис. 8, когда Средиземное море начало вновь расширяться и затоплять чего не попадя, мне кажутся взятыми из головы, а не из природы. Тем более что второй конгресс геологов, канонизировавший эти карты, проходил в Генуе, совсем недалеко от Ватикана. И карты эти мне кажутся такими же как канонизированные Библия и Коран, в которых ни одной строчки уже нельзя больше менять. И это прискорбно.

Второе. Учитывая то, что ни одна дата не только в истории народов, но и истории Земли, не может быть принята с наперед заданной вероятностью истинной, об истории Земли можно думать, что угодно. И не только думать, но и делать соответствующие выводы.

Третье. Голубоглазая цивилизация скандинавских народов уж очень напоминает атлантов, правда, почти немых и не умеющих писать, так как потребность в развитой речи ни для чего не нужна на первых порах, кроме как для торговли. И только один гений может создать буквенную письменность. Это вам не колесо изобрести или лук со стрелами.

И, наконец, четвертое. У меня нет сомнений, что йеменско–саудовское торговое племя прочесало весь мир как расческа волосы. Но это в истории скрывается, так как историю это племя и писало на первых порах. Может быть и у истории Земли оттуда же растут ноги?

28 марта 2002 года.

Ламаизм, буддизм и корейские буквы

Недавно в связи с перевыборами президента Калмыкии нам показали по телевизору их столицу Элисту. В Калмыкии я не был, а вот в Японии – был. И поэтому здорово удивился тому, что ламаистско–буддийские храмы (я плохо различаю эти религии как и сами народы их исповедующие) Калмыкии, как вылитые, похожи на японские и китайские пагоды с загнутыми кверху углами крыш. Ну, точная копия.

Вообще–то я и без этих крыш знал, что калмыки исповедуют не то буддизм, не то ламаизм, как и сами японцы, примешивая сюда еще и индуизм, но мне как–то не приходило в голову проследить на карте мира феномен дислокации этих крыш. А тут меня как током ударило. Я тут же вспомнил, что афганские талибы перед самым окончанием своей власти из пушек расстреляли древние не то индийские, не то ламаистские, не то буддийские статуи, высеченные в скалах. Я еще раз напоминаю, что три эти религии, если не спорить по мелочам, — одна и та же религия. Примерно, как русские, белорусы и украинцы, если говорить не о религии, а о нациях. А тут как специально в голове остались недавние сообщения печати, что «обновленное» КГБ силой отняло не то у тувинцев, не то у бурятов самую их древнюю религиозную книгу по этой самой религии, надеясь найти там для себя рецепт вечной молодости из «тибетской медицины». Во всяком случае, я именно так подумал, потому что налет был типа спецназовских «масок–шоу», буддийские иерархи и рта не успели раскрыть, как книга испарилась в сторону Москвы. Но не в этом дело.

Как специально, в аккурат, когда от Тывы (бывшей Тувы) «сенатором» в Москве стала жена покойного Собчака из Петербурга, который и умер, я думаю, от большой заботы жены, в Туве откопали умершего 75 лет назад буддийского иерарха. И оказалось, что этот иерарх, пролежавший 75 лет в могиле, обсыпанный солью, без всякого «института сохранения трупа Ленина» (Всесоюзный институт лекарственных и ароматических растений) оказался в лучшем состоянии, чем Ленин, от которого сегодня практически осталась одна голова. А у этого покойного буддийского иерарха даже не вынимали внутренности и мозг как у Ленина, а закопали в полном комплекте, как живого. Тут я, во–первых, уверовал в тибетскую медицину, и, во–вторых, окончательно поверил в свою гипотезу, что Нью–КГБ за этим и отобрало книгу у тувинского или бурятского народа. Вернее, у обоих, включая калмыцкий народ. Я это к тому все говорю, что без этих событий, мне бы никогда не пришло в голову продолжить эту статью.

Тогда я уже специально вспомнил о египетских фараонах, вернее об их мумиях, а потом сразу перешел на письменность. При размышлении о мумиях фараонов я подумал в сравнении с откопанным буддийским иерархом, что не обязательно для хорошей сохранности надо иметь египетскую жару и сухой климат. В Туве я был, так как родился в Сибири, поэтому климат мне знаком. Он ни капельки не похож на египетский. А, между тем, мумию даже не обматывали тряпками на голое тело, оставили в том, в чем умер. И судя по фотографии, иерарх после 75 могильных лет выглядит как новенький.

Письменность у меня отняла больше времени. Я отсканировал из энциклопедии алфавиты от египетско–арабско–еврейского до корейского по одной диагонали с центром на Кавказе, и от 8 индийских алфавитов опять же через Кавказ до российского алфавита (глаголицу и кириллицу) – по другой диагонали. И стал на них смотреть, перебирая. Полностью результаты этого рассматривания я сообщу когда–нибудь в другой статье, а здесь отмечу лишь, что, на мой взгляд, древнееврейские и корейские буквы (больше они, конечно, слоги) очень напоминают друг друга. Манера у них только разная, корейские более квадратны, а еврейские – более округлы, вернее, скорописны. Я думаю, это потому, что евреи очень много писали, и им было некогда выводить, а у корейцев времени было больше, писали ведь только специально для царей. Остальным было это незачем, тогда как каждый еврей был грамотным с юности, им это было нужно для составления прейскурантов по регионам, долговых расписок и прочей торговой бухгалтерии и личной переписки: что – где – почем? Но главное в том, что корейцы и евреи очень любили сдваивать согласные звуки–буквы, притом абсолютно те же самые, а первая буква алфавита «алеф» у тех и других – почти одинаковы, в том числе и с арабами.

Потом мне вспомнилось, что «новохронологисты» Носовский и Фоменко писали, что у японских самураев рога на головных уборах очень похожи на полумесяцы арабские. Притом, я уже знал, что евреи давно пробрались в Индию и почему бы им, не побывать в Японии?

Затем я вспомнил и свою упомянутую книгу в тех ее местах, которые я посвятил обыкновенной поваренной соли. Из этих «мест» выходило, что вместо рекламируемого историками «шелкового пути» был «большой проходной двор» именно соли, и ничего другого кроме соли. Пересказывать полкниги я не собираюсь, но замечу, что на всем Тихоокеанском побережье, включая Китай, природной соли нет, тем более в те времена, а рыбы – слишком много.

Не забыл я и того, что в книге у меня написано о «реликтовых» поселениях корейцев на озере Балхаш в Казахстане, как раз на этом Проходном дворе. Ну, и само собой разумеется, в книге расписаны озера Эльтон и Баскунчак, где, добывая ежегодно миллионы тонн самой лучшей и на поверхности лежащей соли тысячи лет подряд, люди никак не могут ее вычерпать по сей день.

Подумав, что ассоциаций хватит, я обратил свое внимание на рисунок №7. Вы тоже можете туда заглянуть. Повторяю. Я забыл, что положению вещей на этом рисунке многие миллионы лет, антропоген еще не наступил, а отсюда и людей нет на Земле, даже торгового племени евреев. Но вот если бы они были, то у них возникла бы следующая ситуация. Средиземное море в позднем триасе достаточно сузилось по сравнению с прошлыми картинками, но путь через Гибралтар стал слишком широк, хотя Португалия и Испания были наплаву. И там вполне могли несколько подзабыть о культивируемом евреями исламе. В Индию тоже стало совершенно невозможно плавать, пришлось забыть о ней. И внутренние дела там пошли совершенно оторвано от внешнего мира, индусы там с еврейской прослойкой стали жить «по санскриту». Сахара тоже почти вся потонула, и евреям пришлось спуститься в Центральную Африку, где их по сей день помнят.

Что касается Азии, то надо сперва взглянуть на рис. 6, из которого следует ислам как сегодняшний, непрерывной «сухой» полосой от Аравии до Индонезии. Так что по рис. 7 ясно видно, что этот путь разорвался. Потом придется восстанавливать эти связи, когда наступит время «возникнуть» человечеству. На Индостане же, пришлось исламу превратиться в индуизм, очень похожий как и все религии на первичную религию торгового племени, но со своими особенностями – следствием изоляции, но во главе с евреями, ставшими индийскими раджами.

Самое интересное случилось с Евразией. Она кроме Чукотки вся плавает, даже Англия почти соединилась с Америкой (видите там пунктирчик?). Море от Индостана до этого здоровенного материка совсем узкое, да еще плохо разведанное геологами, так что можно все равно предположить, что путь из Индии в Евразию какой–то был. Мне он нужен, чтобы передать туда основы иудаизма, там ему будет очень хорошо на таких–то просторах. Тут самое время начать возить соль с Баскунчака на берег Тихого океана, тем более что именно в это время на картинке №7 начались ее отложения как раз в тех местах, в районе Ахтубы. Но сперва о религиях.

Первичный иудео–ислам, напитавшись индуизмом, вернее немного преобразовавшись от местного многобожия–язычества, вполне мог стать зародышем ламаизма–буддизма. Смотрите сами. От Японии и Кореи до Тибета на юге и северного Предкавказья на западе, включая окрестности озера Байкал – везде по нынешний день вотчина этих религий, которые сам черт не разберет. Я не говорю об ученых, они, если захотят, что угодно поделят на части. Особенно мне нравится глубоко вдающийся в материк океанический залив от Кореи до Байкала. По нему так просто добираться как раз в Бурятию и Туву. А там уже корейцам совсем недалеко до озера Балхаш, о чем я говорил выше. Притом заметьте, слова Байкал и Балхаш очень напоминают друг друга, особенно по–русски. Отсюда я делаю вывод, что эта самая, замершая на миг миллионнолетняя трансгрессия – регрессия океана, очень способствует поездкам за солью, общению народов через торговцев. И с учетом общей моей теории на этот счет очень способствует проникновению буддизма–ламаизма в степи Предкавказья, где они сейчас и находятся.

Вы, надеюсь, заметили, что Кавказ на рисунке 7 плавает на поверхности Средиземного моря в виде острова, а на месте нынешней Средней Азии бушуют вулканы. Если предположить, что рисовальщики этой карты не сильно точны, нарисовав, что было миллионы лет назад, то я из сегодняшнего дня вполне могу обвинить их в некоторой неточности. А, может быть, и в предвзятости. Островов, дескать, не заметили в этом месте, или даже перешейка. Скважин не столько пробурили, сколько требовалось для более точной карты. Вы, надеюсь, не докажете мне с абсолютной точностью, что я не прав. Тем более что мне это очень нужно.

Нужно же мне это для того, чтобы началась борьба. Именно борьба, а не войны, которые очень любят историки. Они как будто не знают, что даже воюющие стороны прерывают войны для торговли, что даже воюющие противники продают друг другу кое–что втайне от своих вождей, если это выгодно торговцам. Посмотрите хотя бы на Чечню. Я–то об этом думаю всегда, и поэтому у меня всегда получается, что не завоеватели и «переселения народов» делали прогресс и единение народов, а именно торговое племя. Бескровная борьба торговцев всегда выражается в идеологии, в ту пору – в религии. Поэтому в районе Средней Азии и Кавказа через Иран две идеологии должны были неминуемо столкнуться. Дальше я об этом даже говорить не хочу, так как сегодняшнее состояние дел в этом направлении все еще продолжается. С теми последствиями, что ислам мирно отвоевал этот самый промежуток, а корейцы за солью перестали ездить. На дворе все–таки 21 век, век технического прогресса. По крайней мере по добыче соли не только из озер Эльтон и Баскунчак.

Англия мне нужна на Гибралтаре

Шотландские клетчатые юбки и точно такие же юбки у мужиков торгового племени из Йемена мне не дают покоя. В Шотландии их до сих пор носят, а вот в Йемене – давно носить перестали. Разноцветные клетчатые юбки носило торговое племя задолго до того, как Англия всплыла из пучины океана. Больше, по–моему, никто из мужиков клетчатых юбок не носил. Ни в Древней Греции, ни в Древнем Риме, не говоря уже о Ближнем Востоке. А вот в Японии, Корее и Китае юбки, правда, не клетчатые, по–моему, мужики носят до сих пор, когда хотят показать национальную гордость.

К тому же, как нарочно так называемую английскую систему совершенных парусов выдумали чуть ли не одновременно испанцы–португальцы и англичане. Благодяря этому и стали единственными владыками морей, более того, на заре цивилизации постоянно воевали друг с другом, никак не соглашаясь поделить этот титул. В Средиземноморье же продолжали плавать на галерах с приводом от рабов–гребцов, которых вдоволь поставляли хазары, вернее их русские потомки, из «святой» же Руси. Вот что такое западный научно–технический прогресс (западноевропейская формация) по сравнению с рабовладельческой «азиатской» формацией, о чем у меня сказано в других работах. Так не лучше ли было бы, чтобы Испания и Англия на заре цивилизации лежали бы на Гибралтаре, или около? Тогда бы и клетчатые юбки на мужиках были бы поближе друг к другу, так как до Гибралтара евреи–торговцы точно добрались.

Это моя прихоть в чистом виде, конечно, выглядит смешно. Но, давайте посмотрим на рисунки, с первого по одиннадцатый. Из рис.1 видно, что вся Северная Америка так и просится поюжнее, чтобы прильнуть к западной части Африки, им бы обоим так было уютней. Куче островов на севере Канады тоже нечего врозь жить, им гораздо практичнее сомкнуться и оказаться в таком виде немного севернее Гибралтара. Вместе с ними туда же надо перебраться и Гренландии, место там для нее в излучине Северной Америки есть. Тогда темные части Гренландии и Северной Америки, обозначающие древнейшие породы Земли, оказались бы совмещенными, и это было бы логичным. И вообще обе Америки сильно уж растянуты. Гораздо приличнее им бы было немного уменьшить свой рост по меридиану. А Западной Европе вообще развернуться немного надо против часовой стрелки с центром в Малой Азии, а то Бискайский залив очень уж широк. Ну, и надо, чтобы Атлантический океан сомкнулся. Тогда Англия окажется рядом с Португалией, чуть севернее Гибралтара. Может быть Англия поместится на выходе из Бискайского залива на просторы Атлантики, там как раз для нее есть как бы фундамент, с которого она когда–то съехала. Это подводное плато, выпирающее из океана чуть ли на его поверхность. В общем, едва прикрытое водой. Некоторые ученые говорят, что это бывшая Атлантида, но, по–моему, это подводное плато больше бы подошло для Англии, чтобы хотя бы немного приблизить клетчатые юбки к Гибралтару, чтобы не так далеко осталось до Египта, Эфиопии и Йемена.

Ранний кембрий, хоть он и английский, нам ничего не дает (рис.2), так как здесь вместо Евразии вообще океан. Хотя, если подумать, то вполне «леопардовую шкуру» надо бы загнуть и поместить между такими же двумя «шкурами» Южной Америки и Африки. И тогда бы получилась гармония – все леопардовые шкуры лежали бы вблизи экватора, и это очень понравилось бы Антарктиде. Все–таки – приятное соседство. Но тогда бы в Гренландии была – жара и трава бы пожелтела как в саванне. И вполне вероятно, что Кецалкоатл, о котором я когда–нибудь еще напишу, мог не плыть на Британские острова, а прийти туда пешком. Кстати, не носили ли древние инки клетчатых юбок? Надо бы узнать, но сейчас – некогда.

Пропущу ордовиковый период, и силур пропущу, остановлюсь на девоне (рис.5). Суши на Земле вообще почти не осталось, одна Африка с Аравией на две трети выступают из воды, и Австралия с Индией – на две трети. Впору Ною носиться по волнам по безбрежному океану и мокнуть под непрекращающимся дождем. А вот в позднем карбоне (рис.6) вся вода на Земле куда–то подевалась. А уж в позднем триасе вообще как на нынешней карте. Воды на Земле стало как сегодня. Куда остальная девалась – не знаю. Только вот что интересно. В неогене воды осталось на Земле даже меньше, чем сегодня. Картографы, наверное заметили это и заморозили Антарктиду, нарисовали «зону вероятного оледенения», дескать, остальная вода – замерзла.

Но вот что интересно, Англия всплыла по настоящему только в эоцене, почти вчера, так как эоцен – это средняя часть палеогена, имеющегося у меня в таблице. Ему около 15 млн. лет, что с 3500 млн. лет всего возраста Земли от архея именно, что вчера.

А причину одинаковых клетчатых юбок у мужиков, что в Йемене, что в Шотландии, я так и не нашел. Придется уповать на течение Гольфстрим. Авось он принесет эти юбки из Центральной Америки. Ну и, естественно, тогда придется узнавать, как они из Йемена попали в Центральную Америку.

Но, это – потом. Устал я что–то от этих трансгрессий и регрессий.

07.08.04.

Что касается юбок клетчатых в Центральной Америке, то они приплыли туда из Филиппин, с острова Самар, (см. другие мои работы), да только я не для этого продолжаю эту статью. В «Самиздате» Библиотеке Мошкова мне попалась статья Андрея Викторовича Лемешко, подписанная «А. Неизвестный» с добавлением «Автор неизвестен». И я понимаю автора, столь тщательно закамуфлировавшегося, словно он не автор, а сверхсекретная, мобильная ракетная батарея типа С–300 или даже С–400 или все 500. Ведь ниспровержение основ, совсем «сумасшедшая» идея высказана. А мне она очень понравилась, она неплохо вписывается в общий смысл моей статьи, поэтому я ее просто скопирую сюда, убрав лишь некоторые, на мой взгляд лишние слова. Итак, статья называется «А Земля–то совсем молодая».

Итак, кавычки открываются, и закроются где–то через три страницы.

«Подсчитано, что ежегодно из космоса на Луну, лишенную атмосферы, выпадает более миллиона тонн космической пыли, и за пять миллиардов лет (возраст Луны) должен был бы образоваться слой пыли толщиной в несколько десятков метров. Как же велико было удивление, когда оказалось, что толщина слоя пыли составляет меньше одного сантиметра.

Согласно современной науке Земля и Луна образовались пять миллиардов лет тому назад из одной и той же «первичной» материи. Позднее на Земле, благодаря чистой случайности, возникла жизнь. Ее развитие протекало естественным образом от одноклеточных организмов до миллионов разнообразных растений и животных, существующих в настоящее время. Это утверждает так называемая теория эволюции, которая является единственным научным объяснением происхождения жизни.

Сотни фактов находятся в противоречии с теорией эволюции, но фундамент, на котором она воздвигнута – почтенный возраст Земли, необходимый для возникновения и развития жизни. А если «старушке» не миллиарды и даже не сотни тысяч?

1. Молодая Луна. О возрасте Луны косвенно свидетельствуют следующие данные. Во–первых, она продолжает остывать, ее поверхность излучает тепла больше, чем получает от Солнца. Во–вторых, Луна имеет магнитное поле, а приборы, оставленные на ней фиксировали лунотрясения. Значит, у Луны имеется горячее ядро, которого не могло бы быть у такого малого тела, не имеющего теплоизолирующей атмосферы, если бы этому телу было около миллиарда лет. (Добавлю от себя: уже в пять раз сократил возраст).

Выяснилось, что Луна удаляется от Земли со скоростью примерно 5 см в год. Два миллиарда лет назад она должна была быть столь близко к нашей планете что, или упала бы на нее, или вращалась бы так быстро вокруг Земли, что уничтожила бы на ней гигантскими приливными деформациями все формы жизни.

2. Метеоритная пыль. Искусственными спутниками Земли получены данные, сколько пыли ежегодно выпадает на Землю и каков ее состав. За 4,5 миллиарда лет на Земле должен был бы образоваться 18–метровый слой. Но в земной коре в сто раз меньше никеля (основного компонента космической пыли).

Общее количество пыли в солнечной системе должно только уменьшатся со временем. Световым давлением она должна постоянно «выдуваться» из солнечной системы. Само наличие ее в солнечной системе свидетельствуют о возрасте Солнечной системы не более чем в 10 тысяч лет.

3. Кометы вращающиеся вокруг Солнца по сильно вытянутым орбитам. Проходя вблизи Солнца, комета теряет всякий раз часть своей массы в «хвосте». Теряя массу такими же темпами, кометы полностью испарились бы за время от 10 тысяч до миллиона лет. Для спасения теории миллиарднолетнего возраста солнечной системы выдвинуто предположение, что за ее пределами существует некое облако комет, которое постоянно восполняет их недостаток. Однако ничего похожего не обнаружено, так как максимальное удаление комет от Солнца – порядка радиуса орбиты Плутона. Единственный выход – признать, что кометы существуют не столь давно.

4. Солнечное сжатие. В 1979 году астроном Джек Эдди из обсерватории «Хай Олтитьюд» (Колорадо, США) обнаружил, что Солнце сжимается, причем с такой скоростью, что если сжатие не прекратится, то светило исчезнет в течении сотни тысяч лет. Этот вывод подтвержден известной редкостью солнечных нейтрино, отсутствие которых, видимо, означает, что горение Солнца происходит не термоядерным синтезом, а гравитационным сжатием. Факт сжатия Солнца неоднократно подтвержден. При самых малых темпах сжатия (0,1 секунды дуги в 100 лет) миллион лет назад Солнце в разгар ледникового периода должно было быть вдвое больше, чем теперь. Предположили, что Солнце «пульсирует», то сжимается, то расширяется, хотя причины пульсации не называются.

5. Океаны. Известно, каждый год реки приносят в океаны сотни миллионов тонн глины, песка и солей. Некоторые из них, хорошо растворимые, не дают осадка, накапливаются в океане. Измерив концентрацию этих веществ в морской воде и темпы выноса их в океан, можно оценить возраст рек. Предположив, что изначальный океан был из дистиллированной воды, из этих измерений мы получим верхнюю границу датировки, старше которой реки быть не могут. <…> Чрезвычайно малые сроки…. Например, количество соли в океане указывает на максимальный возраст в 260 миллионов лет, количество никеля – 9 тыс. лет, свинца – 2 тыс. лет. Миллиардов никак не получается. К тому же расчетные сроки сильно завышены, так как выше мы предположили дистиллят в первичном океане.

Известно, что значительную часть извергаемых вулканами материалов составляет вода, которая потом никуда не девается с Земли. Ученые отмечают 10–12 извержений вулканов в год. Их общий ежегодный выброс воды оценивается так, что вся существующая на Земле вода должна была скопиться за 360 миллионов лет, если бы ее вообще раньше не было. То есть в предполагаемую «эпоху рыб» на Земле вообще не было воды! Если же подсчитать вообще вулканические породы, то окажется: вся земная кора сформировалась только за счет извержений вулканов, притом не более чем за 500 миллионов лет.

6. Береговая эрозия. Сколько почвы смывается реками в океан? Если принять нынешние темпы эрозии, окажется, что все континенты на Земле должны были «смыться» реками за 4,5 миллиарда лет 440 раз подряд. Единственный выход – признать, что Земля молода.

Кроме того, по современным темпам образования почвы можно полагать, что при нынешней растительности, которая значительно уступает древней по пышности и скорости почвообразования, большинство современных почв должно было сформироваться за 5–10 тысяч лет (слой в 20 см). Спрашивается, почему за многие миллионы лет органической эволюции мы не живем на многометровых черноземах? Даже в бессточных в океан местностях. Почему плодородный слой до сих пор измеряется только сантиметрами?

7. Магнитное поле Земли. Впервые магнитное поле Земли измерено в 1835 году, оно достаточно быстро снижается. При этих темпах величина его должна была уменьшиться вдвое всего за 1400 лет. Это означает, что первоначальное магнитное поле 10 тысяч лет назад было столь велико, что жизнь на нашей планете была бы невозможной. Ибо таким магнитным полем обладают очень горячие «магнитные» звезды.

Логично предположить, что сейчас магнитное поле возвращается к своему нормальному состоянию после какой–то глобальной катастрофы. Но тогда рушатся и без того зыбкие основы миллиардно–летней «постепенной» хронологии. Если на структуру нашей планеты главное влияние оказали катастрофы, то не остается вообще ни малейшего основания полагать возраст Земли в традиционном смысле.

8. Атмосферный гелий. Существует урано–свинцовая хронология, дающая миллиарды лет существования Земли. При условии, что весь свинец на планете является продуктом распада урана. Но вместе со свинцом продуктом распада урана являются альфа–частицы, то есть гелий. Как наиболее легкий, гелий должен был бы накапливаться в верхних слоях атмосферы. Атмосфера же вовсе не теряет гелия, а по–видимому, даже наоборот, приобретает его благодаря космическому альфа–излучению.

За миллиарды лет гелия из урана должно бы накопиться в верхних слоях атмосферы в сотни тысяч раз больше, чем на самом деле согласно исследованию верхних слоев атмосферы с помощью спутников. Нынешнее количество соответствует нескольким десяткам тысяч лет при условии, что вначале его там вовсе не было.

Кстати эта оценка возраста Земли по гелию довольно надежна. Гелий «лежит» под землей в тех местах, которые не потрясаются вулканами, землетрясениями, не подвержены потопам, и не погребаются осадочными породами.

9. Выход нефти и газа. Когда бурильщики сверлят нефтяные скважины, часто нефть выбивает из–под Земли фонтаном, в котором умываются довольные геологи. Нефть с большой глубины поднимается на высоту довольно высокого гидростатического столба и, тем не менее, образует фонтан. Почему?

Осадочные породы, которыми окружена нефть, имеют некую пористость. Даже не специалисту ясно, что за миллионы лет нефть должна бы «стравить» свое давление через эти пористые породы. Рассчитано, что если нефтяным месторождениям было бы более 10–100 тысяч лет (в зависимости от величины пористости), давления в них не было бы.

Из факта нефтяного давления следует, что нефть могла образоваться только в результате катастрофы, когда исходный материал был внезапно погребен массивными слоями осадочных пород, создавших требуемое давление, под которым происходило дальнейшее формирование нефти. Невозможно представить себе, чтобы нефть образовывалась постепенно, без высоких температур и давлений и при этом содержалась бы среди пород под громадным давлением. Лабораторные опыты по искусственному созданию нефти подтвердили, что для ее образования требуется не миллионы лет, а нужный режим давления и температуры.

10. Каменноугольные пласты. То же самое можно сказать и о каменноугольных залежах Они не могли сформироваться за миллионы лет, просто лежа в болоте. В этом случае деревья гниют. Каменный уголь мог сформироваться только внезапным и быстрым погребением целого леса гигантских тропических деревьев, так чтобы в этой «лесной могиле» были бы созданы подходящие температура и давление. Лабораторные опыты, в результате которых из обычной древесины, менее чем за месяц, получается антрацит, показывают, что и для образования угля нужны не миллионы лет, а просто высокая температура и давление при отсутствии кислорода. То есть, нужна была катастрофа — внезапное и быстрое погребение леса под горячими породами.

Теорию постепенного образования залежей угля опровергают частые находки так называемых полистратов — окаменевших древесных стволов, пронизывающих несколько осадочных слоев поперек, когда дерево окаменело вертикально. Особенно эффектно смотрятся полистраты, расположенные в пласте угля корнями вверх! Как тут можно говорить об образовании каждого пласта в течение миллионов лет? Кстати, при постепенном отложении любых пород в течение столь долгого времени не было бы видно вообще никаких слоев с четкими границами.

Однако могут указать на огромные залежи угля, для «производства» которых необходимо захоронить много поколений. Но и здесь расчет показывает, что в мировых запасах угля содержится в 1,4 раза больше углерода, чем во всех растениях, которые могли бы покрывать землю. Наконец, весьма интересно то обстоятельство, что углеродные датировки каменноугольных слоев дают сроки не в миллионы, а в тысячи лет. Притом, углеродный метод склонен не занижать, а наоборот, завышать возраст.

11. Некоторые ископаемые сюрпризы. Теория постепенного и долговременного образования осадочных пород не может объяснить не только происхождение нефти, угля и газа. Непреодолимой трудностью для нее является само возникновение окаменелостей. Чтобы тело животного или хотя бы кости не разложились, требуется быстрое погребение без доступа воздуха. Кроме того, окаменелость образуется, когда полости в костях, так сказать, пропитываются растворенной породой, дельнейшее разложение уже не происходит. Но представьте себе, как можно именно так погребсти какого–нибудь диплодока размером в два автобуса?

Вспоминаются «диковинные звери» американского палеонтолога Эндрюза в пустыне Гоби. Автор – горячий эволюционист. По Эндрюсу идет, положим, мастодонт (разновидность слона), подходит к болоту, где растут всякие вкусные растения, увлекается обедом и не замечает, как его засасывает пучина. Потом бедняга долго бьется в агонии, но напрасно. Что–то очень много должно было быть таких болот на Земле, содержащих тысячи различных животных из разных периодов и даже из разных эр! Млекопитающие лежат в этих «болотах» рядом с земноводными и динозаврами. И каждую новую жертву «болото» заботливо покрывало толстым слоем пород, чтобы сохранить палеонтологам в наилучшем виде. Все это не очень похоже на «болотную» эволюцию, но зато вполне соответствует взгляду, что богатая флора и фауна прошлого была уничтожена всемирным потопом – гигантским извержением воды и пород, смывших и заваливших осадками все живое.

Остановимся лишь на некоторых необъяснимых с точки зрения эволюционного многомиллионолетия находках. В июне 1982 года в долине реки Пэлюкси (штат Техас) после ливневых дождей обнажился слой породы, традиционно датируемый в 110 млн. лет. А на нем — прекрасно сохранившиеся сотни отпечатков лап динозавров и ступней человека, причем имеются двойные отпечатки: когда человек наступил в след динозавра или динозавр раздавил человеческий след. Антропологи вынуждены признать, что отпечатки ступней в точности соответствуют ногам современного человека.

В тех же местах в Техасе при разломе песчаника, датируемого в 450 млн. лет, был обнаружен «замурованный» в породу кованный железный молоток с остатками деревянной рукояти. Попасть туда он мог лишь до того, как слой застыл. Да и следы динозавров и людей должны были отпечататься на цементообразной породе непосредственно перед ее затвердеванием. На следующий же год аналогичное пересечение следов динозавров и людей было обнаружено в горах Кугитанг–Тау в Туркмении, но о них промелькнуло лишь краткое сообщение. Такого рада находки вовсе не нужны «затвердевшей» науке.

В запасниках Британского музея до сих пор хранится человеческий скелет обнаруженный замурованным в цельной известковой глыбе, более прочной, чем мрамор, и датируемой 12–25 млн. лет. Находка была привезена с Гваделупы и подарена музею в 1812 году, но во времена триумфа теории Дарвина ее изъяли из экспозиции.

Никаких сомнений в том, что скелет принадлежит молодой женщине, ничем не отличающейся от современных. Кости переломаны и вывернуты, как это может совершить только поток воды или грязи. По–видимому, этот поток и послужил причиной смерти, поскольку окружающая скелет порода наполнена органическим веществом. Ученые эволюционисты, исследовавшие породы Карибского бассейна, тщательно избегали рассмотрения этой находки, и последний раз она упоминается в геологическом отчете за19О1 год.

Подобные же находки окаменелых человеческих костей – полностью идентичных современным, относящихся к породам, традиционно датируемых в 10–12 млн. лет, были обнаружены и в других местах: трижды в Англии, дважды в Италии и во Франции, в Южной Африке, в Австралии, в США. Получается, что эти современные люди, если верить датировке геологов, жили задолго до своих воображаемых предков – австралопитеков и питекантропов и даже – обезьян.

Еще одно простейшее соображение. Если современные люди жили на Земле десятки тысяч лет назад, то, как объяснить, что проблема демографического взрыва стала перед нами лишь в последнее столетие? Или население Земли целыми тысячелетиями вовсе не росло? Почему все следы цивилизации на Земле имеют возраст не более 5 тысяч лет? Чем занимались люди остальные десятки тысяч лет своей эволюции, когда уже обрели современный вид и трудовые навыки? А если все их кости бесследно исчезли, то, как могли сгнить каменные орудия, которыми люди пользовались столько тысяч лет?

12.Эпилог. Итак, есть все основания полагать, что возраст Земли и Вселенной исчисляется тысячами лет, и нет никаких доказательств миллионных и миллиардных. Но если в распоряжении эволюции имелись лишь такие сжатые сроки, то ни один даже самый смелый эволюционист не возьмется строить эволюционные модели в столь стесненных временных рамках. Генеалогические дерева, ведущие от бактерии к человеку, не могут расти так быстро даже в желтой прессе» (кавычки закрыты).

Я и сейчас не уверен, могу ли я приводить столь длинные цитаты в моей собственной работе? Но она так хорошо подходит к сделанному мной анализу, особенно насчет «котлетки» на рис.1, что я соблазнился. И не жалею об этом.

Но и это ведь еще не все. Попалась мне на одном замечательном сайте Вадима Волкова http://vadim–blin.narod.ru/ книга Вотякова А.А. и Вотякова А..А. «Теоретическая география», Москва 1997. В результате кое–что стало еще больше проясняться. Однако, эта статься у меня слишком уж растянулась, так что я напишу на этот счет специальную статью. Называться она будет «Логическая история цивилизации в координатах теоретической географии (хотя она геология)».

Бог

Ученые и Бог.

То, что малограмотные люди верят в Бога, в этом нет ничего удивительного. Они вообще всему верят, даже газетам и TV, не говоря уже о своих правителях–людоедах. Вернее, во что им скажут верить, в то они и верят, например, в коммунизм. Но, вот почему верили в Бога великие ученые, некоторые искренне, а некоторые, например, Кант с весьма существенной оговоркой. Дескать Бога нельзя обнаружить в эксперименте, поэтому в Него надо верить просто так, как в «непересекающиеся» Эвклидовы прямые параллельные линии (см. рекламу «Занусси»). Хотя как прямых, так и непересекающихся линий в природе нет. Их прямизну и непересекаемость тоже нельзя проверить в эксперименте, если эксперимент ограничен плоскостью письменного стола.

Судя по тому, что для обнаружения криволинейности всего и вся в мире, начиная от самой нашей планеты, и выше по нарастающей – звезды, галактики, Вселенной – нужно отойти от своего письменного стола, хотя бы мысленно, и тогда станет многое более ясным и понятным. Так, может быть, и с экспериментальным подтверждением Бога нам надо туда же сходить? В то самое место, где прямые параллельные линии явно перестают быть параллельными и начинают пересекаться. По–моему, во времена Канта предпосылки для этого в математике уже были, так сказать до Лобачевского неэвклидовой геометрии. Ведь Лобачевский же не на пустом месте ее изобрел, его туда толкали предыдущие ученые. И тогда станет ясно, что Кант лукавил и специально посылал нас: «иди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». То есть, Кант был не просто философ, но философ идеологический, что его философию здорово сужает. Впрочем, можно «сходить» и в микромир, там прямые линии начинают пересекаться не только в плоскости письменного стола, но в гораздо меньшей части его объема, например, начиная с атомов стола. Но, для этого нужен «мелкоскоп» с очень малым углом зрения, гораздо меньшим, чем у электронного микроскопа, какового пока не придумали. Но, придумают обязательно.

Итак, почему довольно длинный ряд великих ученых серьезно верил в Бога? Потому, что невообразимо сложный и многообразный мир существует слаженно и согласованно в миллионы раз точнее, чем делают это самые лучшие и дорогущие швейцарские часы. Запустить этот механизм спонтанно и самопроизвольно, потом поддерживать это «вечное» движение автоматически кажется несовместимым с нашим человеческим разумом. Кажется, что без внешнего к миру интеллекта это сделать невозможно. Приходится верить, что это сделал и постоянно следит за ходом дальнейшего развития сам Господь Бог. Вот, например, как это пропагандирует академик РАН В.В. Иванов: «Открыт потрясающий факт: Вселенная вначале не была освещена. Тут возникает перекличка с Библией. Помните? «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною… И сказал Бог: да будет свет». Получается: сначала сделали комнату, а потом вошли в нее и включили свет». Я думаю, ему невдомек, что если уж Вселенная расширяется сегодня, то должна и сужаться. Вернее, одни ее части расширяется, а другие сужаются. Они настолько сужаются в черные дыры, что свет из них не может преодолеть тяготения. И никакого «потрясающего факта» тут нет. Черная дыра по определению не может быть освещена, даже отраженным ею светом, так как всасывает в себя кванты света и не выпускает их наружу.

Притом заметьте, необразованные люди в Бога верят потому, что мама с папой так велели, а ученые верят из своей же собственной научной практики, ибо они доподлинно узнали, насколько сложна мировая машина, и как четко, без сбоев, она работает. Так как они на этом остановились, не пытаясь пробраться в своих раздумьях глубже, то Бог, очень умный, знающий подряд не только все науки в мире, но и судьбу каждого из нас, включая марсиан и вообще всех разумных существ в Галактике, – есть предел и аксиома. Дескать, параллельные прямые не пересекаются. Это напоминает расхожее представление о беспредельности мира, без конца и края. В обычной голове не укладывается нескончаемость мира, ведь все на земле имеет конец. Но и конец, граница мира не укладывается в голове, сразу же возникает вопрос: а что там, за границей мира? И тут опять ответ готов: это только Богу доступно, а вам, простым смертным – это ни к чему. И жить становится легче, спокойнее. Хотя и более простая задача может свести с ума как и бесконечность мира. Например, лента Мебиуса. Мы же отлично знаем, просто–напросто потому что привыкли, что любая плоскость, например лист бумаги, имеет две стороны: ту, на которую мы в данный момент смотрим, и – оборотная. Так вот, Мебиус доказал совершенно наглядно, что лист бумаги может иметь только одну сторону, а другой стороны – вообще нет. Для этого он склеил бумажную ленту в кольцо, но не в обычное, каковое многие из нас в детстве склеивали для новогодней елки, а развернув один из концов ленты на 180 градусов вокруг продольной его оси, а второй ее конец не разворачивал. Получилось как бы бракованное кольцо, слегка скрученное. В таком именно виде у ленты нет «другой» стороны. Если мы возьмем карандаш и станем чертить непрерывную линию, не отрывая карандаша от листа, на обычном кольце, нескрученном, то острие карандаша упрется в начальную точку, откуда мы начали чертить линию. Вторая сторона кольца при этом останется чистой, без карандашной линии. А вот если мы то же самое попытаемся сделать со скрученным кольцом (кольцом, лентой Мебиуса), то чертить нам придется в два раза дольше, острие карандаша тоже упрется в начало линии, но черта наша окажется по обе стороны бумажного кольца. То есть кольцо будет иметь только одну сторону. Ведь мы не отрывали острие карандаша от бумаги, но обе ее «стороны» заполнили одним росчерком. Как тут ученому не поверить в Бога? Это вам ведь не папа с мамой сказали, которым можно верить и не верить. Это же сам увидел, своими собственными глазами, что было у бумажки две стороны, а при скручивании особым образом – осталась только одна сторона. Чего не может быть ни при каких обстоятельствах, кажется нам с разбегу. И не только с разбегу.

Раньше, в глубокой древности, люди были не слишком большого мнения о своих умственных способностях как ныне, веря ученым на слово об их большом уме. Как маме с папой, иногда в общем–то, совсем зря. Поэтому Богами у них были и простые камни, чем–нибудь знаменитые, и дерево, и скала, и все прочее окружающее их со всех сторон, живое и неживое. И тогда они были ближе к истине согласно моему пониманию Бога. Потом хитрые соплеменники, используя полученные первобытными учеными знания и в основном без их ведома, захотели подчинить своему влиянию для улучшения качеств своей жизни, остальной народ. И поэтому объявили человека и в первую очередь себя как «венец творения» по сравнению с остальной живой и неживой природой. Притом без всякого на то основания. Так как муравьи, например, или пчелы имеют социум более высокого уровня развития и качества, чем человек. И это слишком отдалило людей от первоначального понимания природы и Бога. Но, помогло неимоверно повысить уровень жизни ловких людей – «венцов творения», нагло внедряющих в умы соплеменников себя под именем Бога на Земле. Вспомните хотя бы римских императоров–богов, хотя их и не было в те времена, в которых нам их нарисовали историки.

Тут мне надо пару слов сказать о евреях, вернее, о торговом племени, покорившем весь мир без единого выстрела, без единого удара тупым или острым предметом. Только на основе присвоения торговых, банковских и производственных прибылей. Именно они выдумали нам Бога в образе человека, даже там и тогда, когда их самих согласно нашей идиотской истории не было, например, в Индии, Вавилоне или Египте. И именно поэтому во всех религиях на Земле человек начал представляться нами в образе Бога. То есть нас завели в тупик, из которого я попытаюсь вас вывести.

Беда в том, что, представляя себе Бога в образе человека, такого, как рисуют на картинках, мы опять становимся в тупик. Невозможно себе представить человека или даже галактического царя, который бы держал в своей голове все наши много миллиардные дела и судьбы, направляя их, куда следует. Я уже не говорю о том, что ему надо поддерживать вращение «небесных сфер», не допуская их слишком частое столкновение. Не забывая о спине каждого из электронов, не говоря уже о строительстве таких красивых природных кристаллов, коими полна Земля. А редкие столкновения «небесных сфер», кривобокие кристаллы и антимиры с позитронами – это в наказание нам, неверующим и непослушным.

Именно, я думаю, поэтому Гегель изобрел Высший Разум, не бога–человека, а эдакий суперкомпьютер, исполняющий функцию Бога во Вселенной. Заметьте, сделал он это задолго до изобретения первого лампового компьютера, каковой как мой хлам на основе процессора Celeron–360 занимал бы примерно главный московский стадион. И поэтому ломался бы через каждые 30 секунд работы.

И именно поэтому я считаю Гегеля величайшим философом всех времен и народов. Я же хочу это открытие Гегеля интерпретировать в философию: мир – это сам по себе компьютер, вернее, иерархия компьютеров, общающихся между собой в сети, которая – Вселенная.

Остается сказать, почему я пишу Бог с большой буквы. Потому, что эта система компьютеров и есть Бог. Потому, что эта сеть компьютеров в какой–то своей ячейке знает лично меня и очень влияет на мою дальнейшую судьбу, притом адекватно реагируя на мое ежедневное, ежеминутное поведение. И все время советуется с самой сетью насчет меня лично. Потому, что я даже запрограммирован этой сетью в форме астрологии и прочих всяких магий, которые, в свою очередь, мне несравненно ближе, чем любая религии, будь я в ней даже «римским папою».

Почти все – «в одном флаконе»

В этом разделе я хочу собрать в одну кучу разрозненные факты, которые нас кое–куда направят. Начну с глобальных, с цепочек техногенных катастроф, вызвавших перестройку мироздания на Земле. Например, с недавнего отключения электроэнергии на пятой части Америки. Вообще–то я думаю, что это довольно хитрый теракт, хотя, уверен, американское правительство это будет всячески отрицать. Но отрицание или согласие со мной не имеет значения. Если это спонтанное явление, то оно зависит напрямую от Бога. Если это теракт, то тоже – от Бога, только через определенную группу людей или личность. Значит, будет какое–то исторически значимое движение, какое произошло в бывшем СССР вскоре после Ченобыльской катастрофы – начало распада древнейшей империи. (Что она древнейшая – в других моих работах). В статье «Экстремизм» я это исторически значимое движение наметил.

Синусоидальное по времени падение самолетов, железнодорожных катастроф, взрывов на трубопроводах, военных складах и производствах и так далее интересно не тем, что они идут по синусоиде, а тем, что они как–то связаны с будущим в форме предупреждения о нем. Только мы как–то все не хотим связывать эти два фактора: предупреждение и последствия, хотя вся Библия и мифы бесписьменных народов говорят, что это надо связывать. Просто видов техногенных катастроф стало много, и связывать с ними определенные события в общеземном социуме или его части стало довольно трудным. Тут можно как недобрать, так и перебрать, отчего связь может показаться как слишком сложной, так и слишком прямолинейной, каковых в природе не бывает.

Здесь мне нужно небольшое отступление, об интерпретации связей множества фактов, что очень непростое дело. Ныне признано, что большинство явлений, скорее всего – все, подчиняются не строго детерминированным связям, а – связям стохастическим, вероятностным. То есть, событие может произойти так, а может – и несколько эдак, не обязательно так, как в прошлый и позапрошлый раз. Из этого математическая статистика делает вывод, что надо иметь для обработки всю генеральную совокупность, что в принципе невозможно. Надо ждать гораздо дольше, чем существует Вселенная или хотя бы вселенная. Тогда мы получим зависимость, полностью описывающую процесс, только многочлен функции будет состоять тоже из бесконечного числа переменных, каждая из которых в этом многочлене встретится нам бесконечное число раз в разных степенях и с разными коэффициентами. То есть стохастический мир непознаваем детерминизмом.

Статистики знают это, но все же хотят приблизиться хоть немного к генеральной совокупности, поэтому стараются собрать больше опытных данных. И тут их ждет удар с другой стороны, так называемая неоднородность условий опыта. Говорят, что в социологии хватит опросить 1500 человек, и эти данные будут отражать явление с минимальным отклонением от последующей за опросом действительности. Потому что с дальнейшим увеличением «голосов» вступают в права новые закономерности, при малом числе «голосов» не замеченные. И для их компенсации надо набирать еще «голоса». Это примерно выглядит так, как если бы мы начали о чем–нибудь опрашивать население, начиная с Ивана Грозного, и заканчивая Владимиром Путиным, по одному человеку в каждый текущий год. Именно поэтому прогнозы даже предельно честных социологов достаточно редко сбываются. Они просто не в состоянии объективно определить условия стабильности выборки. Например, для одного опроса хватит 1500 человек, а для другого и 1,5 миллиона будет мало. Народ, пока его опрашивают и считают, просто передумает. Нет, я не говорю, что социологии не надо. Я просто хочу сказать, что в социологии должны работать как братья–близнецы бесконфликтные и как Эйнштейн умные, желательно сиамские близнецы, один из которых математик, а другой социолог – составитель алгоритма опроса. Я уж не говорю о продажности. И это совершенный минимум. Для более детерминированного случая потребуются специалисты чуть ли не всех наук. Что опять–таки невозможно.

Вернусь к детерминированности, то есть к абсолютно строгой закономерности. Говорят, что длина окружности равна «пи дэ», а его площадь – «пи дэ квадрат, деленное на четыре». Но это же не детерминизм, а тоже приближение – стохастическая связь, так как никто еще не досчитал до конца величину самого «пи», кажется, это вообще бесконечная дробь. Во всяком случае, даже тем суперкомпьютерам, которые рассчитывают ядерную реакцию сверх критической массы урана в атомной бомбе и в реальном времени, окончательное значение числа «пи» пока недоступно. Тут поневоле поверишь в Бога. Но он все равно – не человек, а точно такая же компьютерная система, сеть. Только охватывающая всю Вселенную.

Техногенные катастрофы как бы зависят от конкретных людей, и поэтому Богу тут как бы нет места. Хотя, по большому счету, люди – это тоже часть боготворчества и поэтому равноценны спонтанным катастрофам. Тогда почему они располагаются по синусоиде?

Но, все равно, давайте рассмотрим земные катастрофы, человеческого участия в которых – ноль, землетрясения, извержения, цунами и так далее. Они тоже по всей почти Земле или ее определенной части идут по синусоиде (прошу синусоиду понимать не классически, а просто как периодическую случайную функцию второго порядка с неописуемым математически законом). Кроме как Богу этой синусоидой некому руководить.

Этим движениям можно дать точную хронологию, хотя бы за последние 300 лет, поэтому было бы интересно, совпадают ли пики техногенных и автоземных катаклизмов. Я полагаю, что совпадают в стохастическом смысле, хотя доказать не могу из–за потерянного в шахте лучшего периода моей жизни.

Зато есть статистика внезапных и никак не объясненных до сих пор взрывов в плодоношении живой природы. Все мы знаем о набегах саранчи, случающиеся периодически, когда численность ее, всегда существующей в определенных ареалах в «приемлемых количествах», вдруг возрастает тысячекратно, и заполоняет окрестные регионы как чума. Кстати и чума или сибирская язва, вдруг возникающая из какого–нибудь нечаянно раскопанного детьми скотомогильника, заполоняет пространства целых стран, как будто дети в том скотомогильнике не копались ежегодно с завидной регулярностью. Или мыши, заполонившие разом несколько штатов Америки, да так, что автомобили буксовали на их раздавленных телах. Тут уж и скотомогильников никто не раскапывал, и «шпанских» мушек крысам не подбрасывал.

Телепатия «родственных душ»

Всем доподлинно известно, что довольно часто, но не всегда, близкородственные люди (кровная и эмоциональная родня) на тысячи километров в стрессовой ситуации общаются друг с другом на подсознательном уровне. И то что, например, муж и жена, не являющиеся кровными родственниками, тоже общаются, говорит о выходе этого феномена из прямых родственных связей, делает их всеобщими людскими. И «родственные души» надо понимать гораздо шире кровной родни.

Но не только два индивидуума таковыми связями обладают. Возьмем рабовладельцев и рабов, элиту и простой народ. Элита, например, совершенно бессознательно, практически без всякого приказа сверху, и каждый из нее индивидуально ведут себя совершенно одинаково, делают одно и то же по отношению к остальному народу. Как несчетное число муравьев автономно и синхронно тащит соломинки и строит из них вполне архитектурно законченное сооружение, муравейник. Народ же, по отдельности каждый индивидуум, делает то же самое, синхронно и не договариваясь, по отношению к элите. Да, мне могут сказать, что это чисто генетический состав, выработавшийся веками. Я не буду спорить, так как это действительно так, но не «чисто», не стопроцентно. В доказательство приведу пример массового сознания, возникающего в толпе, состоящей вперемешку из рабов и господ.

Теория массового сознания разработана сразу же после знаменитой французской революции 1793 года. Ибо ученые были несказанно удивлены взятием толпой Бастилии и прочим делам, совершаемым синхронно без предварительной договоренности, как рабами, так и господами вперемешку. Совершенно так же как муравьи строят свой дом. Дальше – больше. Дошли до того, что установили: сам факт нахождения в толпе провоцирует одинаковое мнение этой толпы. При этом самые умные из толпы глупеют на глазах и воспринимают как свое, мнение наиболее мощной и отсталой части толпы. Тут без телепатии родственных душ уже никак не обойдешься. Правда, души эти родственны, пока находятся в толпе, а потом, выйдя из нее, чешут у себя в затылке: как же я так мог?

Перейдем к животным. Всем известны массовые самоубийства китов, например. Никаких внешних причин для этого ученые не нашли, сколь ни старались. А которые нашли, они не выдерживали критики. Да что киты? Экзотика. Вот, например, какого черта стадо диких баранов в полном своем составе вдруг, ни с того, ни с сего, бросается вслед за вожаком в пропасть? Или по отдельно взятой стране или региону страны так же внезапно удваивается и утраивается суицид от среднестатистического уровня. Хотя с людьми проще, тут всегда найдется причина, вернее, якобы причина. Но как с животными–то быть?

Или вот пример. Какой–либо лес заболевает от каких–либо вредителей вроде шелкопряда, взявшихся вдруг как бы с неба. По логике вещей лес должен был бы весь погибнуть, до последнего кустика, ведь противоядия против вредителя у него нет. А вредители на благодатной почве, на здоровом лесе должны плодиться как саранча. Но так же никогда не происходит, собственно, как и с большинством больных людей, выздоравливающих без всякого лекарства. Значит, как лес, так и больной человек имеет какие–то силы против напасти. Но они их не используют, благодушествуют и не сопротивляются поначалу. Более того, как лес, так и человек как бы хочет заболеть, как бы посмеивается, убежденный в безопасности. Особенно лес, чувствуя, что бок о бок с каждой сосной столько соседей, что им сам черт не страшен. И даже многие из них предполагают, что соседи им мешают, затеняя солнце. Неплохо бы, чтобы на них напал шелкопряд. И люди про себя так же думают при приближении холеры.

Но вот, сосна «увидела», что вокруг нее, насколько хватает «глаз», стоят сосны с сухими желтыми иголками, а последний человек увидел натуральными глазами, что вокруг него в доме – мертвецы. Откуда берутся силы у человека остаться живым среди мертвецов, распространяющих мириады бактерий? Но именно так в большинстве случаев и бывает. А у оставшейся в живых сосны? Конечно, она не одна посеред мертвого леса, островки таких сосен есть среди мертвой тайги. Но самое главное в том, что на эти живые островки мириады разжиревших вредителей должны напасть с мертвых сосен, не погибать же им голодом посреди сожранной тайги в виду живой красавицы–сосны? Да они ее за час должны бы разжевать и покакать ею.

Повторяю: этого никогда не происходит. Один человек в избе так никогда и не заболевает, а микробы как бы поняв, что он силен, испаряются. Или ложатся спать до нового призыва, рекрутирования кем–то, скорее всего безалаберностью. Точно то же происходит и с лесом. Живая сосна или их островок, человек в избе и ли в нескольких избах восстает против рабства микробов. Они почему–то знают, что победят. С островков начинается новый лес, да так рьяно, что уже через десять – пятьдесят лет становится таким же могучим красавцем как и раньше, даже еще более могучим. Притом с большей сопротивляемостью данному шелкопряду и боится только новую его модификацию. Вернее, как раз и не боится, но должен бояться. Так что совет знатоков, что надо учиться на чужих ошибках, а не на собственных, хотя и верен, но совершенно бесполезен. Все то, что я написал по поводу шелкопряда и холеры–чумы, никак не может быть осуществлено без неосознанного общения особей леса и людей друг с другом и с теми, кто пошел на них войной. Иначе бы шелкопряд и холерные вибрионы, съев подчистую свою среду обитания, подохли бы сами. Раз и навсегда.

Цветочек, который только хочет сорвать хозяин на продажу, уже плачет. Часть леса, выделенная в министерстве в виде делянки на поруб, тоже начинает плакать, хотя «бумаги» на поруб еще не поступило, а был только телефонный звонок. Об этом говорят лесорубы и лесничие. Но, чтобы понять этот плач, надо лет тридцать подряд рубить лес или срывать цветочки, и иметь хорошую память и наблюдательность. Некоторые имеют.

Тут надо бы сделать предварительный вывод, что Бог – это мы сами со своими родственными телепатирующими душами в совокупности. И бог (с маленькой буквы) не един, их столько, сколько телепатирующих сообществ.

Пойдем дальше, к неживой природе. Сперва остановимся на растениях, которые, особенно грибы, не поймешь, растения они или животные? То есть это надо рассматривать чисто механически, раньше говорили механистически и сильно ругали такое отношение к природе. Ну, во–первых, перекрестное опыление, то есть совокупление на расстоянии, как высшая стадия двуполых растений. Это нужно для генетического совершенствования потомства. Но не в этом дело. Давно известно, что растения общаются между собой и «грустят» в одиночестве вида. Мало того, растения «грустят» без ласки человека, их воспитавшего. Это известно не только ботаникам, но практикующим земледельцам и частным цветоводам. Известно, что даже на ругань и объяснение в любви человека к растению оно реагирует. Реагирует даже на обещания, переданные словами, выраженными со страстью. Но ведь ушей у растений нет, значит есть телепатия на более низшем уровне. Зачем бы тогда появилась религия друидов? Просто так, без явной причины ничего не возникает. Что бы там ни говорили «абсолютные» атеисты, твердые лбом как камень.

Кстати, о камнях. Повторяю, люди наблюдательны и никуда от этого ни денешься. Давно распределены все камни, особенно редкие, по людям для разных соотношений их взаимодействия. На влияние простых придорожных камней никто не обращал внимания. Если бы обратил, то и тут бы нашлось родство. Эта связь существенна, но детерминирована не строго закономерно, а стохастически. Поэтому ее можно абсолютизировать, отрицать, затемнять и так далее в человеческих интересах, так как говорить умеет только одна сторона. Другая сторона, камни, хотя говорить и умеет, но не каждому понятно. Поэтому на этой связи и можно спекулировать людям. Но сам факт этой связи будет оспаривать только упертый идиот, который готов идти один против мира. Прошу не путать здесь новые открытия, разбивающие устоявшиеся понятия. Связь камней и человека установлена, она только не объяснена, и виды объяснений могут изменяться.

Связь людей и камней установлена, но как же обстоит дело со связью между камнями? Тут сложнее. Как я уже сказал, камни разговаривают между собой на непонятном нам языке. Под камнями я понимаю вообще неживую природу, в том числе и простую воду, хотя это самое сложное и аномальное вещество, и в природе и входит составной частью практически во все настоящие камни.

То, что камни умеют не только разговаривать, но даже и думать, вернее хранить информацию и обмениваться ей, что и является понятием думать, можно показать на примере человеческого мозга и «каменного» компьютера. Так будет проще, ибо кристаллография, минералогия, кристаллохимия, петрография и еще десятка полтора – науки очень специальные, не всем понятные. В общем, камни состоят из кристаллов, компьютерный процессор и «память» – тоже специально выжжены внутри кристаллов, только они «помнят» и обмениваются информацией, то есть «логически считают» под действием тока и его напряжения. И так как внутри земли тоже протекают токи, тоже все находится под переменным напряжением, то любой камень или микроскопическая часть его, созданная Богом, может в принципе ничем не отличаться от компьютерного кристалла, например, из кремния или германия, созданного человеком. Но, точно так же действуют и нейроны в нашей голове. Они тоже под действием электрических токов то возбуждаются, то засыпают, общаясь между собой по нервным «проводам» и в результате этого хранят, обрабатывают и передают информацию. На сегодняшний день, то, что мы думаем – аксиома, то, что компьютер «думает» – тоже аксиома. Почему тогда камень не думает, находясь, грубо говоря, точно в таких же условиях и состояниях? Тем более что есть подтверждение влияния камней на нас с вами. Камням и их частям–кристаллам, находящимся совсем рядом, изнемогающим от скуки, намного необходимее общаться друг с другом.

Одним из ярких примеров «общения» роты солдат, шагающих в ногу по каменному мосту, с этим мостом является факт, что от этого «общения» может и мост обрушиться от так называемого резонанса. Это, когда колебания моста по периоду совпадут с солдатскими сапогами, и амплитуда этих колебания сложится.

Все, наверное видели по телевизору открытия и закрытия олимпиад и различные спортивные праздники. Особенно их любят китайцы, даже и не в олимпиады, а в простые коммунистические праздники. Я имею в виду то, что делают на стадионах или площадях большие группы людей (чем больше – тем лучше), одновременно и синхронно выделывающие определенные движения и демонстрирующие застывшие положения тел. Как это называется, я забыл, но вы понимаете, о чем я веду речь. Это какая–то необъяснимая красота в стройности. Откуда это понятие красоты в наших умах? Притом одинаковое для всех стран и народов. Если бы вы посвятили столько же дней и бессонных ночей перед экзаменом по кристаллографии сколько я, вы бы тот же час согласились со мной, что любовь к красоте групповых спортивных упражнений несомненно кроется в величайшей стройности и закономерности природных кристаллов. Самые различные атомы располагаются в кристаллической решетке минералов намного красивее групповых показательных упражнений, и эти упражнения только слабое подражание умной и кем–то управляемой природе. И это точно такой же бог с маленькой буквы как и распорядитель упражнений спортсменов. Заметьте, это ведь тоже «телепатия родственных душ» образующих кристалл, происходящая от многочисленных повторений упражнения. Ибо у меня уже начали как–то путаться родственные души как таковые с их предводителем – богом с маленькой буквы.

Все, наверное, помнят о притихшей, замершей природе перед грозой. На это обратили ваше внимание поэты, которые лучше вас, среднестатистических, тоньше организованы в этом телепатическом направлении. Как, например, какой–то французский художник научил лондонцев видеть розовый цвет их тумана. Они сходили посмотреть на его полотно и, вышедши, ахнули: туман–то у них действительно розовый. Я это к тому пишу, что сейчас–то вы прекрасно знаете, что перед грозой природа действительно напрягается и затихает. Я пока не спрашиваю, почему? Я пока спрашиваю: верно?

Для моих доказательств – это важный пример, так как очевидный. И он ведет нас к расширению понятия телепатии. Раньше я говорил о том, что камни телепатируют с камнями, люди с людьми, растения с растениями и так далее. Этим примером я хочу объединить всю природу в телепатическом ожидании одного и того же события, чреватого для частного, и для всеобщего. И именно потому, что это событие по природе своей – чревато. Заметьте, грозовых разрядов еще нет, то есть нет электрического тока, поэтому их влияние на совокупную природу исключено. Но электрическое напряжение между всем и вся, включая людей, катастрофически нарастает, чтобы вылиться в ближайшее время в разряд, в электрический ток. И здесь я должен привести пример из компьютерной техники. Оказывается, что в динамическом оперативном запоминающем устройстве ОЗУ (dynamic RAM) «запомненные» данные могут сохраняться только под влиянием периодических импульсов регенерации. Я потому выделил слово периодически, чтобы было понятно, что не надо поддерживать постоянно ток регенерации, нужны импульсы, повторяющиеся, как только напряжение расходуется, диссипирует. Но, как раз электростатическое напряжение в природе и является таким импульсом, чтобы соответствующие нейроны в нашей голове напряглись и предупредили другие нейроны, отвечающие за кучу других дел, чтобы они были бдительнее и уже готовились заранее к предстоящей им работе. Что делается в нашей голове – понятно. А в «каменных головах»? А во всей системе в целом?

Наиболее понятно это можно объяснить тоже из компьютерной техники, с помощью диаграммы Венна – «метода визуализации отношений между множествами. Диаграмма Венна показывает каждый набор в виде круга. Общие зоны различных кругов обозначают пересечение множеств, то есть принадлежность данных элементов к обоим множествам». (А. Синклер). То есть, для каждого камня, каждой былинки и травинки, букашки и таракашки, включая нас с вами, существует свой «круг», но в предгрозовой период большинство этих многочисленные кругов хоть какой–то своей частью налагаются друг на друга. То есть, говоря математическим языком, частью своей принадлежат к общей генеральной совокупности преддверия грозы. Меньшинство же кругов, такие как у гальки на берегу реки, не соприкасаются. У них чувство (разум, если хотите) несколько грубоват для такой мелочи как гроза. В результате большинство субъектов природы затихает, сосредоточившись на предстоящем катаклизме, а некоторым, редким – хоть бы хны.

Зачем затихать и сосредотачиваться? Потому, что это катаклизм, от которого можно ждать всяческих неприятностей. А неприятностей все и всегда, за редким исключением, ждут сосредоточившись. Потому, что именно в таком состоянии можно предпринять адекватные меры против действия катаклизма. Если бы мы так же автоматически готовились к землетрясениям как к грозе, жертв было бы намного меньше, например, как у кошек или собак. Или даже мычащих коров, требующих выпустить их перед землетрясением из стойла на волю. Чтоб не придавило рушащимися стенами. Но, грозы все–таки случаются чаще, чем землетрясения, и именно поэтому мы не потеряли пока своей способности чувствовать приближение грозы, а приближение землетрясения перестали чувствовать, так как слишком много времени посвятили математике и прочим наукам. В отличие от коров, кошек и собак. Но, главное все–таки не математика, а постоянный почти поиск, где бы лучше и приятнее совокупиться, выпить и закусить, о чем, коровы думают раз в году, примерно неделю.

Насчет ожидания катаклизма сосредоточившись, надо кое–что добавить. Ученые–психологи говорят, что рутинные, часто повторяющиеся события человек воспринимает сосредоточенно, применяя свой прошлый опыт на этом событии, а действительные, неожиданные катаклизмы воспринимает, и ведет себя в них, как попало, то есть не сосредоточенно. И, как правило, делает много ошибок, не в состоянии применить прошлый опыт для решения проблемы к своему удовольствию. Я думаю, что это упрощенное понимание, статическое, а надо его понимать в динамике. Как я уже говорил, катаклизм не возникает вдруг, а предупреждает себя «ожиданием грозы». И все живое и мертвое катаклизм ждет, только не знает, что делать? Вернее, не знает человек, что делать. Он высокоорганизован и в гипоталамусе особенно не нуждается, поэтому умом, сознанием не обращает внимания на его сигналы. Это каждый человек в отдельности. А вот куча людей приходит в состояние массового сознания, объединенного мозга, так сказать. А, может быть, и объединенного гипоталамуса, и совокупный гипоталамус дает о себе знать именно в массовом сознании. Психологи точно установили, что толпа с массовым сознанием чрезвычайно глупа в полном своем составе. Во всяком случае, намного глупее, чем каждый ее член в отдельности. Поэтому, заранее предупрежденная состоянием «ожидания грозы» она не может уже думать полушариями, а «думает» совокупным гипоталамусом и делает массу ошибок, так как гипоталамус думать не в состоянии, он просто запрограммирован на очень ограниченном числе возможностей. В основном, так сказать, вегетативного свойства. Примерно как ячейка компьютера «да», «нет», «или». Другими словами управление толпой ведет не кора головного мозга, а совокупный гипоталамус, который есть даже у насекомых. В результате психологи сделали неверный вывод, что в крупных катаклизмах человек себя ведет неадекватно им, и делает много глупостей. Он и правда, делает, но, делает потому, что не в состоянии вспомнить свой прошлый опыт и применить его. Он неосознанно передает управление совокупному гипоталамусу, а полушария отключает. Примерно как при внезапном переходе из Windows в DOS. Например, когда у меня так выходит, я просто – в шоке, я не знаю, что напечатать в «приглашении DOS». Я весь в поту и делаю такие ошибки, которых бы никогда не сделал в Windows.

Телепатия душ не родственных

Один пример я уже приводил – массовое сознание толпы. Что тут должно действовать? Как что? близость людей друг к другу, близость в физическом смысле, в расстоянии, а не в духовном и любовном смысле.

Давайте все–таки посмотрим, как сделаны нейроны в нашей голове. По–разному. В глубине головы нейроны напоминают под микроскопом шарики, мячики или многолучевые звездочки. На самой же поверхности, под черепом, в так называемой коре мозга, непосредственно на границе мозга и кости черепной коробки нейроны напоминают в точности Эйфелеву башню. То есть все нейроны симметричные, а непосредственно на поверхности – в точности как радио или телевизионная антенна на широком основании, заканчивающаяся шпилем, направленным наружу. Именно так выглядят наши поверхностные нейроны коры головного мозга. Зачем, спрашивается? Затем, я думаю, чтобы передавать информацию нейронам в другой голове волнами, только не той длины, которые «ловятся» радиоприемниками и телевизорами. А родственные и не родственные души отличаются лишь чувствительностью этих антенн, у первых они пассивные, обычные, а у вторых – активные, с хорошим усилителем, настроенным на частоту «родни» и питающимся собственным электричеством. И именно поэтому, я думаю, родственные души передают иногда информацию на тысячи верст, а не родственные души надо собрать в общую плотную толпу. И даже в толпе у не родственных душ частоты плохо совпадают и способны передать только самые простые и всеобщие мысли, именно поэтому толпа – глупа по сравнению с индивидами, ее составляющими. У нее только «да» или «нет» как в компьютере в двоичной системе. На большее передатчики и приемники не способны. То есть, я хочу сказать, что при катаклизме начинает действовать всеобщий гипоталамус, а на профсоюзном собрании действует все же кора головного мозга. Но, больше трех голов все равно не могут одинаково думать, поэтому для выработки общего мнения нужны чудовищные компромиссы, низводящие красивую идею до примитивной, вроде кушать, драться и совокупляться. Под идиотским лозунгом: «пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Почему мы не знаем, не осознаем эти «переговоры» наших нейронов? Да потому, что в голове сразу же произойдет короткое замыкание, против которого и вставлено у нас в голове одно или миллион реле токов короткого замыкания, которыми мы не можем управлять по самой простой логике. Если бы ток в электромоторе мог управлять током в реле защиты от перегрузок током, то все электродвигатели немедленно бы сгорели, так как все они по самой своей природе любят большой электрический ток. Даже маленькая козявка–мотор при большом токе чувствует себя просто богатырем, и надрывается. А указанное реле не дает ему надрываться, поэтому электромотору и запрещено управлять своим током сверх определенной его величины. Но это не так важно, важнее другое.

Толпа разнородных людей – суть простая куча камней, вещество в целом неживое, хотя и состоит из живого вещества. Формально толпа похожа на кучу бревен, одно из которых все еще торчит в земле, не срубленное. Это лидер, который говорит с трибуны. А срубленный штабель бревен ему внимает. Именно так физически надо понимать толпу. Или понимать ее как кучку грибов в корзине грибника, ведро ягоды у торговки на рынке. Я это к тому пишу, что мне надо перейти вновь к общению живого с неживым.

Когда мы общаемся согласно магии, например, с янтарными бусами «против зоба», то мы держим их у себя на шее, дескать, и зоб в том же самом месте. Это сбивает с толку. Поэтому поговорим лучше о перстнях с требуемым камнем, которые носят на пальце. И они тоже помогают против зоба в числе прочих «оберегов», для всех частей нашего тела, включая наше сознание в виде головы. Точно так же и с камнями, исключая янтарь, носимыми чаще всего на шее против всех и любых невзгод. Но, в любом случае, камень должен быть как можно ближе к телу, к открытому телу, в непосредственном соприкосновении, а не в виде слоников на комоде.

Наука о мозге как компьютере известна и без меня. Только считалось, что мозг работает, как и компьютер на моем столе, только по проводам. Антенны в нейронах доказывают, что мозг работает и по радио, и не только между разными индивидуумами, но и между собственными нейронами. Может быть, поэтому один из авторов теории «черных дыр» Роберт Пенроуз предположил, выражаясь на физическом языке, в нашем мозгу наличие «высокотемпературной сверхпроводимости». Ибо по «проводам» при обычной температуре такой объем информации невозможно осуществить. Дальше – больше. Открыта так называемая «остановка света», позволившая осуществить компьютерное «да – нет». И сразу же заговорили о квантовом компьютере, и сразу же заговорили о том, что мозг наш – квантовый компьютер. Может быть и так, но природа не настолько глупа, чтобы использовать один принцип. Статистика показывает, что главное – в резервировании, а стандартизация показывает, что главное – во взаимозаменяемости как деталей, так и принципов. Я же считаю главным то, что каждое новое открытие стараются запихать во все «черные дыры» нашего незнания. Это хорошо, но одновременно и плохо. Продолжу об общении камней и живого человека.

Естественно, нейронов – Эйфелевых башен в камне нет, хотя он, как правило, и обработан до блеска. Тогда вспомним о так называемой нашей вегетативной системе, мы ведь сложнее, примерно как голова по сравнению с компьютером, компьютер придумавшая. Вегетативная система тем удивительна, что реагирует всего на несколько молекул какого–нибудь вещества. Или даже на отдельные атомы. Я об этом узнал, когда читал о витаминах. Некоторые жирорастворимые витамины находятся в таком мизерном количестве у нас в печени, что можно пересчитать все атомы этого вещества, а расходуется этот витамин так медленно и рационально, что ужас берет, грубо говоря, по несколько десятков или сотен молекул в сутки. И главное, не дает нам помереть, настолько он важен. А гормоны? Это же тоже почти как генерал по объему среди полчищ солдат, а важен – как генералиссимус. Поэтому какой–нибудь правильно подобранный камушек на шее я не могу сравнить с витамином или гормоном, если он трется о вашу шею день и ночь. Притом дополнительно к своим частицам –молекулам и атомам, проникающим в вашу шею, он же вырабатывает и электричество при трении. Которое, в свою очередь, общается и волнами, и напряжением, и электромагнитными силами с вашими собственными электричеством, волнами и электромагнитными силами. По–моему, и другие силы в физике и химии есть.

Но, если вы таким образом общаетесь не с тем камнем, лежите не под тем деревом, не на той траве, пьете не ту воду и так далее, то это будет отрицательный результат общения. Например, про «не ту» воду и еду даже диетологи знают, не говоря уже о химиках–органиках. И про «не тот» воздух, которым вы дышите, экологи не дадут мне соврать, особенно – «зеленые», а не «красные». И это еще не все, есть дела значительнее.

Говорят, несколько утрируя, что крысы могут постепенно привыкнуть питаться почти чистым цианистым калием. Читал, что особые рачки – фильтраторы байкальской воды находят в ней себе пропитание, поэтому и вода в нем, пропущенная через этих рачков, очень чистая. Так вот, ученые заставили последовательно несколько поколений этих рачков жить в постепенно густеющих стоках Байкальского целлюлозно–бумажного комбината, от которых немедленно дохнет все живое. По–моему, сегодня эти рачки могут жить уже в чистых стоках. Я это к тому сказал, что надо бы немного откорректировать наше представление об общении живой и неживой природы, чтобы перейти к так называемой докембрийской нефти.

Еще когда я учился в горном институте, мои профессоры в один голос говорили, что каменный уголь «произошел» из растений, а нефть «произошла» из древних животных, в том числе и из нас, первобытных. Потому, дескать, питекантропов, австралопитеков и прочих наших древних родственников в земле находят так мало и так редко, примерно по штуке за сто лет. Потому что из всего этого «произошла» нефть под действием давления и температуры без доступа кислорода. Потом, уже когда я работал инженером в угольной шахте, инженеры–нефтяники добурились до докембрийских земных слоев, куда бурить им мои профессора не советовали, так как нефти там не должно было быть. Ибо в докембрии (от 570 до 3500 млн. лет назад) не только животных на Земле не было, но даже и растений, из которых нефть и уголь якобы «произошли». И оказалось, что докембрийская нефть все–таки есть. Поэтому более молодые профессора мигом пересмотрели свою концепцию и заявили, что нефть может быть произошла вовсе не из сдохших животных, а чистым физико–химическим путем из неживой природы, то есть из камней. Старики заспорили с молодыми и образовалось два лагеря, злые друг на друга как в период гражданской войны. В точности как статисты и мобилисты в науке тектоника. Правда, мобилисты уже победили, а вот «докембристы» и «послекембристы» до сих пор спорят, выдвигая друг против друга довольно смешные аргументы, примерно такого свойства как начало первой мировой войны из–за какого–то там принца, убитого по чистой случайности. Или второй мировой войны – из–за владельца пушечных заводов Круппа. Главное же здесь то, что пока не было мобилистов, статисты получали весь научный бюджет, а с появлением мобилистов тот же самый бюджет стал делиться на две части. А у статистов еще дети не выросли, да и самим надо было доработать до пенсии. Именно поэтому при возникновении новых школ старые школы никогда сразу не помирают, и между ними начинается гражданская война.

Я, конечно, не буду примыкать ни к «докембристам», ни к «послекембристам», я просто напомню последние достижения науки, собранные весьма дорогостоящими методами. Во–первых, в изверженных из вулканов веществах вроде бы нашли цепочки полимеров, достаточно похожих на то, что природа добывает исключительно «живым» путем, так называемым биосинтезом. Во–вторых, напротив вулканов, то есть в космосе обнаружили так называемые мембраны, то есть минеральные ситечки, сквозь которые одни атомы проходят, а другие – нет, им тесно, застревают. Притом атомы пролезают только с одной стороны этого ситечка, а с обратной тоже застревают. Раньше считалось, что эти самые мембраны производит только живая природа, но потом, правда, при изобретении атомной бомбы и обогащении урана 235 убедились, что мембранной может служить и кое–что неживое. В третьих, совсем недавно обнаружилось, что основа основ живой природы – цепочки полимеров (РНК – рибонуклеиновые кислоты) могут возникать из неживых, каменных ингредиентов, и тоже в космосе, где холодина, около минус 273 градуса по Цельсию. Притом на длину этих цепочек влияет азот, которого в земной атмосфере более 74 процентов.

Главное все–таки не в этом, а в том, что из разнообразных цепочек РНК состоит ядро живой клетки, но и это еще не все. РНК может выполнять, правда, пока у вирусов, функции ДНК (дезоксирибонуклеиновые кислоты) по строительству себе подобных цепочек, являясь матрицей строительства. Или штампом как у кузнецов и штамповщиков. Я не знаю, напоминать ли мне, что ДНК на сегодняшний день являются основой живой природы. Из нее сделаны хромосомы, которые, в свою очередь состоят из генов. Генов у дождевого червяка где–то около 11 тысяч, а у человека – чуть больше 20 тысяч. Так что от червяков мы по этому фактору не сильно отличаемся. Грубо говоря, ДНК – это ядро, а РНК – плазма живой клетки, но они все–таки заимствуют друг у друга функции. Дальше – очень сложно, я и сам не знаю – как? Я ведь только для того завел этот разговор, что на сегодняшнем этапе развития наук становится значительно яснее, что четкой грани между живой и неживой природой фактически не существует.


Магия


У магии много заковыристых определений ее сути, я же считаю, что вся магия состоит из наблюдательности, сопоставления и запоминания. Это чистая так сказать магия, и самая полезная, хотя бы по сравнению с религией. Ее основная цель предсказание, оберег от возможных неправильных действий. Как только в состав магии из–за больших амбиций мага включается ритуал, влияющий на будущее, магия становится колдовством. Я не говорю, что колдовство неэффективно. Я говорю, что колдовство подчиняется не всем колдунам, этим колдовством занимающимся, а только очень одаренным от природы людям, непрерывно до смерти учащимся. И таких людей, я думаю, примерно столько, сколько было на земле Моисеев и Эйнштейнов. Может, чуть больше, если посчитать некоторых безграмотных шаманов в тайге, саванне, сельве и снегах крайнего севера.

Кстати о Крайнем Севере. Природный житель тундры в метель, когда не видно не только ни одной звезды на небе, но и самого неба, в тундре ровной как стол и бескрайней как море, безошибочно выходит в заданную точку, отдаленную на многие километры от начала пути. Это факт, подтвержденный не единожды. Зная это, я только молча улыбаюсь, когда по телевизору передают, что перелетные птицы на тысячи километров летают по магнитному компасу (есть и гирокомпасы), находящемуся у них где–то внутри. По сравнению с якутом, чувствующим чем–то, тоже находящимся у него внутри, не только магнитные силовые линии, но и точные географические координаты – широту и долготу, это выглядит действительно смешно. Тем более что перелетные птицы никогда не летают строго по магнитной стрелке, а тоже, или чувствуют координаты, или земной рельеф, или географическую карту в полном ее составе. Она у них тоже где–то внутри спрятана. И это – тоже факт, который ученые зачем–то сильно упрощают, сбивая нас с толку.

Главный вывод из последнего абзаца тот, что человек ничем не отличается от птиц в данной ситуации. И он тоже не знает, как он находит искомую точку, просто ему кажется, что это предельно просто. Ведь не спрашиваем же мы его, как он умудряется дышать.

Поэтому магия является как скрытой, так и явной, осмысленной. Например, магия тотема, или той природной основы, от которой произошло данное племя (животное, растение, подробнее – в других моих работах) застряло в подсознании, так как случилось очень давно, когда у человека еще не было настоящего мозга, один гипоталамус. Поэтому он и не знает своими полушариями, возникшими от трудностей жизни довольно поздно, одновременно с его превращением в человека из кенгуру или медведя, как именно это было? Но гипоталамус знает, и каким–то химическим способом, а может быть и электрическим, передает полушариям только обрывок сознательного знания: он – от кенгуру. И это скрытая магия, позволяющая человеку чувствовать родство, но не с целью праздного знания. А с какой–то другой утилитарной целью, аналогичной ориентации в тундре. Например, не есть свой тотем, или не совокупляться с ним во избежание вырождения.

Замечу, что любой человек в определенных обстоятельствах, подвержен странным состояниям, очень отчетливым, как беспричинная тоска, предчувствия и так далее, которые большей частью его не обманывают, как оказывается в дальнейшем. Но, изредка обманывают, из–за сбоев в вырождающемся гипоталамусе от нечастого пользования им в благоустроенной квартире. Или от плохой радиосвязи с родственной душой из–за малой мощности внутренней динамомашины и плохой настройки на волну в полушариях. И это дает право идиотам или врунам ученым говорить: «Видите, не сбылось! Значит, этого вообще не существует», как будто он или она, «космическая кандидатша» не знает, что связь эта стохастическая. И твердит, что это все должно подчиняться как площадь параллелограмма произведению основания на высоту, совершенно определенно, детерминировано раз и навсегда. Но ведь она по дурости или из–за плохой памяти забыла, что прямых линий нет в природе, а есть только кривые и поэтому при подсчете площади криволинейного параллелограмма надо учесть кривизну всех его сторон. (О «космической кандидатше вы узнаете несколько ниже).

То же самое можно сказать и о теории относительности Эйнштейна (частная теория). Она так называемые инерциальные системы определяет из условия равномерного и прямолинейного движения. Но, его нет в природе. Поэтому общая теория относительности свойства пространства–времени предопределяет в зависимости от гравитационных полей, действующих в данной области пространства–времени. Они–то и закручивают прямые линии в кривые. И на этом физики пока остановились, никак не получается создать теорию полей гравитации. Но, надо быть оптимистом, а не говорить, что Бог непознаваем. До конца, в полном объеме он действительно непознаваем, но кое–что о нем все–таки можно узнать, и не из религиозных сказок. Ибо все науки – это и есть комплекс познания Бога.

Пора переходить к осмысленной магии, выработанной из непосредственного опыта. Всевозможные магические приметы опубликовал Д. Фрезер, но я начну с самой простой приметы: не возвращаться за забытым предметом. Большинство людей, и я в том числе, в эту примету верю, вернее даже – уверен, хотя она и не строго детерминирована, а – стохастически. Ибо примерно в 75 процентах случаев примета эта не обманывает. И это говорит не только мой опыт, но и общемировой. Значит, отрицать это с порога – глупо. И кто это делает – упертый человек, который спокойно может называть черное белым. И когда я думаю над этим, у меня непременно возникает ассоциация с политиком Рогозиным. Непременно возникает.

Есть другого класса люди, они стесняются черное называть белым, но и не двинутся с места, пока им не предоставят совершенно неоспоримый физический «опыт». Этим людям очень мешает возвеличивание себя, людей над всем остальным на свете. Такие люди говорят, например, «какие дураки жители тундры, не сумевшие по тупоумию изобрести колесо». И им невдомек, что колесо изобретает почти каждый ребенок в возрасте до пяти лет по поговорке: плоское – тащи, круглое – кати. А жителям тундры колесо в их летних болотах и зимних снегах совершенно ни к чему. Понадобилось бы – изобрели. Именно эти «стеснительные» люди всегда хотят подвести любой феномен под действующие знания. Например, недавно по радио слышал как один представитель этого «племени», не отрицая рассматриваемой приметы, объяснил ее следующим образом. Мы знаем примету не возвращаться, и когда мы возвратились, примета начинает действовать на наше сознание, и именно поэтому у нас плохо идут намеченные до возвращения дела. То есть мы под гнетом нашего сознания, думаем только о примете и у нас не хватает времени подумать о производимых нами делах. Вот они и получаются плохо.

Это объяснение разбить достаточно просто. Надо опросить людей, не знающих данной приметы и не следующих ей в своих делах. Уверен, что опрос будет в мою пользу. Хотя, зачем опрашивать? Не достаточно ли просто вдуматься в известную формулу: мысль материальна! Ее очень часто повторяют, но, по–моему, просто как красивое словосочетание, и не более того. Хотя тот, кто эту формулу впервые произнес, достоин нобелевской премии. И если я предположу, что, задумывая определенное дело, человек неосознанно сообщил ее всем участникам этого дела. Все участники его получили этот сигнал и в своей виртуальной среде, в своей локальной сети тоже неосознанно произвели расчет как на компьютере и пришли к выводу, что дело не должно решиться в пользу возбудителя его. И тем же самым способом сообщили об этом инициатору. И он, сам не ведая того, пришел в волнение и забыл взять с собой самый важный документ, который, в общем–то, и шел подписывать. И не только забыл, но и, уже внутренне переубежденный по сети, не находит в себе сил отстаивать его уже не в виртуальных, а в реальных действиях. И чем моя версия хуже той, которую я критикую?

Или возьмем магическое действие, существующее в нескольких близких модификациях у всех народов Земли, заключающееся в том, что над оставшимся на земле следом (отпечатком ступни) противника надо произвести определенные действия, чтобы ослабить его или даже способствовать его смерти. Или ритуалы с крайней плотью после обрезания. Или ритуал по половому воздержанию перед охотой. Или самые разные ритуалы с выпавшими молочными зубами. И многие сотни других магических ритуалов. Но, прежде чем их рассматривать, разберу саму возможность возникновения магических ритуалов, их, так сказать, право на существование.

Во–первых, если бы такого причинно–следственного свойства не существовало объективно, его невозможно было бы вбить в сознание людей, притом даже в те народы, которые никогда не общались с «цивилизованными» народами, например, австралийских аборигенов. У которых магия следа, как и другие всемирные магии, тоже существует как существует у европейцев. Значит, это объективная реальность. Во–вторых, давайте подумаем над тем, что шаманы «изобрели» эту примету и вдолбили ее в сознание народа, хотя примета не имеет никакого реального значения. Ответом может служить вера в коммунизм, которая у оболваненных ленинским враньем народов СССР исчезла уже через несколько лет. Или вера в «справедливый и беспристрастный советский суд». Или вера народа России национальным банкам и самому государству. То есть, совершенно очевидно, что магическое действие, не оправдывающее себя, тут же исчезнет как дым или летняя роса.

Итак, в след, оставленный противником или предполагаемым предметом охоты, надо вбить острый колышек или гвоздь, разновидностей тут много, читайте Фрезера. И тогда справиться с ним будет намного легче, чем, не используя этого магического действия. И церковь и коммунисты тут же встанут на дыбы, притом рядышком, хотя и не терпят друг друга. И найдут сотни причин, чтобы оболгать эту примету. Почему, спрашивается? Да, потому, что тогда ни церковь, ни коммунисты не будут народу нужны. Теперь – к сути явления.

Первое – это пределы и сила действия магического акта. Давайте применим здесь метод, который я только что критиковал. То есть, обратим магическое действие над следом противника на самого себя. Вбив кол в след противника, мы себя озадачили на свою несокрушимость. Пошли и сделали с противником все, что нам хочется, притом намного легче, чем, если бы мы кол не вбивали. Тогда не обязательно вбивать кол, можно себя озадачить и другим более дешевым способом. Как сегодня говорят, сделать аутотреннинг, лежа на кровати. Я уверен, что и это поможет, ибо противник обязательно узнает по сети, что вы стали значительно сильнее. И такого рода магия есть. Но, у нас–то ведь речь идет именно о вбивании гвоздя. И эта магия сильнее аутотренинга, иначе бы ей не занимался весь мир. Как видите, критикуемое мнение второй раз мне уступает победу.

Давайте сделаем так, что желающий уменьшения силы противника пошлет вбивать кол своего раба, притом, оторвав его от любимого дела, например, еды. Вбивая кол, раб будет так нехорошо думать о своем хозяине, что в итоге окажется, что кол вбит совсем зря. И даже иногда, наоборот, поможет противнику, а не хозяину раба. А теперь пошлем вбивать кол шамана, поднаторевшего в этом деле не столько в смысле физического мастерства, сколько своим умственным сосредоточением на предмете дела, вкладыванием силы воображения, а значит – и «волн», действующих на противника. Ибо волны идут уже не только от самого кола в следе, но и сопровождаются мыслью – материальной субстанцией, если признать, а не выкрикивать это как петух, что мысль материальна. Именно поэтому критикам так легко критиковать магию. Она есть, и в то же время ее нет, вернее действия ее нет. Все зависит от многих причин: силы мечты, силы поля, создаваемого мечтой. Внутренней силы и профессионализма вбивателя колышка. Силы приемного устройства врага, его возможности отключиться от «посторонних волн». И так далее и тому подобное, включая материальные «обереги» на теле противника и обереги виртуальные, созданные мыслью под названием аура над его головой.

Но вот что скажу я вам. Выдающиеся люди опасных профессий, футбольные тренеры, военные стратеги и даже знаменитые кутюрье – все как один «суеверны». Вы не скажете, почему? Если вы скажете, что они глупы, никто вам не поверит, так как они все делом доказали, что умны и предусмотрительны, иначе бы не выбились «в люди». Так что это не от глупости, а от прямого и многократно подтвержденного опыта, притом личного своего опыта, а не «бабушка сказала». Хотя, может быть, первоначально и бабушка сказала. Но, ни один умный человек не будет сто раз подряд наступать на одни и те же грабли. И если он не бреется перед полетом или матчем, значит, уже проверил, и убедился, что бриться не следует. Притом, поверьте, быть суеверным – не самая хорошая слава для знаменитого человека. И заметьте, ни один знаменитый человек никогда не пренебрегает своим паблисити, а вот демонстрировать «недостойное» суеверие – не перестает. И это – существенно.

Многообразие магических средств, их живучесть от «сотворения мира», равноприемлемость во всех уголках Земли стопроцентно доказывают, что все во Вселенной взаимосвязано, взаимообусловлено и постоянно общается на элементарном уровне «да, или, нет».

Астрология и микромир


Недавно на «Эхе Москвы» – очень уважаемой мной радиостанции, выступала одна предельно глупая и амбициозная баба, кандидат наук из Института космических исследований. Радует, что среди ученых женщин именно таких баб очень мало. Их много среди учителей. Выступала она по предмету влияния солнечных протуберанцев, астрологии и внеземных цивилизаций на нашу жизнь. Багаж ее знаний по этим предметам примерно такой, как у постоянного «смотрителя» телевизора с пятью классами и коридором в курилку. В магию и астрологию она «не верит», внеземные цивилизации и их представителей понимает как «в кино» с непрерывной пальбой из «лазерных» пистолетов. Протуберанцы она понимает как в прошлом веке в виде ядерных взрывов, магнитные бури – как «вообще поле, плазму и возмущения», не вдаваясь больше ни в какие подробности. Правда, соглашаясь, потому что других мнений вообще нет в природе, что магнитные бури немного «влияют», но только на очень больных людей, которым даже нельзя летать на самолете в Америку из–за очень большой разницы в часовых поясах. Я еще подумал, с такими кандидатами наук наш космический институт продвинется «к знаниям» как тот 40–летний пятиклассник, не отходящий от телевизора после трудового дня по укладке кирпичей. По сравнению с ним и с ней телеведущий Гордон выглядит точной копией представителя максимально развитой внеземной цивилизации, давно решившей все свои и чужие проблемы, с какой–нибудь Альфа–Центавра, или вообще из туманности Андромеды.

Вспышки на Солнце, провоцирующие «вообще плазму, поле и возмущения», как ни странно очень сильно влияют на земную погоду, но ученые, во всяком случае, российские, вернее даже не ученые, а большие начальники ученых в министерстве «оценки» науки (Академия наук), никак это не хотят признавать. И тем самым не позволяют признавать всем остальным, «рядовым» ученым. И им плевать, что еще в позапрошлом веке француз Фламарион связал вспышки на Солнце с критическими изменениями погоды на Земле. Русский ученый Дъяков, продолжая его дело и поглядывая в школьный телескоп, наподобие подзорной трубы нахимовских времен, предсказал, причем за два – три месяца вперед, целый ряд погодных катаклизмов в нескольких регионах Земли, таких, например, как слишком жаркое европейское лето 2003 года. Только он предсказал французам, так как не дожил до 2003 года, очень холодную зиму не помню уже в каком точно году в 80–х. Французский президент сострил на телеграмму Дъякова, что, дескать, бежим покупать шубы. Но, когда в действительности наступила ужасно холодная для Франции зима, каких никто не помнит, даже в библиотеках и архивах, президент вспомнил о телеграмме Дъякова, и как истинный француз подарил Дъякову хороший телескоп. Это он так извинился. Но, не в этом дело.

Дело в том, что Дъков остался один на один со своим телескопом, время от времени посылая телеграммы в разные страны об ожидавших их погодных катаклизмах, которые сбывались точно в срок. Другие государи, проморгавшие катаклизм и не желающие в этом признаться по причине следующих выборов, даже телескопа Дъякову не присылали, просто делали вид, что никакой телеграммы от него не получали. В СССР же об этой «лженауке» никто из «науку имущих» и слушать не хотел. Ряд совестливых корреспондентов напечатали кучу с ног сшибающих статей на тему, что великие достижения никому не нужны, министерство же «нужных и ненужных» наук отмолчалось. Дъяков умер, не оставив ни учеников, ни трудов, а которые оставил в рукописях, может быть, «найдут» как кумранские папирусы лет эдак через тысячу. И ахнут, какие же «в древности» были великие ученые в России.

Самое интересное в науке Дъякова то, что он не ограничивался при предсказании погодных катаклизмов скоростью света, как это делают чуть ли не каждый день наши нынешние ученые, предсказывая магнитные бури. Вы же сами читали и слышали, что вот, дескать, на Солнце сегодня произошла вспышка, большая. Завтра – послезавтра больным ишемией и прочими сердечно–сосудистыми болезнями надо беречься, так как радиация вспышки преодолеет расстояние и достигнет Земли. Это наиболее простая зависимость, вроде как кто–то включил фонарик на Солнце, делим расстояние от Солнца до Земли на 300 000 километров в секунду, и – берегите сердце. У Дъякова эта зависимость многообразна и координирована (я имею в виду как координаты, так и взаимообусловленность) с регионами Земли, и здесь влияет не только скорость света, о которой я еще поговорю в соответствующем месте. Теперь можно начинать и про саму астрологию.

Нам, то и дело заглядывающим в календарь и на часы, незнакомо чувство сопоставления событий, присущее первобытным людям, ни календаря, ни часов не имеющим. Там, где небо большую часть года безоблачное, все события связывали с ночным небом, которое циклично повторяло свое движение лучше всякого календаря и часов. В этих местах как раз и жили евреи на заре человечества (см. другие мои работы). Там где небо вечно покрыто облаками, события привязывали к расцветанию черемухи, осенним дождям, поспеванию огурцов, длине светового дня и так далее. Этот метод слишком приблизителен, но другого – не было. И сам факт, что во всем мире утвердилась астрология, доказывает, что евреи обучили все остальные народы своему календарю. «Облачные» же народы постепенно научились в просвете облаков находить подтверждение этой теории. И только.

Допустим, у вас родился сын, когда небо выглядело определенным образом. У второго человека родилась дочь, когда небо выглядело другим определенным образом. У третьего человека родилась идея, так как при рождении первого ребенка оно выглядело точно так же как при рождении идеи. Поэтому настаиваю, что астрологией люди начали заниматься задолго до появления письменности, так как письменность никому кроме торгового племени была не нужна, а день рождения ребенка надо было запомнить. И еще один факт на эту тему. Ни в одном египетском храме или на пирамиде не написана дата совершения события нормальным для сегодняшнего дня образом, например 15 июня такого–то года правления такого–то фараона. Вместо этой даты везде, где это имеет значение, нарисован гороскоп, твердо и однозначно соответствующий дате. Естественно, для тех времен, не учитывающих очень уж большие промежутки времени, каковые просто не анализировались, так как не были нужны. И именно поэтому у современных разгадывателей этих гороскопов как календарной даты разбегаются глаза. Оказывается за те тысячи лет, которым гороскопы приписываются, аналогичные положения звезд и планет возникали не единожды. Но, какой же древний дурак будет учитывать то, что учитывать не нужно по причине незначительных сдвигов в расположении светил за обозреваемое авторами гороскопов время. Впрочем, Носовский и Фоменко этим доказали, что гороскопы нарисованы на камнях не так уж и давно, что опровергает установленную католической церковью (Скалигер) официальную сегодня историческую шкалу. Но, это так, к слову.

Сам факт одновременного использования письменности наряду с обозначением календарной даты в виде гороскопа показывает большую древность календаря–гороскопа по сравнению с письменностью, так как устоявшиеся принципы в головах людей очень трудно менять. Принято обозначать дату гороскопом и – баста. Даже после изобретения письменности, с помощью которой легко, просто и с меньшим расходом труда и «бумаги» обозначать дату, она по–прежнему обозначалась громоздким гороскопом. Впрочем, есть до письменные так сказать гороскопы. Никаких каракуль букв, клинописи или иероглифов, а гороскоп – вот он, есть.

Я потому так надолго отвлекся, чтобы доказать более раннего чем письменность обращения взглядов на ночное небо. И эти взгляды запоминались не просто так, от нечего делать как у ночных пастухов, а все время связывались с происходящими в племени событиями. Катаклизмы в племени случаются не часто, а дети рождаются часто, непрерывно. Поэтому нет ничего проще, как сравнить жизненный путь и его особенности с положением звезд на небе в день рождения. В течение бесчисленных поколений, изо дня в день. И сделать обобщения, постепенно отбрасывая случайные факты и присовокупляя в копилку знания факты стохастически закономерные. Точно так же как возникала магия от примечания пары событий. Особенно я хочу остановиться на так называемом гороскопе рождения и не связываться пока с сопоставлением гороскопа на каждый день с гороскопом дня рождения (двойной гороскоп).

Я рассчитываю на публичный отзыв только честных людей, нечестные могут сделать вывод у себя дома под одеялом, только для себя лично, никому ничего не сообщая и даже прилюдно говоря, что «не верят в астрологию» как упомянутая кандидатша наук. Возьмите свой индивидуальный, желательно подробный, гороскоп на день, час и место своего рождения (его можно получить даже у себя дома в компьютере по специальной программе) и начинайте его читать медленно и четко, каждый посыл которого прошу сравнивать с собой, любимым. И если вы действительно честный человек, то непременно найдете, что не менее трех четвертей черт вашего характера описаны верно. Повторяю, стыдливые и много о себе мнящие могут это сделать под одеялом, в отсутствие даже жены. У совсем малого процента экспериментаторов возможны отклонения большие 25 процентов, о которых я сказал. Тогда посмотрите, может быть, вы родились близко к границе смены знаков зодиака, тогда прочитайте и близкий соседний гороскоп. И вы увидите, что то, что у вас не совпадало в вашем гороскопе, окажется – в соседнем. Больше я ничего не скажу на эту тему, так как вы мне не просто «поверили», но и убедились опытным, экспериментальным путем в том, что я сказал.

Эту объективную реальность невозможно объяснить при помощи бога с маленькой буквы и в образе бородатого человека в белой хламиде, недаром все без исключения религии – против астрологии. Оказывается, не бог руководит вашими делами, а – неживые звезды. Кто же после этого будет ходить в церковь? Но опять же, все правители без исключения в той или иной степени используют астрологию, все почти служители богов с маленькой буквы тоже не чужды астрологии (скрытно), раз уж они «изгоняют бесов», предсказанных астрологией.

Здесь мне надо несколько подробнее изложить отношение внешнее и внутреннее правителей к объективности, то есть чувство и политику чувства. Чувство – объективно, но не обязательно, чтобы об этом все знали. Наступает политика чувства. То есть сам верю в астрологию больше чем в бога, но говорить буду, что – наоборот. И доверчивый народ становится в тупик, у него–то у самого – наоборот, то есть не так как говорит правитель. Именно поэтому столько тысяч лет правители и религии не могут окончательно подавить в народе тягу к магии и астрологии, которая пока у меня – тоже магия. Дальше будет виднее.

Главное в том, что влияние на каждую жизнь порядка расположения планет при его рождении имеет огромное значение. Между ними существует предопределительная связь. И если это так, то почему этой связи в форме постоянного взаимоотношения не продолжаться всю жизнь? Я не говорю пока о связи до рождения и после, в форме отношения «камней» друг к другу, о которых говорил выше. Недаром в самых древних религиях, уничтоженных и замененных торговым племенем в прочесываемых ими народах, существует отчетливая связь камней, из которых явилась жизнь, связь жизней и связь камней после жизни (смерти), с последующим возрождением на каком–то другом уровне жизни. Ясно ведь видно, что у этих религий или магий больше смысла, чем в образе бога в форме человека. Поэтому бог в форме человека – древнейшее и опаснейшее заблуждение, вернее даже, преднамеренное «заблуждение», вбитое в головы насильственным путем. Оно не дает возможности увидеть Бога. И именно поэтому придумано, для осуществления людской власти. И не просто для осуществления власти, а для предварительного отъема ее, реквизиции у Бога. А это, знаете ли, грешно.

Все события цикличны, раз уж мы признали, что в мире нет прямых линий. Только временная продолжительность циклов – разная, от плюс до минус бесконечности. И на близких к бесконечности циклах повторяемость событий не осознаваема. Но речь у меня идет пока о циклах планетных, астрологических. В связи с этим давайте возьмем Луну. Она ведь вот она, совсем рядом. В своей книге «Загадочная русская душа на фоне мировой еврейской истории» я показал, справившись в энциклопедии, что это самое близкое и изученное нами небесное тело, оказывается, движется по все еще не установленной окончательно орбите, ибо орбита эта настолько сложна, что не поддается пока земному уму. Но ведь нам в школе еще забили голову, что орбиты всех планет примерно как шарик на веревочке описывает круги. Или эллипсы. То есть, мы вполне уверенно идем к гробовой доске с этим примитивным знанием. Что же тогда сказать об остальных небесных телах, которым в наших головах присвоены детерминированные раз и навсегда орбиты? И этот вопрос отнюдь не маловажен. Ибо, не зная даже настоящей орбиты Луны, мы тем менее должны знать, какая она была раньше, например, 1000 лет назад, то есть, не слишком отдаляясь от нуля нашего земного времени. Тем более что инерционное движение в не «безвоздушном» как оказывается пространстве космоса подвержено не только ускорению гравитационному, но и ускорению с обратным знаком от сил трения. И это как минимум.

Этим рассуждением я хочу раз и навсегда подвергнуть сомнению вбитое нам в головы понятие о запущенном богом «вечном» движении, но не корректируемое уже им каждый день. Это понятие статики, вернее псевдостатики, должно быть выброшено из головы. И тогда окажется, что Бог ежедневно следит, рассчитывает и корректирует хотя бы небесное движение Луны. И именно поэтому мы никак не можем однозначно описать ее движение. Но, и это нельзя понимать так примитивно. Компьютерная система все время отвечает на многочисленные, в мегагерцах «да, или, нет», решая общую задачу движения, корректируя его.

Тогда движение не будет «вечным», раз и навсегда заданным. И астрология перейдет в простейшую магию, то есть непрерывное общение всего и вся с помощью известных и неизвестных «волн».

Итак, между космосом и каждой былинкой – травинкой, включая «камни» и нас с вами, в живом мы или в мертвом состоянии, существует причинно–следственная связь, обоюдное влияние. У космоса несколько большее, так как он больше нас. А, может быть, и потому, что космос общается с нами, например, при помощи нейтрино. Поэтому перейдем в микромир, зная, что космос – очень строго организованная материя, поэтому ученые и считают, что кроме бога его никто не мог создать. И «забывая» о его непрерывном «совершенствовании». Видите, я употребляю маленькую букву, так как и до меня многие ассоциировали «Бога» с космосом. Но, я–то знаю, что этого недостаточно для Бога. Он всегда с нами. Хотя и это банальность, но теперь она более обоснована. В нее не надо верить, ее надо понимать.

Микромир – тоже как бы очень строго организованная материя, только мы о нем знаем еще меньше, чем о туманности Андромеда. Недаром американская межзвездная станция на границе солнечной системы встретилась с совершенно необъяснимыми явлениями, видимыми нами, такими как замедление ее скорости и как бы неопределенность ее местонахождения. Приблизительно такую же, как неизвестность местонахождения электрона на орбите атома, в «электронном облаке». Но, это совсем непонятно нефизику. Поэтому поговорим о нейтрино, его хотя бы можно представить в виде очень маленького шарика. Такого маленького, что он летит сквозь Землю, словно Земля представляет собой межзвездное пространство, не встречая у себя на пути никаких препятствий. За редким исключением.

Мы привыкли знать, что камень, железо и прочие вещества на Земле, как и она сама, – очень плотные тела. Для наглядности постучите кулаком по столу. На самом же деле, для нейтрино это такое же «безвоздушное», космическое пространство как для полета Земли. Ведь ни с чем Земля не сталкивается, не считая метеоритов. Вот эти–то метеориты и натолкнули ученых на мысль, что и нейтрино должны кое на что натыкаться, пролетая насквозь Землю. Не знаю, нашли ли хоть один такой случай, ибо в Армении глубоко под землей работала установка, ловящая нейтрино, вернее, следы столкновений в виде квантов. Главное, что я хочу этим сказать, чтобы вы привыкли считать любую железку или камень очень редкой «решеткой», между «прутиками» которой расстояния сравнимы в масштабе с расстояниями между звездами. Иначе нейтрино невозможно себе представить. И когда вы бьете кулаком по столу, на самом деле вы бьете именно по такой решетке. Значит, эта решетка должна быть очень жесткой, примерно как арматура перед заливкой ее бетоном.

Но и железная решетка – далекое от точности сравнение. В «решетке» любого плотного тела нет самой арматуры, проволок, они только как бы имеются в виду. Сама же решетка обозначена всего лишь точками, где проволочки решетки должны бы соединяться, пересекаться, перекрещиваться. Но проволочек, повторяю, нет. Только точка пересечения проволочек занята как бы шариком. Поэтому нейтрино лететь еще легче без проволочек. А этот «как бы шарик», в свою очередь, очень напоминает солнечную систему с протонами–нейтронами вместо солнца, и электронами вокруг него в виде планет. Причем планеты – это действительно твердые шарики и движутся они по точно измеренной орбите, а электроны движутся, или что там они делают? совершенно непонятно, не в виде шариков, а в виде туманного слоя облаков на небе. Так что никогда нельзя сказать, где электрон на орбите находится. При такой конструкции нейтрино еще легче пролетать сквозь твердые тела, ибо и шариков в «углах решетки» нет (вместо них солнечная система), об которые нейтрино могли бы удариться при пролете. Не знаю, успевают ли нейтрино удариться об электронное облако, найти в нем конкретный электрон. Ну и солнце атома (ядро) тоже ведь не шарик, а некое скопление разных там мезонов и мюонов на все буквы греческого алфавита. Так что как в ту (макро), так и в другую (микро) сторону мир на сегодняшний день бесконечен. И это не так страшно как в начале кажется. Наверное, существует какая–то инверсия, наподобие той, что я приводил или еще приведу (забыл уже) на примере ленты Мебиуса.

Отсюда вывод: мы находимся между макро- и микромиром, которые незаметно переходят один в другой, а макро- и микро- они называются потому, что мы находимся на разделяющей их границе, причем границу эту мы создали своими особами, а фактически ее нет. То есть, если мы знаем, что Вселенная бесконечна в макромире и сложена из кирпичиков: туманностей (галактик) звезд, планет, комет, астероидов, метеоритов и наших с вами особ, то и микромир (живые клетки, молекулы, атомы, ядра атомов и электроны) бесконечен в меньшую сторону. В ядре тоже что–то должно быть более мелкое кроме протонов и нейтронов. И так далее. Вот поэтому–то и было выдумано теоретиками нейтрино, как бы самый маленький кирпичик материи. Причем, ученые сами спорят еще: кирпичик ли это? Или все же сгусток энергии в виде подобия кванта? И это сразу же стало противоестественным в смысле неисчерпаемости материи. И именно поэтому ученые стали «ловить нейтрино». Первоначально, забыл уже кто именно, предположили, что нейтрино летит со скоростью света и потому согласно Эйнштейну не имеет массы. Она дескать равна нулю. Только при этом условии можно достичь скорости света. Притом как–то не приходило в голову, что имеет право на жизнь и отрицательная масса. А сам нуль – это всего лишь переход в счете, как от 1 до 2. Но, главное не в этом, а в скорости света, которая – конечна, 300 000 километров в секунду, ее даже хитроумно измерили на Земле еще в позапрошлом веке. Но конечного ничего не может быть, как в ту, так и в другую сторону. И не только поэтому.

Дело в том, что метр – тысячную долю километра придумали как килограмм, фут, фунт и так далее, включая косую сажень, чистым договором, например, считать такого–то парня царем. То есть, для мироздания эта штука не имеет никакого значения. Как если бы расстояние между Луной и Землей приняли естественной мерой Вселенной. Если говорить точно, то метр – приблизительно одна сорокамиллионная часть земной окружности, говорят, что по меридиану, каковых можно провести бесчисленное число, и все они будут разные. Поэтому совершенно смешно, чтобы этот сам по себе идиотский метр как раз попал в ровное число скорости света – 300 000. Или что–то там близкое к этому.

Кстати, действительных чисел тоже не должно быть, они все должны в своем составе иметь корень из минус единицы. Я это к тому веду, что никто никогда не познает ни Мир, ни Бога, бесконечно приближаясь к их познанию.

Поэтому получается, что самая правильная формула, которую придумал человек, это «все течет, все изменяется». А раз все изменяется, то никакой стабильности не может быть. И, значит, в процесс постоянно должны вмешиваться силы, которые мы приписали старичку в белой рубахе с бородой и нимбом вокруг головы. Но он же ни при каких условиях не справится с этой задачей. Это же задача постоянного корректирования, и никаким логическим мышлением отдельной головы ее нельзя осуществить кроме как на принципе многоуровневого до бесконечности компьютера, постоянно обрабатывающего информацию в бесконечной сети. И принимающего простейшие решения «да, или, нет» в бесконечной веренице простейших вопросов.

Но уже сейчас о Боге можно кое–что сказать довольно определенное, как и о Мире, правда о Мире говорить – не моя задача. А вот в Бога я верю, вернее, знаю о Нем немного более чем все остальные, и спешу доложить. Я не хочу, чтобы вы и дальше думали о Боге как о седобородом старичке на небе.

Бог – Вселенная, постоянно общающаяся между собой на компьютерном языке логики

каждым своим атомом

Заголовок у меня довольно дурацкий, ибо уровней этого общения – число с неизвестным количеством нолей. И ни в коем случае нельзя думать, что только атомы общаются. Непосредственно атом с Альфа–Центавра с атомом на кончике моего носа. Главное в этом общении то, что каждый «атом» (просто единичка материи, притом любой величины) общается с соседями на своем уровне и одновременно со всеми остальными бесчисленными уровнями, группами уровней, и даже с Вселенной в целом. Вот такой у нас всемирный компьютер. И это есть Бог.

Главная черта или особенность компьютера – это безупречная и совершенно однозначная логика из набора всего двух возможностей: или «да», или «нет». Право выбора из этих двух противоположных состояний дает третья возможность – «или». Этого совершенно необходимо и на сегодняшний день достаточно, чтобы принимать сложнейшие решения однозначно. (Правда, понимать «однозначно» надо пока с осторожностью). Если конкретному компьютеру дать миллион раз одну и ту же задачу, с одними и теми же аргументами, он ее на данном этапе развития технологии миллион раз решит одинаково, однозначно. Но новая технология или новый уровень даст новое решение этой же задачи, которая какое–то время будет опять однозначной. В этом и состоит великий порядок, который не могут понять те, кто приписывает богу–человеку высший и совершенный разум, которым ни одна конечная субстанция обладать не может. Этим разумом может обладать только бесконечность во всей своей единой и неделимой компьютерной системе.

Но не все задачи решаются на самом высшем уровне системы. Более того, конечная задача не может решаться в бесконечности. Поэтому возникают варианты и зависят они от уровня решения задачи в системе бесконечности. То есть в форме приближения, как 3,14 – грубейшее приближение к числу «пи», которое можно приближать к истине бесконечно. Но никогда не достигнуть ее.

Ношение камня на груди, заколачивание колышка в след противника, бритье перед стартом и так далее – все имеет значение во взаимосвязи вещей и субъектов, но естественно, – разное значение. И всеобъемлющая совокупность до какого–то определенного уровня имеет наибольшее значение для данного сгустка вещества.

В общем, для того, кто хочет и может это понять, я сказал достаточно. Я это к тому напоминаю, что в другой своей работе критиковал некоторых знаменитых ученых и просто авторов книг за очень тонкую детализацию того, чего они сами не знают. Например, «пассионарность». Поэтому углублюсь в вопрос: почему надо бояться Бога, вернее не делать того, что Ему будет неприятно. И даже не просто неприятно, ведь Он – все–таки Машина, а – алогично. И почему Бог все–таки наказывает нелогичных, по–человечески – богохульников или нарушителей всемирного порядка, богоотступников и преступников всемирного (в локальном понимании) порядка.

Я уже сказал, что вся стройность, красота, упорядоченность и безупречность мира, которым так удивляются очень много знающие великие ученые, что начинают верить в бога–человека, создавшего все это, состоит в простоте «да» или «нет». Причем на каждом из бесконечного числа уровней управления, вернее, решения задач. И поэтому не только система в целом, но и каждая ее известная нам часть становится безупречной. Ибо все уровни связаны как между собой, так и встроены в систему в целом.

Задача Гамлета «быть или не быть» равнозначна задаче «да или нет», но он ее не может решить потому, что залез не на тот уровень решения, на самонадеянный уровень. И его компьютер «завис», притом безвозвратно. Гамлету надо решить уравнение со слишком большим числом неизвестных, ни оперативная память, ни процессор в его голове на это просто не способны. Именно поэтому слишком много бед приносят народу правители. Они страшнее СПИДа и чумы вместе взятых, если, конечно, «решают задачи» как рубят топором. Заметьте, ни один из таких царей, ни в какой эре, не был счастлив, как бывает счастлив просто человек, боящийся Бога. У них обязательно что–нибудь случается, рано или поздно, или заболеет, или убьют, или страдает в старости так, что жить не хочется. Или видит горе своих детей. Слишком много он грешил перед Богом, принимая неадекватные ситуации решения. Притом грех даже не в этом, а в том, что он знал, какие решения принимать надо, но не принимал их из–за «политики», уповая, что Бог простит. Нет, Бог не прощает алогизмов, ведь Он – Машина. Это не церковь, которая за деньги все простит. А то у нас тут в России один малоизвестный гэбист слишком много ныне крестится перед камерами. Так за это его Бог еще накажет ощутимо, ибо Он его бы меньше наказал, если бы гебист, шпионя в Германии не крестясь, не начал вдруг креститься напоказ.

Итак, простота и однозначность решения, замечу, на адекватном уровне, «да или нет» предопределяет простоту решения, а простота решения – универсальность. Попробуйте сравнить решение хотя бы из трех выборов, не говоря уже о сотне выборов, что крайне далеко от бесконечности выборов. Это первое условие целесообразности Мира и Бога, хотя это – одно и то же. Как бы ни была сложна Вселенная, не говоря уже о нашей планете, но вопросы «да или нет» приходят последовательно, а не кучей. Во всяком случае, их можно разделить в бесконечной скорости в мегагерцах. Последовательно отвечая на простые вопросы, никогда не ошибешься фатально. Или вероятность неправильного решения будет очень мала по сравнению с решением кучи вопросов. И ведь в распоряжении Бога всегда полная информация о нижестоящих системах, естественно, в укрупненном виде, в конечном их ответе на вереницу «малых да или нет». Но, я, кажется, взялся за слишком высокий уровень сети. Надо быть скромнее и я сам уже об этом сказал.

Второе непременное условие – адекватность уровня решения, которое система данного уровня принимает на себя. Тут мне понадобится весь спектр примеров и размышлений, которые я рассмотрел выше. Ибо одного Гамлета тут недостаточно. Если я решаю вопрос о забивании колышка в след врага (да или нет), то решаю вопрос за себя и за предполагаемого врага. Тогда перед этим я должен решить вопрос враг он мне или нет? А еще перед этим: сделал ли он мне что–нибудь, чтобы считать его врагом (да или нет?). Допустим, на своем уровне я решил, что он назвал меня дураком и поэтому он – враг. А, может я действительно дурак? (да или нет?) Но я не могу решить этого вопроса, он выше моего уровня. Ибо каждый на него отвечает на своем уровне только отрицательно. Значит, это вообще не вопрос. Он не может быть задан на этом уровне. Как и вопрос о жизни и смерти предполагаемого врага. Поэтому даже десять коммунистов никак не могут осчастливить всю планету, притом насильно.

Прежде, чем перейти к третьему пункту, я должен сослаться на то, что я не один живу на планете. Но не для определения уровня решения «быть или не быть», а для того, чтобы напомнить о выше изложенной взаимосвязи и взаимообусловленности мира, который за каждым моим «да или нет» следит миллионами глаз, ушей и прочих приспособлений связи и информации, о которых я даже и не догадываюсь. И все мои решения двузначного вопроса становятся достоянием сообщества, и даже камней (камни у меня собирательный образ неживой природы, включая растения, которые, в свою очередь, не слишком и мертвые).

Третье, а может быть, пункты надо вообще поменять местами, состоит в целесообразности, которую тоже очень трудно объяснить. Наверное, это все–таки наименьшие потери. Причем для всех иерархий системы, насколько хватает, так сказать, глаз. Причем потери надо рациональными считать не для себя лично, а для того, на кого ты собираешься действовать, вбивать кол. И за этим все твое окружение следит. Причем так пристально, что, забивая кол в след противника, ты можешь забить кол в свои бренные останки. И совсем не фигурально, а реально, только несколько опережая события, так как в системе уже все просчитано. (См. выше, о забытых вещах). Ибо я только собрался идти забивать кол, а система уже об этом знает.

Четвертое, это ни в коем случае не цель принятия решения, а только – следование событиям. Как это ни прискорбно для иезуитов. (Помните: цель оправдывает средства?). Ибо цель никто не может поставить, даже сам Бог. И Он – сама Вселенная, не может определить, что через минуту случится. Приходит вопрос в целом по Вселенной и он выбирает: да или нет. И точно так же в каждом атоме Вселенной. Может быть, это даже самый первый вопрос, о котором никогда не надо забывать. А то это у нас сильно втемяшилось в голову на примере первых листов Библии: в первый день сотворил…, во второй день… и так далее. Это же чистый идиотизм на фоне нынешней науки о Вселенной. Притом, разве компьютер, гоняя по ячейкам памяти «да, или, нет», сам себя запрашивает? Он же только отвечает на вопрос. А, если вам пример с компьютером не нравится, то спрошу: какого черта делал бог в образе бородатого дядьки до того как придумал создавать землю? Вернее, поставил цель ее создания. Он же вечный, черт возьми.

Да, вопрос цели и бесцельности – довольно труден. Мы очень привыкли ставить себе цель и добиваться ее. И во многих случаях это получается. Даже придумана наука о постановке целей, системное программирование, разветвленное дерево целей, теория массового обслуживания и так далее. Дело в том, что и природа иногда ставит себе цель, например, «проектируя» динозавров. И она должна ведь знать, если она компьютер, что они все равно вымрут. Это ведь чистая случайность, которая, кстати, случается и в компьютерах при обращении к одной и той же ячейке памяти двух клиентов разом. И компьютер сходит с ума, и если бы программисты не предусмотрели «лекарства», то компьютер никогда бы не вылечился сам. И таких случаев в строго детерминированном богом мире не должно быть. В качестве передышки спрошу: а разве бог в белой рубашке не знал этого? Какого же тогда черта ему никто из церковных иерархов не поставит этот вопрос? Жалеют все–таки непререкаемого старичка, неплохо живут все–таки его именем.

Скорее всего, этот сложный вопрос следует разделить на два отдельных вопроса, мало друг с другом связанных. Это вопрос залезания со своими целями не в тот уровень системы, как в случае с Гамлетом. И вопрос невозможности без ближайшей цели осуществлять движение как таковое, так как без движения нет самого мира. Будет просто «черная дыра». Немного знакомые с физикой знают, что это такое. И внутри черной дыры нет самого Бога, он всегда снаружи, качает головой и шепчет, что же я наделал? Надо как–то из этого выходить. Виртуально, разумеется.

Для понятия вопроса о залезании не на тот уровень принятия решения можно сослаться на рост кристалла в пустой дыре земной коры. Все минералы, как правило, – очень красивые, гладенькие и строгие по разнообразной своей форме тела–кристаллы. Но возникают они ростом, упорядочением атома к атому по заранее известной форме–матрице, как растут живые молекулы по форме и содержанию, запрограммированные в ДНК. Оба эти случая имеют цель – вырасти. И без этой ближайшей цели «своего» уровня жизнь остановится.

Но у неживого кристалла нет цели остановить свой рост, и он растет, пока не упрется в стенки пустоты в земной коре, где появилась эта цель и ее ингредиенты. В результате бессилья своротить землю, кристалл начинает терять свой красивый правильный облик и вырастает не красавцем, а пугалом. Его стесненные отсутствием пространства атомы вырастут не по кристаллической решетке, а черт знает, как. То есть, кристалл не знает как ребенок, выпавший из окна, границы пустоты. И на переходе в более высокий уровень его решение расти отменяется более высоким уровнем решения, ограничившее эту пустоту.

В клетках же, запрограммированных к росту хромосомами и генами, «знающими» границы тела, которое они создадут своим ростом, более высокий уровень для постановки цели, он выходит за пределы своей клетки, но ограничен самим телом. И все получается «о кей». А вот у раковых клеток, не знающих пределы роста своей колонии, дела плачевны, как для самих, так и для всего тела. Точно как у кристалла, например, соли в земной дыре.

Исходя из изложенного, отрицать ближайшую цель движения – глупо. Но, и ставить козявке «глобальные цели» – тоже нельзя. И это очень интересный факт. Он доказывает, что бога с белой бородой – нет и быть не может. Мы же как понимаем этого дядьку? Он все знает наперед, не может ошибаться и все свои решения принимает раз и навсегда. Так что сегодня они все приняты, и ему просто нечего делать.

А мой Бог не находит покоя от сомнений, он всегда в сомнении, и именно поэтому непрерывно решает бесконечное число простейших задач «да или нет» с бесконечной скоростью. Это утрированно. По существу же, о котором я говорил выше, Бог – это система с бесконечным числом равнозначных систем «по горизонтали» и с бесконечным числом этих уровней «по вертикали». Грубо говоря, это трехмерная сеть, но и это приближение, бесконечно далекое от действительности. Ибо это и четырехмерная сеть, включая время, и многомерная сеть, и бесконечномерная сеть. И уже над ней нет Бога. Ибо эта сеть сама – Бог. Но, и это – приближение. Ибо надо принять во внимание мнимость мира, выражающуюся в умножении каждого числа на корень из минус единицы. Так что работы для ученых – тоже бесконечно много.

Забыл сказать еще об одном. Я думаю, что цели на нижних уровнях чаще ставятся с превышением полномочий, поэтому на этих уровнях решения часто заводят в тупик, как кристалл упертый головой в крышу земной норы. Или как динозавры и гигантские папоротники. Затем по мере движения по вертикали уровней превышение полномочий постепенно сходит на нет, так как ответственность за крах предприятия возрастает. Именно этим снимается противоречие, обозначившееся у меня выше, что Бог не ставит целей, а только следует событиям.

Пятое. Не надо понимать связи, существующие между всем и вся, слишком буквально, как провода в безотказном компьютере. Физики довольно давно уже поделили связи в микромире на сильные и слабые взаимодействия. Как именно они их поделили, я уже не помню, но что они поделены – это точно. В связи с этим я вспомнил следующий факт из своей производственной жизни.

На шахте, где я работал, в «превышение полномочий» установили управляющий компьютер, который по этой причине ничем не мог управлять, так как не имел обратной связи – датчики от управляемых по этой связи систем еще не были придуманы. Но не в этом дело. Компьютер советской марки «Днепр» хотя и вышел из электронно–ламповой стадии и вошел уже в стадию транзисторов, имел вид полутора десятков письменных столов, установленных в ряд и связанных пучками проводов толщиной в руку, и беспрестанно ломался. Столы до отказа были забиты сотнями, если не тысячами, вставленных в слоты логических элементов, в которых все время что–то перегорало. Их хитроумно искала целая бригада электронщиков, вынимала из слотов, и вставляла новые. А извлеченные распаивала, перепаивала и вновь пыталась вставить, так как совершенно новые не успевали подвозить. В результате компьютер этот работал от силы процентов десять общего времени, а оперативная память у него была как у годовалого ребенка на слова. Магнитная же память на ленте шириной в солдатский ремень подавала данные в машину примерно, как заика делает заказ в ресторане. Это был 1972 год, но это было от моего плохенького «железа» на основе Celeron- 366 в 2003 году как небо и земля. И это я не для обиды «прошлого века» говорю, а для очень конкретного и наглядного вывода.

Примерно так работают системы нижних уровней, например, икона и человек, кол в отпечатке стопы и ее владелец. Это очень ненадежная связь, но она есть и это вне сомнения. Вот что важно.

И заметьте, пожалуйста, я не атеист, я просто не могу поверить в бородатого дядьку с кругляшом вокруг головы. Ибо мой Бог гораздо реалистичнее, хотя у него нет истории и «богоугодных» книг. И я Ему молюсь без свидетелей, признаю ошибки и прошу снисхождения, умоляю помочь в жизненно важных делах и дать здоровья. И никогда не забываю о Нем, когда на ум приходит сделать подлость. Ибо я знаю, что у Него нет задачи управлять моим сознанием, то есть нейронами в моей голове, а есть только реакция на последствия.

В действительности это – магия, древнейшее и истинное понимание мира, ничего не имеющее общего с любой из религий, представляющих собой устав партии и больше – ничего. А партия, в свою очередь, это очень частное явление, примерно как взаимодействие однородных атомов.

Три типа людей и Власть вместо Бога

Если бы все было так просто, то, прочитав эту статью и еще кое–какие мои работы, подавляющее большинство населения нашей планеты немедленно перестало бы ходить в церковь и носить туда деньги мешками. И публично крестящихся президентов из–за их показной дурости перестали бы избирать.

Люди делятся по интеллекту на три группы, наподобие эмоционального деления на холериков, флегматиков и сангвиников, четвертое название я забыл, так как оно вообще не нужно.

К самой многочисленной группе относятся дураки, но я их называю интеллигентно спортсменами, потому, что они не виноваты, так уж устроен их мозг, не требующий в себе движения. Вместо движения в мозгу эти люди любят физическое мышечное движение как антилопа – бегать, как кенгуру – прыгать. И не любящие учиться, особенно – думать, разве что помечтать о еде и сексе. Общеобразовательная школа для них – сущее наказание. По любому предмету, исключая физкультуру, по которой они всегда – отличники. Если бы не было закона о всеобщем образовании, они бы считали, что учиться писать даже «палочки попендикулярные» (это я в честь великого артиста, которого не надо забывать), – слишком большая умственная нагрузка. Самый большой праздник в жизни для них – выпускной школьный бал, после которого они навсегда забывают слово учеба. Из них получаются прекрасные бегуны, прыгуны, то есть спортсмены и вдобавок к этому они любят махать кайлом, кувалдой, косой и прочими тяжелыми инструментами. На жизнь они зарабатывают достаточно, но миллионерами не становятся, просиживая все оставшееся от отбойного молотка время у телевизора. А женщины – старательно и разнообразно готовя еду и вышивая салфетки. Детей в таких семьях – много, поэтому племя это не скудеет.

В общественной жизни, если им не прикажут идти на демонстрацию под угрозой увольнения с работы, участия не принимают, но и не могут принять по причине воспитания на мыльных операх южноамериканского ширпотреба. В них раз и навсегда можно положить любую религию, любую идеологию, любое отношение к любым вещам, и все это будет там храниться как в персональной ячейке швейцарского банка, незыблемо. Причем выдаваться для пользования будет безотказно, но по двум «ключам»: собственной потребности, например, перед голосованием, и под контролем второго «ключа», от администрации банка, короче – от властей.

Именно на этой группе держатся и питаются как микробы, поедая живую ткань, все религии, власти и государства. Жалко, конечно, но ничего сделать нельзя. Это – закон природы, а против природы, как говорится, не попрешь. Кстати, о законах природы. Они иногда не очень логичны. Но ведь и опрашивают дураков на предмет «да или нет» наравне с умными. Поэтому совокупный результат получается как на выборах президентов. И Частям Бога на низших Его уровнях со спортсменами удобнее, не так отвлекают от глобальных дел, не лезут в высшие сферы, не на свой уровень. То есть, не Гамлеты. Разве что, гаметы.

Вторая группа – малочисленна, это поэты. Хотя я имею в виду, естественно, все искусства. Эти люди живут и действуют исключительно по велению гипоталамуса – древнейшего отдела мозга, который в общепринятом понимании вовсе и не мозг, а спинной мозг. Или что–то в этом роде. В связи с этим я хотел бы поспорить с одним телевизионным покойным старичком со множеством научных регалий и званий, хотя он и не дожил до этого спора. Он говорил, что поэты предсказывают будущее, которое никак без них невозможно узнать. Я же говорю, что будущего не знает даже сам Бог. Не говоря уже об астрологах. Астрология – это как канва для вышивки, как пустые соты, еще без меда. Она говорит, кто ты, и куда стремишься, но она не говорит, что кристалл при росте упрется в земной потолок. Все время надо принимать решения «да или нет». Именно поэтому будущее не видит никто. Оно все время корректируется. Однако надо начать характеризовать поэтов.

Поэты не только не хотят думать корой головного мозга как и спортсмены, они и не могут этого делать, за самым малым исключением, например в вопросе гонорара. Поэтому они любят в школе гуманитарные науки, которые воспринимаются исключительно гипоталамусом, и не любят точных наук, у них всегда по ним одни тройки, максимум.

Гипоталамусу не нужно общение с корой головного мозга, он и без нее справляется со своей задачей сиюминутного охранения особи от смерти, и, не спрашивая никого, отправляет своего владельца по кратчайшему пути, чаще всего к ранней смерти. Вопрос: почему? Потому, что я слишком упростил характеристику поэта. У него кора хотя и в бездействии, но не настолько же, я же сказал, что он заботится о гонораре, о котором гипоталамус вообще ничего не знает. Я к тому клоню, что если бы поэт не пытался совсем жить мозгом как, например, баснописец Крылов, то и он бы прожил подольше. Гипоталамус своими методами охранил бы его до естественного разложения. Но в том–то и беда поэтов, что они включают свою кору, совсем не умея ее пользоваться. И этому есть объяснение.

Поэтов, особенно в ранимом возрасте, никто из окружающих не понимает. Поэт сообщает школьным одноклассникам свои видения, которые представляет ему гипоталамус, охраняя его от бед своим древнейшим способом (инстинкт оскорбительно, зато подсознание подойдет), а товарищи даже не понимают смысл сказанного. И чураются его, такого «не от мира сего». Спортсменам надо движение, а поэтам –сосредоточение в себе самом. То есть движение у него внутри, а не снаружи. И это молодым спортсменам не нравится. И так как поэтов мало, они страшно одиноки даже в шумной толпе сверстников. Внутренняя сосредоточенность и желание внешней любви, хотя бы признания сотоварищей, – данное ему тем же гипоталамусом, напоминая простейшим образом о продолжении рода, – входят в противоречие. И поэт ради любви готов здорово рисковать, обращаясь к коре мозга, вернее, включая ее для совершения громких поступков из единственного желания прославиться для любви. Но кора у него не то, чтобы недоразвита, она мало тренирована на такой работе, и ведет прямиком к ранней смерти. И гипоталамус, будучи инструментом древним, с малой частотой в мегагерцах, ничего не может с этим поделать.

В связи с этим, поэты предвещают нам не будущее, а рассказывают прошлое, то, которое давно всеми позабыто. Поэт всегда может по подсказке гипоталамуса нарисовать нам, как он был динозавром, рыбой, и даже инфузорией–туфелькой. А мы все кричим: господи, как развито его воображение! В отличие от нас, поэт прекрасно помнит времена Навуходоносора, экзотические пиры Шахерезады, и рад нам все это рассказать. Опять же, чтобы получить самую примитивную любовь, она в нем сидит постоянно, гипоталамус то и дело толкает его в бок: ты продолжил свой род? Именно поэтому все поэты любвеобильны. Очень тонко ее чувствуют из–за непрекращающегося опыта. И всегда готовы делиться, то есть изменять любви.

Близки ли они к Богу? Участвуют ли они в принятии жизненно важных решений на уровне «да или нет», то есть, ходят ли они голосовать? Голосовать они, как правило, не ходят, но голосование их важно. Они представляют всю прошлую глубину времени Вселенной. И этим отличаются от спортсменов, которые голосуют, как играют «в очко»: совершенно бессмысленно, по пословице «пан или пропал», то есть, тыча пальцем в небо. Поэты же своим подсознанием, основанным на прошлом опыте «от инфузорий» или «от сотворения мира» (как хотите) просто «чувствуют», что голосовать надо в данной случае «да», а в другом случае – «нет». Категории «или» они не знают, ибо их прошлый опыт говорит за них по–командирски: «делай как я».

Поэтов, кстати, именно поэтому можно сравнить с блаженными, которых народ очень любил в старину, потому, что в докомпьютерную эру и до изобретения нанятыми правителями учеными «дерева целей» это был единственный способ по возможности не ошибиться. Сам народ к этому времени способность видеть прошлое уже потерял. А конструировать будущее не может даже сам Бог. Вернее, я думаю, не хочет брать такую огромную ответственность на себя. И без Него в мире много было «тупиковых ветвей» прогресса, сформированных на нижних этажах системы Мир. Хотя я применил неправильную формулу: не хочет. Она взята для красного словца. Машина ничего не может хотеть. И тут мне вновь надо остановиться на необходимости угасания целей, целеустремлений от нижнего уровня к восходящим уровням системы.

Вообще этот вопрос математический, а я в ней не силен, исключая утилитарное применение в инженерных задачах методов, разработанных математиками лет триста назад. Попробую чистой описательной логикой, вплоть до предела, который не очевиден. Нижние этажи системы более многочисленны, чем верхние. Это понятно и по простой пирамиде или конусу. Поэтому равновесие спорящих друг с другом мнений «внизу» отчетливей и можно хулиганить в пределах более широкого основания. Выше – хулиганство должно быть в более узком основании, чтобы пирамида не пошла расти вбок, и центр ее тяжести не вышел за пределы нижнего основания. Игрушка упадет. С каждым уровнем надо быть все более осторожным, и на вершине вообще прекратить дурацкие «планы на будущее». Это, естественно, очень грубый пример, многого не учитывающий, например, продолжение пирамиды «вверх ногами» как продолжение ее образующих за вершину. И даже кривизну, но пример все–таки дает некое представление, что шутить на вершине нельзя, оно и по альпинизму это видно. Однако надо закончить и про поэтов.

Все ныне знают ценность для мира поэтов. Это теперь модно. А если модно, то и дураки на словах за поэтов. На деле же не дают им житья. Потому, что поэты их интуитивно раздражают, видя их насквозь. Внутренним взором, разумеется, вернее гипоталамусом. И еще потому поэты живут трудно и недолго, что не могут сдерживать себя. Опять же из–за любви. А дураки этим пользуются.

Осталась у меня одна группа. Я назвал ее инженеры, и сейчас объясню, почему. Не знаю, как за границей, меня туда всю жизнь не пускали, а в советской системе ученый считается выше инженера. Дескать, ученый открывает «фундаментальные» законы природы, а инженер только пользуется их формулами, чтобы что–то сделать практическое, например, рассчитать зажатую консольную балку на поперечный изгиб. Я же считаю, что инженеры важнее. Ибо, не будь инженеров, ученые бы вымерли как динозавры, их научные достижения никому бы не потребовались. Только надо добавить, что некоторых инженеров безосновательно считают учеными, например, Циолковского. Появись у него такой же «спонсор» как Сталин у инженера Королева, и Циолковский бы не бумажки писал, а делал бы свои ракеты в железе. И даже письменность придумали инженеры, ибо она была позарез нужна торговцам. И даже Лебедев, практически доказавший давление света, более инженер, нежели ученый, так как постановка цели доказать давление света – не стоит и гроша в научном плане, а хитроумность прибора для этого – высокое именно инженерное решение. И поэтому ученых начали сдуру делить на экспериментаторов и теоретиков, чем сразу же перевели большую часть ученых в инженеры. А слово сдуру я употребил потому, что «чистой» науки вообще не существует. Вся наука – инженерная, даже «Капитал» Маркса, ибо он его писал с чистейшей утилитарной целью, для инженерной задачи исправления недостатков использования капитала. И чем это лучше или хуже, например, эффективного использования топлива, я не понимаю. И математик, решая задачу, и ботаник, пересаживая цветочки, – тоже инженеры, ибо они знают, что в первом случае будет легче рассчитать вышеупомянутую балку и вырастить из аленького цветочка серобуромалиновый во втором случае. И даже такие как я, занимаясь в настоящей статье чистейшей философией, делают это не из–за своей «любви к науке». Они это делают из совершенно практических инженерных целей: перестаньте давать жировать на ваших скудных средствах служителям выдуманного ими же старичка на небе! Вам же будет дешевле жить! Служители возьмут лопаты в руки и цены упадут.

Если уж я доказал, что все ученые – инженеры, надо переходить к тому, почему они существуют. Потому, что так устроен их мозг, в котором гипоталамус занимает гипертрофированное положение, подчиненное по отношению к новомодной коре головного мозга. В душе, конечно, эта кора говорит сама себе: хочу все знать, но какой же дурак даст на это общественные деньги? Притом и эта ее эгоистическая мысль находится на самой границе с гипоталамусом. Главнее, пожалуй, мысль: хочу видеть результаты своей мысли, пощупать их руками и возгордиться перед разинувшими рот одноплеменниками. Это – в основном удел людей со слабыми мышцами, которые не могут перепрыгнуть канаву и этим гордиться как «спортсмены». При этом вы должны понять, что я недаром упомянул тут инженера Маркса. Такими же инженерами были, и Моисей, и Иса Христос. И без разницы, придумал ли ты отделить суд от церкви как Моисей, придумал ли ты водородную бомбу как Теллер, или придумал, как одурачивать народ как Христос.

Вообще говоря, эти инженерные придумки бывают до идиотизма поначалу бесперспективными, например ислам и выросшее из него христианство (оба от Исы Христа), настолько они алогичны, настолько они требуют изменения первозданного сознания. Первозданное сознание я ценю выше всего, ибо оно от Бога, но об этом – ниже. А пока приведу пример. О религии как таковой у меня почти все работы написаны, потому опишу здесь создание автомобиля. Ибо автомобиль по идиотизму настойчивости воплощения взбредшей в ум цели ничем не отличается от религии. Судите сами.

Во–первых, автомобиль высосал из народного потенциала мира больше чем военные программы вместе взятые, взамен отравляя этот народ больше всех известных отравляющих веществ. Притом надо иметь в виду, что он заменил всего лишь индивидуальную лошадь в городе, единственным недостатком которой является всего лишь видимый, но безвредный навоз, замененный чуть ли не боевыми отравляющими веществами. Но не только это надо иметь в виду. Надо иметь в виду, что индивидуальных лошадей в городе имели единицы, остальные пользовались конкой или безвредными для окружающей среды трамваем, троллейбусом. И если бы в их развитие вложили столько же денег, сколько в автомобиль, они давно бы уже походили на летающие тарелки инопланетян.

Во–вторых, автомобиль форменным образом заставил горожан быть гиподинамичными, что не увеличило их продолжительность и качество жизни, ибо за газетой в киоск за сто метров никто уже не ходит пешком. И вместо естественного физического поддержания формы все обзавелись тренажерами, только уродующими эту форму, захламили ми свои квартиры и истратили кучу денег, вполне годных для более логичных вещей. И дополнительно обеднили и без того бедные слои населения, не дав развиваться более логичному общественному транспорту. И я уже не говорю о велосипеде, который бы за это время и деньги мог бы стать ковром–самолетом, к тому же укрепляющим здоровье.

В третьих, автомобили отобрали у городов самое дорогое, что у них есть, землю, на дороги и стоянки, обезобразив его вид, так что «венцу природы» приходится между ними маневрировать как в тайге или меж диких скал, чтобы подобраться к повседневной цели – собственному порогу.

В четвертых, автомобилем управлять сложнее, чем самолетом, надо быть во все время езды столь внимательным в городе, что приезжаешь, проехав три остановки трамвая, в прединфарктном состоянии. Взлететь на самолете проще, чем пройти 100 метров пешком, летит самолет на автопилоте, из–за чего и происходит большинство авиационных катастроф, так как летчики, взлетев, сразу же ложатся спать. Единственное, что может сравниться с автомобилем, это посадка самолета, но стресс этот длится несколько минут, тогда как в автомобиле он постоянен. И если статистика погибших и изуродованных автомобилистов вам ничего не говорит, то я вам напомню, она страшнее СПИДа, не говоря уже об «атипичной» пневмонии или «курином» гриппе, о которых нам все уши прожужжали.

Я мог бы еще долго перечислять, например, о вреде и ошеломляющей дороговизне сотен тысяч заправок, но моя задача не в скрупулезности, а в обращении вашего внимания на очевидный идиотизм инженерной «мысли», от которой вообще может выродиться как бронтозавры человечество.

И что же мы имеем взамен, какие такие блага? А благо только одно – без пересадки проехать от порога дома в одном городе до такого же порога в другом городе, развив сумасшедшую скорость на междугородном шоссе, но все же меньшую, чем у электропоезда. Притом непременно попав на этом шоссе если не в смертельное «домино», то в многочасовую «пробку» – обязательно. Так что те, кто ехал на электричке, уже напились чаю и легли спать. Даже при отвратительной организации и техническом оснащении из–за автомобилистов общественного транспорта между домом и вокзалом.

Только винить во всем этом инженеров–автомобилестроителей не надо. Надо винить инженеров, которые развернули научно–технический прогресс так кособоко, что тошно всей земле. А то, что это делается тоже инженерами, я уже показал выше.

Вот теперь можно переходить к заключительной части понимания Бога.

Бог – взаимосвязанный мир, критерий – первозданный стыд

То, что мы стесняемся иногда самих себя, вернее, своих поступков – всем, за совершенно малым исключением – известно. Но мы совершенно неправильно связываем это с Богом. А неправильно это связывать с Богом нас научила церковь, любая, у которой у бога с маленькой буквы есть служители на зарплате и взятках. Людям очень долго и настойчиво, с детского возраста, вдалбливали в голову, что надо стыдиться дедушку на небе, ибо он все видит, как ты воруешь у соседки огурцы с грядки. И вообще за всеми следит, сколько бы их на земле ни было. При этом эта псевдосовесть вырабатывалась на страхе, ибо с пеленок всем нам известно, что бог накажет. А если он все видит, то накажет пренепременно. Хотя по большей части за огурцы и не наказывал фактически, во всяком случае – заметно и памятно. Поэтому дети приучаются к пословице «кто смел – тот и съел», иначе бы эта пословица не возникла. Вместе с пословицей возникает противоречие между действительностью и следствиями из нее, и оно настолько сильно, часто и неопределенно, что ломается первородный так сказать стыд, который возникает неизвестно, откуда. А это, в свою очередь, ведет к тому, что неизвестно откуда возникающий первородный стыд остается без внимания к его происхождению. И в этом – самое главное, что ломает представление о первородном стыде. Вернее, первородный стыд просто перестают замечать и забывают исследовать у себя в душе не только причину его возникновения, но и сам как таковой.

Хорошо или плохо от такого «божественного» понятия стыда не только вам, но и всем – судить вам. Я же обращу ваше внимание на то обстоятельство, что это псевдопонятие калечит психику и душу социума. Социум начинает думать, что от внимания бога с маленькой буквы можно спрятаться, сделать так тайно, чтоб он не увидел. За огурцы–то ведь ничего не было, не считая легкого поноса, что вы правильно отнесли нас счет жадности, а не воровства. А служители этого бога прямо вам говорят при каждом посещении «храма», то есть на каждом шагу, что от бога можно откупиться, попросив его прощения за деньги, переданные его служителям. Про индульгенции–то все, поди, еще помните из восьмилетки–школы. А сегодня индульгенции вам продают в этих храмах настолько изощренным образом, что вы этого даже не замечаете. Им же, служителям, очень надо, чтобы вы не переставали ходить в церковь, поэтому и изощряются. Бандиты, например, после каждого убийства и ограбления идут в церковь, не столько молиться, сколько дать попу взятку, чтобы именно он молился за них. И если бандита садят в тюрьму только на десятом воровстве или убийстве, то, как же он все это должен интерпретировать иначе?

Главное, что природная совесть исчезает за ненадобностью ее применения. Притом надо понять еще один аспект. Бог с маленькой буквы наказывает, прокурор и суд – тоже. И это уже начинает раздражать: чего они все ко мне привязались? По одному и тому же поводу, тогда как даже в законе сказано, что за одно преступление дважды не наказывают. И тут уже вступает в силу следующая поговорка: у семи нянек дитя – без глазу. И это ведь общественное сознание, а не личное и разъединственное: чем больше вас за нами смотрит, тем мы, избежавши весь ваш надзор, – самые умные и удачливые. Это называется – корпоративная убежденность.

И опять главное: наказания можно избежать, а собственную совесть природную – никогда. Но ее–то уже как раз уже и нету. Она уменьшается с каждым поколением под руководством бога с маленькой буквы, вернее его прихлебателей. Из этого вытекает следующий аспект. Все видят неблаговидные поступки вокруг. Все видят, что бог не наказывает, ибо каждому–то в душу не заглянешь, может, она уже гниет у него от внутренних треволнений. Но снаружи ничего не видно. Все мы любим хорохориться, даже животные. Поэтому, глядя друг на друга, мы усугубляем непослушание внутреннему стыду: «Видите, украл миллиард и ходит как награжденный медалью». Итак, внутренний стыд уничтожен окончательно! И церковь превращается в театр, где мы играем роль перед богом с маленькой буквы. Как, например, наш нынешний и будущий президент, пишу–то я за неделю до выборов. Только он уже играет роль перед нами. Ибо он пока служил в КГБ, и думать не мог о боге. А тут вдруг зачастил всем напоказ, распоясался в своих ранее как бы скрытых желаниях.

И все это преднамеренное искривление сознания социума и индивида. Чтоб ими владеть как баранами. Недаром все церкви любят называть нас, свою «паству», овечками, а себя – пастырями.

Из того, что я рассказал в предыдущих разделах, следует прямо противоположное. Но начну я с диких так сказать животных и все они – очень близкая к нам родня, и я об этом специально напоминаю снобам, представляющим себя не иначе как «венцами творения». Я уже говорил выше, что ни один дикий зверь не станет убивать в сытом виде, притом человека. Поэтому убийство в данном случае – вынужденное. Недаром за некоторыми хищниками специально охотятся, так как они людоеды, и только их надо убивать, они – сумасшедшие в своем роде. Не посадишь же их на пожизненный срок. И не лечить же их в психушках.

Или вот вам факт, описанный в забытой мной, к сожалению, книге. Охотник от страха перед внезапно возникшим перед ним медведем выстрелил в упор ему в морду, притом дробью, понимая задним умом, что это бесполезно. Почему я и говорю, что от страха. Но поранил на свое счастье медведю оба глаза, и они вытекли. А охотник, будучи «любителем», а не профессионалом, убежал от медведя со всех ног. Профессионал бы добил, даже только из сострадания. Но не в этом дело. Поблизости бродила, тоже каким–то забытым мной образом оставшаяся без хозяев собака. Не охотничья, а домашняя, и потому все никак не могущая добыть себе в тайге пропитания, голодная. Слепой же медведь, совершенно здоровый физически, забрался в чащу и лежа под корягой погибал, глазницы были полны гноя и червей. Собака почуяла его и подползла, но это же искони враги, поэтому медведь зарычал, но не видел, куда направить свой гнев. А собака, наоборот, установив причину беспомощности медведя, стала вновь и вновь подползать к нему, пока не изловчилась лизнуть ему глазницу. В общем, медведь постепенно понял ее намерение и затих, а она тщательно вылизала ему пустые глазницы, притом столько раз, сколько требовалось для заживления ран, и этим дала ему возможность выжить. И эти два живых существа, несопоставимые как земляне и марсиане, подружились. И не только подружились, но и обеспечили себе безбедную дальнейшую жизнь. Я уже забыл, как они совместно и весьма ловко охотились, главное, что они друг без друга уже не могли жить.

Мне тут же скажут ловкачи, что собака все это делала по инстинкту и нечего об этом говорить, намекая на природную совесть, которая грызла собаку больше чем голод, больше чем страх. И приведут в пример маму с дитятей, она мол, тоже – по инстинкту. Тогда я напомню этому ловкачу, что знаю про один вид обезьян (только забыл какой именно, пусть справится в «Жизни животных»), у которого папаша сразу после рождения детеныша взваливает его на собственную спину до самого «совершеннолетия», наступающего кажется через два года, и отдает его матери только для кормления грудью. Откуда у него–то взялся материнский инстинкт? Папаши других видов, бывает, так и спешат закусить своим собственным малышом. Что и у медведей – не редкость. То есть, это просто испорченные нравы. Так же как и у нас. Отчего и наступил матриархат, потом «Маллеусом» уничтоженный только в 15 веке (см. другие мои работы). И все это – результат работы мысли над обстоятельствами, закрепившийся в генах, а вовсе не инстинкт, какового слова я вообще не признаю. Ибо инстинкт на русский можно перевести: не знаю. И если понимать под инстинктом действие гипоталамуса, как у «поэтов», то инстинкт можно употребить одновременно ко всем животным, включая людей.

Работая над «загадочной» русской душой, я много читал о приматах. Хотя и пришел потом к выводу, что люди произошли не только от обезьян. Так вот, у одних видов есть забота о «пенсионерах», у других есть детские сады из «незамужних» родственниц, которым мамаши доверяют детенышей как самим себе. У третьих же существуют иерархии, причем иерарх так красиво–справедливо ведет себя с подчиненными, что нашим начальникам бы позавидовать. И почти ни у одного вида приматов нет откровенной вражды к другому виду, есть только достаточно корректное напоминание, что территория, например, – не ваша. И пришельцы, стесняясь, уходят. Хотя есть и отдельные любители покушать соседей. Редко, как и у нас. Все это я отношу к понятию первозданной совести, возникающей из опыта магии, то есть наблюдения и применения наблюдений на практике. А о том, что все в мире взаимосвязано, взаимно обусловлено и об этом всему и вся известно даже и неосознанно, вы уже читали. Но примеров из дикой жизни у меня не так много, хотя, если почитать книжки, найдется, что и в статью не влезет. Например, пингвины папа и мама очень стеснительно относятся к очередности вскармливания детеныша, не позволяя себе ни под каким видом взвалить эти обязанности на другого. Поэтому перейду к домашним животным, тут у меня своих собственных наблюдений достаточно.

Наша покойная догиня, ростом с меня, очень любила конфеты, которые собакам не рекомендуются. Поэтому, уходя из дома, мы поставили вазочку с полки на крышу серванта. Она вазочку, прыгая под два метра, сбила на пол, конфетки скушала, попутно разбив стекло в серванте и сломав стоявший рядом принтер. Но это все – мелочи по сравнению с тем, как она стеснялась, когда мы вернулись домой. Мы еле достали ее из–под кровати, куда она забилась от стыда, и сразу же ее простили, так как смотреть на ее мучения безучастно было невозможно.

Эта же английская леди очень любила полежать на нашей кровати, причем на правом боку, а голова обязательно на подушке, лапа – под щекой, как у меня. Просто – полная копия. И прекрасно знала, что делать этого нельзя, так как немедленно спрыгивала с кровати с моим появлением, стесняясь до изнеможения.

Сейчас у нас живет мопсиха – чемпион по прыжкам в высоту. Представьте, и эта спит точно так же, даже сейчас, когда я пишу эти строки в 3 часа ночи: голова на подушке, хотя ей это наверняка не совсем удобно, она же маленькая. Причем задачу я усложнил в преддверии написания этой статьи. Днем ей это делать запрещается, и она поступает точно так же как и ее предшественница, второпях спрыгивая с кровати и довольствуясь креслом, на котором ее законное место. Ночью же она спит у меня в ногах, причем ждет у себя в кресле моего отхода ко сну и следит за этим актом как хороший гэбист, прикрыв глаза газетой. Но в ту же секунду как я лег, бежит, запрыгивает на кровать и ложится рядом, как законная жена. Но если я засиживаюсь за столом допоздна, то – опять фокус. Ровно в полтретьего мопсиха, устав ждать, словно у нее на руке часы, и видя непорядок, запрыгивает на кровать и укладывается на мое место, в привычное мое положение, и делает это смело и одновременно укоризненно по отношению ко мне, ни капельки уже не стесняясь. Непорядок требует адекватного реагирования.

У нас есть и третья собачка, долгожительница, пекинес. Та не только на кровать запрыгнуть, ботинок не может перешагнуть, слишком маленькая и коротконогая. Но и у нее есть стеснительность. Ее основное правило в наше отсутствие лежать у двери, уткнув в нее нос и прислушиваясь к только ей одной известному шуму наших шагов за три этажа до нашей квартиры, и поднимать оглушительный лай, оповещая весь белый свет о нашем возвращении. Всегда, кроме одного случая. Когда, не вытерпев страданий, нагадит на пол. Тогда она забирается в самый дальний угол квартиры и ее приходится искать полчаса. Мне кажется, что она готова умереть от стыда.

Перейдем к сельскохозяйственным животным. У моей тещи и тестя в деревне мне запомнились две собаки и корова, все чрезвычайно стеснительные. Корова по складу своего характера – гулена. Возвращаясь со стадом в деревню, она никогда как все нормальные коровы не идет к себе в открытую калитку, а предпочитает бродить по деревне словно почтальон. Ей это безумно почему–то нравится, несмотря на то, что она прекрасно знает, что этого делать нельзя. Потому что как только теще, приготовившейся ее доить, надоест ждать свою животину и она появляется на улице, а у коровы прекрасное зрение, так она, подняв хвост трубой, несется к калитке галопом. Причем делает по широкой улице полукруг вокруг тещи и первой влетает как самолет в калитку, остановившись как вкопанная на месте привычной дойки и делая виноватый вид. Но в то же время как бы и посмеиваясь, дескать, вот я какая. Мы ее за этого съели.

Собака Мушка была не больше мухи, но ума – палата. Свиньи летом в деревне живут на улице, корыто для них установлено у калитки с уличной стороны, куда прямо через плетень выливается корм. Так надежнее, чтоб соседские свиньи не очень надеялись на дармовую еду. Но разве уследишь. В принципе и наши свиньи бежали к соседскому корму, и соседские к нам. И Мушка в годовалом возрасте поняла свою задачу без всякого учения, ибо научить ее этому не смогли бы и в цирке. Она знала своих свиней в «лицо» лучше нас самих и не позволяла соседским свиньям полакомиться ни одной каплей нашего корма, хватая их за ляжки своими остренькими зубками. И заметьте, свиной век короток – осенью их режут, так что Мушке приходилось каждую весну запоминать «лица» все новых и новых свиней. Это не столько стеснительность, сколько забота, но далеко ли они друг от друга?

Зато пес без имени жил в будке круглый год и отличался отменной стеснительностью. Зимой, известно, холодно и в будке – теплее. Притом деревенских псов едой не балуют, считая их как бы необходимыми по штату дармоедами, поэтому – еще холоднее. А что касается воров, то Алтай не Подмосковье, воров там отродясь не было. Так что пес без имени всю зиму сидел в будке, но страшно этого стеснялся, ведь он все–таки охранник. Кормил его тесть, как–то это принято. Женщинам свиней кормить работы хватает. Поэтому как только тесть выходил на крыльцо, пес виновато выскакивал из будки и принимался яростно облаивать белый свет, показывая тестю, что он – на посту. Притом пес делал вид, что не замечает хозяина, что он так же неукоснительно нес свою службу и без появления тестя. И отсюда я делаю вывод, что не за еду он старался, ибо неизвестно еще, принес ему тесть еды или просто вышел по нужде, что обычно в деревне делают гораздо чаще из–за отсутствия канализации, нежели кормят собак. Но все равно, при появлении женщины на крыльце пес даже не высовывал морду из будки, что говорит о недюжинном его уме.

Откуда все это? И еще столько, что не хватит и целой книги. И если опять свалить стыд и ум на инстинкт, то это же должно быть очень стыдно для человека. Это же будет откровенное вранье, притом по мелочам и без необходимости, что еще стыднее. Бессовестный же человек отвечает: «Стыд не дым, глаза не ест».

Надеюсь, вы теперь понимаете разницу между естественным формированием стыда – самого достойного чувства всего живого, и неуклюжим формированием псевдостыда у человека при помощи образа бородатого дядьки на небе и его непутевого «сына», выдуманных ловкими людьми специально для того, чтобы сбить людей с толку и подчинить себе.

Вообще говоря, надо вернуться к магии, у нее накоплен куда больший опыт по сравнению с церквами во взаимоотношениях чувств и окружающей действительности. И этот опыт надо не запрещать, как делают все церкви без исключения, а всячески пропагандировать. Пусть будет столько же книжек по этому вопросу, сколько есть на свете церковных книг. Только заметьте себе, что именно потому, что магия – главный, совершенно логичный и статистически доказуемый объект познания Бога в образе Взаимосвязанного Мира, церковь принимает гигантские усилия, чтобы ее уничтожить. И практически уничтожила, извратив наше природное сознание.

Начало извращению сознания положили первые строки Библии, когда именно за проявление стыда выдуманный дядька–бог выслал Адама и Еву из Эдема. Притом это сделано совершенно иезуитским способом, подменяя одно понятие другим. Дескать, животные не имеют стыда и потому не одеты. Хотя я исчерпывающе доказал, что животные стыд имеют, только он выражается не столь примитивным образом в виде одежды, которая, кстати, у животных и без бога–дядьки имеется – мех. Это во–первых.

Во–вторых, бог–дядька создал первым человека, а животных – позднее и только для прокорма венца творения, хотя это – чушь, и сегодня она отчетливо видна в науке антропогенез.

В третьих, отменив у животных первородный стыд, бог–дядька явно хотел, чтобы и люди его, первородный стыд, не имели. Иначе бы он не выгонял приодевшихся Адама и Еву из рая. И именно этим своим хитроумным актом бог–дядька положил начало придумыванию псевдостыда человеческого.

В четвертых, бог–дядька присвоил себе беззаконное право трактовать этот псевдостыд исходящим именно от него самого. Отсюда и выплыло Первозаконие, содержащее мешанину из литургии богу–дядьке и моральных заповедей, по которому и живут все нынешние церкви, а вместе с ними и мы с вами.

В пятых, явился Моисей и разделил Первозаконие на две его составные части: церкви оставил только литургию любому богу, какой кому нравится, и закрепил это во Второзаконии, где нет ни одной моральной заповеди, а мораль отдал суду, равному для всех. И этим самым отобрал у бога–дядьки незаконное его «право» присваивать себе источник морали и стыда. То есть вернул все к исходному состоянию. И именно в этом величие Моисея.

В шестых, церковь слегка растерялась от такого оборота событий, но быстро нашла, бессовестная, опять же иезуитский прием: назвала Первозаконие Второзаконием, чем уничтожила весь труд и мысль Моисея, и продолжила одурачивать народ. Постепенно самобытный стыд был уничтожен и вновь подменен псевдостыдом, исходящим от бога–дядьки. Но так как независимый от церкви суд уже был известен, она подмяла под себя и суд жесточайшим образом: кострами, разжигаемыми служителями бога–дядьки, вернее, его выдумщиками.

Но вернемся к первородному стыду, незамутненному религиозным псевдостыдом по бумажке. Ребенок начинает воспитываться мамой едва пройдя стадию гаметы. И на внутриутробной стадии проходит первые шаги магии, общения с природой во всем ее многообразии. Это стадия гипоталамуса. Потом наступает очередь слушаться маму с папой, потом – набираться собственного опыта. Наиболее восприимчивые становятся шаманами, наименее восприимчивые – простыми, обычными людьми. Но опыт магии в лучшем понимании этого слова, передаваемый из уст в уста и на примере, совершенствует стыд. Но это только совершенствование, поэтому оно – в сознании, а то, что приобретено, так сказать, с молоком матери – вне сознания, в гипоталамусе. Усовершенствование жизни через разум способствует ее продолжению и увеличению отрезка времени, основанного не на гипоталамусе, а на коре головного мозга. Именно этим отличается человек от животного. Ибо он может уже учиться не два года, а двадцать лет, родители прокормят. И все это время молодой человек будет вне религии изучать жизнь в ее основе, в единстве мира, и волей–неволей все более и более будет чувствовать, почти осязательно, Бога и стыд, исходящие от Бога как квазикомпьютерной системы Мира. Это и будет естественное развитие. Ему только надо помогать, акцентируя внимание человека только на одном: и придорожный камень, и аленький цветочек, и все остальное постоянно наблюдают за его действиями, оценивают их простейшей формулой: да, или, нет. И если «нет» его действиям несется со всех сторон, то это знак, что Бог все видит, что Он им недоволен, но не от собственного имени, а от имени всех или большинства составляющих Системы.

Главное, что здесь нет посредников–нахлебников, посредников–фальсификаторов сознания, но каждый – наедине с одним и общим для всего живого и мертвого Богом, ибо границы между «живым» и «мертвым» – нет.

И здесь Бога не боятся как бога–дядьку с топором или кнутом в руках, потому, что это постоянная работа сознания, и она не допускает крупных бед, за которое может последовать ощутимое наказание, крупная беда через ликвидацию мелких бед с большой вероятностью предупреждается, но естественно, не исключается. Поэтому и нужен независимый суд, которому при таком раскладе дел будет намного меньше, чем ныне, с искривленным сознанием.

Но я не собираюсь разрабатывать теорию Бога в подробностях, она должна разрабатываться всем совокупным сознанием и общением мира людей и «камней». Я выражу только свое мнение насчет того, следует ли молиться Богу? Я думаю, следует. Лично я молюсь. Это очищает душу от ежедневных мелких неприятностей, стыда за проступки и недостойные помыслы. Налагает будущую ответственность, то есть будущий стыд. И, в общем, успокаивает, аутотренинг называется. При этом надо учитывать, что человек одинок как камень на дороге, песчинка в море песка, как сам Господь Бог. Притом, даже Бог не знает будущего, как я сказал выше. И неизвестное будущее страшит. Форма мольбы – тоже не должна быть канонической как «Отче наш…», поэтому о своей форме я умолчу. Но она не такая как у нашего президента Путина.

Осталось обрисовать последствия создания религий. По самой постановке вопроса «родственных душ», рассмотренных выше, любая из религий объединяет людей в толпу, о качестве которой я уже сказал выше. И старинный, «намоленный» храм даже в своих кирпичах ее представляет, и не только представляет, но и действует. И люди это замечают. Поэтому конфессия как единое целое, и я уже сказал, что это извращенное целое, имеет немалое значение. Беда в том, что конфессий – много, и все они – извращенные. Именно поэтому между ними – вражда, тщательно прикрываемая доброжелательностью на словах. Самое главное при этом, что даже не иерархи тут превалируют, а общественное сознание толпы. И это намного хуже.

Идеологическая диссоциация разума

(Аналогии из Жана–Анри Фабра)

Введение

Эта статья недаром находится в той же папке что и статья «Бог», и папка даже называется «Бог». Дело в том, что приведенные здесь данные, если их принимать узколобо, прямо свидетельствуют, что бог в виде седого дядьки на небесах, раскрутившего мир, есть. И я очень удивляюсь, как это церковники преминули использовать эти данные для доказательств своей идиотской цели. Ведь в десять раз более идиотские применения математики для доказательства существования ихнего бога Николаем из Кузы (Кузанским), каковые смешны даже для нынешнего семиклассника, они с удовольствием использовали. Притом эти доказательства получены спустя тысячу с лишком лет после Аристотеля, истинного гения, которого и сегодня читать интересно. Я думаю, потому, что пути науки, сначала вытекающей из трудов по религии, в конечном счете разошлись с самой религией и церковники раз и навсегда предали любую науку анафеме. Но не в этом дело.

Что касается Бога с большой буквы, то я его представляю себе так, как описал в упомянутой статье. Но между ним и нами – такая пропасть, что он может вам представиться с моих слов более гипотетическим, чем это есть на самом деле. Поэтому я наш разум и разум высших животных (млекопитающих и даже приматов), якобы живущих целиком и полностью по инстинктам, все–таки поставил почти на один и тот же одинаковый уровень, и большую часть их якобы инстинктов перевел в наш в вами разум. Это сделать нетрудно, я кое–что повторю, и вам станет понятно, что так оно и есть.

Я прямой свидетель, что лошадь, прожившая безвылазно в шахте лет пять, отлично умеет считать до пятнадцати и никогда не ошибается. Лошади в шахте на заре моей горняцкой юности возили по рельсам вагонетки с углем и прочими грузами. Норма у них была 15 вагонеток, иначе они быстро надрывались, даже на овсе. А вы все знаете, что сдвинуть с места железнодорожный состав, если все вагоны находятся врастяжку, не под силу даже тепловозу, так как этот гигантский груз надо целиком стронуть с места. А инерцию покоя вы и без меня проходили в школе. Поэтому машинист сперва сдает состав немного назад, чтобы большинство вагонов стояли впритык друг к другу, тогда у каждого вагона в сцепках есть зазор, позволяющий не весь состав сразу тянуть, а – по одному вагону: стук–стук–стук. И пошло – поехало.

Лошадь в шахте делает то же самое, сперва естественно по воле коногона, но уже на пятый день своего шахтерского труда лошадь так поступает даже в случае, если коногон пьян или заснул. Она быстро соображает, что так состав стронуть с места в 15 раз легче. При сдаче назад хоть железнодорожного, хоть подземного состава вагоны стукаются буферами и раздается стук–стук–стук, ровно 15 раз. Если, конечно, правила выполняются, но они зачастую не выполняются. Стуков вагонеток либо меньше, и тогда лошадь это отлично чувствует, либо – больше, что тоже не обходится без ее внимания, у нее начинает вылезать наружу прямая кишка, совершенно как у человека, поднимающего непосильный груз. Но недаром же выбрано именно 15 вагонов, это как раз составляет умеренную тяжесть, притом средне статистически именно так и происходит. Поэтому любая подземная лошадь, живые еще коногоны не дадут мне соврать, внимательно считает стук буферов, и больше 15 вагонов (по ее понятию 15 стуков) не повезет, хоть ты ее запори кнутом. Встречаются, конечно, и глупые лошади или малообразованные, но в 85 процентах случаев происходит именно так.

Перейдем к собакам. Собака моей тещи знала в лицо всех своих свиней, а они ведь ежегодно меняются, и никогда не подпускала к тещину корыту, стоящему на улице у забора, всех прочих свиней, будь они даже председателевы. Другая собака, тестя, как только он выходил зимой на крыльцо, выскакивала из будки и начинала облаивать весь белый свет, стесняясь, что греется там и не сторожит двор как следует.

Остановлюсь на тещиной корове и, думаю, достаточно, а то у меня подобных примеров – пруд пруди. Так вот, корова эта очень любила погулять по деревенской улице после возвращения стада в деревню. И никак не хотела как все прочие, сразу заходить в специально для нее открытую калитку. Это сильно напоминает детей, которых в дом с улицы не загонишь. И теща вынуждена была каждый день выходить на деревенскую улицу, благо она в деревне была одна, и загонять ее силой, причем это была целая комедия. Корова отлично знала, что ее выйдут загонять. Знала она и то, что если теща и она сама вместе войдут в калитку, то ей не миновать наказания, теща огреет хворостиной, которая больше напоминает черенок от лопаты. Поэтому корова, искоса поглядывая на тещу, выманивала ее подальше от калитки, а потом неслась мимо нее стрелой и подняв хвост трубой. Теща оставалась посреди улицы и пока шла до калитки, успокаивалась, а корова ее встречала посередь двора с таким видом, будто она тут стоит не только после пастбища, а вообще никуда не выходила со двора с вчерашнего дня.

Я, конечно, и далее могу продолжать, но лучше вам почитать, например, «Белый клык» и кучу других гораздо более литературных произведений, чем мои, и все там – истинная правда. Потому я и заключаю, что у высших млекопитающих гораздо больше аналитического ума нежели инстинкта. При этом этот аналитический ум именно самосознание, как вы только что видели. Самосознание себя в окружении нас.

Установив, что высшие животные (читайте также мою статью «Почему ныне из обезьян не происходят люди») от нас отличаются по интеллекту только тем, что не ходят десять лет в школу, я решил спуститься немного ниже по иерархической лестнице, прямиком к насекомым. Притом не к групповым (социальным) типа пчел и муравьев, а к – индивидуалам, типа нас с вами. Поэтому я и оказался в книге гениального энтомолога позапрошлого века Жана–Анри Фабра «Осы–охотницы».

Но если уж я там оказался, то надо и о нем кое–что сказать, причем его же собственными словами. Например, он пишет: «Энтомологи обыкновенно поступают так: берут насекомое, накалывают ее на длинную тонкую булавку, помещают в ящик с пробковым или торфяным дном, прикалывают под ним этикетку с латинским названием и на этом успокаиваются. Меня не удовлетворяет такой способ изучать насекомых. Что мне из того, сколько члеников в усиках или сколько жилок в крыльях, волосков на брюшке или на груди у того или иного насекомого? Я только тогда познакомлюсь с ним, когда буду знать его образ жизни, инстинкты, повадки».

Вот почему я его так сильно полюбил. И добавлять тут больше нечего.

Зачем мы понавешали так называемые «камеры наблюдения»?

Фабр обследует норку осы вида сфекс, когда этот сфекс приносит добычу к своей норке в два раза тяжелее самого себя. («Однажды я отнял у песчаной аммофилы гусеницу, которая была в пятнадцать раз тяжелее самой осы»). Добыча эта не убита, а парализована тремя уколами жала и она будет жива, но неподвижна еще больше месяца, как раз столько времени, чтобы личинка сфекса могла питаться живой плотью, но не мертвечиной, чтобы не отравилась продуктами распада – трупным ядом. Но пока не в этом дело. Дело в том, что сфекс обязательно перед норкой сваливает со своего горба парализованного жука и идет проверять норку, оставив жертву около устья. Фабр за это время отодвигает жука от норки подальше и ждет, что будет дальше? Из норки появляется сфекс, видит, что добыча его не на своем месте, и снова подтаскивает к норке, а сам вновь ныряет в нее. Фабр полагает, что проверять, не занята ли норка паразитом, который в его отсутствие отложит свое «кукушкино» яичко, из него вылупится личинка паразита, быстрее поедающая и растущая, так что его собственная личинка погибнет от голода. Но, опять же, не в этом дело. А в том, что Фабр сорок раз подряд отодвигал парализованного сверчка, и сфекс сорок раз подтаскивая его вновь к устью норки, спускаясь в нее каждый раз на проверку. Фабр устал с ним соревноваться и бросил эту затею, решив, что сфексу «чужда способность приобрести хотя бы малейшую опытность из своих собственных действий».

Затем Фабр нашел другую колонию сфексов. И начинает вновь отодвигать от норки парализованных сверчков. «После двух или трех раз с прежним результатом сфекс садится на спину сверчка, схватывает его челюстями за усики и без задержек втаскивает в норку. Кто остался в дураках? Экспериментатор, которого перехитрила умная оса. И соседи его, хозяева других норок, где раньше, где позже, словно догадываются о моих хитростях и без остановок вносят дичь в свои галереи». Фабр заканчивает: «У сфексов как и у нас: «что город, то норов, что деревня, то обычай»».

Замечу сразу, что я не занимаюсь энтомологией как таковой, меня интересует только проявления разума и инстинкта, а также соотношения их друг с другом. В смысле, не путаем ли мы вилку с бутылкой. Что касается нежелания сфекса приобретать опытность, то я недаром употребил заголовок насчет камер наблюдения, каковые навешиваются собственно не для пользы, а для того, чтобы показать некую приверженность моде и размер кошелька. Поэтому 30 процентов камер, навешенных во всех углах, вообще не работают, в 30 процентах камер нет пленки или давно обрезаны провода, 30 процентов что–то пишут, только никто никогда не смотрит, что там написано, и только 10 процентов выполняют задачу, для которой камеры, собственно, и подвешены. Но ведь мода на камеры не проходит, она, наоборот, шествует по планете как миниюбки или мобильники. Поэтому тот упрямый сфекс, который 40 раз повторял заведомо неэффективное действие, мне сильно напоминает любителей развешивать, где надо и не надо, камеры наблюдения.

Напротив, та колония сфексов, которая после второго–третьего раза прекращала делать глупость, неплохо соображает. И, я думаю, что таких колоний за прошедшее со времен Фабра (1823–1915) годы стало больше, ибо они не затрачивали свои силы на бессмысленную работу, а применили их с большей для себя и своего потомства пользой. Отсюда вытекает несколько следствий.

Во–первых, сам факт анализа ситуации и принятия решения, исходящего из анализа, не у отдельного сфекса, а у целой их колонии ни что иное, как разум, ибо запись туда, где раз и навсегда записан инстинкт, сам принцип этого анализа как–то не очень согласуется с понятием инстинкта. Я к этому вопросу еще вернусь на более конкретном материале, а пока скажу, что любой анализ ситуации и принятие на основе этого анализа решения и конкретного действия как раз и является разумом. А закладывание в инстинкт отдельных элементов разума, мне кажется схоластикой, точнее – иезуитством.

Во–вторых, должны найтись много Фабров, каковые бы начали тренировать сознание сфексов. И таковые нашлись в данной конкретной колонии. Я даже вполне готов предположить, что в результате вторые сфексы научились понимать движение времени, и у них выходило, что именно за тот промежуток его ничего страшного с норкой не могло случиться. Так что и проверять так часто норку ни к чему. Первая же колония сфексов жила в таком многочисленном окружении воров или вредителей, что и сорок раз проверять норку не считалось у них лишним.

«Не смерть, ни жизнь», но модификация

Фабр пишет: «Съев последнего сверчка, личинка начинает ткать кокон. Эта работа занимает менее двух суток. Теперь личинка может, защищенная своим непроницаемым покровом, впасть в то глубокое оцепенение, которое ею овладевает. Начинается безымянное состояние (ни сон, ни бодрствование, ни смерть, ни жизнь), которое длится примерно десять месяцев. Тогда перед нами появится молодой сфекс».

Давайте заглянем в матку женщины, где лежит оплодотворенная сперматозоидом яйцеклетка. Там ведь тоже образуется червячок, личинка, и эта личинка кушает свою маму. Недаром в это время у женщины происходит самый сильный так называемый токсикоз. Потом наступает очередь ткачества кокона, у людей этот кокон называется плацентой. А так как в матке у женщины гораздо уютней, чем в земляной норке на глубине 15 сантиметров в зимнюю пургу и весеннюю слякоть, с вполне реальной возможностью попасть под каблук сапога, то и женский кокон – плацента служит лишь границей между мамой и ребенком. Который пока – просто червячок.

В связи с этим фраза Фабра ни сон, ни бодрствование, ни смерть, ни жизнь является заведомо несправедливой. Ведь он знает, что в кокон на 10 месяцев спрятался червячок, а из кокона выйдет совершенно взрослый сфекс, которому остается только расправить аккуратно и четко сложенные наподобие парашюта свои крылья. Но ведь и человечек появляется на свет точной копией взрослого человека, со всеми без исключения атрибутами, включая половые органы. И почему–то мы не говорим, что ребенок в утробе матери ни спит, ни бодрствует, ни умер, ни живет. Мы говорим, что он растет, развивается, хотя более знакомые с этим делом утверждают, что он проходит все стадии всего живого на земле, включая стадию рыбы с жабрами. Другими словами, он модифицируется, притом весьма ускоренными темпами, проходя, в том числе и стадии сфекса.

Именно в стадии куколки как сфекс, так и человек совершает фантастическое превращение, примерно такое же невероятное, как наковальня или кувалда превратились бы в компьютер или хотя бы в мобильный телефон. Поэтому отношение к кокону сфекса должно быть точно такое же, как и к кокону человека. Тогда простому люду была бы более понятна биология. И вообще жизнь на земле.

Тут возникает два вопроса. Зачем–то ведь надо проходить эти стадии? И почему они у человека проходят за один раз, а у сфекса разделяются на стадию червячка–личинки и куколки. На второй вопрос ответить легко. Сфекс хотя и больше обычной мухи, но по весу он такой же, что говорит за его не слишком большую как жирность, так и вес мяса, каковое обладает невероятной силой, сфекс может даже немного пролететь с весом, превышающим раз в десять свой собственный. А наши машины и самолеты могут передвигаться только с весом, равным собственному весу. Видите, какая эффективность? И все благодаря тому, что в сфексе и вообще у насекомых воды (основной состав жира) в организме относительно раза в три меньше, чем у млекопитающих. То есть, насекомое ни в коем случае не может прокормить свое потомство своей плотью как люди, например. Поэтому яичко сфекса можно выкормить только чем–то посторонним, о чем и заботится его мама. Но так как у разных там ископаемых питекантропов находят в желудках остатки насекомых, то, само собой разумеется, что насекомые – предварительный этап эволюции человека. И этап этот не столь эффективен.

На первый же вопрос, о необходимости прохождении всех предварительных стадий высшими животными, включая стадию сфекса, ответ сейчас тоже – простой. Доказывать я это буду позже на примерах Фабра, а сейчас пока скажу, что прямое восстановление железа из руды придумано людьми тысячи на три–четыре лет позже стадийного производства железа через чугун.

Выбор пищи для своего ребенка

Фабр пишет: «Сравните эти три вида (отличающиеся друг от друга так же как пароход, паровоз и паровая молотилка – мое) и согласитесь со мной, что от проницательного взгляда сфекса не отказался бы и опытный ученый. Странная особенность выбирать дичь: охотник словно руководится указаниями какого–нибудь знатока–систематика вроде Лятрейля. <…> Итак, вокруг Средиземного моря мы имеем пять видов сфексов, и все они кормят своих личинок прямокрылыми. Но и в другом даже полушарии, на Маврикиевых островах родственник сфекса – хлорион сдавленный охотится на прямокрылых. <…> Однажды мне посчастливилось: я видел, как сфекс изменил любимой дичи. Он ловил кобылок – родственниц саранчи. Подобные наблюдения когда–нибудь послужат материалом для того, кто пожелает на солидных основаниях построить здание инстинкта».

Далее Фабр описывает довольно долго и подробно, насколько по внешнему виду, окраске и строению отличаются друг от друга отдельные виды прямокрылых, но сфекс не обращает на это никакого внимания, были бы они только прямокрылыми. И в конечном счете приходит к мысли, что у всех прямокрылых одинаковое строение нервной системы, поэтом их можно парализовать одним и тем же методом, но об этом – ниже.

Для понимания же того, что однажды сфекс изменил любимой дичи на родственниц саранчи, у меня есть собственное мнение. И именно потому, что Фабр представил мне солидные основания к построению здания инстинкта. Любой, у кого жена была бы хоть раз беременна, знает, как она мучается, особенно в первое время беременности, желанием чего–нибудь такого съесть, а чего – не знает. Какие у нее в это время бывают фантазии насчет еды, причем, за исключением соленых огурцов, у всех – разные. Я даже читал рассказ «Соленый арбуз» забытого, но хорошего писателя на эту тему. И соленый арбуз, потребовавшийся беременной женщине середь зимы в Сибири, где и летом–то их нет, это еще – лучший случай, так как она знала, что ей все–таки требовалось конкретно. В большинстве же случаев это ей совершенно неизвестно, просто хочется чего–нибудь эдакого, чего никак не появляется ни на столе, ни в магазине. И я это пишу к тому, что она ведь в это самое время кормит собой свою личинку. И личинка эта высасывает из нее какой–то химический элемент или целую химическую формулу, без которой сама будущая мать чувствует себя недостаточно комфортно. И хорошо, если это обыкновенный кальций, который можно отколупнуть от стенки деревенской избы и съесть наподобие шоколадной конфетки «Мишка на севере».

Если бы у женщины действовал инстинкт, то она бы точно знала, что она хочет съесть. Но она не знает, исключая натрий, который есть во всем солененьком (NaCl), так как хлор – отрава. А натрий, в свою очередь, требуется ее червячку, например, для развития мозга или временных жабр.

Перейдем к осе. Она ведь чего–то такое тоже истратила на свое яичко, она ведь ловит саранчу вместо чего–то привычного именно тогда, когда она уже готова расстаться со своим яичком навсегда. И она чувствует точно так же как и мать человеческая, что у нее при росте яичка чего–то там не хватало, без чего яичко у нее вышло какое–то некондиционное. И исправить это можно, лишь покушав саранчи, как у нас витаминизированный лимон. Но, так как мы про людей–то слишком мало знаем, то, что же говорить о сфексе, захотевшем поймать для своей личинки саранчу?

На приоритете инстинкта или разума я остановлюсь в другом месте.

Охота и парализация

«Охотник хватает за загривок толстого озимого червяка и держит крепко, не обращая внимания на корчу гусеницы. Взобравшись на спину добычи, оса подгибает свое брюшко и размеренными движениями, не спеша, словно опытный хирург, начинает колоть. Ни одно кольцо не остается без удара стилетом. Аммофила знает сложное строение нервного аппарата своей добычи и наносит гусенице столько же уколов, сколько у той нервных узлов». Потом Фабр детализирует:

«- гусеница схвачена за загривок. Вот она быстро колет жалом в грудь, начиная с третьего и кончая первым кольцом;

— теперь, когда гусеница потеряла большую часть подвижности, аммофила, не спеша, колет одно кольцо за другим. Гусеница неподвижна, и только челюсти ее движутся, челюсти ее примерно как для нас гильотина;

— аммофила схватывает гусеницу челюстями за загривок и минут 10 мнет челюстями место сочленения головы к первому грудному кольцу. Движения челюстей резки, но размеренны, словно оса каждый раз проверяет их воздействие. Их было столько, что я устал считать. Когда они прекратились, челюсти гусеницы больше не двигались».

Затем Фабр восклицает: «Кто научил их этому искусству? Когда молодая оса, разорвав свой кокон, выходит из своей подземной норки, ее предшественники, у которых она могла бы научиться, давно умерли. И сама она умрет, не увидев своих детей. Примерно как мы рождаемся, умея сосать грудь».

Я пока не буду останавливаться на том, зачем оса мнет затылок гусеницы. Фабр это потом объяснит сам. Я лучше остановлюсь на опытном хирурге. Если проведение этой сложнейшей операции принять за инстинктивное, то, несомненно, бог есть! Ибо никто другой не может написать на жестком диске осы эту программу, такую безукоризненную. И всем священникам, включая патриархов всех родов и конфессий, надо ежедневно цитировать нам, дуракам, эти строки.

Но дело в том, что есть особенности, каковые я перескажу своим языком:

1) Нередко оса парализует грудь только двумя уколами, иногда она колет даже один раз.

2) Если оса колола не все грудные кольца при первом нападении, она сделает это потом. Иной раз я видел, что три грудных кольца были уколоты дважды: в начале нападения и позже, на втором этапе.

3) Как правило, парализуются все кольца туловища по порядку, спереди назад, даже последнее кольцо. Но нередко оса не колет два–три последние кольца.

4) Редкость: оса начинает второй этап с хвоста к голове, причем снова колет грудные кольца, уже проколотые при первом этапе.

5) Не всегда аммофила сдавливает (мнет) загривок гусеницы своими челюстями. Если ее челюсти не слишком работают, оса обходится без мятия загривка. Оса воздерживается от излишней операции. Неподвижность челюстей аммофиле нужна, только пока она ее тащит, так как при малейшей неловкости челюсти осу перекусят пополам. Ее личинке же эти челюсти, даже подвижные, не страшны, так как яичко прикрепляется к гусенице так, что челюсти не достанут вылупившуюся из яичка личинку.

Заметьте, какую высокую цену имеют слова Фабра, приведенные в начале статьи на предмет насаживания энтомологами насекомых на булавку под этикеткой с перечислением жилок на крылышках. Именно из этих пяти пунктов следует, что бог тут не причем. И на жестком диске осы, называемом инстинктом, записан не строгий и неизменный порядок действий, который выполняет оса – железный компьютер, а прямо–таки порядок рассуждений типа ответов на обстоятельства: «да», «нет», «или». Что и является не инстинктом, а – разумом.

Главных принципов парализации два: 1) гусеница должна быть положена в норку живой, но недвижимой. Чтоб она не махала руками и не стряхивала с себя кушающей ее живьем личинки. 2) гусеница не должна перекусить надвое саму охотницу, пока она ее тащит, укладывает в норке и прикрепляет к ней свое будущее дите. А теперь смотрите на перечисленные пять пунктов и соображайте. И вы неминуемо придете к выводу, что каждое свое действие оса сопровождает раздумьем: «да», «нет», «или». И это уж точно не инстинкт.

Перейдем к осе по имени каликург и пауку эпейра полосатая. Каликург примерно как Моська, эпейра – как слон, относительно, разумеется. Но у пауков в противоположность другим насекомым центр нервной системы всегда один примерно как у нас голова. Только он на месте нашего сердца. Поэтому паука можно парализовать одним ударом стилета, а не жалить его в каждый отдел как гусеницу. Передаю слово Фабру.

«При приближении каликурга паук принимает такую же оборонительную позу, как и тарантул. Каликург не обращает внимания на угрозы: у него проворные ноги и быстрый натиск. Быстрый обмен ударами — и эпейра лежит, опрокинутая на спину. Каликург уселся сверху, брюшком к брюшку, головой к голове. Своими ножками он придерживает ножки паука, а челюстями — его туловище.

Сильно подгибает брюшко, выпускает жало и… Минутку, читатель! Куда вонзится жало? Судя по тому, чему нас научили другие осы–парализаторы, можно подумать, что в грудь, чтобы уничтожить движения ножек. Вы думаете? Я думал так же. Что ж, не краснея за наше общее невежество, признаемся, что оса знает больше нас. Ей известно, как обеспечить себе успех подготовительным маневром, о котором никто из нас не подумал. Около рта эпейры есть два острых кинжала, каждые с каплей яда на конце. Каликург погибнет от укола ими. Операция парализатора требует полной точности укола, а потому нужно сначала обезоружить жертву, а потом уже делать операцию.

С большими предосторожностями и особенной настойчивостью жало каликурга погружается в рот паука. И тотчас же ядовитые крючки бессильно закрываются, и столь опасная дичь становится безвредной. Теперь брюшко каликурга отодвигается назад, и жало погружается позади последней пары ножек, посередине груди, почти там, где она соединена с брюшком. В этом месте покровы тоньше и проколоть их легче, чем в других частях груди, одетых в крепкий панцирь. Нервный центр, управляющий движениями ножек, расположен немного выше точки укола, но жало направлено вперед, и оно попадает как раз туда, куда нужно. Этот укол вызывает паралич всех восьми ножек.

Итак, два укола. Первый укол в рот, чтобы обезопасить самого оператора, второй — в грудной нервный узел для безопасности личинки. Так должен вести себя и охотник за тарантулами, отказавшийся под колпаком выдать мне свой секрет. Теперь я знаю его приемы парализатора: меня познакомил с ними его товарищ» (конец цитаты).

Такой инстинкт кроме бога вложить в каликурга тоже вроде бы никто не может. И сам Фабр не дает никаких исключений из правила, по которым можно было бы заподозрить не инстинкт, а разум. Придется рассуждать самому, имея, прежде всего, в виду уже изложенное выше. Аммофила, желая избавиться от страшных клыков озимого червяка, которого Фабр забыл назвать по имени, мнет ему загривок, под которым Фабр имеет в виду нечто вроде мозга. Притом, когда клыки не сильно шевелятся, достаточно успокоенные первым уколом в грудь, мозг аммофила не мнет. Она ясно понимает, что мозг можно только слегка помять, но не отравлять его, ибо гусеница загниет, и ее дитя останется без свежей пищи. На это показывает сам Фабр, описывая, как аммофила после каждого цикла мятия приглядывается к гусенице. Дескать, не достаточно ли? Тут страшно переборщить точно так же, как и недоборщить. Ведь мозг гусеницы, слегка помятый, должен начать работать в прежнем режиме, когда она ее доставит на место. Иначе овчинка не стоит выделки.

Перейдем к каликургу и эпейре. Не думаете же вы, что бог их создал самыми первыми на земле точно в таком же виде, как они попались на глаза Фабру. Иначе я вам подсчитаю количество видов на земле по энциклопедии «Жизнь животных» и вы сами уж подсчитаете, сколько богу понадобится времени для создания всей этой многотысячной оравы видов животных. А если серьезно, то давайте перейдем, например, к восточным единоборствам, фильмов про это вы насмотрелись. Приемы этой борьбы создавались веками, но и сейчас еще не закончился этот процесс, иначе бы сами эти виды давно бы уже закончились, вытесненные более эффективными пистолетами. И заметьте при этом, что если бы каждый из бойцов сперва обдумывал, вернее, придумывал прием, а потом его выполнял, то это был бы не поединок, а нечто, подобное лаборатории, где оперируют подопытных крыс. Все приемы должны быть многократно натренированы, и выполняться автоматически, примерно как по инстинкту, не рассуждая. Попалась рука – выдернул, попалась нога – оторвал, попалась голова – отвернул наподобие водопроводного крана. То есть все зайцы еще до нашей эры должны быть съедены волками или лисами.

Теперь обратите внимание на слова Фабра с большими предосторожностями и особенной настойчивостью, на успех–неуспех подготовительного маневра, каковые совсем не нужны, если речь идет исключительно об инстинкте. Ибо инстинкт – машина. И особенно учтите, что жало в грудь паука втыкается туда, где панцирь тоньше, а уж после прокола направляется туда, где расположен главный нервный центр. Или вы думаете, что и единоборцы–люди не учитывают особенностей строения и приемов противника. Вон боксеры с длинными руками тоже ведь стремятся навязать бой противнику с короткими руками на длинной дистанции. Или я не прав?

Ах, вы думаете, что столько ума не поместится в такой маленькой голове? Так и атом маленький, а сколько в нем загадок, и не только загадок, даже ядро его по мнению умных физиков неисчерпаемо, как и сама Вселенная. Кроме того, Фабр в данном случае не говорит, что бывают победы жертвы над агрессором, но в других–то случаях – говорит. И по известным не мифическим войнам это даже видно.

И, наконец, что вы предпримете, если не можете кормить ребенка своей грудью? Кормилицу ведь наймете, или будете бегать на молочную кухню. А каликургу как быть? В нем ведь почти нет воды, как я объяснил выше. В общем, я не люблю снобизм людей, особенно ученых. Но я еще не окончил про парализацию.

Фабр: «Иной раз оса доставляет свою добычу к норке сразу, но чаще — с перерывами. Сфекс тащит эфиппигеру и вдруг оставляет ее и бежит к норке. Он расширяет вход, подравнивает порог, укрепляет потолок. Делается все это быстро: всего несколько ударов лапками. Потом возвращается к эфиппигере, хватает ее за усик, тащит. И опять оставляет ее, словно ему снова пришла какая–то мысль в голову. Все ли благополучно внутри жилья? Сфекс, оставив добычу, спешит к норке, залезает в нее. Выходит наружу, бежит к своей дичи, снова волочит ее к норке.

Я не поручусь, что и на этот раз он без задержек доставит добычу на место. Я видел такого сфекса, который покидал свою дичь пять или шесть раз. Может быть, он был мнительнее других или просто забывал о мелких подробностях своего жилья и все проверял по нескольку раз. Правда, иные идут домой без остановок, даже не отдохнут в пути.

Вывод из рассказанного ясен: окончив рытье норки, сфекс отправляется за уже парализованной добычей. Очевидно, он сначала охотится, а потом роет норку. Такое изменение обычного для роющих ос порядка я приписываю тяжести добычи лангедокского сфекса. Он прекрасный летун, но эфиппигера слишком тяжела, и по воздуху ее далеко не унесешь. Сфекс тащит ее волоком, упираясь в землю, и только крайняя необходимость понуждает его к самым коротким перелетам» (конец цитаты).

Из этой цитаты я вижу не столько предмет науки Фабра, сколько самого Фабра. Он всю почти свою жизнь был самым зависимым человеком, примерно как поденщик, каковым он всю жизнь и был, зарабатывая себе на хлеб учительством в самых незначительных сельских школах. Поэтому он не устает повторять избитую истину, что вся жизнь насекомых определяется инстинктом. И в то же самое время он с фактами в руках постоянно доказывает, что здесь – разум. Притом, он прямо не пишет о разуме насекомых, удовлетворяя то ли высокое школьное начальство, то ли научно–общественное мнение, но разум из его наблюдений так и прет.

Вы когда–либо задумывались об инстинкте, например, швейной машинки? Ведь она делает такие одинаковые стежки, просто залюбуешься. И петельки так аккуратно сооружает на каждом стежке. Ну и представьте тогда, чтобы она то и дело возвращалась проверить уже сделанные стежки как у Фабра: расширяет вход, подравнивает порог, укрепляет потолок, и все это быстро, всего несколько ударов лапками. А потом швейная машинка начала бы распарывать уже сшитое, словно ей пришла какая–то мысль в голову. Притом одна бы швейная машинка все это делала, а иная швейная машинка шила бы без остановок, даже не отдохнув.

Или вот такой факт, прямо показывающий обучаемость, а значит и интеллект: «И вот сфекс снова карабкается вверх по стене. И опять добыча положена неудачно, опять она скатывается с выпуклой черепицы и падает на землю. Сфекс в третий раз поволок ее по стене на крышу. Но на этот раз не оставил лежать на черепице, а без задержки утащил в норку». Никак швейная машинка начала соображать, дважды повторяя шов, если оборвалась нитка? Но и это еще не все.

«Если даже в таких условиях сфекс не попытался лететь с добычей, значит, ему трудно летать с таким тяжелым грузом. Желтокрылый сфекс может переносить свою более легкую добычу лётом, и он селится в компании соседей. Тяжесть добычи заставляет лангедокского сфекса рыть норку там, где дичь поймана, принуждает его к уединению». Да швейная машинка строчила бы даже вокруг Земли, пока ей не выключат электроэнергию. И не задумывалась бы, селиться ли ей одной у данной хозяйки, или оказаться на швейной фабрике в компании соседок.

Продолжим: «Сфекс тащит себе в норку эфиппигеру. Я быстро перерезываю ей усики. Сфекс продолжает идти вперед, но скоро останавливается: тяжелый груз исчез. Он оборачивается, выпускает из челюстей отрезанные усики и спешит назад. Но его эфиппигера исчезла, вместо нее другая, положенная мной.

Сфекс подходит к эфиппигере, осматривает ее, обходит со всех сторон. Останавливается, смачивает лапку слюной и начинает промывать себе глаза. Он словно говорит: «Ах, сплю я или не сплю? Ясно вижу или нет? Ведь это не моя добыча. Кто это провел меня!» Так или иначе, но сфекс не спешит схватить мою эфиппигеру. Он держится в стороне и не обнаруживает ни малейшего желания овладеть добычей. Я придвигаю к нему эфиппигеру, я почти вкладываю в его челюсти ее усик. Я хорошо знаю смелость этой осы: сфекс без малейшего колебания берет из рук добычу, которую у него отнимешь, а потом опять предлагаешь.

Что же это? Сфекс пятится, вместо того чтобы схватить предлагаемую ему дичь. Я снова кладу эфиппигеру на землю, и та ползет навстречу осе. Увы! Сфекс продолжает пятиться и наконец улетает. Я больше не видал его. Так, к моему смущению, закончился этот опыт, столь меня взволновавший.

Позже, когда я познакомился со многими норками, я понял причину моей неудачи. В норках сфекса я всегда находил только самок эфиппигеры, а во время моей беготни по винограднику я поймал самца. Конечно, сфекс не захотел взять моей дичи. «Самца на обед моей личинке! За кого вы ее принимаете?»

Каков вкус у этих лакомок! Они умеют отличать нежное мясо самок от более грубого мяса самцов. И какая зоркость у охотника, сразу отличающего самца от самки! Длинный яйцеклад саблевидной формы на конце брюшка — вот заметное отличие самки от самца; по форме тела и окраске они очень схожи» (конец цитаты).

Положим, отличить самца от самки можно и по инстинкту. Швейная машинка тоже отличает тонкую ткань от грубой, больших рассуждений тут не требуется. Но вот как вложить в инстинкт градацию весов груза, который тащит эфиппигера? По инстинкту–то оса должна бы притащить в свою норку одни лишь отстриженные Фабром усики, а не выплевывать их как ненужный мусор. И зачем он, промыв свои очи, сокрушается, бродит вокруг нее в искреннем недоумении, мастерски переданном Фабром? И если уж он не подозревает по инстинкту Фабра в мистификации, то определенно корит себя: «Как же я так оплошал, ведь это мужик, а не баба!» Причем заметьте, записать такой хитроумный и многовариантный инстинкт на жесткий диск каждой осы, когда вообще, не будь на свете Фабра, этот инстинкт вообще бы не потребовался никогда в ее жизни – это ведь совершеннейшая глупость природы. С чем нельзя согласиться.

Дальше Фабр логично рассуждает: «…если полупарализованная эфиппигера безопасна для личинки, то у сфекса с ней немало возни. Движения лапок у нее сохранились почти целиком. Своими коготками она цепляется за травинки по дороге, и сфексу становится еще труднее тащить свою и без того тяжелую добычу. Ее челюсти хватают и кусают с обычной силой, а брюшко охотника тут же, совсем рядом. Сфекс идет, высоко приподнявшись на своих длинных ножках, и — я уверен — все время следит, чтобы не оказаться схваченным челюстями. Секунда рассеянности — и страшные клещи вопьются в брюшко охотника.

Иногда, в особенно трудных случаях, если не всегда, приходится угомонить эфиппигеру, и сфекс умеет делать это. Как? Человек, даже ученый, потерялся бы в бесплодных попытках, может быть, даже отказался бы от трудной задачи. Пусть он возьмет один урок у сфекса. Этот великолепно знает свое дело. Никогда не учившись, не видев, как это делают другие, сфекс поступает так, словно в совершенстве знает все тонкости строения нервной системы. Нервные узлы, управляющие движениями челюстей, помещаются в голове. Если их повредить, движения челюстей прекратятся. Как это сделать?

Вот что я записал сейчас же после этой операции. Добыча слишком противилась сфексу, цепляясь за траву. Он останавливается, схватывает шею добычи челюстями, не делает раны, но мнет при этом головной мозг—головной нервный узел. После такой операции эфиппигера становится совершенно неподвижной. Вот факт во всем его красноречии. Конечно, я взял себе эту эфиппигеру, чтобы хорошенько рассмотреть ее. И, само собой разумеется, что я поспешил проделать такую же операцию над двумя живыми эфиппигерами.

Я сжимал и сдавливал пинцетом головные узлы, и эфиппигеры быстро впали в состояние, схожее с состоянием жертв сфекса. Однако они звучат своими цимбалами, если я покалываю их иголкой, да и лапки сохраняют способность неправильных и вялых движений. Несомненно, так было потому, что я не поражал их грудных узлов, как это делает сфекс. Признаюсь, я гордился тем, что сумел проделать эту операцию почти так же хорошо, как и оса. Так же хорошо? Что я там говорю! Подождем немного и тогда увидим, что мне еще долго нужно посещать школу сфекса.

Проходит несколько дней, и мои эфиппигеры умирают, они по–настоящему умирают: через четыре–пять дней перед моими глазами два гниющих трупа. А эфиппигера сфекса? Она и через десять дней после операции была вполне свежа. Больше того, всего через несколько часов после операции сфекса к ней вернулись все ее прежние движения, она пришла в то же состояние, в котором находилась до сдавливания головных узлов. Сфекс подверг свою добычу только временному оцепенению, чтобы без помех дотащить ее до норки. Он так ловко сдавил ее «мозг», что вызвал оцепенение всего на несколько часов. Я же, вообразивший себя его соперником, был только неискусным колбасником и убил моих эфиппигер: раздавил, может быть, своим пинцетом столь деликатный орган, как головной «мозг». Если я и не краснею от моей неудачи, то лишь потому, что вряд ли кто сумеет состязаться в ловкости с этими искусными операторами. Теперь–то я понимаю, почему сфекс не колет жалом головные узлы. Капля яда, введенная сюда, уничтожила бы главный центр нервной деятельности и повлекла бы за собой смерть. А осе нужна не смерть, а только временный паралич добычи» (конец цитаты).

Во–первых, вы должны еще помнить, как каликург успокаивал эпейру, вернее ее страшные и ядовитые крючки – уколом в рот, во второстепенную систему управления крючками, а потом атаковал главный и единственный центр, управляющий всеми остальными мышцами. И там же упомянуто об аммофиле, мнущей мозг. И здесь вновь, уже сфекс, тоже мнет мозг. Значит, это не индивидуальный прием, а нечто похожее, например, на апперкот, каковой можно применить в любом из единоборств и в любой расе и нации. То есть, это система приемов. Поэтому гипотетический бог должен вкладывать эти методы в машины по своему выбору, вернее без разбору, а как придется.

Во–вторых, я ведь недаром приводил эту длинную цитату со всевозможными подробностями. Это дает мне право сказать, что без обратной связи, осуществить эту операцию невозможно. То есть, по сложности эта операция приближается если и не к пересадке сердца, то к коронарному шунтированию – точно. А такие операции, знаете, как происходят? Там же вокруг больного дюжина высококлассных узких специалистов, больной весь опутан проводами, а на стенках висят экраны с жизненными показателями, на которые вся дюжина врачей то и дело поглядывает. И специально для этого предназначенная медсестра не успевает им вытирать пот со лбов. Конечно, главный командир тут есть, только и второстепенный командир может прошептать ему на ухо: «Поспеши, больной уходит». Тут что главное? Непрерывная и многофакторная обратная связь. Иначе получится не операция вперемешку с реанимацией, а прозекторский стол во главе с одним–единственным патологоанатомом. Каковым и оказался сам великий Фабр. А эта всеобъемлющая обратная связь преследует единственную цель – не навреди! И вся эта дюжинная орава врачей непрерывно прокручивает в своих головах разумных бесконечную вереницу информации, и непрерывно принимает все новые и новые решения. И каждое из них – верх интеллекта.

А теперь подумайте, возможно ли все это записать в виде какой–либо неизменной цепочки действий на бумаге или на диске, и не отступать от нее никогда и ни при каких обстоятельствах? Ведь это и будет инстинкт дюжины смелых! И это будет абсурд.


Как съесть в одиночку слона в жару так, чтобы не дать ему протухнуть?

Вы хоть можете себе это представить, не заглядывая, как школьник к соседу в тетрадку, на ниже приведенную цитату? Парализованная дичь не протухнет и два месяца кряду. Если ее не трогать, не есть. Но она же для того и предназначена, чтобы ее личинка ела медленно, недельки две, а на термометре – под сорок. Объем парализованной личинки бронзовки, которую предстоит съесть личинке осы сколии в шестьсот – семьсот раз больше ее самой. Передаю слово Фабру.

«С каждым днем голова сколии все глубже погружается в брюшко бронзовки. Передняя часть тела личинки сколии вытягивается и суживается, принимая довольно странную форму. Задняя часть личинки постоянно находится снаружи, и она имеет форму и величину, обычную для личинок перепончатокрылых. Раз проникнув в тело жертвы, передняя часть остается там до последнего глотка. Она выглядит совсем тонкой, словно странный хвостик. Такая форма тела встречается у личинок и других роющих ос, питающихся крупной парализованной дичью. Таковы, например, личинки лангедокского сфекса и щетинистой аммофилы. Но у личинок, питающихся мелкой многочисленной дичью, такого резкого сужения не бывает.

С первого движения челюстей и до тех пор, пока дичь не будет совершенно съедена, личинка сколии не вынимает головы из внутренностей поедаемой добычи. Я подозреваю причины такого постоянства. Я думаю даже, что здесь требуется особое, специальное искусство есть. Личинка бронзовки — единственный кусок еды, и этот кусок должен оставаться свежим до последней минуты. А потому молодая личинка сколии должна начинать еду осторожно, всегда в строго определенной точке: входная ранка всегда проделывается там, где был прикреплен головной конец яйца. По мере того как удлиняется передняя часть туловища, и личинка все глубже погружается в тело добычи, еда производится с известной последовательностью. Сначала съедаются менее важные части, потом те, уничтожение которых еще не убивает жертвы, и, наконец, те, потеря которых несет с собой смерть и быстрое загнивание провизии.

После первых укусов в ранке дичи выступает кровь. Она легко переваривается личинкой–крошкой. Это своего рода «сосание молока». Затем поедается жировое вещество, обволакивающее внутренние органы. Такую потерю бронзовка может выдержать и не погибнуть. Потом наступает очередь мышц, и только в последнюю очередь сколия принимается за самые важные части: нервные центры и дыхательную, трахейную, сеть. Тогда жизнь угасает, и личинка бронзовки превращается в пустой мешок, совершенно целый, кроме входной дырочки на брюшке. Теперь кожица может гнить. Благодаря последовательной еде личинка сколии сохранила припасы свежими до конца, и ей осталось только окуклиться. Толстая, здоровая личинка вытаскивает свою длинную «шею» из пустого мешка и принимается ткать кокон.

Возможно, что я и ошибаюсь в последовательности поедания органов: не так просто узнать, что происходит внутри личинки бронзовки. Но главные особенности способа еды сколии очевидны: сначала съедаются органы, менее необходимые для сохранения жизни добычи. Прямые наблюдения подтверждают это только отчасти, но исследования личинки бронзовки дают много больше. Толстая и здоровая вначале, личинка бронзовки словно тает изо дня в день. Она увядает, сморщивается, обращается в конце концов в пустой мешочек, стенки которого спадаются. И все же в течение всего этого времени мясо личинки бронзовки свежо. Не говорит ли это, что главные очаги жизни съедаются последними?

Посмотрим, что случится с личинкой бронзовки, если с самого начала поразить ее важнейшие органы. Проделать такой опыт легко. Швейная игла, раскаленная и сплющенная, а потом опять заостренная, дает мне крохотный ланцет, вполне пригодный для деликатной операции. Этим инструментом я проделываю крохотную ранку и вытаскиваю через нее часть нервной системы. Все кончено! Пустяковая с виду ранка превратила живое существо в труп. Уже на следующий день личинка буреет и начинает разлагаться. И тут же рядом другие личинки, съеденные на три четверти сколиями, совершенно свежие.

Несомненно, что столь разнящиеся результаты зависят от степени важности пораженных органов. Разрушая нервные центры, я бесповоротно убиваю животное, которое завтра же превратится в кучу гнили. Личинка сколии начинает с жировых запасов, потом переходит к крови и мышцам и не убивает своей добычи до самого конца. Ясно, что если бы сколия начинала с того, с чего начал я, то ее добыча превратилась бы в разлагающийся труп.

Правда, самка сколии впустила в нервный центр личинки капельку яда, но ее операция совсем не похожа на мою. Она действовала, как деликатный физиолог, вызывающий только оцепенение, я же вел себя, как грубый мясник. Приведенный в оцепенение ядом сколии, нервный центр не может больше вызывать сокращения мускулов, но кто скажет нам, что парализованные нервные центры перестали быть полезными для поддержания скрытой жизни. Пламя потухло, но в светильнике сохранилась раскаленная точка. Я, грубый мучитель, не только тушу лампу: я выбрасываю светильню. То же сделала бы и личинка сколии, если бы она ела как придется, повреждая нервные центры.

Все подтверждает это. Сколия и другие личинки, обед которых состоит из крупного насекомого, едят по правилам, едят так, что до последних глотков провизия остается живой, а значит, и свежей. Когда добыча маленькая, то осторожность не нужна. Посмотрите, как обедает личинка бембекса среди кучи мух. Она хватает муху и начинает ее есть то с головы, то со спины, то с брюшка. Оставляет ее, чтобы схватить другую, переходит к третьей, к четвертой. Она словно пробует и выбирает лучшие куски. Искусанная, искромсанная, муха быстро загнила бы, если бы не была съедена за один присест. Допустим, что личинка сколии принялась бы есть с такой же бестолковостью. Она погибла бы возле своей огромной дичи, которая должна сохраняться свежей в течение двух недель. Искромсанная провизия через день–другой превратилась бы в зловонную падаль.

По–видимому, это искусство осторожного поедания не так уж легко и просто. Стоит личинке сбиться с пути, и она уже не может применить своих талантов умелого едока. Можно задать вопрос: с любой ли точки можно начинать еду? Опыт покажет нам это. Я стараюсь вывести почти полувзрослую личинку сколии из того положения, какое она занимает на брюшке бронзовки. Ее длинную «шею», погруженную в брюшко добычи, вытащить оттуда трудно: нельзя сильно беспокоить личинку. Терпеливо я потираю ее концом пинцета и в конце концов добиваюсь своего. Тогда я перевертываю личинку бронзовки спиной кверху и кладу ее в маленькое углубление, выдавленное в земле пальцем. На спину бронзовки я кладу личинку сколии. Теперь мой питомец находится в тех же условиях, что и раньше, с той лишь разницей, что под его челюстями спинная, а не брюшная сторона бронзовки.

Всю вторую половину дня я наблюдаю за пересаженной личинкой. Она двигается, прикладывает свою маленькую головку к телу жертвы то здесь, то там, но нигде не останавливается. День оканчивается, но, кроме беспокойных движений, ничего не было. Голод, говорил я себе, заставит решиться и укусить. Я ошибался. На другой день я вижу личинку еще более беспокойной. Она ощупывает все, но нигде не решается укусить. Я жду еще полдня. Безрезультатно! А между тем двадцать четыре часа воздержания должны были пробудить хороший аппетит. К. тому же в обычных условиях она ест не переставая.

Голод не может заставить личинку сколии укусить добычу в непривычном месте. Может быть, ее челюсти недостаточно сильны для этого? Нет. Кожа личинки бронзовки на спине не толще, чем на брюшной стороне, да и прокусывает же кожу только что вышедшая из яйца личинка. Раз это может сделать она, то подавно в силах проделать и полувзрослая личинка. Значит, это не бессилие, а упорный отказ кусать в том месте, которое должно остаться целым.

Как бы там ни было, но мои попытки заставить сколию начать свою еду со спины добычи кончились неудачей. Означает ли это, что личинка хоть сколько–нибудь дает себе отчет в опасности нарушений «правил еды»? Безрассудно даже на минуту останавливаться на такой мысли. Отказ от еды в неположенном месте продиктован инстинктом.

Я беру новый запас дичи. Вытаскиваю голову одной из сколий наружу и оставляю эту сколию на брюшке жертвы. Она беспокойно ощупывает покровы брюшка, колеблется, ищет и никуда не запускает своих челюстей. Она ведет себя точно так же, как сколия, посаженная на спину бронзовки.

Кто знает? — повторю я. Может быть, с этой стороны она поранила бы нервные узлы брюшной цепочки, имеющие для жизни не меньшее значение, чем сердце, лежащее на спинной стороне. Сколия не должна кусать где придется: неудачный укус превратит запас пищи в гниль.

Итак, снова упорный отказ прокусить кожу жертвы не в той точке, в которой было прикреплено яйцо. Нет сомнения, что оса–мать выбирает эту точку, как самую благоприятную для будущей личинки, но я не могу понять причин именно этого выбора. Отказ личинки прокусить кожицу жертвы в каком–либо ином месте показывает строгость правил, внушенных инстинктом.

Ощупывая кожу бронзовки, личинка сколии, положенная на брюшко жертвы, рано или поздно находит зияющую рану. Если она уж очень медлит, то я могу кончиком пинцета направить туда ее головку. Тогда сколия узнает проделанное ею отверстие и мало–помалу погружается во внутренности бронзовки. Первоначальное положение сколии как будто восстановилось. А между тем успех воспитания такой личинки очень неверен. Может быть, все будет хорошо, и личинка сделает себе кокон. А случается, и не редко, что личинка бронзовки быстро темнеет и начинает гнить. Тогда темнеет и сколия, вздувается и перестает двигаться, не вытащив головы наружу. Она умирает, отравленная разлагающейся дичью.

Почему так внезапно испортились припасы? Я вижу лишь одно объяснение этому. Обеспокоенная в своих действиях, сбитая с пути моим вмешательством, вновь положенная на рану, личинка повела себя не как нужно. Она стала грызть наудачу, и несколько укусов положили конец остаткам жизни ее добычи. Гибель жертвы повела к смерти и самого хищника.

Мне хотелось вызвать смертельные результаты нарушения правил еды еще и другим способом. Пусть сама жертва спутает действия сколии.

Личинка бронзовки, заготовленная самкой осы, глубоко парализована, и ее неподвижность изумительна. Я заменяю парализованную личинку другой, похожей на нее, но полной жизни, непарализованной. Для того чтобы помешать ей свернуться и раздавить или столкнуть сколию, я делаю ее неподвижной. Очень тонкой проволочкой я привязываю непарализованную личинку бронзовки брюшком вверх к пробковой пластинке. Проделываю маленькую щелку в коже, там, где сколия откладывает яйцо. Кладу моего питомца головой на эту ранку. Сколия принимается грызть рану, проделанную моим скальпелем, погружает «шею» в брюшко добычи. Два дня все идет как будто хорошо. Потом личинка бронзовки начинает темнеть, загнивает, и личинка сколии умирает.

Легко объяснить причины смертельного исхода этого опыта. Я помешал бронзовке шевелиться, но мои проволочные путы не могли прекратить содроганий мышц и внутренностей. Бронзовка сохранила полную чувствительность, и боль от укусов вызывала движения внутренних органов. Эти легкие содрогания сбивали с толку сколию, она кусала как придется и погубила бронзовку. С добычей, парализованной по известным правилам, так случиться не может. Жертва утратила чувствительность, она не только неподвижна внешне: укусы не вызывают у нее и каких–либо содроганий внутренних органов. Ничто не беспокоит сколию, и она со всей точностью следует мудрым правилам еды.

Неуверенный в подлинной причине неудачи, я начинаю новый опыт. На этот раз я беру совершенно здоровую личинку носорога и привязываю ее к пробковой пластинке так же, как я делал это с бронзовкой. Проделываю, как и всегда, маленькое отверстие на брюшке жертвы. Тот же отрицательный результат: носорог разлагается, сколия погибает. Впрочем, это можно было предвидеть. Моя питомица не знакома с этим сортом дичи, а всякие содрогания непарализованной личинки должны были помешать ей грызть как нужно.

Начинаю снова, теперь с дичью, парализованной не мной, а большим знатоком этого дела. Накануне я раскопал у подножия песчаного обрыва три ячейки лангедокского сфекса. В каждой лежали эфиппигера и только что отложенное яйцо. Вот подходящая для меня дичь: она парализована по всем правилам искусства.

Я помещаю моих трех эфиппигер, как обыкновенно, в банку, дно которой покрыто слоем земли. Снимаю яичко сфекса и на каждую эфиппигеру, слегка проколов ей кожицу на брюшке, укладываю молодую личинку сколии. Мои воспитанницы в течение трех–четырех дней кормятся этой дичью, столь для них непривычной. По сокращениям их пищеварительного канала я вижу, что питание совершается правильно. Резкое изменение пищи не отразилось на аппетите сколий, и все идет так же, как и в обычных случаях, когда дичью служит личинка бронзовки. Но благополучие это непродолжительно. На четвертый день все три эфиппигеры загнивают, а сколии умирают.

Этот результат довольно красноречив. Если бы я оставил на месте яичко сфекса, то вылупившаяся из него личинка кормилась бы эфиппигерой. В сотый раз я был бы свидетелем непонятного факта: поедаемое кусочек за кусочком насекомое худеет, сморщивается и все же в течение почти двух недель сохраняет свежесть, какой обладает только живое существо. Но личинка сфекса заменена личинкой сколии, блюдо осталось прежним, но питомец иной. И вот вместо свежего мяса — гниль.

Припасы остаются свежими до конца развития личинки не потому, что яд, впущенный при парализации, обладает противогнилостными свойствами. Три эфиппигеры были оперированы сфексом. Если они сохраняются свежими под челюстями личинок сфекса, то почему же загнили, когда сфексов заменили сколии? Предохранительная жидкость, действовавшая в первом случае, не утратила бы своих качеств и во втором. Дело не в жидкости, а в том, что обе личинки обладают специальным искусством есть, и зависит это искусство от сорта дичи. Сфекс кормится эфиппигерой. Это его исконная пища, и он так поедает ее, что жертва до конца остается свежей: в ней до самого конца сохраняется искра жизни. Но если бы он стал поедать личинку бронзовки, то совершенно иной сорт дичи не позволил бы ему проявить свои таланты едока. И вскоре дичь превратилась бы в кучу гнили. Сколия в свою очередь умеет кормиться личинкой бронзовки, но ей неведомо искусство есть эфиппигеру. Весь секрет именно в этом.

Еще одно слово, которым я воспользуюсь в дальнейшем. Я заметил, что сколии, которых я кормлю эфиппигерами, находятся в прекрасном состоянии, пока припасы сохраняют свежесть. Они начинают чахнуть, когда дичь портится, и погибают, когда она разлагается. Значит, причина их смерти не непривычная пища, а отравление одним из тех ужасных ядов, которые образуются в разлагающемся животном и которые химики называют птомаинами. Поэтому, несмотря на роковую развязку моих опытов, я остаюсь при своем убеждении: если бы эфиппигеры не загнили, то сколии жили бы, и я их выкормил бы, пусть и совсем непривычной для них пищей.

До чего тонки эти опасные правила, которым следуют плотоядные личинки ос–парализаторов! Может ли наша физиология, которой мы справедливо гордимся, безошибочно указать, в какой последовательности нужно есть дичь, чтобы она до конца сохранила свежесть? Как могла эта жалкая личинка научиться тому, что неведомо нашей науке? Ею руководит инстинкт» (конец цитаты).

Вы, надеюсь, заметили сколь неумело, зато часто нас заклинает Фабр: «руководит инстинкт». И вы, надеюсь, знаете, что к таким методам всегда прибегают тогда, когда сами в этом не уверены. А если не знаете, то я вам напомню хотя бы лозунги ЦК КПСС. Они прожужжали нам все уши: «КПСС – ум, честь и совесть нашей эпохи!», хотя создали безмозглую систему, бесчестием ее поддерживали и бессовестно врали нам на каждом шагу. «Наше поколение будет жить при коммунизме!», – лет сорок подряд твердили они. Хотя первое наше поколение уже померло, а сами они уже лет 50 знали, что никакого коммунизма вообще в природе не может быть, или надо отменять биологию соревнования заодно с русской поговоркой: своя рубаха – ближе к телу.

Впрочем, Фабр всего–навсего – хитрец. Он твердит заклинания и тут же подробно опровергает их. Примерно как правозащитники–журналисты в коммунистические времена умели писать между строк. Я уже говорил, что он был маленький человек, а церковь в те времена была не слабее 15–летней давности коммунистической партии. Поэтому для интерпретации инстинкта правильной еды мне уже будет мало сравнения ее с коронарным шунтированием.

Тут можно только предположить, что этот инстинкт – это записанная в булавочной головке сфекса примерно половина «Большой советской энциклопедии», гигабайта эдак полтора. Чего в нашей голове разумной, сами понимаете, записать невозможно. Иначе бы энциклопедии не издавались. И сфекс не только бы умел извлекать из нее отдельные статьи, но и соображать, какая именно из статей ему в сию минуту требуется. Притом, еще в стадии яичка он должен так набить руку, что в следующей стадии червячка мог бы так умопомрачительно сложно кушать, чтобы перед стадией куколки уже уметь укладывать кирпичи лучше всех каменщиков в мире, собранных вместе. Впрочем, про укладку кирпичей я рано загнул, оно у меня – ниже.

На этом остановлюсь, сформулирую свое собственное заклинание, основанное на простом здравом смысле: инстинкт в таком виде – невозможен. И я это еще несколько раз повторю ниже.


«Невежество инстинкта», оно же – «заблуждение»

Хотя тут два заголовка у Фабра, но я их свел в один. Итак, великий умница Фабр делает опыты.

1 опыт. Сфекс тащит эфиппигеру за усики к норке. Фабр, пока сфекс проверял порядок в норке, укорачивает усики – торчат по миллиметру. Сфекс, хотя ему очень неудобно, тащит за оставшиеся кончики. Фабр отстригает усики у самого лба эфиппигеры. Сфекс хватает эфиппигеру за щупик, «его нисколько не беспокоит перемена в способе упряжки». Фабр обрезает все щупики. Сфекс, «подходит и принимается искать, за что бы ухватиться. Делается отчаянная попытка: раскрыв во всю ширину свои челюсти, сфекс пробует схватить ими эфиппигеру за голову. Он много раз повторяет эту попытку, но без успеха: челюсти скользят по круглой, гладкой и твердой голове. Сфекс прекращает свои попытки. <…> Почему же сфекс даже не пробует ухватиться за одну из ножек или за кончик яйцеклада? Что же, поможем ему. Я подсовываю к его челюстям то ножку, то кончик яйцеклада. Сфекс упорно отказывается, а затем вообще бросил добычу. Он только что поражал нас своими знаньями, когда сжимал мозг эфиппигеры, чтобы вызвать у ней длительный обморок. И он же оказался совершенно неспособным совершить самое простое действие, если оно выходило за круг его привычек».

А вы, любезный читатель, способны? Хотите, я вам сейчас докажу, что даже умницы, выдумавшие первый автомобиль, к этому были неспособны? Иначе бы они вопреки здравому смыслу, диктующему расположить двигатель поближе к ведущим колесам, не расположили бы его впереди, наподобие лошадей, запряженным в дилижанс. И вынуждены были придумывать трансмиссию. И ведь паровоз точно таким же образом сконструировали, как конную повозку, причем так идиотски, что машинисты целый век потом смотрели на дорогу через боковое окно, высовываясь на морозе до пояса. И только к эре тепловозов и электричек, наконец, сообразили, что так не годится.

А обезьяны? Надеюсь, вы знаете, что согласно распространенным представлениям обезьяны умнее сфексов? Они даже способны удлинять свою руку с помощью выломанной палки, причем ломают не живое мокрое деревцо, кора которого не дает отделить отломленную палку, а выбирают сухое, оно хорошо ломается. Между тем, три–четыре обезьяны, каждая из которых не может свернуть камень, под которым экспериментаторами спрятана вкусная еда, никак не догадываются объединить свои усилия. Тогда как пчелы и муравьи это делают, не задумываясь.

То есть, в живой природе и даже у венца творения есть, как и у сфексов (каковые, не забудьте, просто – большие мухи) некие психологические пороги, через которые очень трудно, почти невозможно перешагнуть. И паровоз, выходит, умнее человека, так как он настойчиво и бесперспективно показывает всем своим видом, что так делать нельзя.

2 опыт. Сфекс отложил яйцо на грудь эфиппигеры в своей норке и начал заделывать ее камешками и пылью до будущего выхода из нее нового сфекса, прошедшего стадию личинки и куколки. Фабр отстраняет работающего сфекса, аккуратно вытаскивает из норки эфиппигеру с отложенным на ее груди яичком. «Положив эфиппигеру в коробочку, я уступаю место сфексу. Он находился совсем близко, пока я грабил его постройку, и теперь, найдя дверь открытой, входит в норку. Через некоторое время он выходит оттуда и принимается старательно заделывать вход. Сфекс входил в пустую норку и долго оставался в ней. Он должен был видеть, что в камере ничего нет, и все же заделывает вход столь усердно, как будто в норке все в порядке. Заделав норку, сфекс покинул ее навсегда». Фабр объяснил себе этот феномен совершенно глупой работы «неизбежным следствием предшествующих поступков», то есть неизбежной очередностью и последовательностью работ.

Дорогие люди, разве вы не знаете, что как только вы положили где–нибудь асфальт, так вам надо буквально на следующий же день прокладывать под асфальтом кабель? Неужели вы не можете предусмотреть такую мелочь? Нет, я лучше расскажу вам о ваших строительных недоделках и глупой работе. Вы же почище сфекса оштукатурите стены, а потом начинаете проводить провода, ломая штукатурку, а потом снова штукатурите, и если бы только два раза, вы же раз пять штукатурите одно и то же место. Сперва после проводов, потом после прокладки труб и так далее, а уж потом оказывается, что штукатурка вообще наложена не по отвесу, так что низ шкафа у жильцов вроде бы стоит у стены, а верх шкафа – на полметра от стенки. И уже сами жильцы начинают штукатурить в шестой раз. Ладно, сфекс задела пустую норку, не разглядел, что она пустая. Но позовите прораба, который сделал ваш дом, притом у него нет другой работы, кроме как следить за качеством. И он же ведь прямо глядя в ваши злые глаза будет уверять, что ваш отвес врет, уровень барахлит, а не открывающиеся двери сделаны точно по проекту. Хорошо, что сфекс не умеет говорить, а то бы он Фабру столько причин представил, по каковым он закопал пустую норку, что Фабр бы даже не упомянул об этом в своей книжке. А потом бы показал лапкой на паровоз и спросил бы: «разве это работа? Вот ваш гробовых дел мастер Безенчук – это другое дело, гроб как огурчик».

3 опыт. Личинке надо 4 сверчка, чтобы выкормиться, Фабр это проверял. Сверчки практически одинаковы по весу и объему. Однако у сфексов встечаются норки и по три сверчка и даже – по два. Фабру «кажется, что эти факты доказывают слабость арифметики желтокрылого сфекса. Он способен точно сосчитать, сколько сверчков нужно поймать, но не может проверить количество дичи, поставленной в норку. Участь инстинкта – быть одновременно и высочайшим знанием, и изумительной глупостью, в зависимости от того, в каких условиях действует насекомое, в нормальных или случайных».

Вообще–то это не доказательство, ибо со сфексами в пути могут случиться всякие неприятности, на которые сам Фабр был великий мастак. К тому же сам Фабр пишет, что этот вид сфексов, заготавливающий не одну личинку для своего дитяти, а несколько, убивает их, а не парализует. Это видно на примере мух, которых личинка кушает без разбора (см. выше). В третьих, именно поэтому такого вида сфекс постоянно подкладывает своему наследнику свежеубитых мух или сверчков, и вполне вероятно, что сфекс донесет еще недостающее количество сверчков. Если, конечно, не будет изловлен Фабром на этом благородном пути и посажен под стеклянный колпак. Но можно на это взглянуть и с другой стороны. Например, еще Аристотель заметил, что даже вреди наций есть разная склонность к рабству, некоторым это даже как бы нравится, например, россиянам. Но и среди рабов есть разное отношение к порученному делу, встречаются люди, которые работают не за страх, как говорится, а за совесть. Они просто не могут плохо работать, хотя большинство вообще не терпит работу, и всячески от нее отлынивают. В связи с этим уместен вопрос, почему бы и сфексам не поступать, как люди? Но если сфексы поступают именно так, то никакого инстинкта в них нет, инстинкт должен демонстрировать неуклонное однообразие поступков.

Однако со сфексами покончено, вернемся к пелопею: с ним пора начать делать опыты. «Ячейка у него недавно закончена, и охотник появляется с первым пауком. Он кладет его в ячейку и прикрепляет к брюшку его яичко. Проделав все это, он улетает за другим пауком. Я пользуюсь его отсутствием: вынимаю из ячейки дичь с яйцом. Что сделает пелопей по возвращении? Он приносит второго паука и укладывает его в ячейку так старательно, словно ничего не случилось. Потом приносит третьего, четвертого, пятого… Пока он отсутствует, я вынимаю из ячейки и этих пауков, и каждый раз пелопей видит пустую ячейку. Два дня он старался наполнить эту бездонную ячейку, из которой я вынимал каждого принесенного паука. После двадцатого паука охотник, руководясь, может быть, чувством усталости, счел, что запас пауков достаточен, и заделал пустую ячейку.

Прежде чем прийти к заключению, приведем еще один, но более поразительный опыт того же рода. Я уже говорил, что вполне готовое гнездо пелопей покрывает общей крышкой из грязи. Я застаю его как раз при начале этой работы. Гнездо прилеплено к оштукатуренной стене. Мне приходит в голову мысль снять гнездо со стены. Может быть, я увижу что–нибудь новое?

Действительно, я увидел нечто новое, до невероятности нелепое. Когда я снял гнездо, то на стене осталась лишь тоненькая полоска, обрисовывавшая контур снятого гнезда. Внутри этого контура стена осталась белой, и ее цвет резко отличался от пепельной окраски снятого гнезда. Прилетает пелопей с комочком грязи. Без колебаний, сколько я заметил, он садится на пустое место, где было гнездо, прилепляет сюда принесенную грязь и немного расплющивает ее комочек. Эта работа и на самом гнезде была бы такой же. Судя по тому, как спокойно и усердно работает пелопей, можно думать, что он штукатурит свое гнездо. На деле же насекомое работает только на том месте, где это гнездо находилось. Другой цвет, плоская поверхность стены вместо выпуклого гнезда — ничто не смущает строителя. Тридцать раз он прилетал с все новыми и новыми комочками грязи и каждый раз безошибочно прилеплял их внутри контура бывшего гнезда. Его «память» изумительно точно указывала ему место гнезда, но ничего не говорила ни об его цвете, ни о форме, ни о строении поверхности.

Насекомое несвободно и несознательно в своей деятельности. Она лишь внешнее проявление внутренних процессов, вроде, например, пищеварения. Насекомое строит, ткет ткани и коконы, охотится, парализует, жалит точно так же, как оно переваривает пищу, выделяет яд, шелк для кокона, воск для сотов, не отдавая себе отчета в цели и средствах. Оно не сознает своих чудных талантов точно так же, как желудок ничего не знает о своей работе ученого химика. Оно не может ни прибавить ничего существенного к своей деятельности, ни отнять от нее, как не может изменять пульсацию своего сердца. Если изменить условия его работы, то оно не поймет, и будет продолжать так, словно ничего не случилось, хотя новые обстоятельства требуют изменения обычного хода работы. Ни время, ни опыт ничему его не научают. Ожидать, что насекомое существенно изменит свои повадки, — это все равно, что ждать, чтобы грудной ребенок изменил приемы сосания» (конец цитаты).

На первый взгляд – это сильный аргумент, но давайте, разберем его внимательнее. Во–первых, никакому дураку до Фабра не приходило в голову воровать у пелопеев гнезда. Поэтому в практике поколений пелопеев не принято изучать, на месте ли гнездо? Иначе бы и венец творения ежесекундно думал бы о том, что ему нужно дышать. И тогда бы у него не было времени не только на изобретение идиотского по конструкции паровоза, но даже и спросить себя: что же я есть такое на белом свете? Главное же у пелопея, запомнить с наибольшей точностью координаты своего гнезда в этом хаосе, называемом природой. И Фабр доказал, что это у пелопея отлично получается. Вот если бы пелопей начал строить крышку из грязи (каковую надо еще найти и изготовить в жарком Провансе, а это достаточно сложная технология, поиск и организация труда), у Фабра, например, на лбу, тогда – другое дело. На пелопея можно было бы вешать всех дохлых кошек.

Перейдем к двадцатому пауку, принесенному пелопеем, когда их надо всего четыре, как сам Фабр утверждает. Может пелопей и не умеет считать до двадцати, но до четырех он считать точно умеет. И если у него воруют пауков, то, что же ему делать? Ведь и мы с вами хотим, чтобы наши дети были сыты.

Скажите мне в связи с этим, когда вы щелкаете семечки, вы их считаете? Может быть, у вас принято взвешивать масло, намазывая его на хлеб? А землекоп считает, сколько он лопат земли выбросил из траншеи? В лучшем случае он прикидывает, сколько ему еще метров траншеи прокопать до обеда. То есть, рутинные, мелочные, не имеющие отношения к общему составу действия подробности вы не учитываете и не обращаете на них ровно никакого внимания. Это будет слишком засорять ваш мозг. Вообще–то вы и сами можете попробовать одновременно считать вдохи, глотки воды, зернышки в купленном пакете гречки, не забывая впрок почесать все свое тело, ибо где–нибудь все равно зачешется. Но недаром же придумана поговорка, у кого что болит, тот о том и говорит. И вообще вы можете поставить себе цель выучить телефонный справочник на идиотский предмет, вдруг какой–то номер понадобится.

Другими словами, то, что мы сами ни под каким видом не будем делать по причине своей разумности, мы требуем от пелопея, чтоб он это делал непременно, и тогда мы посчитаем его не то чтобы разумным, а просто действующим по инстинкту. Но разум–то как раз в том и заключается, чтобы не делать непрерывно того, что может потребоваться в одном случае на миллион. Иначе бы мы не переставали думать даже во сне, чтоб не забыть завтра ключи от квартиры. И, разумеется, тут же сошли бы с ума от перегрева проводов в голове и короткого замыкания.

О чувстве усталости, «достаточности» запаса пауков и заделке пустой ячейки. Кто пробовал наполнить водой бездонную бочку, знает, что не чувство усталости, а бесперспективность заставляет прекратить это дело. Ибо бесперспективность раньше и яснее чувствуется, чем усталость. И именно бесперспективность, а не усталость должна руководить пелопеем, ибо согласно инстинкту пелопей должен был умереть на этой работе. А он все–таки оставил в себе сил еще и на заделку ячейки. А если оставил эти силы, то явно – соображает. И все–таки, почему он заделал пустую ячейку? Тут ответ может быть такой. Допустим, вы делает скворечник. Для вас это трудная работа, вы ее, как и пелопей делаете в первый раз. Поэтому у вас находятся в работе все инструменты, какие только у вас есть. И все равно, скворечник у вас не получается. В конечном счете, вы выбрасываете на помойку весь безвозвратно испорченный материал. Но инструмент–то вы не выбрасываете, вы его наоборот тщательно протираете тряпочкой и аккуратненько складываете на предназначенное ему место. Признайте, что пелопей поступает именно так. Во–первых, это вызывает некое удовлетворение и снимает стресс от неудачи. Во–вторых, позволяет вам обмануть себя, что дело все–таки как бы сделано. В третьих, почему вы отказываете в этом пелопею? И вообще, почему люди неизменно и широко празднуют окончание любого строительства, даже перенесение уборной на новую яму.


Инстинкт сверхразумный

«Ячейки осы эвмена наполнены дичью. Гусеницы эти, ужаленные неизвестным мне способом, не вполне неподвижны. Их челюсти сохранили способность хватать все, что им попадется, туловище свертывается и развертывается. Брюшко делает резкие взмахи, если его пощекотать кончиком пера. Куда отложено яичко, оказавшееся среди этой копошащейся кучи, где столько челюстей могут укусить, а ног разорвать? Когда корм личинки состоит всего из одной гусеницы, этих опасностей нет: яичко отложено не куда попало, а в безопасном для будущей личинки месте. У аммофилы щетинистой оно недоступно ударам ножек, да и парализованная гусеница неподвижно лежит на боку, не может ни сгибаться, ни вытягиваться. Только что вылупившаяся из яйца личинка аммофилы может рыться в брюхе гусеницы–великана; никакая опасность ей не угрожает.

В ячейке эвмена условия совершенно иные. Гусеницы не вполне парализованы. Они бьются, если до них дотронуться булавкой, а значит, должны судорожно подергиваться и при укусе. Если яичко отложено на одну из гусениц, то только ее сможет безопасно съесть личинка — при условии, что яйцо было отложено в удобном месте.

Но ведь остаются другие гусеницы, не лишенные средств защиты. Попавшая в их кучу личинка непременно будет растерзана. Много ли нужно, чтобы погубить и яичко! Достаточно какого–нибудь пустяка: рядом копошится куча гусениц. Это яичко маленькое, цилиндрическое, прозрачное, как хрусталь. Оно так нежно, что портится от малейшего прикосновения, а малейшее надавливание губит его. Нет, ему не место в куче гусениц. Из одной ячейки эвмена мне довелось вытащить несколько гусениц, начавших окукливаться. Очевидно, что их превращение началось в ячейке, то есть после операции, произведенной над ними осой. В чем же состоит эта операция? Не знаю: я никогда не видел эвмена на охоте. Несомненно, гусеницы были уколоты жалом. Но в какое место, сколько раз? Неизвестно. Достоверно одно: оцепенение очень неполное, иной раз гусеница даже способна окукливаться.

Какую же хитрость применяет эвмен, чтобы предохранить яичко от опасности? Я страстно желал узнать это. Ни редкость гнезд, ни трудность поисков, ни жгучее солнце и истраченное время не могли уничтожить этого желания. Я хотел видеть, и я увидел.

Вот в чем заключается мой прием. Острием ножа и пинцетом я проделал маленькое окошечко в куполе эвмена Амедея и эвмена яблоковидного. Я делал это очень осторожно, прекращая работу, как только отверстие становилось достаточным, чтобы следить за тем, что происходит внутри ячейки. Что же там происходит?

Я останавливаюсь, чтобы дать читателю время. Пусть он подумает, какое предохранительное средство можно изобрести для защиты яичка, а позже и личинки от только что описанных опасностей. Поищите, подумайте вы, у которых ум столь изобретателен. Придумали? Наверное, нет. Что ж, этого и следовало ожидать.

Яичко не откладывается на провизию. Оно подвешивается к верхушке свода на ниточке, которая по тонкости может соперничать с паутинкой. При малейшем дуновении нежный цилиндрик вздрагивает и раскачивается. Провизия сложена кучей под висящим яичком.

Второй акт чудесного спектакля. Личинка вылупилась. Как и яичко, она привешена к потолку ячейки и висит головой вниз. Но паутинка, на которой она висит, стала длиннее и состоит не только из тонкой нити: у нее появилось продолжение, нечто вроде кусочка ленты. Личинка обедает, повиснув головой вниз: роется в брюшке одной из гусениц. Соломинкой я заставляю ее прикоснуться к другим гусеницам, еще не тронутым. Они шевелятся. И тотчас же личинка удаляется от кучи. И как? Новое чудо! То, что я принимал за ленту, есть футляр, в который втягивается задом личинка. Это оболочка яйца, сохранившая продолговатую форму. При малейшем признаке опасности личинка втягивается в этот футляр и поднимается к потолку. Там она недоступна для копошащейся внизу кучи гусениц. Как только все успокоится, личинка спускается и опять принимается за еду, всегда готовая к отступлению.

Третий и последний акт. Личинка выросла, и движения гусениц ей уже не опасны. Впрочем, и гусеницы, истощенные голодом и ослабевшие от долгого оцепенения, не способны к защите. Личинке некого бояться, и она падает сверху на оставшуюся дичь. Таков обычный конец пира» (конец цитаты).

Прежде всего, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что одна и та же задача – сохранение жизни нежной и слабой личинки достигается несколькими, совершенно различными способами: а) глубокой парализацией кушанья в сочетании с правильной едой, б) постепенной добавкой кушанья в мертвом виде, съедаемого за один присест и в) то, что вы только что прочитали.

Не вдаваясь пока в вопрос существования инстинкта вообще, я бы хотел выяснить, зачем богу понадобилось создавать инстинкты в трех модификациях? Ему, что, делать больше нечего? Ведь даже наши инженеры, намного умнее бога, стараются наоборот все стандартизировать наподобие шарикоподшипников. И если мы зря на бога киваем, то надо признать, что сама природа развивалась не слишком рационально, в виде проб и ошибок. Но не это главное.

Намного важнее вопрос, какой из способов – самый остроумный? И как разделяется ответственность за продолжение рода между мамой–осой и самой личинкой? Об этой ответственности мы поговорим позже, на конкретных примерах из Фабра, а вот на первый вопрос самое время ответить. Глубокая парализация слишком ответственное дело и если что–нибудь не так, личинка погибает. Кроме того, глубокая парализация представляет исключительные трудности для мамы. Надеюсь, вы помните, как трудно притащить на себе грузовик, находясь почти у него под колесами. Все это осложняется невозможностью создать социум, так как, где пойман этот грузовик, там и дом для дитяти надо строить. И не забудьте еще, что если у нас с вами здоровье у всех разное, то и у потенциальной еды оно не совсем у всех одинаковое. И чтобы пища прежде времени не померла или сама не съела личинку, с числом уколов и количеством яда надо быть крайне осторожным. А это, в свою очередь, показывает, что без обратной связи и анализа данных не обойтись, то есть слепой инстинкт исключается.

Систематически таскать дочке забитых, то есть мертвых мух, мне кажется, – более прогрессивным решением, ведь и мы с вами так едим мясо. Во всяком случае, до эры холодильников. Притом мух на земле значительно больше, чем крупного, мелкого рогатого скота и птицы, вместе взятых. Но здесь возникает другая трудность: надо все время запирать за собой дверь, и очень часто (придут воры, разбойники или мистификаторы), а придумать жалюзи с моторчиком осы как–то не догадались. Но и это не самое главное.

Главное в данном случае состоит в том, что бесконечная опека деток мамой делает их инфантильными, неспособными постоять за себя или обмануть обстоятельства. Сами понимаете, что такой отпрыск не способен прожить на этом хотя и белом, но жестоком свете. А теперь обратите внимание на то, как ловко прозрачная цилиндрическая крошка противостоит невзгодам. Во всяком случае, она так ловко играет в волейбол, где ставка – ее собственная жизнь, что только диву даешься. Волейбол я не зря сюда вклинил, хотя он и не исчерпывающе подходит. Дело в том, что с волейболом мне легче разговаривать с вами. Вы может себе представить, что в волейбол играет машина, или команда машин, что еще труднее представить. Исключительно все мышечные действия при игре в волейбол диктуются мозгом, и в этом ярком примере предстает очевидность: без интеллекта в волейбол играть нельзя! При этом нам должно наплевать на вопрос, где этот интеллект у личинки помещается? Если она именно так себя ведет, то интеллект где–то помещаться должен. И задача наша упрощается: тратить большую часть научных сил на отрицание интеллекта бессмысленно, заменяя его непонятным инстинктом, типа еще более непонятных торсионных сил в воронках пространства. Лучше направить усилия на разгадку тайны интеллекта у насекомых. При этом мне кажется, что с насекомыми у нас дело пойдет гораздо быстрее и легче, чем с Институтом мозга, вот уже около 90 лет без толку изучающим мозг одного из сифилитиков.

Ориентация, запоминание места

Я мог бы давно уже закончить эту статью, ибо выводы из нее уже просвечиваются. Но мне кажется, что для выработки нового, нетрадиционного мнения, лучший способ, когда количество переходит в качество. Вот, например, вновь оса аммофила.

«Норка вырыта. Вечером или просто когда солнце перестанет освещать норку, аммофила отправляется к кучке отборных комочков земли. Если здесь нет ничего подходящего, она отправляется искать по соседству и непременно находит то, что ей нужно. Это небольшой плоский камешек, диаметром немного больше отверстия норки. Она переносит его в челюстях и прикрывает этой временной дверью вход в норку. Завтра, когда соседние склоны потонут в солнечных лучах, наступит время охоты. Аммофила сумеет найти свое жилье, защищенное массивной дверью. Она вернется к нему, волоча между ножками парализованную гусеницу, схваченную за загривок. Приподнимет дверь, ничем не отличающуюся от разбросанных кругом камешков и секрет которой знает лишь одна она. Втащит свою дичь на дно колодца, отложит яичко и тогда закупорит колодец, сметя в него вырытую раньше землю. Много раз я видел, как аммофила прикрывала на ночь свою норку, когда солнце склонялось к закату, и охотиться было уже поздно.

Точность памяти осы поразительна. Она провела вечер и ночь не в только что вырытой норке, наоборот, скрыв вход в нее маленьким камешком, она покинула ее. Место ей незнакомо. Как и лангедокский сфекс, она бродяжничает и сегодня роет норку здесь, завтра — там. Оказалась подходящая для рытья почва, и оса вырыла норку. Потом она улетела. Куда? Кто знает. Может быть, на цветы по соседству, где она покормится еще этим вечером. Проходят вечер, ночь, утро. Пора вернуться к норке и окончить работу, вернуться после того, как вечер и утро аммофила где–то летала, кормилась на цветках, где–то ночевала, наконец, охотилась.

Обыкновенная оса также возвращается в свое гнездо, летит в свой улей пчела, но это не удивляет меня. Их гнезда — постоянные жилища, и они много раз прилетают и улетают. Аммофила впервые видит эту местность, всего несколько часов роет норку и все–таки находит ее. Этот маленький подвиг «памяти места» — топографической памяти — совершается иногда с такой точностью, что приходишь в изумление. Оса идет прямо к своей норке, словно она издавна исходила здесь вдоль и поперек все соседние тропинки.

Но бывало и так, что она долго колебалась и много раз повторяла поиски. Если поиски оказываются уж очень трудными, то аммофила освобождается от своей тяжелой ноши: кладет гусеницу на каком–нибудь высоком месте, на пучке травок например. Освободившись от груза, оса начинает бегать проворнее. Я чертил карандашом на бумаге, по мере того как передвигалась аммофила, изображение ее пути. Получилась самая запутанная линия с изгибами и острыми углами, с постоянными пересечениями и петлями, настоящий лабиринт. Сложность рисунка четко говорила глазу о затруднениях заблудившегося насекомого.

Но вот норка найдена, и покрышка с нее снята. Нужно вернуться к гусенице. Это тоже не всегда удается сразу, особенно если оса много бегала, разыскивая норку. Правда, аммофила оставляет гусеницу на видном месте, но, очевидно, этого ей мало. При слишком долгих розысках норки аммофила вдруг прекращает свои поиски и возвращается к гусенице. Ощупывает ее, куснет даже немножко, словно хочет убедиться, что это именно та самая гусеница, ее дичь. Потом торопливо бежит на место поисков, шныряет тут и там, ищет. Иногда она проведывает гусеницу два и даже три раза.

Я охотно допускаю, что эти возвращения к гусенице — средство освежить в памяти приметы места, где она оставлена. Охраняют эти наведывания гусеницу и от покушений всяких мелких воришек. Но так бывает лишь при серьезных затруднениях. Обычно аммофила легко находит норку (конец цитаты, выделения – мои).

Сократить цитату нельзя, тогда вы ничего не поймете, ибо дьявол, как известно, кроется в деталях. Но и объяснять во всех подробностях вновь, и вновь мне надоело. Поэтому я и выделил некоторые ключевые слова. Начну с последних: обычно оса легко находит норку. И их надо обязательно сопоставить с другими выделенными словами. Надо полагать, что очень давно, задолго до нашей эры, затруднения у аммофилы встречались чаще, а потом – все реже и реже. И потом она уже обычно стала находить норку легко. Вы мне тут же скажете, что это совершенствовался инстинкт. И я не стану спорить. Только вот, я спрошу вас: можно ли по инстинкту долго колебаться, много раз повторять поиски, проявлять затруднения заблудившегося насекомого и даже проведывать кого бы–то ни было?

Оса бембекс, прилетая издалека, тоже легко находит свою норку на земле.

1. Фабр прикрывает его норку плоским камнем величиной с ладонь. Бамбекс без малейших колебаний садится на этот камень и пытается его рыть, но роет, не где придется, а именно там, где должна быть его норка. Камень не поддается. Бамбекс шныряет под него и начинает рыть именно там, где нужно. Когда собака или кошка увидят себя в зеркале, то всегда стараются заглянуть за него. И мы маленькие – тоже. И если собаки это делают по инстинкту, то с нами–то как быть?

2. Фабр насыпает на норку навозу толщиной в три сантиметра, стараясь уничтожить запах, если он является для бамбекса ориентиром. Бамбекс прилетает и рассматривает сверху столь изменившуюся местность. Садится посередине навозного блина как раз перед входом в свою норку, разгребает навоз и попадает, куда надо. От детей, кстати, тоже варенье прячут, но замазанный до ушей рот выдает их. Просто они не привыкли, как мама ежеминутно заглядывать на себя в зеркало, а не потому, что это инстинкт.

3. Навоз заменяется слоем мха, пропитанного эфиром. Резкий запах сначала отталкивает бамбекса, он садится невдалеке. Но потом подползает точно туда, куда ему нужно. В деревенскую уборную тоже из–за запаха заходить неохота, но если нужно… Недаром она имеет второе наименование – нужник.

4. Бамбекс пойман и усики его обрезаны до основания, отпущенный бамбекс улетает стрелой, но через час возвращается. А местность снова изменена: песок покрыт мозаикой из камешков. Безусый бамбекс садится, куда надо, и попадает, куда надо. То есть, усики для ориентации и поиска, как предполагалось, не нужны. Поэтому надо не инстинкт пропагандировать, а попытаться узнать, что за инструмент под названием шестое чувство у него имеется?

5. Фабр лишает норку крыши, пока бамбекс летал по своим делам – норка открыта солнечным лучам. Мало того, Фабр удаляет из норки личинку и провизию, норка – пуста. Прилетает бамбекс и идет прямо к порогу своей норы. В течение часа он роется, метет, поднимает пыль и упорно ищет. Фабру это надоело, и он переходит к другому опыту, к другому бамбексу. Но я бы продолжил. Хотя и говорят, что кто ищет, тот всегда найдет, но это же – неправда. Но вот сам поиск говорит о работе мысли. Ведь бамбекс прекрасно знает, что норка – его, кое–что он уже туда положил, так куда же все это делось? В противном случае он бы не стал искать, а поверил бы своим глазам.

6. Фабр вскрывает другую норку по всей ее длине. «Жилье в полном порядке, личинка и ее провизия на месте, не хватает лишь крыши, состоящей всего лишь из пробки из сыпучего песка, которым мать закрыла вход перед улетом. Оса садится там, где был вход, роет, метет песок, отгребает и снова возвращается, опять роет, ищет. Она не осматривает открытые солнцу галереи, ее не привлекает личинка, которая корчится от жары среди кучи объеденных ею мух. Мать не обращает на нее никакого внимания. Она поглощена поисками входа, который она завалила песком. Между тем, путь свободен. Наконец мать после долгих поисков и метаний входит в канавку – остаток ее галереи. Мать идет через личинку, топчет ее ногами, пробует рыть на дне камеры, толкает личинку, опрокидывает ее, отбрасывает ее в сторону. Личинка начинает защищаться, она схватила мать за ногу. Мать вырывается, улетает. Ей нужна дверь из песка, которую она «затворила» перед улетом и только ее она ищет».

Этот пример особенно показателен и как бы исчерпывающе подтверждает инстинкт осы, но только в двух случаях: когда инстинкт вам заранее затолкали в голову и вы ничего кроме инстинкта не хотите искать. И, во–вторых, когда о действительном инстинкте «ничего не замечать ненужного», когда вы ищете «нужное». Хотя второе – скорее опыт, исходящий из нежелания перегружать свой мозг, нежели инстинкт.

Допустим, вы ищете в своем кошельке нужный вам полтинник, перебирая пальцами и отталкивая в сторону пятаки, десятники и другую мелочь, наконец – нашли. И тут же вас спросить: какие другие монеты и сколько вы отбросили? Вы же кроме мычания ничего не выдадите. Или уже из другого опыта перечислите выпускающиеся у вас в стране монеты, но никогда не ответите, сколько же каждой из них вы оттолкнули пальчиком несколько секунд назад. Это вам было ненужно точно так же, как сфексу или бамбексу.

Представьте себе, что вы, пять мужиков приставлены к куче земли с лопатами, с задачей перекидать ее в только что подъехавший самосвал. Вы будете уточнять, есть ли в самосвале что–нибудь на дне? Прекрасно зная, что он в принципе должен быть пустым, если его вам пригнали для указанной работы. Ученые и прочие интеллектуалы, никогда не загружавшие самосвалов, могут сказать, что уточнят, или хотя бы скажут, что надо бы уточнить. Вот специально для них и я уточняю, на основе 15–летнего опыта и примерно тысячи случаев. В шахтах, на обогатительных, коксовых фабриках и теплоцентралях уголь принимают в здоровенные тысячетонные бункера, в которые железнодорожные вагоны и вагонетки опрокидываются вверх дном здоровенной машиной, так и называемой – опрокид. Притом, заметьте, ровно через неделю, как только придумали эти опрокиды, над бункерами вынуждены были выложить крепчайшие решетки из рельсов, уголь–то не крупнее 250 миллиметров, вот такие ячейки и сделали. Особенно часто попадаются вагоны как бы с 60–ю тоннами угля, под которыми находятся еще 60 тонн рельсов. И если вагон грузоподъемностью в 60 тонн не сломается еще в пути под двойным номиналом груза, то вся эта куча рельсов окажется на решетке. И вообще на этих решетках оказывается практически вся номенклатура железных изделий, выпускаемых в стране. И есть специальные книги, в которые эти штуки заносятся под номером и датой. Поэтому статистически доказано, что никто и никогда не заглядывает в якобы пустые вагоны и вагонетки. Представьте себе, что вся эта номенклатура железа оказалась бы в самом бункере, из которого уголь выпускается на конвейер в небольшую дырочку.

Вот недавно московский мэр изобрел метод спуска снега в канализацию, это показали по телевизору, и я там немедленно увидел точно такие же решетки, каковые я впервые увидел сорок лет назад на шахте.

На этой основе возвратимся к бамбексу. Не думаете ли вы, что бамбекс нянчит свою куколку наподобие человеческой мамаши, напевая: мышки уснули в саду, а рыбки затихли в пруду? У него ведь ни по инстинкту, ни по простой потребности или необходимости этого нет. Он и личинку–то, может быть, даже не видел, зачем бамбексу на ее смотреть, если он не умеет рассказывать сказки? Его задача – точно та же, что и у искателя полтинника: поймать муху (найти полтинник) и затолкать ее в норку (отдать полтинник). Все, остальное ни того, ни другого не интересует. И не запоминается. И личинку бамбекс ножкой оттолкнул вместо нашего пальчика именно как ненадобные сейчас монетки.

Видите, как все просто, если, конечно, абстрагироваться от переевшего всю плешь инстинкта. Между тем Фабр восклицает: «Какая пропасть между инстинктом и разумом!» и приступает к проверке памяти осы пампила. Пампил сначала разыскивает паука и парализует его, а потом роет норку, оставляя своего парализованного паука на каком–нибудь возвышении типа кустика травы. Фабр же систематически перемещает его жертву так, чтобы ее пампилу труднее было найти.

«Теперь–то можно будет проверить память помпила. Оба раза дичь лежала на кустиках зелени. Первое место, которое помпил нашел так легко, он мог узнать потому, что не один раз уже наведывался к нему. Второе место, конечно, оставило у него лишь поверхностные впечатления: выбрано оно было без всякого предварительного обследования. Да и останавливался помпил здесь лишь на время, необходимое, чтобы втащить паука на кустик. Он видел это место всего один раз, притом мимоходом. Достаточно ли для него беглого взгляда, чтобы сохранить точное воспоминание? Наконец, помпил может перепутать первое место со вторым. Куда он пойдет?

Помпил покидает норку и бежит прямо ко второму месту. Долго ищет исчезнувшего паука. Он хорошо знает, что дичь была именно здесь, а не где–нибудь еще. После поисков в кустике начинаются розыски в окрестностях. Найдя свою дичь на открытом месте, охотник переносит ее на третий кустик.

Повторяю опыт. И в этот раз помпил бежит сразу к третьему, новому, кустику.

Я повторяю опыт еще раза два, и всегда оса бежит к последнему месту, не обращая внимания на более ранние. Я поражен памятью этого карапуза. Ему достаточно один раз второпях увидеть какое–нибудь место, ничем не отличающееся от других, чтобы запомнить его. Сомнительно, чтобы наша память смогла поспорить с памятью помпила» (конец цитаты).

Я эту цитату привожу, во–первых, чтобы еще раз сказать, что без интеллекта все эти опыты невозможны, ибо памфил бежит к последнему месту, мало того, если там не оказалось искомого, бежит в более ранний отсчет времени. Другими словами памфилу известно настоящее время и прошедшее, причем прошлое как по календарю. Еще немного и он выдумал бы время до нашей эры, хотя навряд ли? Слишком уж оно у людей идиотское. Что касается будущего времени, то памфил и здесь впереди людей, он более целеустремленно, верно и грамотно строит будущее своего вида, гораздо эффективнее, чем мы строим будущее своих детей.

Во–вторых, Фабр хотя и удивился памяти памфила, но на этом и остановился. Правда он не знал еще о компьютерах и жестких дисках, на каждый из которых емкостью в 120 гигабайт можно записать все известные доныне книги. И здесь открываются такие просторы, о каких я даже не смею судить по малограмотности.

Затем по совету Дарвина Фабр проделал кучу опытов по вывозке диких пчел в незнакомые им места, чтобы узнать, вернутся ли они домой? Что только он не проделывал, чтобы сбить их с толку. И закрывал их в темноту, притом каждую пчелу в отдельности. И кружил их как в центрифуге раза по три, пока вез их в незнакомое им место далеко от дома. И возил их кружным путем, и сперва в одну сторону, а затем – в противоположную. И в густом лесу их оставлял, тогда как их дом был на открытой местности. И так далее и том подобное. Ничего не помогало – пчелы возвращались домой. И не только самки, очень привязанные к дому заботами о потомстве, но и самцы, которым в принципе могли понравиться любые самки по пути. Высшие животные, например голуби – возвращаются, но на то они и высшие. Чукча в пургу, когда не видно ни солнца, ни звезд точно приходит за десятки километров в назначенное место, причем не знает, как его нашел. Просто чукча «знает», чувствует, куда надо идти. И это тоже не инстинкт, это подсознание, которое в сознание не попадает из–за отсутствия там ему места. Я думаю, что это интереснее изучать, чем искать по всей Вселенной внеземные цивилизации и считать так называемые тарелки.

Муравьи из похода возвращаются точно по той же дороге, по которой они уходили в поход, о причине похода – в своем месте. Вот как описывает это Фабр.

«Однажды я видел, как экспедиция (муравьев) отправилась за пределы сада. Амазонки перебрались через ограду и отправились на хлебное поле. Дорога им безразлична: обнаженная земля или густая трава, куча сухих листьев, камни, кусты — колонна ничему не отдает предпочтения. Так, когда она отправляется на поиски добычи. Обратная дорога строго определена: муравьи возвращаются по своим следам, повторяя все извилины пройденного пути. Обремененные добычей, амазонки иной раз возвращаются к гнезду очень сложным путем, проложенным благодаря всяким случайностям охоты. Они идут там, где уже проходили, и такой маршрут обязателен: как бы муравьи ни были утомлены, какая бы опасность им ни угрожала, они не изменят направления.

Предположим, что амазонки только что перебрались через кучу сухих листьев. Для муравья этот путь полон гор и пропастей: то и дело они срываются с обрывов, многие выбиваются из сил, стараясь выбраться из глубины, карабкаются наверх по качающимся мостикам… Что за важность! При возвращении пойдут этой же дорогой. Пусть они обременены тяжелой ношей, их путь лежит через этот трудный лабиринт, и его не минуешь. Что нужно сделать, чтобы избежать такого труда? Немного отклониться от первоначального пути. Рядом, всего один шаг расстояния, — прекрасная дорога. Но нет, колонна упорно карабкается на ворох листьев.

Я однажды видел, как амазонки, отправляясь в набег, проходили по внутренней окраине бассейна с водой, в котором плавали поселенные там мною золотые рыбки. Дул сильный ветер, сметая десятки муравьев в воду. Рыбы всплыли на поверхность и хватали утопленников. Пока колонна прошла этот путь, муравьиное войско уменьшилось раз в десять. Я думал, что назад они пойдут другой дорогой, обойдут стороной роковой бассейн. Ничего подобного! Обремененная куколками «шайка» снова пошла опасным путем, и теперь рыбы получили двойную добычу: муравьев и куколок. Муравьиное войско снова понесло большие потери, но направление было сохранено.

Несомненно, что возвращение по старому пути вызвано трудностью найти свое жилье после дальней экспедиции. В таких случаях у насекомого нет выбора: нужно идти по уже пройденной дороге. Когда гусеницы походного шелкопряда выходят из гнезда и переползают на другую ветку, чтобы покормиться листьями, они выпускают шелковые нити. Вот самый простой способ наметить дорогу: шелковая тропинка приведет к дому.

Муравей–амазонка — перепончатокрылое насекомое, а поведение этих насекомых гораздо сложнее, чем гусениц бабочек. Однако его способы находить дорогу домой очень примитивны: он идет по уже пройденному пути. Не руководствуется ли он обонянием, различая по запаху свои следы? Многие думают так, ссылаясь на усики муравьев, все время находящиеся в движении. Я не придаю особого значения обонянию. Мои опыты показывают, что вряд ли амазонки руководствуются запахом.

Вооружившись большой щеткой, я заметаю след на пространстве в метр шириной. Пыль, по которой прошли муравьи, сметена, и поверхность дороги стала иной. Если на пыли оставался запах муравьев, то теперь его нет, и это собьет их с пути. Таким способом я перерезаю путь колонны в четырех местах. Муравьи подходят к первому перерыву. Их колебание сразу заметно. Некоторые идут назад, потом вперед, затем опять назад, другие разбегаются в стороны и словно пытаются обойти разметенное место. Авангард вначале сбился в кучу, теперь он расползается вширь на три–четыре метра. Все больше муравьев подходят к препятствию и в нерешительности ползают около него. Наконец несколько муравьев ползут по разметенному месту. Часть следует за ними, но большинство отправилось в обход.

На остальных перерывах те же остановки, те же колебания. И все–таки они пройдены — напрямик или обходом. Несмотря на мои козни, амазонки вернулись домой по уже пройденному ими пути, намеченному белыми камешками.

Этот опыт как бы говорит в пользу обоняния. Четыре раза — на каждом перерыве — повторялись колебания. И все же муравьи пошли по старой дороге. Может быть, моя щетка работала недостаточно чисто и оставила на месте частички пахучей пыли? Муравьи, пошедшие в обход разметенного места, могли руководствоваться сметенной на край пылью: она–то уж пахла. Прежде чем высказаться за или против, нужно повторить опыт.

Поливальная кишка притащена к муравьиной дороге, кран открыт, и поток воды заливает путь. Вода пушена сильно, чтобы смыть с земли все, на чем мог остаться запах муравьев. С четверть часа залита дорога быстрым потоком шириной в большой шаг. Когда муравьи, возвращаясь из набега, приблизились, я уменьшил силу водяной струи и убавил глубину потока. Теперь водяная скатерть не превышает сил муравья. Вот препятствие, которое амазонки должны преодолеть, если им непременно нужно идти по старому пути.

Теперь муравьи колеблются дольше, и задние успевают догнать передовых. Все же амазонки решаются переправиться через поток. Крупные соринки, плавающие по воде, служат им мостами и плотами: одни перебираются по принесенным водой соломинкам, другие взбираются на сухие оливковые листочки. Самые ловкие быстро достигают противоположного берега. Среди этого беспорядка, суетни, поисков брода ни один не выпускает из челюстей своей добычи.

Короче говоря, поток был перейден по уже пройденному пути, по старому следу.

После этого опыта мне кажется очевидным, что запах здесь не играет никакой роли: ведь вода смыла с дороги все. Посмотрим теперь, что произойдет, если запах муравьиной кислоты заменить другим, более сильным. Я подстерегаю очередной поход амазонок и в одном месте их пути натираю почву несколькими горстями мяты, только что срезанной мною в саду. Листьями мяты я прикрываю дорогу позади надушенного места. Муравьи проходят по натертому мятой месту совершенно спокойно. Перед местом, прикрытым листьями, они несколько задерживаются, но потом проходят и по листьям.

После этих двух опытов, я думаю, нельзя посчитать обоняние руководителем муравьев, возвращающихся в гнездо. Другие доказательства окончательно убедят нас в этом.

Ничего не трогая, я разложил поперек пути большие газетные листы, придавив их камешками. Этот ковер совершенно изменил внешность пути, но ничего не отнял у него из того, что могло бы издавать запах. Перед газетными листами муравьи колебались еще больше, чем перед всеми иными препятствиями. Они обследовали бумагу со всех сторон, пытались пройти вперед, отступали и очень не сразу отважились пойти по незнакомой дороге. Наконец бумажная преграда была пройдена. Но впереди муравьев ожидала новая хитрость: я усыпал дорогу тонким слоем песка. Песок желтый, а почва сероватая. Изменившаяся окраска пути сбивает с толку муравьев, и они снова колеблются. Но колебания эти были короче, чем перед бумагой. В конце концов они прошли и через это препятствие.

Листы бумаги и песок не могли уничтожить запаха. Судя по остановкам и колебаниям, находить здесь дорогу муравьям помогало не обоняние, а зрение. Ведь каждый раз, как я изменял внешний вид пути при помощи щетки, воды, листьев, мяты, бумаги или песка, возвращающаяся колонна останавливается, колеблется.

Конечно, зрение, но очень близорукое, для которого несколько песчинок изменяют горизонт. И тогда отряд, спешащий домой, останавливается, очутившись в незнакомой ему местности. Если препятствие, наконец, пройдено, то лишь потому, что некоторым муравьям удается сделать это. Остальные следуют по следам этих удальцов.

Зрения было бы недостаточно, если бы муравьи не обладали хорошей памятью на места. Память у муравьев? Что это такое? Чем она похожа на нашу память? У меня нет ответа на эти вопросы, но несколько строк хватит, чтобы доказать, что насекомое помнит те места, на которых оно однажды побывало. Вот что я видел много раз. Иной раз случается, что в ограбленном муравейнике добычи оказывалось больше, чем амазонки смогли унести за один набег. Значит, нужен второй поход, и на другой день или через несколько дней отправляется новая экспедиция. Теперь колонна уже не ищет дороги: амазонки направляются к богатому куколками муравейнику по уже известной им дороге.

Мне приходилось отмечать камешками два десятка метров пути, по которому два–три дня назад прошли муравьи, и я заставал их экспедиции на той же самой дороге. Я вперед говорил себе: «Они пройдут по следам, намеченным камнями», и они действительно шли вдоль моего ряда камешков, не делая заметных отклонений. Возможно ли, что дорога несколько дней сохраняла оставленный на ней запах? Никто не решится утверждать это. Значит, муравей руководствуется именно зрением, соединенным с памятью о местности. Эта память так прочна, что удерживается день и дольше. Она и необычайно точна, потому что ведет колонну по той самой тропинке, по которой она шла вчера, ведет по всем ее извивам.

Как станет вести себя муравей в незнакомой местности? Обладает ли он, хотя бы в небольшой степени, направляющим чувством халикодом? Может ли он найти свой муравейник или догнать свой отряд?

Во время своих грабительских походов амазонки посещают разные части моего сада неодинаково: чаще других они отправляются на северные участки, где больше муравейников. В южной части сада я их вижу очень редко, и, очевидно, она им знакома мало. Запомнив это, посмотрим, как ведет себя муравей, сбившийся с дороги.

Я поджидаю вблизи муравейника возвращающийся из набега отряд. Подставляю одному муравью сухой лист и, когда он вползает на него, отхожу на два–три шага в южном направлении. Этого достаточно, чтобы муравей заблудился. Положенный на землю, он бродит наудачу, держа в челюстях добычу. Я вижу, как он поспешно удаляется от своих товарищей, возвращается, опять удаляется, идет то направо, то налево. Все напрасно. Этот муравей заблудился в двух шагах от своего отряда. Я помню несколько таких случаев, когда заблудившийся, проискав с полчаса дорогу, не находил ее, наоборот, все дальше и дальше уходил от нее, держа в челюстях куколку. Не знаю, что сталось с ним и с его добычей. У меня не хватало терпения до конца проследить за этими глупыми хищниками.

Повторим опыт, но теперь отнесем муравья к северу. После более или менее долгих колебаний и поисков во всех направлениях муравей догоняет свою колонну. Он очутился в знакомой ему местности.

Итак, ни вращение коробки, ни холмы и леса на пути, ни запутывание дороги, ни новизна места — ничто не может сбить с пути халикодом и помешать им вернуться к гнезду. Что же указывало путь моим пленницам? Голубь, занесенный за сотни километров от своей голубятни, находит ее. Ласточка, возвращаясь со своих зимних квартир в Африке, перелетает моря и поселяется в своем старом гнезде. Что руководит ими в столь далеком путешествии? Что руководит кошкой, когда она бежит домой, находя дорогу среди путаницы улиц и переулков, которые видит в первый раз? Что заставляло халикодом, выпущенных в лесу, сразу лететь в сторону гнезда? Конечно, не зрение и не память. У них есть какая–то особенная способность, специальное, направляющее, чувство. Оно так чуждо нам, что мы не можем мало–мальски отчетливо понять его, и оно–то и направляет голубя, ласточку, кошку, пчелу и других, позволяет им выбраться из незнакомой местности. Не буду выяснять, что это за чувство. Я доволен уже тем, что посодействовал доказательствам его существования.

С каким специальным органом связано это чувство, где помещается такой орган у перепончатокрылых насекомых? Раньше всего вспоминаешь усики: к ним прибегают всякий раз, когда не могут понять действий насекомого. Помимо того, у меня немало поводов, чтобы приписать им направляющее чувство. Отыскивая озимого червя, щетинистая аммофила все время ощупывает усиками почву, по–видимому, она при их помощи и узнает о присутствии дичи в почве. Эти исследующие нити–усики, направляющие охотника, не могут ли они направлять и путешественника? Посмотрим, что скажет опыт.

У нескольких халикодом я обрезаю как можно короче усики. Уношу этих изуродованных пчел подальше от гнезда и выпускаю. Они возвращаются в гнездо, как и обычные пчелы, Я проделывал такие опыты и с бугорчатой церцерис: она возвращалась к своей норке. Итак, от одной из гипотез мы отказались: направляющее чувство с усиками не связано. С чем же оно связано, где искать его? Я не знаю.

Но зато я хорошо знаю, что пчелы с отрезанными усиками, возвратясь к гнезду, не возобновляют работ. Пчела летает около своей постройки, присаживается на край ячейки и долго сидит здесь, задумчивая и унылая. Она улетает и прилетает, прогоняет всякую дерзкую соседку, но никогда не начинает работать. На другой день такую пчелу возле гнезда уже не видишь: лишившийся инструментов, рабочий не склонен работать. По–видимому, усики халикодомы играют очень важную роль в совершенстве ее работы: они постоянно шевелятся, ощупывают, измеряют. По–видимому, усики — измерительные инструменты пчелы: они и угломер, и отвес, и все прочее. Но в чем заключается их настоящая роль — этого я не знаю» (конец цитаты).

За эту цитату я очень благодарен покойному Фабру, но прежде, чем перейти к ее анализу, я должен сделать небольшое замечание, касающееся того, как Фабр был близок к открытию, но все же, по–моему, специально не стал его делать. Ибо он наблюдатель и экспериментатор, но не теоретик. Особенно в России теоретиков очень почитают, а экспериментаторов считают как бы учеными второй свежести, как икру. Между тем, научные сведения, добытые экспериментаторами, остаются в науке навсегда, и ценность у них только возрастает, как у картин Рембрандта или Рафаэля. Тогда как теории меняются чуть ли не каждый день, хотя они и основаны на добыче экспериментаторов. И, несмотря на то, что весь грохот, произведенный новомодной теорией, совершенно поглощает слабеньких червячков опыта, в конечном счете ни одна теория не бывает вечной, через определенное время любая теория в любой отрасли знания становится смешной и по–детски глупой. Грохочет новая теория или хотя бы ее уточнение, камня на камне не оставляющее от прежних взглядов.

Но люди на теоретиков и экспериментаторов делятся не по этому принципу. Это их внутреннее предпочтение. Теоретики наглы и смелы и наглость я не зря поставил на первое место. Экспериментаторы робки и сомневающиеся, их идеал – уточнение, и они без этого боятся лишний раз рот открыть. Так уж люди устроены, и с этим ничего поделать нельзя.

Муравьи ползают по земле, и глаза их в нескольких миллиметрах от плоскости, на которой они находятся. Пчелы и осы летают на высоте нескольких метров, птицы же, особенно перелетные, забираются иногда на километр или более высоты. Фокус зрения муравья, естественно, равен нескольким сантиметрам, может быть, до метра. Фокус зрения ос и пчел в диапазоне регулируемой резкости может быть где–то от дециметров до ста метров. У птиц же высший предел километров до 30–40, а низший, чтобы увидеть зернышко на полу. Но так как при большом диапазоне изменения фокуса регулирование линзы не может быть особо точным, особенно на малых расстояниях, бедные птички иногда вместо зернышек склевывают маленькие гаечки и болтики. Осы же и пчелы находятся в промежуточном состоянии, поэтому они иногда не узнают своих личинок по чертам лица. Вот и вся теория.

Только к ней надо присовокупить изумительную зрительную память, и именно как бы в цифровом, а не в аналоговом виде, каковая так исчерпывающе доказана Фабром, что уж примите ее, пожалуйста, за истину. Этой теорией исчерпывающе объясняется абсолютно все, что я выписал немного выше у Фабра относительно муравьев, ос и птиц, и не объясняет только феномен чукчи. Но именно для этого и существуют уточнения теорий, о которых я только что сказал.

Я, конечно, мог бы сейчас приводить вновь каждое уже раз приведенное предложение Фабра и исчерпывающе его объяснять своей теорией, но это будет скучно для спринтеров. Лучше прочтите, если желаете, цитаты еще раз, и вы сами увидите, что я на сегодняшнем уровне знаний не ошибаюсь. А я ограничусь следующим наблюдением профессора А.З. Захарова над российскими рыжими лесными муравьями.

«Муравьи, живущие на западной окраине леса, знают о существовании себе подобных на востоке, поддерживают контакты и общаются (длина дороги – 9 км), обмениваются расплодом, услугами, если в соседнем муравейнике надо решить какие–то важные хозяйственные задачи. Внутри муравейника – жесткая подчиненная иерархия. Между собой муравейники абсолютно равны. Работа строится по принципу конфедерации. Строителя другой муравей несет в другой муравейник на работу. Потом точно так же принесет обратно. Носят строителей целыми стаями. За две недели сооружается новый муравейник, тогда как 300 тыс. муравьев – собственников муравейника будут его строить 4 года. Изначально муравей рождается одиночным насекомым. Если его извлечь в младенчестве и заставить жить отдельно, он никогда не сможет жить в социуме, в муравейнике. Для этого его обучают в социуме. Установлено, что муравьи умеют передавать друг другу информацию на уровне тектильных контактов (скрещивая усики–антенны). Каждый муравей работает не больше 6 часов в день, остальное время – отдыхает. Умывание занимает до 20 процентов всего муравьиного времени, и даже больше, чем сон».

Здесь главные следующие моменты. Из муравья вне муравейника вырастет Маугли вне человеческого общества.

Когда надо, и амазонки могли бы создать в своем социуме муравьев, знающих дорогу, но дело в том, что и люди–грабители тоже редко промышляют в одном и том же месте. Предпочтительнее менять места ограблений. С другой стороны, люди – предмет ограбления, тоже перестают появляться в опасных местах. Значит, знатоки дорог не нужны. Тем более, что согласно Фабру, если амазонки не смогли унести всех куколок, то они тут же возвращаются дограбить, пока дорогу не позабыли.

У муравья малый запас энергии, недаром он работает не более 6 часов, а остальное время отдыхает. Поэтому после путешествия на 8 километров он уже – не работник. Поэтому муравьям–строителям и нужно «такси», причем согласно писателю Фонвизину «географию седокам Митрофанушкам изучать не надо, извозчик довезет, куда следует».

И вообще, откуда муравьям известно, что соседнему муравейнику надо помочь построить муравейник до холодов? Значит, существует договор между муравейниками, тем более, что муравейники – равноправны.


Строительство.

1. Матери–строители. «Когда эвмен Амедея строится на горизонтальной поверхности, где ему ничто не мешает, то он возводит полукруглый колпак, купол с горлышком на верхушке. Горлышко это изящно расширено, и в нем – узкий проход, как раз такой, чтобы смог протиснуться хозяин горшочка. Диаметр этой постройки около двадцати пяти миллиметров, высота двадцать миллиметров. Если гнездо сделано на вертикальной поверхности, то оно и тогда сохраняет форму купола.

Свою постройку оса начинает с сооружения круглой ограды, толщиной примерно в три миллиметра. Эту стену она делает из известковой земли и крохотных камешков. Материал она добывает на какой–нибудь утоптанной тропинке, на укатанных дорогах — на самых сухих местах, где почва тверда как камень. Оса скоблит землю концами челюстей и, собрав немного пыли, смачивает ее слюной. Изготовленный таким способом цемент не пропускает воды. Кроме цемента, нужны еще и камешки. Они различны по форме, угловатые, кругленькие, но примерно одинаковой величины. Обычно это зерна песка — крупинки песчаника. Любимые камешки — прозрачные и блестящие кусочки кварца. Их эвмен выбирает самым тщательным образом: вертит в челюстях так и этак и берет лишь подходящие по величине и весу.

Эти камешки оса и втыкает в еще мягкую цементную массу начатой постройки. Она до половины погружает их в стенку: камешки выступают наружу, но внутренняя сторона стенки остается совершенно гладкой. Затем эвмен укладывает следующий цементный слой, а в него снова втыкает камешки. Постройка растет. По мере того как здание становится выше, оса наклоняет стенки немного внутрь. Образуется свод, и здание принимает округлую форму купола. При сооружении куполов мы устраиваем подпорки всякого рода, возводим «леса». Эвмен — более смелый строитель и сооружает свой купол без подпорок.

На вершине купола оса оставляет круглое отверстие, а над ним возводит расширенное горлышко. Оно слеплено из чистого цемента и похоже на изящное горлышко от русской вазы. Когда в ячейку–горшок будет положена провизия и отложено яичко, оса закроет отверстие горлышка цементной пробкой, в которую воткнет один камешек. Только один!

Такая постройка не боится непогоды. Она не уступает надавливанию пальцами, и ее нелегко снять ножом с камня, не разломав на куски.

Так выглядит постройка, если она состоит лишь из одной ячейки. Но почти всегда эвмен прислоняет к первому куполу еще пять, шесть и больше других. Такой прием облегчает работу строителя: одна и та же стенка служит для двух соседних комнат. Изящный купол — первая ячейка — исчезает, и гнездо начинает выглядеть комком высохшей грязи, утыканным крохотными камешками. Рассмотрите этот комок, и вы увидите, что здесь несколько ячеек, и у каждой есть расширенное горлышко, заткнутое цементной пробкой и одним камешком.

Пчела–каменщица, с которой мы еще встретимся, строит свои гнезда из тех же материалов. Построив несколько ячеек, прилепленных одна к другой, она прикрывает все гнездо толстым слоем цемента. Постройка амедеева эвмена так прочна, что ей не нужна общая покрышка. По этому признаку легко различить постройки каменщицы и эвмена Амедея.

Замечателен следующий факт. Часто видишь, что купол амедеева эвмена утыкан пустыми раковинками улиток, побелевшими на солнце. Обычно это раковинки одной из самых маленьких наших сухопутных улиток — улиточки полосатой, обычной на сухих склонах. Я видел гнезда, в которых эти раковинки заменили почти все камешки, и такие постройки выглядели шкатулками из раковинок, сделанными терпеливой рукой. Очевидно, у амедеева эвмена есть нечто вроде стремления к изящному. Если он найдет кусочки прозрачного кварца, то и смотреть не станет на другие камешки. Найдя побелевшую раковинку улитки, он спешит украсить ею свою постройку, а найдет таких раковинок много — все пойдут на отделку жилья. Это высшее проявление его вкуса. Так ли это? Кто решит?

У всех трех видов халикодом строительные материалы одинаковы. Это глинисто–известковая земля с небольшой примесью песка, смоченная слюной пчелы. Влажная почва облегчила бы работу и уменьшила расход слюны. Нет! Такой земли халикодома не возьмет. Ей нужен сухой порошок, жадно впитывающий влагу, нечто вроде цемента, хорошо твердеющего, похожего на ту замазку, которую мы готовим из негашеной извести и яичного белка.

Амбарная и кустарниковая халикодомы всего охотнее берут материал для постройки на утоптанных тропинках или на проезжих дорогах с плотно утрамбованным грунтом. Здесь, не обращая внимания на пешеходов, проезжих и скот, они беспрерывно летают взад и вперед. Улетающие несут в челюстях комочек известковой замазки, прилетающие присаживаются на самых сухих и твердых местах. Они царапают челюстями, скребут передними лапками, отделяя крохотные частички грунта. Держат их во рту, давая пропитаться слюной, и слепляют в комочек. Пчела работает с таким увлечением, что ее скорее раздавишь, чем сгонишь с дороги.

Каменщица селится вдали от жилья человека. Ее редко увидишь на накатанных дорогах и утоптанных тропинках: их обычно нет вблизи ее построек. Эта пчела собирает просто сухую землю, богатую мелким песком. Она может построить новое гнездо на новом месте. А может и воспользоваться ячейками старого гнезда, подправив их. Займемся сначала первым случаем.

Найдя подходящий камень, каменщица прилетает к нему с земляным комочком и укладывает его на поверхности камня. Ее инструменты — челюсти и передние ножки. Работая ими, она начинает лепить круглый валик, который не подсыхает: пчела выделяет слюну. В эту мягкую массу каменщица вставляет снаружи мелкие угловатые камешки. Так закладывается фундамент постройки. На первый слой пчела укладывает второй, третий и так, пока ячейка не достигнет высоты два–три сантиметра.

Камешки экономят и труд пчелы, и строительный цемент. Она выбирает их очень тщательно, предпочитая твердые и угловатые. На наружной стороне ячейки они торчат, но внутри ячейка должна быть гладкой, и здесь она обмазана чистым земляным цементом. Эта штукатурная работа проделана без особой тщательности, можно сказать — грубыми ударами лопатки. Позже, перед окукливанием, личинка покроет шелком эти грубые стены. Отверстие ячейки всегда обращено кверху. Если ячейка построена на горизонтальном основании, то она поднимается башенкой. Если же гнездо строится на поверхности вертикальной или наклонной, то ячейка выглядит половинкой разрезанного вдоль наперстка. Такой фундамент заменяет одну из стен ячейки.

Когда ячейка готова, заготовляются припасы: мед и цветочная пыльца» (конец цитаты).

Я вновь и вновь убеждаюсь, что Фабр был противником понятия инстинкта, он стоял на позиции интеллекта у таких маленьких животных. А свои заклинания типа «это все – инстинкт» он тут же и опровергает конкретными фактами: «Очевидно, у амедеева эвмена есть нечто вроде стремления к изящному. Если он найдет кусочки прозрачного кварца, то и смотреть не станет на другие камешки. Найдя побелевшую раковинку улитки, он спешит украсить ею свою постройку, а найдет таких раковинок много — все пойдут на отделку жилья. Это высшее проявление его вкуса». Но Фабр проявляет умеренность, он как бы вкладывает нам в рот непережеванную пищу, представляя нам возможность немного поработать челюстями. Что ж, давайте, пережуем.

Во–первых, вы все видели как при самых различных погодных условиях, от нестерпимого зноя до мелкого холодного дождя напополам со снегом и прочимы невыносимыми погодными катаклизмами, работают каменщики–люди. То есть, работа эта – не сахар. И каменщиков на земле – миллионы. И вы, безусловно, наслышаны, какие есть у людей хитрые машины–автоматы и станки с числовым программным управлением, и даже роботы, приваривающие, например, детали друг к другу. В связи с этим спросите себя: почему до сих пор не создан робот для каменной кладки? И вам нечего будет сказать, коме как – такой робот по приемлемой цене создать невозможно. Мысль о роботе ценой в межпланетный космический аппарат вы тут же отбросите, таких аппаратов надо будет не единицы, а миллионы. Все это потому, что каменная кладка, выполняемая двумя руками, требует слишком много мелкого, рутинного, но непрерывно проявляемого интеллекта, причем в столь широком диапазоне задач, что собрать их в одной машине даже в 21 веке невообразимо трудно и еще более невообразимо по дороговизне. Другими словами, оса при кладке проявляет не инстинкт, а – интеллект. Достаточно, по–моему, еще раз привести часть цитаты: «эвмен выбирает различные по форме, угловатые, кругленькие, но примерно одинаковой величины камешки самым тщательным образом: вертит в челюстях так и этак и берет лишь подходящие по величине и весу». А укладка таких камешков так, чтобы выступающие наружу камешки были – как попало, но внутренняя сторона стенки оставалась бы совершенно гладкой, – это вам не одинаковые как близнецы кирпичи укладывать.

Во–вторых, «цемент», хотя он – строительный раствор. Это не тот нынешний цемент, который мы получаем миллионами тонн с заводов, это гораздо лучше, он похож на ту замазку, которую мы готовим из негашеной извести и яичного белка. Во времена Фабра из–за дороговизны таким способом делали уже только замазку, а не строительный раствор при каменной или кирпичной кладке. Только надо знать, что самые долговечные древние кирпично–каменные сооружения клались именно на этой самой замазке из негашеной извести и яичного белка, используемой как обычный строительный раствор. Как и у ос. Так кто у кого научился?

В третьих, осы не удосужились изобрести шаровые мельницы, в которых люди получают тонко измельченный продукт из известняка, одновременно обжигая его, то есть удаляя из него так называемую структурную воду, чтобы получить чистую окись кальция, CaO. Но это им и не нужно. Мы непрерывно ходим по своим дорогам и выполняем подошвами своих башмаков работу шаровых мельниц, а жгучее солнце выжигает из этой пыли структурную воду: осы присаживаются на самых сухих местах утоптанных тропинок. Мало того, в жарком Египте работу шаровых мельниц выполняет ветер, несущий тончайшую пыль, которой египетским осам хватает за глаза. И ведь недаром именно в Египте, как это исчерпывающе доказали Носовский и Фоменко, пирамиды строили не из монолитных камней, а прямо на месте заливали бетонный раствор в виде каменных блоков. Цементом служила эта же самая известковая пыль, обожженная солнцем.

В четвертых, оса не только искушенный каменщик, не только изобретатель и производитель цемента и строительного раствора, оса – искусный архитектор и декоратор. Только особенно понравившаяся ей форма дома наподобие русского горшка (крынки) стала канонической. А специалист по бесформенным формам Карбюзье разве лучше? Его фантастические формы пришли и ушли, а идеальный по форме русский горшок, напоминающий прекрасную голую женщину остался.

Все четыре приведенных пункта безусловно показывают высочайший интеллект, только нам, разумным, он как–то непонятен и мы его решили назвать идиотским словом инстинкт. Однако пойдем дальше.

«Пригладимся немного к искусству мегахилы. Ее постройка состоит из множества кусков листьев. Куски эти трех сортов: овальные для стенок ячейки, круглые для крышек и неправильные для передней и задней пробки. Нет никакой трудности вырезать эти последние: пчела отгрызает выдающуюся часть листа и берет ее такой, каковой она окажется. В этой работе нет ничего, заслуживающего внимания.

Иное дело — овальные куски. Чем руководствуется пчела, вырезывая правильные эллипсы из тонкой пластинки листа белой акации? Как и чем она определяет размеры кусочка? По какому образцу работают ее ножницы? Охотно предположишь, что пчела сама служит живым циркулем, что она способна вычертить вращением своего тела эллипс, подобно тому как наша рука, вращаясь на упоре плеча, чертит круг. Меня соблазнило бы такое объяснение, если бы наряду с большими овальными кусками не было бы и маленьких, но таких же овальных. Сомнительно, что существует механизм, сам изменяющий радиус и степень изгиба линии, сообразно с требованиями чертежа. Здесь должно быть нечто иное. Круглые кусочки крышечки свидетельствуют об этом. Если пчела вырезывает овальные куски при помощи природного циркуля — строения ее тела, то как же ей удается вырезать круглые кусочки?

Впрочем, настоящая трудность вопроса и не в этом. Круглые кусочки по большей части точно соответствуют отверстию ячейки. Когда постройка ячейки закончена, то пчела летит, чтобы заготовить крышечку. Она улетает за сотни шагов, и как удается ей запомнить размеры наперстка, который нужно закрыть? Решительно никак. Она никогда не видела этой ячейки: ведь работа шла под землей, в полной темноте. Самое большее, чем она обладает, это сведениями, полученными путем осязания. Да и то не сейчас: ведь во время вырезывания кусочков для крышечки возле нее нет ячейки.

Кружочек же должен быть вырезан строго определенного диаметра. Будет он слишком мал, тогда опустится на мед и раздавит яичко, окажется велик — не войдет в отверстие ячейки. Как же придать ему нужные размеры, не имея образца? Пчела ни секунды не колеблется. Столь же быстро, как она вырезывала бесформенный кусок для пробки, она вырезывает крут, и он точно соответствует диаметру ячейки. Пусть кто сможет объяснит эту геометрию. На мой взгляд, она необъяснима.

В один зимний вечер, сидя у пылающего очага, я предложил моим домашним решить такую задачу:

«В числе кухонной посуды у вас есть горшок, который ежедневно употребляется, но у него нет крышки, разбитой в куски кошкой, забравшейся на полку. Завтра, в рыночный день, нужно отправиться в город за провизией. Возьмется ли кто–нибудь из вас безо всякой мерки, только по воспоминанию, которое легко оживить, осмотрев горшок перед отъездом, купить в городе крышку для горшка, которая была бы не слишком велика, не слишком мала, одним словом, приходилась бы как раз по отверстию».

Единодушно было признано, что никто не взялся бы исполнить подобное поручение, не взяв с собой мерки, хотя бы соломинки длиной в диаметр отверстия. Воспоминание о размерах не может быть вполне точным.

А ведь мегахила поставлена в худшие условия. Она не имеет представления о величине своей ячейки, потому что никогда ее не видела. И она должна сразу вдали от ячейки вырезать кружочек, который как раз приходился бы по отверстию этой ячейки. Совсем невозможное для нас оказывается легкой игрой для мегахилы. Нам необходима какая–нибудь мерка или запись, мегахила не нуждается ни в чем.

Может быть, пчела вырезывает на листе кружок приблизительной величины, но больше отверстия, а прилетев к гнезду, обрезает излишек? Такая поправка все объяснила бы. Но делает ли подобные исправления пчела? Прежде всего, я не могу допустить, чтобы пчела во второй раз обрезывала уже вырезанный кружок: у нее нет теперь точки опоры. Портной может испортить сукно, если ему придется кроить, не имея опоры стола. Мегахиле трудно будет направлять свои ножницы на неприкрепленном куске, и она плохо выполнит такую работу» (конец цитаты).

Все описанное мне очень напоминает способность северных народов находить в бескрайней тундре, не имея ни единого ориентира, ни на земле, ни на небе, заранее намеченное, но достаточно удаленное место и безошибочно приходить туда, куда нужно. Выше я эту штуку назвал феноменом чукчи. Во–первых, я это повторяю здесь затем, что некоторые исследователи могут пойти по ложному пути и начну опять обрезать насекомым усики, полгая, что именно они сильно помогают их владельцам. И чуть ниже Фабр подтвердит нам это мое предположение. Так вот, чукча не имеет ни единого дополнительного органа к тем, что имеем и мы с вами. Но выполняет работу ориентации точно так же безошибочно, как пчела мегахила вырезает листочки. Во–вторых, пчела в отличие от чукчи не умеет говорить по–русски, но и чукча, закончив русскую школу, ничего не может нам сказать о своей способности. Он скажет просто «знаю», но чем конкретно обеспечивается это «знаю», он не может. То есть, он не осознает того, что делает. Тогда как прекрасно осознает, что в конце пути ему обязательно надо выпить огненной воды.

Поэтому, не вдаваясь в более тонкие подробности, которые могут изменить предмет статьи и удлинить ее до бесконечности, скажу, что тяга к водке, наркотикам, табаку и так далее лежат примерно в одной плоскости с только что описанными феноменами. И если вырезывание листочков – инстинкт, то и наркозависимость – тоже инстинкт. Не так ли? Но врачи говорит, что алкоголизм – это всего лишь привыкание. И даже нашли где–то у нас в голове центр удовольствий, каковой заставляет нас, например, пить водку.

Тем временем Фабр делает свои выводы, как всегда подтвержденные опытами: «перемены сортов растений, проделанные мной, наводят на размышления: каким образом пчела, портившая мои герани, сумела применить к ним свое ремесло закройщицы, не смущаясь резкой разницей в окраске материала, то белого, то ярко–красного. Как серебристая мегахила сумела сразу приспособиться к мексиканскому растению, которым я ее угостил? Ведь она видела это растение впервые, а между тем выполняла свою задачу в совершенстве.

Говорят, что инстинкты развиваются чрезвычайно медленно, что они — результат многовековых однородных действий. Мегахилы доказывают мне противное. Они говорят, что их искусство, неподвижное в основном, способно к нововведениям в мелочах.

Ученые — знатоки насекомых исследовали антидий очень старательно, но различий в инструментах шерстобитов и смолевщиц (виды насекомых, использующих вместо «цемента» и листочков шерсть и смолу деревьев – мое) не нашли. Обе группы антидий резко различны по своему строительному искусству. Орудия у них одни и те же, а работают они над несхожими материалами.

Я спрашиваю себя: что определяет то или иное «ремесло» у насекомых? Гнезда осмий построены из грязи или жеваных листьев. Халикодомы строят гнезда из цемента, а пелопей лепит горшочки из грязи. Антидий валяют свои мешочки из ваты и войлока, а смолевщицы слепляют маленькие камешки смолой. Пчела–плотник грызет древесину, а антофора роет землю. Почему появились все эти ремесла и столько других? Почему каждому виду свойственно именно данное ремесло, а не иное?

Известно изречение: «Хороший ремесленник должен уметь строгать пилой и пилить рубанком». Деятельность насекомых изобилует примерами, когда рубанок заменяет пилу, и наоборот: искусство мастера восполняет недочеты инструмента. У людей рубанок — инструмент столяра, лопатка — каменщика, ножницы — портного, а игла — швеи. Так ли у насекомых? Покажите мне лопатку насекомого–каменщика, ножницы у вырезывающего листья, а показав, скажите: «Этот вырезывает листья, а тот изготовляет цемент». Одним словом, определите ремесло работника по его инструменту.

Никто не сможет сделать это. Только прямое наблюдение раскроет тайну работника. Корзиночки на ножках, щетка на брюшке укажут, что пчела собирает цветочную пыльцу, но специальные таланты ее останутся тайной, сколько ни смотри на эту пчелу в лупу.

Одни и те же зазубренные челюсти собирают вату, вырезывают листья, размягчают смолу, скоблят сухую древесину, месят грязь. Одни и те же лапки обрабатывают пушок, придают форму кружочку из листа, лепят земляные перегородки и глиняные башенки, делают мозаику из камешков. Где причина этой тысячи ремесел?

Я знаю одно. Инструмент не определяет рода деятельности, не создает ремесленника. Не орган создает функцию, а функция — орган» (конец цитаты).

Все это я комментировать не хочу, особенно то, что «функция создает орган». Тогда бы у каждой пчелы было бы, по крайней мере, рук – больше, чем у индийского Шивы. Тогда как у нее всего–навсего передние лапки и челюсти, которыми она выполняет миллион самых разных работ точно так же как и человек. Лучше я вам напомню, что я в отличие от Фабра разделил настоящий раздел статьи на две части. Он описывает каждое насекомое отдельно, отражая все его способности, а я в части строительства разделил обязанности между мамой и детками. Для этого мне всего лишь пришлось надергать цитаты из разных мест его книги, а затем рассортировать их так, как мне нужно. И на этом я закончил первый этап, про мам–строительниц и теперь перехожу к деткам–строителям.

2. Дети (личинки)-строители. Фабр: «Закончим рассказ о бембексе историей его личинки. В ее однообразной жизни нет ничего замечательного: на протяжении двух недель она ест и растет. Потом приходит время постройки кокона. Выделяющие шелк железы у нее развиты слабо, и она не может соткать кокон из чистого шелка, как личинка аммофилы. У нее не хватит шелка на несколько оболочек, чтобы защитить себя, а позже куколку от сырости в неглубокой норке во время осенних дождей и зимних снегов. Норка бембекса — плохое убежище от дождя и холода: она расположена на глубине немногих сантиметров, вырыта в легко проницаемом сыпучем песке. Для постройки надежного кокона нужно заменить недостаток шелка, и личинка проделывает эту замену весьма искусно. Из артистически склеенных между собой шелком зерен песка она делает очень прочный кокон, не пропускающий сырости.

У роющих ос три способа постройки помещений, в которых происходит развитие их потомства. Одни роют норки на большой глубине, и тогда кокон состоит из одной тонкой и прозрачной оболочки. Норка других неглубока, расположена на открытом месте. Но у личинки достаточно шелка, чтобы сделать кокон из нескольких слоев. Если же шелка мало, то в ход пускается песок, что мы и видим у бембекса. Кокон бембекса так плотен и крепок, что его можно принять за косточку какого–нибудь плода. Один конец его закругленный, другой заостренный, а длина этого цилиндра около двух сантиметров. Шероховатая поверхность придает ему грубоватую внешность, но внутри он блестящий, словно лакированный.

Воспитывая личинок бембекса, я смог во всех подробностях проследить сооружение этого прочного кокона. Личинка начинает с того, что очищает место: расталкивает вокруг себя остатки провизии и сгребает их в уголок. Затем она прикрепляет к стенам своего жилища белые шелковые нити. Они образуют паутинообразную основу для будущей постройки, и они же отгораживают кучку объедков.

Следующая работа — постройка гамака. В его состав входит только шелк — белый, чистый, великолепный. Подвешивается гамак далеко от сора и грязи, в центре нитей, протянутых от одной стены к другой. Его форма — мешок, на одном конце которого круглое отверстие, а другой конец вытянут и заострен. Своей формой гамак напоминает рыболовную вершу. Края отверстия растянуты нитями, прикрепленными к стенам, и вход в мешок открыт. Ткань этого мешка–верши так тонка и прозрачна, что сквозь нее видны все движения личинки.

В таком виде постройка оставалась со вчерашнего дня. И вдруг я услышал, что личинка скребется в той коробочке, где она находилась. Открыв коробочку, я увидел личинку, наполовину высунувшуюся из мешочка. Концами челюстей она скоблила стенку коробочки. Картон был заметно подскоблен, и кучка мелких кусочков лежала перед отверстием мешочка. За отсутствием других материалов, личинка, конечно, употребила бы эти огрызки для постройки кокона. Я снабдил ее более подходящим материалом — песком. Никогда еще личинка бембекса не строила кокон из такого великолепного материала: я насыпал ей песка, которым высушивают чернила, — голубого с блестящими кусочками слюды.

Песок положен перед отверстием мешочка, подвешенного горизонтально. Высунувшись наполовину из гамака, личинка роется в куче песка челюстями и выбирает песок почти по зернышку. Более крупные песчинки она отбрасывает подальше. Когда песок отобран, она вметает ртом некоторое количество его в свое шелковое сооружение. Здесь она рассыпает песок ровным слоем по внутренней стороне мешочка. Потом склеивает зернышки песка и прилепляет их к стенкам мешочка шелком, заменяющим ей цемент. Наружная сторона строится медленнее, здесь она прикладывает зернышки песка по одному, приклеивая их шелковистой мастикой.

На постройку первой половины кокона личинка истратила весь запас отобранных ею песчинок. Она делает новый запас: появляется кучка песка перед входом. Эта кучка может осыпаться внутрь мешочка и потеснить строителя. Личинка словно предвидит это: из нескольких песчинок, грубо склеенных, она устраивает занавеску. Эта загородка очень несовершенна, но ее достаточно, чтобы предупредить обвал. Проделав все это, личинка начинает работать над задней частью кокона. Временами она прорывает занавеску, высовывается наружу и берет нужные ей материалы — порцию песчинок.

Кокон еще открыт, с широкого конца нет колпачка, который должен закрыть вход в него. Для этой работы личинка делает последний запас песка и отодвигает кучу, находящуюся перед входом в кокон. В отверстии кокона появляется шелковый колпачок, на который личинка наклеивает шелковистой мастикой зернышки песка, запас которых находится внутри кокона. Когда крышечка закончена, личинке остается лишь окончательная внутренняя отделка помещения: покрыть его стенки лаком. Он предохранит нежную кожицу личинки от шероховатостей сложенных из песчинок стен.

Гамак из чистого шелка, с которого начинается постройка, — только основа для сооружения из песчинок. Его можно сравнить с дугами, которые применяют при постройке сводов и карнизов. По окончании работы дуги убирают, и свод держится своей собственной крепостью. Так и здесь. Когда кокон окончен, шелковая поддержка исчезает: нежный гамак отчасти поглощен песком, отчасти просто разрушен от соприкосновений с грубыми песчинками. Не остается никаких следов от этого замечательного приема, при помощи которого из столь подвижного материала, как песок, выстроено здание очень правильной формы.

Полукруглый колпачок, прикрывающий вход в кокон, сработан отдельно. Эта крышечка прилажена к кокону, и, как бы хорошо это ни было сделано, она не соединяется с коконом так прочно, как при постройке всего здания сразу. Однако это совсем не недостаток постройки, наоборот, — это ее достоинство. Стенки кокона так крепки, что вышедшему из куколки бембексу было бы очень нелегко выбраться наружу. Крышечка легко отделяется, открывая выход.

Кокон бембекса — очень прочная постройка. Ему не могут повредить обвалы и оседания песка, его не раздавишь, даже при самом сильном надавливании пальцами. А потому неважно, что потолок норки, вырытой в песке, может обвалиться, не страшно даже, если на это место наступит прохожий. Кокон все это выдержит. Не опасна и сырость. Я по две недели держал коконы бембекса погруженными в воду и никакой сырости внутри них не обнаруживал.

Как жаль, что у нас нет таких материалов для постройки домов! Кокон бембекса не только прочен: он очень красив. Он сработан так изящно, что выглядит скорее произведением искусства, чем работой личинки. Замечательны коконы, построенные у меня в коробочке из песка для высушивания чернил. Не знающий, что это такое, может принять их за крупные бусы, усеянные золотистыми точками по голубому полю, изготовленными для ожерелья какой–нибудь красавицы» (конец цитаты).

Доказывать вновь и вновь, скрупулезно и последовательно разбирая каждое действие личинки, что все это строительство не может быть выполнено по инстинкту, а если может осуществиться по инстинкту, то инстинкт намного выше человеческого разума, мне уже надоело. Лучше я заострюсь на том, что яичко, личинка, куколка и взрослый бембекс – суть один и тот же организм, примерно как у нас внутриутробное развитие, детство, юношество, активная жизнь и старость.

В связи с этим я хотел бы напомнить, что, если на каком–то этапе этот организм чего–то там недоделал, то все равно недоделанную работу этот организм доделает на следующем этапе жизни. Мама–сфекс ленивая, примерно как стрекоза по сравнению с муравьем в басне Эзопа–Крылова. Поэтому личинка–сфекс, едва отъевшись за две недели, делает за маму гигантскую работу, и вы про нее только что читали. Зато мамаша–сфекс готовит для своей личинки такой богатый запас пищи, что ей его просто некуда девать, если она не займется как следует своим коконом. То есть, природа насекомых чрезвычайно гибка, и у этого должны быть хорошие основания, докапываться до которых в такой небольшой по задумке, но разрастающейся как снежный ком, статье невозможно. Поэтому продолжу цитировать, авось нападу на что–нибудь более основательное.

«На свой лад делает каждое насекомое и свой кокон. Тахиты, бембексы, стизы и другие роющие осы делают сложные коконы, состоящие из шелковой основы, густо инкрустированной песчинками. Мы уже видели все процессы этой работы у личинки бембекса. Приемы работы личинки тахита совершенно иные, хотя готовый кокон ничем не отличается от кокона бембекса.

Личинка тахита начинает с того, что окружает себя пояском почти посредине тела, изготовленным из шелка. Поясок этот поддерживают на месте и соединяют со стенками ячейки многочисленные нити, протянутые без особой правильности (ибо правильность тут излишня – мое). На этих подмостках личинка складывает вблизи себя кучку песка. Начинается работа каменщика, причем песчинки — это камни, а выделения шелковых желез — цемент.

По краю пояска личинка укладывает первый венец постройки из зернышек, слепленных шелковистым веществом. На затвердевшей окраине первого венца она укладывает второй, потом третий, четвертый. Один за другим укладываются кольцеобразные слои песчинок, пока кокон не достигнет половины своей длины. Тогда личинка закругляет его конец в виде колпачка и заделывает его. Своей работой личинка тахита напоминает мне каменщика, строящего круглую трубу или узенькую башенку, внутри которой он находится. Поворачиваясь вокруг себя, он в конце концов оказывается окруженным как бы каменным чехлом.

Так же окружает себя чехлом из песчинок и личинка тахита. Чтобы построить вторую половину кокона, она поворачивается головой в противоположную сторону и опять начинает укладывать кольцеобразные слои. Примерно через тридцать шесть часов кокон готов.

Два работника из одного цеха — бембекс и тахит — применяют различные приемы, чтобы достигнуть одинаковых результатов. Личинка бембекса делает сначала чистую шелковую основу, а потом уже выкладывает ее изнутри песчинками. Личинка тахита — более смелый архитектор.

Она экономит шелк и ограничивается лишь шелковым пояском — подвеской для самой себя. К этому пояску приклеиваются песчинки, кольцо за кольцом. Одни и те же строительные материалы, одно и то же помещение, в котором совершается эта работа: шелк и песчинки, ячейка в песке. И однако, каждый строитель работает по–своему» (конец цитаты).

Я потому прервал ее, что мне важнее не одинаковость и сложность постройки (я об этом уже язык свой намозолил), а разделение труда между мамой и деткой. Забыл, как называется насекомое, ибо из их названий у меня в голове уже форменная каша, но мама этого забытого насекомого (вы его и сами выше найдете) сама сделала каменную башню для дитяти. И ему остается только немного покрыть его шелком изнутри, чтобы не поранить свое новорожденное тельце. А потом в спокойной обстановке превращаться из червячка во взрослое насекомое. Я потому обращаю на это внимание, что как раз в этом и должно заключаться совершенствование вида и вступление с другим видом в соревнование за соответствующий кусок нашей необъятной Земли, называемый естественным отбором. И именно сейчас цитату можно продолжать.

«Род пищи оказывает на строительное искусство личинки небольшое влияние. Примером может послужить стиз рыжеусый, тоже строитель шелковых коконов, покрытых песком. Эта сильная оса роет норки в мягкой глине. Она охотится на богомолов почти взрослых, обычно на богомола религиозного, и укладывает в ячейку по три — пять штук дичи.

По размерам и прочности кокон стиза может соперничать с коконом самого большого бембекса. Однако он отличается от него с первого же взгляда, и я не знаю другого случая такой странной особенности. На боку кокона выдается кучка склеенных песчинок. Происхождение этой кучки объясняется способом постройки кокона. Личинка стиза начинает с того, что делает конический мешочек из чистого белого шелка (как и личинка бембекса). У этого мешочка два отверстия: одно очень большое — спереди, другое маленькое — сбоку.

Через переднее отверстие личинка втаскивает песок, которым и покрывает внутренность кокона. Так строится весь кокон и колпачок, закрывающий его спереди. До сих пор работа шла так же, как и у бембекса. Сделав все это, личинка начинает подправлять внутреннюю обкладку стен, а для этого нужен песок. Его–то и достает она через боковое отверстие, достаточное для того, чтобы личинка слегка высунулась из него. Когда и эта работа закончена, личинка закрывает отверстие: вкладывает в него изнутри комочек склеенных песчинок. Так образуется бугорок, торчащий на боку кокона.

Из приведенных сравнений, мне кажется, следует сделать такой вывод. Условия существования, которые в настоящее время считают источником происхождения инстинктов, — среда, в которой проводит жизнь личинка, материалы, находящиеся в ее распоряжении, род пищи и другие условия — не влияют на строительное искусство личинки» (конец цитаты).

Мне кажется этот вывод поверхностным. И произошел он оттого, что энтомологи привыкли рассматривать жизнь, так сказать, по–объектно, тогда как рассматривать ее надо во взаимосвязи всего и вся. Вот, если бы одни личинки ели железо, а другие – камушки, то род пищи тут мог бы играть кое–какую роль. Но все личинки и даже травоядные, к которым я вскоре перейду, едят в основном белок (протеин), иначе бы им не из чего было бы не только шелк произвести, но даже и себя вырастить от яичка до червяка, то есть раз в сто–триста. А потом, не съев даже атома чего бы–то ни было, преобразоваться месяцев за восемь–десять прямо во взрослую осу, безумно сильную, выносливую, изящную и с такой талией, что всех манекенщиц сразу же должны бы уволить с работы.

Из разнообразия методов строительства я бы сделал лишь вывод о том, что на каком–то этапе эволюции предки насекомых пошли разными путями, но слишком родственными, чтобы их таковыми считать. Примерно как мы ныне делимся на рабочих и крестьян, оставаясь гомо сапиенс. Кроме того, я бы обратил внимание на то, что у ленивых матерей вырастают трудолюбивые дети. И не потому, что они, насмотревшись на ленивую маму, застеснялись и решили стать трудягами, а потому, что иначе помрут с голоду.

Но главный вопрос все–таки состоит в том, зачем потребовалось природе выдумывать столь сложный жизненный путь насекомых, разделенный совершенно отличными друг от друга стадиями одной и той же жизни? То, что мама насекомого не может выкормить свое дите своей собственной плотью, как это делают млекопитающие, это понятно. Она для этого слишком худа, так как питается сплошными углеводами, каковые все, без остатка уходят на поддержание своей недолгой собственной жизни и кое какую помощь будущему потомству. Притом помощь эта у разных видов резко отличается друг от друга, так что не лень, может быть, тут виновата, а простая физическая невозможность.

Второй момент, на который надо обратить внимание, это слишком короткая жизнь взрослого насекомого, она исчисляется днями, много – месяцем или двумя. И это очень противно нам, млекопитающим, себе представить. Собственно жизнь взрослого насекомого заключается в том, чтобы снести яичко и заготовить для него достаточно поесть, притом в основном – протеина и жиров.

Третий момент состоит в том, что жизнь личинки, хотя отдельные ее виды делают гигантскую работу, недоделанную мамашей, тоже страшно коротка, она продолжается всего две недели, еще меньше, чем у матери. Ибо она только ест, а наевшись и выросши до червяка, строит, причем, если мама была неленивая, ей и строить–то не приходится, достаточно обмотать себя шелком и как бы заснуть.

В конечном итоге, собственно жизнь насекомого состоит всего лишь из спанья, которое продолжается в среднем 10 месяцев. На быстротечной жизни, когда за сезон производится два поколения, которые чередуются либо из одних самок, либо из смешанного поколения, я еще остановлюсь.

Но это долгое спанье, на самом деле не спанье, это – основная жизнь насекомого, и не только по продолжительности. И если мы обратим внимание на то, что во время этого спанья происходит, то 10 месяцев нам покажутся просто мимолетным видением, как выражался наш великий поэт, то есть мгновением. Червячков вы, конечно, все видели. Но чтобы этот ни разу не подавший в течение 10 месяцев признаков жизни червячок внезапно оказался очень ловкой, трудолюбивой и весьма сложной по строению и функциям пчелкой – представляете ли вы себе такое? Я для этого не могу найти другого сравнения, кроме как закопать в ямку кусок железнодорожного рельса, чтобы из этой ямки через десять месяцев вылез бы без посторонней помощи компьютер с процессором Pentium IV на 3 гигагерца. Мало того, этот пентиум отказался бы от включения в электрическую розетку, и за счет своей собственной энергии принялся бы рассчитывать, например, атомную бомбу.

Значит, основная, подавляющая часть жизни насекомого состоит именно в том, чтобы сделать это фантастическое превращение, никак не проявляя ни единого признака жизни так, как мы ее привыкли понимать.

Теперь нам надо обратить внимание на то, что и две другие части жизни насекомого, так сказать активные, червячка и взрослой осы, несмотря на их краткость, характеризуют насекомое как самое совершенное интеллектуальное животное на нашем белом свете. И наше представление обо всем этом как об инстинкте, стало быть, выглядит так, как если бы мы серьезно называли березовую чурку гением.

В связи с этим невольно приходит в голову мысль, что насекомые произошли на Земле задолго до появления на ней морей и океанов. И главное доказательство то, что в них по сравнению с нами несоизмеримо мало воды, каковую они получали из внутренней, химически связанной воды минералов, а так сильно не напьешься. С появлением же на Земле обилия воды (обоснование у меня есть, но очень уж безумное, так что об этом – в другом месте) возникли всякие там инфузории–туфельки, из которых в положенное время произошли и мы. Так что интеллекты у нас и у насекомых – совершенно разные. Они просто несопоставимы и поэтому их интеллект непонятен нам. Однако я, кажется, начал удаляться от заявленного предмета.


Плотоядность и вегетарианство

Все взрослые насекомые питаются исключительно углеводами, нектаром, что говорит о практическом отсутствии обмена веществ белковой группы, но это и не нужно. Белковый состав организма взрослого насекомого из–за краткости жизни используется прирожденный, еще от червячка, а энергия для движения получается из углеводов. Но личинке нужен протеин для создания структуры тела, поэтому у плотоядных личинок он получается из съедаемой ими дичи, а у личинок–вегетарианцев – из запасенной мамашей для них пыльцы, сдобренной медом. И Фабр решил на этом поэкспериментировать. Вот его результаты.

«Отказ от меда должен, конечно, проявляться не только у филанта, но и у других плотоядных личинок перепончатокрылых насекомых. Сделаем новый опыт. У личинок среднего возраста я беру их обычную пищу (мясную – мое) и смазываю ее медом. Кладу обратно это угощение. Я делал такие опыты над различными личинками ос–охотниц: бембекса, кормящегося мухами, лапчатого тахита — пища личинки кобылки, песчаной церцерис, поедающей долгоносиков, и некоторых других. Для всех медовая приправа оказалась гибельной. Все умерли в несколько дней.

Странно! Нектар цветков, мед — единственная пища пчел — личинок и взрослых. Это пища и взрослых филантов. Но для их личинок это предмет отвращения и, вероятно, ядовитое блюдо. Меня это крайне поражает. Что такое происходит с желудком личинки при превращении в крылатое насекомое? Взрослый филант жадно ищет то, от чего под страхом смерти отказывается его детеныш — личинка.

Теперь я лучше понимаю поведение филанта. Видя его жестокость, присутствуя при его отвратительных пиршествах, я обзывал его убийцей, бандитом, разбойником, пиратом, грабителем мертвых. Невежество всегда дерзко на язык: тот, кто не знает, утверждает резко и грубо, возражает со злостью. Теперь, выведенный из заблуждений фактами, я спешу принести публичное покаяние и возвратить филанту мое уважение. Опустошая зобик пчелы, оса совершает самый похвальный поступок: она оберегает своих личинок от яда. Если и случится ей убить и высосать пчелу ради себя самой, то я не смею поставить ей этот поступок в вину. Когда приобретена привычка ради хорошей цели, то появляется искушение проделать то же самое и для удовлетворения собственного аппетита. И потом, кто знает, может быть, это охота, не доведенная до конца? Почему филант знает, что сироп, которым он лакомится сам, вреден его личинкам? На этот вопрос наши знания ответа не дают. Мед, говорю я, опасен для личинки. Пойманную пчелу необходимо лишить меда, но так, чтобы не попортить самой дичи: она нужна личинке в свежем виде. Парализовать пчелу нельзя: тогда сопротивление внутренних органов не позволит выдавить мед. Пчела должна быть убита. И действительно, пораженная жалом в головной мозг, пчела мгновенно превращается в труп.

Мед вреден для плотоядных личинок. Это приводит нас к важным выводам.

Различные хищники кормят своих личинок собирателями меда. Таковы, насколько я знаю, филант корончатый, снабжающий свои норки крупными видами одиночных пчел–галиктов, филант хищный, охотящийся за всеми видами мелких галиктов, церцерис нарядная, тоже любительница галиктов. Что должны делать эти и подобные им охотники за дичью, зобик которых наполнен сладким медовым сиропом? Они должны, как и филант, выдавливать мед из своей дичи. Иначе их личинкам угрожает отравление медом. Пусть будущее подтвердит это предположение фактами.

Я расскажу теперь об опытах с переменой пиши совсем иного рода. В главе о филантах было показано, что плотоядная личинка погибает от меда. Передо мной встал вопрос: погибнет ли от мясной пищи личинка, которая обычно питается медом?

Поищем ответ в опытах. Кормить кобылками или иной дичью личинок пчел — идти на верную неудачу. Личинка, питающаяся медом, откажется от такой жесткой еды. Нужно что–то вроде паштета: смесь обычного блюда личинки с мясной пищей. Я возьму для этого белок куриного яйца.

Осмия трехрогая — одиночная пчела — очень удобна для моих опытов. Она кормит своих личинок смесью меда и цветочной пыльцы. Я смешиваю это мучнистое медовое тесто с белком и получаю массу, достаточно плотную, чтобы личинка могла держаться на ее поверхности, не рискуя утонуть. На каждый из таких пирожков я помещаю по личинке среднего возраста.

Изготовленное мною кушанье не вызывает отвращения. Личинки охотно поедают его с таким же аппетитом, как и свою обычную пищу. Они растут, достигают нормальной величины и ткут коконы. На следующий год из них вышли пчелки–осмии.

Какой вывод сделать из этого?

Я в большом затруднении. «Все живое из яйца», — говорит физиология. Всякое животное в начале своего развития плотоядно: оно образуется и питается за счет яйца, в котором много белка. Самое высшее из животных — млекопитающее сохраняет этот режим долго: оно питается молоком матери, богатым белковыми веществами. Птенец зерноядной птицы получает в пищу сначала червяков: они больше пригодны для его деликатного желудка. Позже, когда желудок загрубеет, пища становится растительной. За молоком теленка следует трава и сено, за червями птенцов — зерна взрослых птиц, за дичью ос–охотниц — цветочный нектар, пища самих охотниц. Так можно объяснить двойной режим перепончатокрылых, имеющих плотоядных личинок: сначала — дичь, потом — мед.

В таком случае новый вопрос. Почему все пчелиные по выходе из яйца питаются растительной пищей, а осиные — животной? Но на этот вопрос у меня нет ответа» (конец цитаты).

С точки зрения инженера тут нет никакой загадки. Инженер никогда не придумает из воска делать шестеренки, для него главное – материал и его сопротивление невзгодам жизни машины. Кроме того, инженер знает, что машине нужен привод, поэтому ее незачем кормить. В результате он никогда не будет делать машину из углеводов, ибо углеводы – только энергия, но никак не строительный материал. Строительный материал – белки.

Фабра поражает, что плотоядные личинки гибнут от меда, говорит, что мед для них – яд. Я же так не думаю, ибо во взрослом состоянии они будут есть мед с удовольствием, и яд точно так же на них действовал бы. Ибо яд поступает в жизненно важные структуры живого организма и отравляет их или меняет химические реакции на недопустимые. С точки зрения инженера у любой машины должен быть КПД — коэффициент полезного действия. Вот с него и начнем.

Плотоядная личинка могла бы быть в принципе и неплотоядной, если бы ей дали соответствующий строительный материал – белок. Как в курином яйце. Но в яйце насекомого никакого дополнительного белка нет, ему неоткуда взяться, мама у него была худая как скелет. В этом яйце белка ровно столько, сколько его содержится в желтке, из которого и получится чрезвычайно слабенькая, полупрозрачная личинка. Плоти в ней примерно столько же, сколько в легком дуновении зефира – любимом ветерке поэтов. И больше мама в нее вложить белка не может, она сама вот уже почти два месяца питается одним нектаром, почти что электричеством, у нее самой организм уже, состоящий из белка, износился. Вот отложит яичко из последних остатков белка и помрет.

Теперь обратим внимание на то, что сам Фабр написал: первый глоток личинка едва набралась сил сделать через свою вытянутую шейку. И этот глоток – чистейший белок, который сразу же превращается в ее собственную плоть и дает ей стимул сделать второй глоток белка, а потом уже пошло–поехало наподобие перпетуум мобиле. А Фабр что сделал? Он заставил личинку глотнуть меда, и второй глоток, и третий – опять мед. Личинка может после этого даже взлететь от прилива сил, только расти и развиваться она не будет, не из чего ей развиваться. То есть нечем. Ей ведь сейчас не силы нужны, а белок, вот и вышла финита ля комедия. Притом при первых же глотках, отчего Фабр и решил, что мед – страшный яд наподобие цианистого калия, отключающего в мгновение ока всю нервную систему.

В связи с этим у меня есть еще и побочное замечание. Все–таки эта самая личинка немного попозже будет есть мед, когда вырастет на белке. Поэтому у нее не должно быть уж слишком сильного к нему отвращения, при этом даже нам с вами мед нравится. И медведям – тоже. Можно сказать, что всему живому мед нравится. Ибо он дает энергию, а от энергии всегда весело. Как и от водки, каковая – тоже углеводород. Поэтому, заранее не предупрежденная идиотским инстинктом, эта крошка будет наворачивать мед за обе щеки, и не подумает даже расти. Ей и без роста – отлично. И сразу же – каюк, как от алкогольного или наркотического отравления, наложенного на нехватку живой массы.

Перейдем теперь к кормлению личинок–вегетарианцев мясом, вернее яичным белком в смеси с обычной их пищей – пыльцой, замешанной на меде. Хотя Фабр сильно напирает на мед, все–таки строительный–то материал для организма сосредоточен в растительном белке пыльцы, а сам мед – всего лишь как ложка малинового варенья к тарелке манной каши для привередливого человечьего малыша. Ну, и организм у новорожденного червячка–вегетарианца немного покрепче, ведь многовековая пища его именно такая.

И вдруг Фабр расщедрился и кормит этих непривередливых крошек яичным белком, то есть тем, лучше чего на свете не бывает, чистейшим, легко усваиваемым белком. Я даже думаю, что эти бедные от природы личинки сперва слижут своим язычком именно куриный белок, а потом уже примутся с вновь возникшим отвращением за белок растительный. Мы ведь с вами сами знаем, что колбаса из сои не такая вкусная как из свинины. И зря Фабр нам не написал, что такие личинки здорово начали обгонять в росте своих подружек, умудряющихся вырасти на одной пыльце.

Одиночная миграция невозможна, с торговым племенем – реальна

Этот небольшой раздел я решил написать потому, что он немного помогает моей основной работе, о расселении по всей Земле торгового племени, евреев. Именно для этого я выписал у Фабра про пелопея – любителя тепла. «Пелопей зябок и любит жаркое солнце юга. Там, где попрохладнее, он ищет себе местечко в жилье человека. У нас он появляется в июле и принимается за поиски места для устройства гнезда. В крестьянском доме его привлекает теплый очаг, и, чем сильнее он закопчен, тем охотнее селится здесь пелопей. Его не смущают люди, ходьба, шум. Не обращая на них внимания, он принимается исследовать закопченные потолки, всякие закоулки возле балок и в особенности навес над очагом. Найдя удобное место, он улетает и вскоре возвращается с комочком грязи в челюстях. Начало гнезду положено.

Свои гнезда пелопей строит в очень различных местах, было бы здесь тепло и сухо. Его любимое место — преддверие, устье печи, его боковые стенки. У этого места есть свои неудобства: сюда заходит дым, и гнездо покрывается слоем копоти. Это не важно, лишь бы пламя не лизало ячеек: могут погибнуть личинки. Чтобы избегнуть опасного соседства с огненными языками, пелопей выбирает печи с широким устьем: здесь дым доходит только до боков. Эта предосторожность не спасает от неприятностей. Во время постройки гнезда, когда пелопей не отдыхает ни минуты, путь к гнезду может оказаться прегражденным облаком пара или дымом от плохого хвороста. Особенно часто это случается во время стирки белья: хозяйка весь день топит печь и кипятит воду, и тогда у входа в печь клубятся тучи пара и дыма. Впрочем, это не очень смущает пелопея; он смело летит сквозь дым и скрывается в нем. Лишь отрывистая рабочая песенка, которая слышится из–за дымного облака, выдает его присутствие.

Очевидно, устраивая гнездо в устье очага, пелопей ищет не своих удобств: для него такое место полно опасностей. Он ищет удобств для своего потомства. Значит, оно требует такого тепла, в каком не нуждаются другие строители из мира перепончатокрылых. Однажды я нашел его гнезда в комнате, где работал паровой двигатель шелкопрядильной машины. Задняя сторона большого котла едва на полметра не доходила до потолка. И вот здесь–то, над огромным котлом, всегда полным воды и горячего пара, было прилеплено гнездо пелопея. В течение всего года термометр почти постоянно показывал сорок девять градусов тепла по Цельсию, и лишь ночью и в праздничные дни температура понижалась. В другой раз я нашел его гнездо на деревенском перегонном заводе. Здесь было тихо и очень тепло: два прекрасных условия для пелопеев. А потому и гнезд их было много: пелопеи прикрепили их в самых разнообразных местах, даже на кипе бумаг, лежавших на столе. Возле одного из гнезд, устроенных как раз у перегонного куба, термометр показывал сорок пять градусов.

Пелопей поселяется во всяком помещении, в котором тепло и не слишком светло. Уголки оранжереи, потолок кухни, балки теплого чердака, спальня деревенского дома — все годится, было бы там тепло зимой личинкам. Этот сын жаркого лета словно предчувствует для своих личинок суровое время года, которого сам–то он не увидит. <…> После ухода рабочих я разговорился с кухаркой. Она рассказала мне о своих мучениях: смелые мухи — так она называла пелопеев — все пачкали своей грязью. Особенно огорчали ее оконные занавески: их никак не удавалось держать в чистоте. Чтобы выгнать из их складок упрямых пелопеев, приходилось каждый день трясти и выколачивать занавески. Но это нисколько не обескураживало пелопеев, и на другой день они принимались за постройку гнезд, уничтоженных вчера. Мне очень хотелось посмотреть гнездо, прилепленное к такой непрочной основе, как вертикальные складки занавески из тонкого коленкора, но ни разу не удалось найти его вполне выстроенным в подобном месте. Думаю, что постройка гнезда на такой шаткой «стене» — ошибка строителя. Поселяясь в течение столетий в жилище человека, пелопей так и не научился понимать, что не все опоры здесь пригодны для помещения на них гнезда.

Оставим строителя и займемся его постройкой. Ее материал — грязь, собранная всюду, где почва достаточно влажная. Окажется по соседству ручеек — пелопей соберет ил с его берегов. Когда с утра до вечера текут струйки воды в канавках на огороде, пелопей прилетит сюда: грязь в сухое время года — драгоценная находка. Чаще всего его можно увидеть подле водопоев для скота: здесь даже в самую сильную жару не просыхает грязь от пролитой воды. Трепеща крыльями, высоко приподнявшись на ножках и подняв брюшко, чтобы не испачкаться, пелопей собирает грязь. Набрав комочек величиной с горошину, он берет его в челюсти и летит к гнезду. Делает там новый слой в постройке и возвращается за другой порцией. Работает он в самые жаркие часы дня.

Пчелы–каменщицы и другие строители земляных гнезд собирают для своих построек сухую пыль и, смачивая ее слюной, получают непромокаемый цемент. Пелопей не изготовляет цемента: он строит просто из грязи. Поэтому гнезда каменщицы и других выдерживают осенние и зимние дожди, не размокают от них. Гнезда пелопея размокают от воды и портятся от дождей. Я капал на его гнездо водой, и там, куда падала капля, земля размягчалась. Если же я поливал гнездо водой, то оно превращалось в жидкую грязь. Такие гнезда нельзя строить на открытом воздухе, и этим, если не говорить о тепле, объясняется стремление пелопея к жилищу человека.

Если климат не позволяет пелопею успешно проявлять свое строительное искусство на открытом воздухе, то не доказывает ли это, что он у нас чужестранец. Это колонист, прибывший из более теплых и более сухих стран, где не приходится опасаться продолжительных дождей, холодов и снега.

Я охотно представляю себе его уроженцем Африки. В отдаленные времена он добрался до нас через Испанию и Италию, область оливковых деревьев — приблизительная граница его распространения к северу. Это африканец, успешно натурализовавшийся в Провансе. Действительно, в Африке, как говорят, он часто строит гнезда под камнями» (конец цитаты).

Все тут ясно и понятно, только одно меня смущает. Как пелопей перебрался через Гибралтар? И я уже не говорю об Италии, до которой надо еще море переплыть. О том, чтобы перелететь и даже Гибралтар и речи не может быть. Отсюда вывод – его перевезли, а перевезти его могло только торговое племя, родом которое из Йемена. Больше мне нечего сказать, разве что обратить ваше внимание, что и пчел торговое племя всюду возило с собой.

Социум социуму – рознь?

Фабр пишет: «Оса халикодома амбарная предпочитает жить большой компанией. Она устраивает целые колонии, населенные сотнями, даже тысячами пчел. Это не поселение, объединенное общими интересами, а просто поселок, в котором каждый работает для себя и не заботится о других. Домашних пчел эта толпа напоминает лишь своей многочисленностью и непрестанной работой».

Эта цитата, хотя и справедлива, но она мне не нравится. Не нравится потому, что Фабр далее не углубляется в эту проблему, а если не углубляется, то и писать ее не стоит, ибо она только сбивает с толку. Она как бы разграничивает, например: это паровоз, а это – швейная машинка. И вдалбливает в нас отличие, не находя общие черты. Между тем, сразу же возникают вопросы: а зачем это им надо? А почему бы им не пожить отдельно как другим видам того же отряда? У них, что, на роду так написано? Тогда кто написал? Но самое главное, фраза эта уничтожает в нас понятие единства и преемственности, прошедшее, настоящее и будущее.

Действительно, зачем люди живут деревней, а не понастроили себе хуторов на каждую семью? Значит, здесь есть какая–то выгода? Хотя бы в том, что в каждой деревне есть кузнец, бондарь и сапожник. И даже знахарка. И это ведь удобно, не правда ли? Кстати, хутора строят там, где, в общем–то, тесно и с каждого хутора видно еще до десятка хуторов. Так что к сапожнику и кузнецу можно и сбегать, не каждый ведь день шьют сапоги и лошадей подковывают. А вот посплетничать без дела бегать уже не будешь.

Я не могу судить, зачем халикодомы амбарные селятся большой компанией, я не специалист, но, судя по нашим деревням, ясно вижу, что выгода кое–какая есть.

Но главное – не в этом. Главное в том, что в деревне, где каждый дом живет собственной своей жизнью наподобие халикодомы, есть и общественная жизнь, заключающаяся хотя бы в выборе старосты и постройке общими силами церкви, школы, мельницы, пруда и даже так называемой «холодной», куда запирают общими усилиями разбушевавшегося пьяного мужика.

Именно поэтому и у халикодом должны быть непременно какие–то общественные интересы. Вообще–то исток общественных интересов – семья, какая существует у некоторых, если не большинства млекопитающих, хотя бы временная как у медведей.

Но у насекомых семьи в каноническом понимании ее смысла не может возникнуть в принципе. И именно потому, на что ученые не хотят обратить свое драгоценное внимание: подавляющая часть жизни насекомого (10 месяцев из 12–ти) представляет собой нечто вроде летаргического сна, оно в состоянии куколки. Притом самцы, удовлетворив свой первичный позыв (я намеренно не употребляю слова инстинкт) тут же разочаровывается в жизни и помирает, в последний раз опустив свой хоботок в нектар. И я думаю, именно потому и помирают, что вторичный позыв – сладкая еда по сравнению с первичным позывом является для него примерно как тюрьма и воля. Или даже лучше есть пример – когда проиграл в карты все свое состояние, и весь белый свет не мил. А самка не может позволить себе такую роскошь как самоубийство, на ней единственной лежит ответственность за продолжения рода. Какая же здесь может образоваться семья?

Но общественные интересы у насекомых все–таки существуют, но посредством семьи их осуществить нельзя. Вот где основа социума у насекомых, и именно женского социума. А из этого уже вытекает и женский социум у людей. (См. другие мои работы, например, «Современные мужики»).

Кажется, мы добрались до преемственности всего живого на Земле. И у нас выходит, что халикодомы – очень отсталая ветвь эволюции по сравнению, например, с домашними пчелами и дикими муравьями. Тут мне потребуется цитата из «Жизни животных», так как Фабр об этом молчит.

«Для обозначения «общества» насекомых один из крупнейших мирмекологов (мирмекология — наука о муравьях) — американский ученый У. М. Уилер предложил термин «сверхорганизм». Этот термин вообще–то столь же правомочен для обозначения общества насекомых, как термин «сверхамеба» или «сверхинфузория» для обозначения многоклеточного организма, но он дает возможность при помощи аналогий составить представление о сущности этого явления. Общество насекомых, как и организм многоклеточного животного, состоит из отдельных элементов, каждый из которых не может существовать без остальных. Только здесь это не клетки, а отдельные организмы. Посадите муравья в банку, и он вскоре погибнет, несмотря на обильную пищу, а в муравейнике тот же муравей может прожить до двух лет.

Каждый организм–элемент выполняет в семье определенную функцию. Это первая главная особенность такого общества. На первой, начальной стадии оно делится только на три группы (касты) — самцов, осуществляющих только функцию размножения, плодущих самок, или «цариц», выполняющих функцию расселения и размножения, и рабочих, которые выполняют все работы по уходу за половыми особями и расплодом, по строительству гнезда и поддержанию в нем нужного микроклимата, по добыванию пищи и тому подобное. У всех общественных перепончатокрылых рабочие — это бесплодные самки, а у термитов — нимфы. У муравьев рабочие всегда бескрылые, самцы всегда крылатые, а самки вначале имеют крылья, но, становясь «царицами», сбрасывают их.

У примитивных общественных насекомых рабочие внешне почти или совсем не отличаются от самок и все они могут выполнять любую работу. Это мы можем видеть, например, у галиктов. В дальнейшем различия между рабочими и самками увеличиваются. У муравьев рабочие особи не имеют крыльев от рождения, в связи с чем меняется строение их груди. Одновременно с этими различиями в обществе насекомых появляется «разделение труда», или, правильнее, полиэтизм, т. е. предпочтение в выборе работы у рабочих особей. В более простом случае этот полиэтизм бывает возрастным, как, например, у медоносной пчелы.

У большинства муравьев и термитов на возрастной полиэтизм накладывается еще и полиэтизм кастовый. Дело в том, что у многих муравьев рабочие далеко не столь однообразны, как у пчел или ос. Например, у муравьев–жнецов есть мелкие рабочие с маленькой головой и крупные рабочие (в 2—3 раза длиннее) с огромной головой и массивными челюстями — так называемые «солдаты», а также особи, промежуточные между ними. Общая закономерность возрастного полиэтизма у муравьев такая же, как и у медоносных пчел, т. е. сначала рабочие выкармливают молодь, потом становятся строителями и в конце жизни «фуражирами», т. е. добывают корм и строительные материалы для гнезда. Так, крупные особи муравьев–жнецов проходят внутригнездовую стадию за несколько дней, а потом на всю жизнь становятся фуражирами. А мелкие, наоборот, как правило, и не доживают до внегнездовых работ.

У других муравьев имеются только рабочие и большеголовые солдаты, между которыми нет промежуточных форм. Здесь, наоборот, солдаты всю жизнь сидят в гнезде и перетирают зерна или охраняют гнездо, когда враг проникает в него. А у некоторых тропических видов муравьев насчитывают до десятка «каст». Скорость прохождения той или иной стадии и соотношения каст определяются потребностями общества.

Здесь мы подошли ко второй главной особенности общества насекомых — постоянному обмену информацией внутри него. В многоклеточном организме обмен информацией между отдельными органами и клетками осуществляется при помощи тока крови и по нервным путям. В «сверхорганизме» аналогичные функции выполняют трофаллаксис, пахучие феромоны, звуковые сигналы и зрительные восприятия (например, «танцы» пчел).

Трофаллаксис — это обмен пищей между отдельными членами, в который вовлечено все общество. Как показали опыты с мечеными атомами, капля пищи, принесенная одним муравьем в гнездо, уже через 20 часов распределяется между сотнями особей. Самки всех общественных насекомых, например, выделяют вещества, которые слизывают ухаживающие за ними рабочие и затем распределяют их среди всего населения гнезда.

Стоит этим веществам исчезнуть, как поведение рабочих резко меняется. Рабочие галиктов начинают воспитывать из личинок не рабочих, как раньше, а самок. Рабочие особи медоносной пчелы и рыжих лесных муравьев начинают откладывать яйца. Рабочие бурого лесного муравья могут принять в это время самку любого вида того же рода, которую они убили бы прежде. Колонна бродячих муравьев начинает искать другую колонну того же вида и сливается с ней. Нимфы термитов начинают быстро развиваться, и одна из них превращается в самку–заменительницу, после чего развитие других останавливается.

С пищей, видимо, передается и другая более сложная информация, например о соотношении каст у муравьев, но об этом почти ничего неизвестно. Какие сложные механизмы сигнализируют рыжим лесным муравьям, в гнездах которых имеется множество плодущих самок, о потребности в новых самках при увеличении количества пищи вокруг гнезда? Если все обстоит нормально, то они убивают всех молодых самок своего вида, попадающих после брачного полета в гнездо, но если есть возможности для увеличения населения гнезда, они охотно их принимают.

Вещества, выделяемые животными, которые изменяют поведение других животных того же вида, носят название феромонов (гомотелергонов). С одной из групп феромонов мы только что познакомились. Но у муравьев есть и другие феромоны. Более или менее изучены пока лишь две группы — феромоны тревоги и следовые феромоны (Фабр, кстати, выше это отрицает – мое).

Феромон тревоги у большинства муравьев выделяется железами, находящимися у основания челюстей. Попробуйте потревожить небольшую группу муравьев на куполе муравейника, и вы увидите, как от этой группы волнами расходится возбуждение, а еще через несколько секунд из входов в гнездо начинают появляться толпы агрессивно настроенных муравьев. Тут происходит как бы цепная реакция. Потревоженный муравей принимает оборонительную позу и «выстреливает» из желез феромон тревоги. Почувствовав его запах, все соседние муравьи также встают в оборонительную позу и выбрасывают феромон. Постепенно возбуждение охватывает все больший и больший участок и достигает внутренних галерей гнезда, откуда возбужденные рабочие выбегают на поверхность. Феромоны тревоги — летучие вещества, и поэтому, если прекратить тревожить муравьев, возбуждение спустя несколько секунд или минут исчезает.

Но если доза феромона в воздухе слишком высока, поведение муравьев меняется. Например, блуждающие муравьи (Tapinoma erraticum) покидают гнездо и переселяются на новое место. А у североамериканских муравьев–жнецов (Pogonomyrmex) при повышении дозы феромона тревоги все рабочие начинают копать землю.

Сигнализация при помощи следовых феромонов имеет у многих муравьев такое же значение, как танцы у пчел. Отыскав богатый источник пищи, муравей–фуражир, двигаясь к гнезду, прикасается брюшком к почве, оставляя на ней пахучий след. По этому следу пищу отыскивают другие муравьи, вышедшие из гнезда на добычу. Следовые феромоны также побуждают фуражиров отправляться на поиски пищи.

Существуют и другие феромоны, источник и действие которых пока почти не изучены. Так, например, за кусочком сердцевины бузины, пропитанным выделениями самки, рабочие ухаживают так же, как за самкой.

Трупы умерших муравьев рабочие отыскивают благодаря выделяющимся при разложении эфирам жирных кислот и выносят из муравейника. Если смочить такими эфирами живого муравья, рабочие будут выбрасывать его из муравейника до тех пор, пока запах не исчезнет» (конец цитаты, выделение – мое).

Надеюсь, вы теперь видите, насколько жалок мой пример с бондарем и кузнецом, насколько бедна социальная жизнь нашей деревни по сравнению с муравьями. И согласитесь также, что халикодомы отстают в развитии от муравьями примерно как папуасы времен Миклухо–Маклая от развития его самого. Но это же и есть преемственность, ныне–то некоторые из папуасов Оксфорд закончили.

Я тут выделил несколько фраз о полиэтизме кастовом и про «посадите муравья в банку и он помрет». Насчет полиэтизма кастового, то тут люди, конечно, дальше продвинулись, начиная с рабочих и крестьян с прослойкой из трудовой интеллигенции и кончая летчиками, водолазами и ассенизаторами. А вот что касается «посади муравья в банку и он помрет», то это требует более подробного рассмотрения. Люди, которые пишут эти слова, даже не вникая в их смысл – куда глупее муравьев, и даже – халикодом. Увидев, как помирает муравей запертый в банке, любой здравомыслящий человек с эпитетом разумный сразу должен сообразить, что не по инстинкту муравей помирает, а от тоски, а тоска и инстинкт – несовместимы. Ведь тоска – непрекращающиеся, угнетающие думы как, например, в тюрьме или в ожидании виселицы, которые раньше времени сводят в могилу. А вот инфузория–туфелька, посаженная хоть куда, лишь бы было что поесть, в банке не помрет. И даже будет размножаться.

Именно поэтому, начитавшись газет о потребностях общества, недоученные ученые могут и о муравьях написать, представляя себя на их месте: «соотношения каст определяются» этими самыми потребностями 100 тысяч муравьев, и не придают этим своим словам ни малейшего значения. Хотя они должны бы прыгать до потолка, как сделавшие великое открытие, доказывающее, что у муравьев не непонятный инстинкт, а – самый настоящий коллективный разум, по научному массовое сознание. Вместо этого, они не устают пересчитывать членики, усики и количество прожилочек на крылышках.

Между тем муравьи создали эффективный и совершенно необходимый для них институт социума, когда нас еще не было на Земле.

Я заметил также, что энтомологи Фабр и Захаров слегка противоречат друг другу в вопросе воспитания насекомого вне социума. У Фабра он помрет, у Захарова он жить будет, только внесоциальным муравьем. Мне кажется, что Фабр пошутил насчет смерти.

Прошедшее, Настоящее и Будущее

«Пчела очень ревнива, – пишет Фабр, – пока строит ячейку, и она же на редкость забывчива, когда дело касается ячейки законченной. Для нее существует лишь настоящее: в нем все; прошедшее и будущее – ничто». Во–первых, Фабр как бы забывает, что яичко, личинка, куколка и взрослое насекомое – одно и то же живое существо, а пчела – именно последний ее этап как начало следующего животного. Значит, у нее есть прошлое. И она сейчас снесет, или уже снесла яичко и даже притащила в норку для развития яичка какого–нибудь сверчка–паука или муху, значит, она знает, заботится и о будущем.

Во–вторых, свое будущее очень интересует муравьев, иначе бы они не принимали в свое семейство дополнительных маток ввиду хорошего урожая того, что они едят. И не убивали бы своих же собственных маток ввиду плохого урожая. Кроме того, оса наверняка помнит, как ткала свой кокон в «спящем» состоянии, иначе бы она не позаботилась бы о своей будущей личинке. В связи с этим не надо говорить непонятных никому слов типа инстинкт, которые сам исчерпывающе не понимаешь и никому не можешь вразумительно объяснить. Именно поэтому вывод Фабра об отсутствии прошедшего и будущего у пчелы является не научным, а идеологическим.

Другое дело настоящее, как мы, люди, его понимаем, хотим понимать, идеологически. Живому охота жить, даже в ущерб будущему, прекрасно зная в прошлом, что в будущем так поступать нельзя, однако, поступаем. И даже иногда кушаем своих детей, виртуально или реально.

Знаменитая спираль развития в принципе должна иметь два конца, иначе она – не спираль. Только оба конца – в бесконечности. Поэтому ни до сотворения мира на одном конце, ни до его гибели – на другом никому и никогда не добраться, приходится довольствоваться более или менее длинным отрезком спирали очень далеким как от одного, так и от другого в принципе неизвестного конца. Жизнь на этом отрезке – бесконечно малая величина и именно поэтому она всегда соприкасается с прошедшим и будущим.

Главный вывод из всего этого – не надо разделять этих трех временных отрезков, а уж из этого следует, что абсолютно не важно, что первично – яйцо или курица? Из сгустка энергии и материи могли образоваться как яйцо, так и курица. При этом только непрерывность, неразрывность бесконечной спирали есть необходимое и достаточное условие прошедшего, настоящего и будущего. Поэтому при создании любой идеологии чего бы–то ни было надо не забывать всеобъемлющий принцип. Но он как бы не вмещается в наших головах, и мы выдумали анализ, разделение большого на маленькие его частички. Это помогает справляться нашим головам с задачами, но надо всегда помнить, что мы разрываем для удобства цепочку, а этого делать нельзя, если мы хотим понять ее всю.

Конечно, есть и синтез, склеивание маленьких частичек как бы в прежнюю спираль. Только мы всегда путаем прежний порядок этих частичек и склеиваем их либо как попало, либо с заранее выработанной выгодой (идеологией), не для цепочки, разумеется, а для самих себя. Чтобы нам самим в нашем настоящем было жить легче. Именно поэтому возникают не объективные, а субъективные идеологии мира. А идеология – не есть познание, сие есть – приспособление. В итоге не познание, а приспособление давлеет над нами. И в частности по вопросу инстинкта и разума, каковые есть – одно и то же. Поэтому, если уж мы так разделили мир, то надо искать не различие в инстинкте и разуме, а – общность.

Движение собственности, юриспруденция, кланы

Халикодомы хотя и пчелы, но живут и трудятся, так сказать, индивидуально, хотя и живут деревнями. Вот как их описывает Фабр.

«Унося далеко от гнезда моих халикодом, я заметил, что если они отсутствовали слишком долго, то, вернувшись, находили свои ячейки запертыми. Ими воспользовались соседки, закончили постройку, заготовили провизию, отложили яичко. Заметив такой захват, вернувшаяся из далекого путешествия пчела скоро утешалась. Она начинала грызть крышку какой–нибудь из соседних ячеек. Работающие рядом пчелы не препятствовали ей делать это: они были слишком заняты делами сегодняшнего дня, чтобы ссориться с разрушительницей вчерашней, давно законченной работы. Раскрыв ячейку, пчела немножко строит, приносит немного провизии, потом уничтожает находящееся в ячейке яичко, откладывает свое и заделывает ячейку. Перед нами особенность нравов, заслуживающая глубокого изучения.

Часов в одиннадцать утра, в самый разгар пчелиных работ, я подхожу к черепицам, привешенным у моего балкона. Халикодомы заняты, кто постройкой, кто заполнением ячеек провизией. Я мечу десяток пчел различными красками, наношу метки и на их ячейки. Когда метки высохли, ловлю этих десять пчел, помешаю каждую в отдельный бумажный пакетик и укладываю все это в деревянный ящичек до следующего дня.

Пока хозяек не было, их ячейки исчезли под новыми постройками, а иные, которые не были закончены, теперь заперты: их заняли другие пчелы. На другой день, как только я освободил моих пленниц, они вернулись к своей черепице. Сутки они отсутствовали, и все же каждая находит свою ячейку — дорогую ячейку, которую она вчера строила. Она тщательно исследует все вокруг нее и даже по соседству, если ячейка исчезла под новыми постройками.

Ячейка осталась на виду, она доступна, но заперта крепкой крышкой: захватчица отложила в нее свое яичко. «Яичко — за яичко, ячейка — за ячейку» — таков жестокий закон возмездия. «Ты украла мою ячейку, я возьму твою». Недолго думая, обиженные принимаются взламывать крышечки ячеек, которые им приглянулись. Иногда это своя ячейка, которой снова завладевает ее законная хозяйка. Чаще это чужое жилье, даже далеко расположенное от утраченной ячейки пострадавшей — освобожденной пленницы.

Пчела терпеливо грызет известковую крышечку. Общая покрышка всего гнезда будет наложена в конце работ на все ячейки сразу. Ее еще нет, и пчеле нужно разрушить лишь крышечку, чтобы открыть вход внутрь ячейки. Это медленная и трудная работа, но она посильна челюстям халикодомы. Вся крышечка превращается в порошок. Взлом совершается открыто и самым мирным образом: соседки не вмешиваются, хотя среди них находится и владелица этой ячейки. Пчела очень ревнива, пока строит ячейку, и она на редкость забывчива, когда дело касается ячейки законченной. Для нее существует лишь настоящее: в нем все; прошедшее и будущее — ничто.

Наконец крышка взломана, вход в ячейку открыт. Несколько времени пчела стоит, наклонившись над ячейкой. Она наполовину засунула в нее голову и как бы созерцает. Потом улетает, затем нерешительно возвращается… Наконец решение принято. Яичко, лежавшее на поверхности медового теста, схвачено и выброшено вон, словно мусор. Я много–много раз видел это злодейство и, признаюсь, много раз сам вызывал его. Когда пчеле нужно отложить свое яйцо, то она с жестоким равнодушием относится к яйцам других своих товарок.

У другой захваченной ячейки халикодома занята заготовкой провизии. Она отрыгивает мед и счищает цветень в ячейку, снабженную достаточным запасом. Вижу я и таких, которые немножко работают около пролома, принеся сюда лишь несколько лопаточек цемента. Пусть работы по заготовке провизии и постройке ячейки вполне закончены, халикодома принимается за прерванную ее пленением работу с той точки, на которой она прекратилась двадцать четыре часа назад.

Из моих десяти пленниц одна, менее терпеливая, не взламывает крышечку. Она попросту выгоняет хозяйку из наполовину снабженной провизией ячейки. Долго сторожит на пороге жилья и, наконец, почувствовав себя хозяйкой, принимается дополнять запас провизии. Я слежу одновременно и за ограбленной и вижу, что та завладевает в свою очередь тоже чужой ячейкой. Она взламывает крышечку, и ее поведение ничем не отличается от поведения халикодом, которых я сутки продержал в плену.

Значение этого опыта очень велико, а потому его нужно повторить: необходимо подтверждение. Почти каждый год я повторял его и всегда с теми же результатами. Добавлю лишь, что некоторые из пчел, которым нужно было вознаградить себя за потерянное в плену время, оказывались очень спокойными. Я видел таких, которые принимались строить новую ячейку, а иногда и таких, правда очень редко, которые отправлялись на другую черепицу, словно хотели избежать близкого соседства с грабителями. Встречались мне и такие, которые приносили комочки цемента и принимались усердно поправлять крышечку собственной ячейки, хотя в ней и лежало чужое яичко. Все же чаще всего они взламывали крышечку ячейки.

И еще одна подробность, не лишенная значения. Совсем не обязательно ловить халикодом и сажать их на некоторое время в тюрьму, чтобы увидеть только что описанные насилия. Последите терпеливо за работами в поселке, и вы увидите неожиданные вещи. Прилетает халикодома, взламывает крышку и откладывает яйцо в готовую ячейку. Вам неизвестно, почему она так поступает. На основании только что описанных опытов я вижу в такой пчеле запоздавшую хозяйку: какая–то случайность сильно задержала ее вдали от гнезда.

Запоздавшая захватывает заделанную — свою или чужую — ячейку. Переделывает заново крышечку, приводит все в порядок, уничтожает чужое яичко, откладывает свое. Станет ли она продолжать подобный разбой? Никоим образом. Месть — это удовольствие богов и, может быть, домашних пчел. Халикодома удовлетворяется взломом одной ячейки. Она сразу успокаивается, как только пристроит свое яичко, ради которого столько работала. С этого момента и побывавшие в плену и просто запоздавшие принимаются за обычную работу: честно строят, честно заготовляют провизию. Все злые помыслы оставлены…

Закончив постройку гнезда, халикодома с полным правом может сказать: «Я хорошо поработала». Она отдала для будущей семьи всю свою жизнь — жизнь, длящуюся пять–шесть недель. Теперь она умирает. Она может быть довольна: в ее дорогом домике все в порядке. В нем есть и отборная пища, и защита от зимних холодов, и надежные запоры от врагов. Все в порядке. По крайней мере так можно думать. Увы! Бедняжка пчелка глубоко заблуждается.

Я знаю не всех врагов этой мирной и трудолюбивой пчелы, но мне известно, что их не меньше дюжины. У каждого из них свои охотничьи приемы, свои хитрости и уловки грабителя. Одни из них завладевают припасами пчелы, другие питаются ее личинками, третьи захватывают для себя и ее жилища.

Воры провизии — это пчелы стелисы и диоксы: стелис носатая и диокса опоясанная. Стелис ищет вполне законченное гнездо пчелы–каменщицы. Найдя его, долго исследует со всех сторон, а потом сквозь общую покрышку гнезда пробивает дорогу внутрь. Отгрызая и вынимая челюстями цементные крошки, вор прокладывает в общей покрышке гнезда канал, а затем протачивает и крышку ячейки. Цемент, из которого построено гнездо каменщицы, очень прочен и тверд, и разрушительная работа стелис затягивается надолго. Наконец проточена и крышка ячейки. На поверхность провизии стелис откладывает от двух до двенадцати яичек рядом с яйцом хозяйки: оно остается нетронутым. Стелис гораздо меньше каменщицы, и запасов одной ячейки хватает для нескольких личинок воришки. Теперь нужно закрыть ячейку. Эта работа выполняется с большим искусством, но материал для нее не тот, что у хозяйки. Обычно гнезда пчелы–каменщицы беловатого цвета: цемент для них изготовлен из известковой пыли, собранной на дороге. Стелис готовит свой цемент из красной глины, подобранной тут же, возле гнезда. Поэтому заделанный вход в канал, прогрызенный стелис, сразу заметен: красная заплатка в несколько миллиметров шириной. Это пятнышко — верный признак того, что в ячейке поселился паразит.

В заселенной и каменщицей, и стелис ячейке дела поначалу идут неплохо. Сожители буквально плавают в изобилии пищи и делят ее по–братски. Но вскоре для личинки хозяйки настают тяжелые времена. Пищи становится все меньше, и наконец она совсем исчезает, а личинка каменщицы еще не достигла и четверти своего полного роста. Ограбленная объедалами, она тощает, сморщивается и умирает. А личинки стелис начинают готовить коконы: маленькие, крепкие, коричневые, плотно прилегающие друг к другу. Позднее в такой ячейке найдешь между стенкой и кучкой коконов маленький засохший трупик. Это предмет столь нежных забот — личинка каменщицы.

Теперь расскажем о диоксе. Этот вор смело посещает гнезда во время самого разгара работ: и огромные поселения амбарной халикодомы, и уединенные гнезда каменщицы. Рой пчел, шумящий около поселения, не смущает диоксу. Со своей стороны пчелы совсем равнодушны к замыслам паразита: ни одна работница не погонится за ним, если только он не подлетит слишком близко. Да и тогда она просто отгонит диоксу, как и всякого, кто ее толкает, мешает работать. Здесь тысячи халикодом, вооруженных жалом. Каждая могла бы одолеть диоксу, но ни одна не думает нападать на нее. Никто и не подозревает грозящей опасности.

А между тем диокса прогуливается среди пчел и выжидает удобной минутки. Я вижу, как вор в отсутствие хозяйки спускается в ячейку и выходит из нее со ртом, запачканным цветочной пыльцой. Словно большой знаток, диокса переходит из магазина в магазин и всюду пробует мед. Кормится ли паразит или выбирает пищу для своей будущей личинки? Не знаю. Но всегда, после скольких–то таких прогулок, я нахожу диоксу стоящей в какой–нибудь ячейке брюшком вниз, головой наружу. Или я очень ошибаюсь, или это момент откладывания яичка.

Осмотрев поверхность медового теста после ухода паразита, я не вижу ничего подозрительного. У вернувшейся хозяйки глаза проницательнее моих, но и она ничего не замечает и спокойно продолжает носить в ячейку провизию. Она–то уж заметила бы чужое яйцо, отложенное на провизию. Я знаю, в какой чистоте она содержит свой склад провизии, знаю, как старательно она выбрасывала все, что я совал в ее ячейку: соломинку, пылинку, чужое яичко. Очевидно, яичко диоксы, если оно туда и отложено, лежит не на поверхности провизии. Я не проверял этого, но подозреваю, что яичко зарыто в медовом тесте. Когда я вижу диоксу выходящей из ячейки с запачканным желтой пыльцой ртом, то предполагаю, что вор ходил на разведку: искал укромного местечка для своего яйца. Спрятанное яичко ускользнет от проницательности хозяйки; лежи оно на открытом месте — и его выбросят из ячейки. Для откладки яйца диоксы благоприятно лишь то время, которое она и выбирает. Нельзя откладывать яйцо после того, как хозяйка отложила свое: поздно. Ячейка будет тотчас же заделана, а диокса не умеет, подобно стелис, взламывать крышечку» (конец цитаты).

Именно этот этап развития нынешних халикодом когда–то ранее проходили муравьи. Для меня несомненно, что халикодомы стали объединяться в свои деревни именно для защиты от многочисленных воров, только это не отражено у Фабра, так как он берет тонкий срез времени. Но тут возникло противоречие, затемняющее цель объединения: сближенные деревней халикодомы начали конкурировать между собой, на время забыв, зачем они вообще объединялись?

Наступил момент начать вырабатывать методы общения, у муравьев они уже описаны. Потом пошли бесконечные собрания, а уж затем халикодомы должны выработать законы против воровства друг у друга, и это сразу удесятерило их общие силы, силы социума. Из удесятеренных сил нетрудно выделить часть социума в солдаты, ну, и так далее: смотри выше, на муравьев.

Муравьи–рабовладельцы

Но то, что делали халикодомы, выбрасывая яички подружек из ячеек, не забылось. О связи времен я только что писал. Просто внутренние законы не позволяли поумневшим халикодомам, ставшим по разуму равными муравьям, обострять внутреннюю конкуренцию. Но никто ведь не запрещал солдатам действовать против врага, они ведь для этого и созданы социумом. Но армия – весьма специфическая штука. Она всегда и везде стремится превратить в себя самое все население. И даже такая оголодавшая вконец страна как Россия последние свои соки отдает своей армии. Эта одна сторона. С другой стороны, армия, которой раз в десять больше, чем нужно для защиты страны, ищет себе применение вне ее пределов. Но есть еще и третья сторона.

Армия до предела истощает социум. И хоть люди, хоть муравьи, хоть халикодомы перестают, истощенные, размножаться. Происходит примерно то же самое, что в нынешней России. И у Президиума Верховного Совета халикодом, ставших муравьями, начинает болеть голова: где же взять рабочих, крестьян и прослойку между ними – интеллигенцию? Но так как армия уже – всему голова, а президентом у муравьев сидит г–н Путин из спецслужб – частички армии, то, само собой разумеется, надо импортировать рабочий класс, причем силой, ибо у военизированных до ужаса муравьев нет другого способа.

Как муравьи идут с войны после похода за чужими куколками, я уже описывал со слов Фабра. Теперь о том, зачем они ходят в походы. Фабр описывает это так.

«Среди богатств моей лаборатории на пустыре первое место занимает муравейник знаменитого рыжего муравья — муравья–амазонки, имеющего рабов. Не способный воспитать свое потомство, отыскать пищу, даже взять ее, когда она находится рядом (у нас, например, нефть – мое), этот муравей нуждается в том, чтобы его кормили и заботились о его семье и гнезде. Рыжие муравьи — воры куколок других муравьев. Они грабят соседние муравейники другого вида и уносят оттуда куколки. Выходящие из этих куколок рабочие муравьи становятся примерными работниками в чужом гнезде.

С наступлением июньской и июльской жары я часто вижу, как в послеобеденное время амазонки отправляются в свой разбойничий набег. Их колонна растягивается на пять–шесть метров. Если на пути нет ничего, заслуживающего внимания, ряды движутся в порядке, в строю. При малейших признаках чужого муравейника авангард останавливается. Ряды рассыпаются, муравьи бегут во все стороны. Вскоре разведчики обнаруживают ошибку, и колонна продолжает свой путь. Войско проходит садовые аллеи, исчезает в траве, снова показывается, перебирается через кучу сухих листьев и опять принимается искать. Они ищут, но — наудачу (Ха–ха–ха, точная ведь копия российской истории – мое).

Наконец найдено гнездо черных муравьев. Амазонки врываются в подземные камеры, хватают куколок черных и уносят их. У дверей подземных жилищ, у входов в муравейник, разгорается борьба. Черные защищают свое добро, рыжие стараются его унести. Неравная борьба не затягивается: победа остается за рыжими. Амазонки спешат к своему жилищу, держа в челюстях добычу: кокон со скрытой в нем куколкой. Для читателя, не знакомого с повадками амазонок, их история очень интересна. Но, к сожалению, я должен оставить ее в стороне: она слишком отвлекла бы нас от главного — от вопроса о возвращении к гнезду» (конец цитаты и смотри российскую историю, к каковой Фабр так нигде более и не приступил).

Теория Геодекяна

Теория Геодекяна описана у меня многократно в других работах, поэтому останавливаться здесь на ней не буду. Скажу лишь, что согласно ней пол будущего ребенка определяется не в момент совокупления, а гораздо позже, причем выборочно в результате предварительного анализа глазами, а не случайно, и этим случаем предопределенно. Передаю слово Фабру.

«Пчела халикодома до удивления предусмотрительна. Постройка новой ячейки начинается с сооружения крошечного полустаканчика. Сделав его, пчела летит за провизией. Принеся несколько порций цветеня и меда, она вновь принимается за земляные работы и надстраивает стенки стаканчика. Затем снова носит провизию, опять надстраивает, и так до тех пор, пока ячейка не достигнет нужной вышины и в ней не будет сложен достаточный запас провизии. Тогда пчела прилетает с комочком земли в челюстях. Осмотрев ячейку, она опускает в нее брюшко и откладывает яичко. Повернувшись, она закрывает ячейку комочком принесенного цемента и так ловко расплющивает его, что за один прием изготовляет тоненькую крышечку. Позже крышечка станет толще, пчела укрепит ее новыми слоями, но это не такая уж спешная работа.

Ячейку с отложенным яйцом нужно закрыть без задержки, пусть и поначалу совсем тоненькой крышкой. Если бы пчела, не закрыв входа в ячейку, полетела за новой порцией цемента, то какой–нибудь грабитель мог бы завладеть ячейкой. Выбросив яичко пчелы, он заменил бы его своим. Так и случается иной раз. И вот халикодома откладывает яйцо, уже держа в челюстях заготовленный комочек цемента».

Я эту цитату привожу не для того, чтобы начинать снова да ладом объяснять уже столько раз объясненное насчет разума и инстинкта. Я хочу заострить ваше внимание на том несомненном факте, что халикодома снесет свое яичко не тогда, когда приспичит (как у женщины роды), а когда управится с необходимыми делами. И это есть предпосылка к теории Геодекяна, то есть делается нужное, а не случайное. Пойдем дальше.

«Число гусениц, заготовляемых для каждой личинки, для нас важнее их окраски. В ячейках эвмена Амедея я нахожу то пять, то десять гусениц. Величина гусениц одинакова, значит, количество пищи сильно разнится: вдвое больше. Какова причина этой разницы? Пол личинки. Взрослые самцы этого вида эвменов вдвое меньше самок, значит, и провизии им нужно вдвое меньше. Следовательно, ячейки, богато снабженные гусеницами, принадлежат будущим самкам, снабженные скудно — самцам. Но ведь яичко откладывается лишь тогда, когда ячейка наполнена запасом провизии. Значит, яичко имеет определенный пол, хотя самое тщательное исследование не указывает, кто из него разовьется — самец или самка. Поневоле приходишь к выводу, что мать наперед знает пол яйца, которое она собирается отложить, а потому и снабжает ячейку соответствующим количеством гусениц. Что за странный мир и как он не похож на наш! <…>

У эвмена яблоковидного ячейки набиты дичью, хотя каждая гусеница и очень маленькая. У меня записано, что в одной ячейке я нашел четырнадцать гусениц, в другой — шестнадцать. Я мало знаю этого эвмена, но и у него самцы меньше самок, хотя и не так разнятся с ними по величине, как у эвмена Амедея. Поэтому я склонен думать, что и здесь ячейки, снабженные более обильно, принадлежат самкам».

Комментировать мне тут нечего, без комментариев ясно. Но вот еще одно доказательство.

«Праздность самцов — общее правило для перепончатокрылых. Другое правило, такое же общее, что самцы находятся вблизи гнезд. Они не работают, но не улетают далеко от гнезда. Возле поселений галиктов, сколько я ни следил, мне не удалось заметить хотя бы одного самца.

Отличить самца от самки у галиктов очень легко. Даже издали можно узнать самца по его более стройному телу, более узкому и более длинному брюшку. У галикта цилиндрического самец резко разнится от самки по окраске: он черный, несколько брюшных колец красные, а самка бледно–рыжая. Они так мало похожи друг на друга, что систематики ошибались и описывали их как два разных вида. Достаточно было бы постоять возле поселения галиктов цилиндрических во время их работ, и я сразу заметил бы самца. Но, повторяю, сколько я ни следил каждый день в мае за работающими галиктами, ни разу не видел ни одного самца. Не видал я их в это время и у шестиполосого галикта в его поселениях на берегу Аига. У обоих видов ни одного самца не было видно вблизи норок во время майских работ.

Может быть, они летали в это время по цветкам? Мне очень хотелось иметь самца и самку, и я отправился осматривать соседние поля с энтомологической сеткой в руках. Ни одного самца! Ни цилиндрического, ни какого–нибудь еще вида галиктов я не нашел. А попозже, в особенности в сентябре, самцы во множестве встречаются на перекати–поле. Из моих бесплодных майских поисков я делаю вывод, что в это время не только у шестиполосого и цилиндрического галиктов, но и у других их видов самцы отсутствуют.

Странная майская колония, состоящая из одних самок, заставляет меня подозревать, что в течение года бывает несколько поколений галиктов, из которых хотя бы одно состоит из особей обоих полов. Поэтому я продолжаю следить за поселением цилиндрического галикта, хотя работы в нем и закончились. На протяжении шести недель здесь было тихо: ни одного галикта. На утоптанной прохожими тропинке исчезли земляные холмики, и по ее виду никто не сказал бы, что под ней, в глубине почвы, находятся сотни и тысячи ячеек с насекомыми.

Наступает июль. На тропинке появляется несколько свежих земляных холмиков — признак, что земляные работы начались. Как правило, самцы выходят наружу раньше самок, и мне важно было проследить вылет первых галиктов. Накопав глыб земли из глубины, до которой доходят гнезда галиктов, я разламываю их руками, чтобы найти гнезда. В них преобладают уже окрыленные пчелы, но по большей части еще заключенные в ячейках. Много и куколок разной степени развития. Есть и личинки, находящиеся в состоянии оцепенения, предшествующего окукливанию, но их немного. Я помещаю личинок и куколок в ящик со слоем земли: каждую личинку и каждую куколку отдельно в углубление, выдавленное в земле пальцем. Здесь я буду ждать их превращения, чтобы узнать, какому полу они принадлежат. Найденных в гнездах окрылившихся пчел я рассмотрел, сосчитал и выпустил: они мне не нужны.

Предположение, что в разных местах колонии могут быть размещены разные полы, маловероятно. И все же я сделал раскопки на расстоянии нескольких метров от первых поисков. Здесь я взял новый набор взрослых насекомых, личинок и куколок. Когда все они превратились во взрослых галиктов, я приступил к переписи и подсчету. У меня оказалось двести пятьдесят галиктов, собранных в норках до вылета наружу. И что же! Среди них оказался всего один самец, да и тот такой слабенький, что погиб еще до того, как сбросил с себя куколочные пеленки. Конечно, этот единственный самец был случайным, и я не принимаю его в расчет. Мой вывод: у цилиндрического галикта июльское поколение состоит из одних самок. Самцы, если и встречаются, то лишь как редкие исключения и состоят из таких слабых особей, что о них не стоит говорить.

В начале же июля я раскапываю и поселение галикта шестиполосого. И здесь во всех норках нет ни одного самца. Лучшего подтверждения результатов, полученных при обследовании галикта цилиндрического, и желать нельзя. Итак, у обоих видов поколение середины лета не содержит самцов. Возможно, что этому правилу подчинены и другие виды галиктов.

На первой неделе начинаются работы у галикта шестиполосого, неделей позже — у цилиндрического. Все коридоры поправлены и продолжены, вырыты новые ячейки, починены старые. Заготовлена провизия, отложены яйца. Месяц еще не окончился, а в поселении снова воцаряется тишина. Жара этого времени года ускоряет развитие: месяца достаточно для всех превращений нового поколения. 27 августа опять начинается оживление в поселке, но теперь совершенно иного характера. В первый раз в поселении появляются оба пола. Низко над землей летают самцы. Их много, и они деловито перелетают от одной норки к другой. Несколько редких самок выглядывают из норок и снова туда прячутся. Я начинаю рыть и собираю все, что попадет под руку. Личинок очень мало, куколок и взрослых пчел очень много. Я насчитываю восемьдесят самцов и пятьдесят восемь самок. До сих пор самцов нигде нельзя было встретить, а теперь их можно собирать сотнями. На трех самок приходится примерно четыре самца. Они развиваются раньше самок: большая часть запоздавших куколок — самки.

Я сделал раскопки и в поселении шестиполосого галикта в ивняках Аига. Результаты были те же: множество самцов, и числом больше, чем самок. Я не делал точных подсчетов: боялся разрушить эту небольшую колонию.

Мне кажется, что появление самцов только к сентябрю можно распространить и на другие виды галиктов. Мои экскурсии с энтомологическим сачком в руках дают доказательства этому. В списках моих весенних охот значатся, за немногими исключениями, лишь самки галиктов. Но с августа, а главным образом в сентябре я ловлю и самцов, особенно самцов галикта–землекопа и галикта–сожителя.

Рассказывая о перепончатокрылых, Лепеллетье часто описывает самцов и самок галиктов как различные виды. Возможно, что причиной такого недоразумения служит образ жизни этих пчел. В течение всего лета изобилуют самки, по крайней мере у некоторых видов, и энтомолог ловит только их: самцы появляются лишь осенью. Спаривание остается незамеченным: оно происходит в норках, под землей. Поэтому систематику очень нелегко установить, к каким видам принадлежат имеющиеся у него самцы и самки, подобрать надлежащие пары, тем более что полы нередко сильно разнятся по внешности.

Возвращаюсь к моему соседу — галикту цилиндрическому. Когда появились оба пола, я стал ожидать следующего поколения. Проведя зиму в личиночном состоянии, оно начнет в мае только что описанный мною цикл. Мои предположения не осуществились. На протяжении всего сентября я вижу многочисленных самцов, летающих над самой землей от норки к норке. Иногда прилетает какая–нибудь самка; она летит с поля, но без цветочной пыльцы на ножках, находит свой коридор и прячется в нем. Самцы остаются равнодушными к ее появлению и продолжают посещать одну норку за другой. Я не вижу ни соперничества, ни ревнивых поединков, столь обычных между самцами, ухаживающими за одной самкой. Два месяца я следил за их прогулками возле норок, но тщетно: ни одной ссоры соперников. Не редкость увидеть двух, трех и даже больше самцов у входа в одну норку, и каждый из них ждет своей очереди. Иной раз бывает, что один самец хочет войти туда в то время, когда другой выходит, но и такая встреча не вызывает столкновения. Выходящий немного сторонится, а входящий ловко проскальзывает мимо. На редкость мирные встречи. Они особенно поражают, когда вспомнишь, какое соперничество обыкновенно существует между самцами одного и того же вида.

Над входом в норки не видно холмиков вырытой земли. Это признак, что внизу нет никаких работ по рытью коридоров и устройству ячеек. Самое большее, что увидишь, — это немножко земли, выброшенной самцами для прочистки себе дороги. Я удивлен: впервые вижу самцов за работой. Правда, эта работа нетрудна и состоит лишь в том, что самцы по временам вытаскивают наружу несколько крупинок земли: они помешали бы их постоянному хождению взад и вперед по подземным коридорам. Впервые я наблю- даю и повадки, которых не обнаруживает ни одно из перепончатокрылых: самцы наведываются в норки гораздо усерднее, чем самки во время строительных работ. Причина этих непонятных визитов не замедлит разъясниться.

Над норками летает очень мало самок. Большинство их скрывается в подземных ходах и, может быть, не выходит оттуда всю осень. Вылетающие наружу самки вскоре же возвращаются, всегда без ноши. Самцы не обращают на них внимания. С другой стороны, как я ни следил, но ни разу не замечал спаривания галиктов вне их жилищ. Значит, оно совершается скрытно, под землей. Так объясняются постоянные хождения самцов между входами норок в самые жаркие часы дня, постоянные спуски их в глубину, новые появления на поверхности. Они разыскивают самок, скрывающихся в подземных жилищах. Несколько ударов лопаты подтверждает это подозрение. Я выкапываю довольно много пар, что доказывает, что спаривание происходит под землей.

Как я уже говорил, ячейка оканчивается вверху узким горлышком, заткнутым земляной пробкой. Эта пробка непрочная и не покрыта слоем глазури. Ее легко разрушить, легко и починить. Я представляю себе галикта, царапающегося в дверь к самке; с другой стороны, пробки ему, наверное, помогают. И вот пара галиктов — в одной ячейке, вернее в коридоре, который к ней ведет. А затем самец уходит, чтобы погибнуть жалкой смертью: небольшой остаток своей жизни он проводит, переползая с цветка на цветок. Самка же исправляет дверь и запирается в своей ячейке до наступления мая.

Сентябрь — месяц свадеб у галиктов. Все время, пока небо ясно, я вижу, как самцы прогуливаются по норкам. Если тучи спрячут солнце, они скрываются в норки. Самые нетерпеливые, наполовину укрывшись в коридоре, высовывают наружу свою черную головку и словно подстерегают, когда небо прояснится и они смогут немного полетать по цветам. Ночь они проводят в подземных ходах. По утрам я бываю свидетелем их пробуждения: они высовывают наружу головы, справляются о погоде. А затем прячутся, пока солнце не осветит норки.

В октябре самцы становятся все более и более редкими, но весь месяц продолжается тот же образ жизни.

Лишь с наступлением первых ноябрьских холодов над норками воцаряется тишина. Теперь я еще раз беру в руки лопату и нахожу под землей только самок, заключенных в ячейки. Нет ни одного самца: все умерли. Так заканчивается годовой цикл у галикта цилиндрического.

Наступил май. Его с одинаковым нетерпением ждали и я, тяжко болевший в ту зиму, и галикты. Я покинул Оранж и переселился в бедную деревушку, из которой надеюсь никогда не уехать. Пока я перебирался, галикты, мои соседи, опять начали свои работы, а мне приходилось распрощаться с ними. Я смог лишь с сожалением поглядеть на них. Как много еще нужно было последить за их жизнью, особенно за их паразитами.

Сделаем общий очерк жизни галикта. Самки, оплодотворенные в подземных гнездах, проводят зиму каждая в своей ячейке. Антофоры и халикодомы строят свои гнезда весной, и уже летом у них появляется новое поколение пчел. И все же эти пчелы остаются в ячейках до следующей весны. Иначе протекает жизнь галиктов. У них самки осенью временно открывают ячейки для приема самцов в подземных коридорах. После этого самцы погибают, а самки остаются зимовать в ячейках, входы в которые они снова закрывают.

В мае самки выходят из своих подземелий и работают над устройством гнезд. Самцов нет, как нет их и у настоящих ос и у полистов, все население гнезд которых погибает осенью, за исключением оплодотворенных — по осени — самок. В обоих случаях самцы выполняют свое назначение на полгода раньше времени откладывания яиц.

До сих пор в жизни галиктов не было ничего для нас нового. Но вот неожиданность. В июле из майских яиц, отложенных перезимовавшими самками, появляется новое поколение. Оно состоит исключительно из самок, которые на этот раз откладывают яйца безо всякого участия самцов: их нет. Эти яйца дадут второе, обоеполое поколение, появляющееся к осени. Июльское поколение галиктов размножается путем партеногенеза, его размножение — девственное.

Итак, у галиктов в течение года бывает два поколения: весеннее и летнее. Весеннее поколение обоеполое, оно состоит из самок, оплодотворенных осенью и перезимовавших, самцы его летали осенью. Летнее поколение состоит лишь из самок, которые без оплодотворения дают начало двуполому поколению. При участии обоих полов осенне–весеннего поколения появляются летние самки, при девственном размножении летних самок развиваются и самцы, и самки. Только у тлей я знаю столь интересный способ размножения: чередование однополых и обоеполых поколений. И вот оно оказалось свойственным и галиктам.

Что же особенного представляют собой эти пчелы, чтобы размножаться тем же способом, что и тли? Насколько я знаю, ничего, кроме двух поколений, на протяжении года. Тогда у меня возникает подозрение: нет ли двойного способа размножения и среди других перепончатокрылых, откладывающих яйца два или несколько раз в год. Это довольно вероятно.

Но вот вопрос. А есть ли среди перепончатокрылых, дающие по нескольку поколений в год? И если такие есть, то кто именно? Я предполагаю поискать, и заранее уверен, что жатва будет интересной» (конец цитаты, выделено – мной). Этими словами и сама книга закончилась, так что я так и не узнал ничего об «интересной жатве» Фабра.

Я потому приводил эту длинную цитату, большинство мыслей в каковой не относится к моему заголовку, что я ждал: Фабр вот–вот предвосхитит теорию Геодекяна. Или хотя бы спросит себя: не является ли это первой, робкой попыткой регулирования социумом относительной численности полов? Тем более что, описывая эвмена, он твердо установил: эвмен заранее задает пол своей личинке. Тем более что мужские особи «стучатся» во многие двери к самкам осенью. И не известно еще, многие ли самки им дверь отпирают? Ибо сам этот беспрерывный «стук во многие двери» говорит, во–первых, о социальном общежитии, во–вторых, – о раздумьях на основе взаимоотношений особей в социуме.

В связи с этим мне тут же приходит на ум до предела зарегулированная жизнь домашних пчел, когда пасечники безжалостным ножом вырезают ячейки с трутнями, как будто пчелы без пасечников не могут сообразить, сколько им надо произвести трутней. Я ничего не могу однозначно утверждать, я ведь не пасечник, только я отлично знаю, что, например, в Сибири домашние пчелы вымирают целыми пасеками в период зимовки и сплошняком в целых регионах. И виной всему так называемый пчелиный клещ – паразит, искореняющий пчел улей за ульем. Я даже на этот счет читал целый роман забытого современного автора. Поэтому я вправе предположить, что пчелы в некотором отношении умнее людей, так как именно сами регулируют соотношение полов и зря кормить лишних трутней не будут. А пасечники из–за жадности и дурости вмешиваются в этот отлаженный процесс, а потом пожинают плоды своего вмешательства по типу: кто к нам придет с мечом (пасечным ножом) – от меча и погибнет. Но, я кажется, раньше времени перешел к идеологии.

Идеология

С кончины великолепного Фабра прошло 55 лет. И вот что читаю я в «Жизни животных», в 3 томе за 1969 год: «Убив пчелу, оса усаживается где–нибудь и начинает сдавливать челюстями брюшко и грудь пчелы для того, чтобы выдавить мед. Выступающие изо рта убитой жертвы капельки меда она с жадностью слизывает. Мед, столь приятный для взрослых насекомых, для их личинок оказывается смертельным ядом. Поэтому самка и старается удалить его весь из пчелы, предназначенной в пищу личинке».

За эти 55 лет мы забыли уже, что такое паровоз, изобрели транзистор, позволивший превратить компьютер размером со стадион в настольный чемоданчик. За эти годы мы придумали атомную бомбу и за несколько секунд уничтожили Хиросиму и Нагасаки, запустили одного человека в космос на 150 километров, а другого опустили в Марианскую впадину на глубину 11 километров.

В естествознании же повторяем как попугаи «Попка дурак!», ибо не может быть мед ядом ни для кого и не для чего живого.

Возьмем вопрос покрупнее: «Что же такое «общественные» насекомые и что у них за «общество»?» – вопрошает энциклопедия. И сама себе отвечает: «Прежде всего следует сказать, что между «обществом», или «семьей», насекомых и человеческим обществом или семьей столько же общего, сколько между клубом дыма и Клубом знаменитых капитанов».

Это ёрничество, несовместимое с энциклопедией, ибо она сумма знаний, в том числе и противоречивых, – для нас с вами – настольная книга! И эта так называемая книга нам сообщает: «Инстинкт – очень длинная и сложная цепь безусловных рефлексов». В свою очередь безусловный рефлекс ни в малейшей мере не предполагает абсолютно никаких рассуждений. Поэтому только одна кладка стены «безмозглой» личинкой, которую я рассмотрел выше, из выбранных ею же камушков должна представлять собой без участия разума такую сложную цепь безусловных рефлексов, что ни один умник не возьмется ее расшифровать.

То есть, мы вернулись на круги своя, уточняю – на круги, в исходную точку, а не по витку спирали с приобретением нового качества, каковой означает скачек знания – точку, которая выше прежней, исходной.

Вода и суша, инстинкт и интеллект

Введение

Исходя из моего понимания Бога (см. статью «Бог»), все в мире постоянно и непрерывно взаимосвязано и взаимно обусловлено различными по принципу и величине взаимодействиями. От весьма значительных (почти строго детерминированных) до исчезающее малых (на пределе возможности обнаружения детерминизма). Но без связи и взаимодействия не остается никто и ничто, от галактик до нейтрино. И даже за пределами их в ту и другую сторону. Такие взаимодействия материи не могут возникать в стадии разбегания галактик (расширения Вселенной), в этой стадии они могут только постепенно исчезать для «инструментальных» измерений и наблюдений. В слово «инструментальные» я не вкладываю понятие, например, электроскоп, я вкладываю понятие любых каких–либо последствий этого взаимодействия, физических, химических, биологических и так далее почти до бесконечности.

Но если есть разбегание галактик, то по принципу обратимости должно быть и «сбегание» галактик, чему доказательство – так называемые черные дыры, где атомы лежат на ядрах, никакого движения нет, и даже свет не может преодолеть взаимного притяжения этого сгустка материи и вырваться наружу. Это состояние есть очень хорошее состояние для начала и максимума всех известных и неизвестных взаимодействий. Но не само по себе это состояние меня интересует, этим пусть занимаются астрофизики. Меня интересует память как чисто механическое явление после взрыва черной дыры. То есть при переходе к новому расширению Вселенной, к новому разбеганию галактик.

Если силы взаимодействия, возникшие и проявившие себя в черной дыре, не исчезают при расширении вселенной, а только квадратично теряют свой скаляр, то и память о них в каждой разбегающейся частичке должна каким–то образом сохраняться. То есть, каждая разбегающаяся из единого центра частичка любой величины, от новой звезды до нейтрино, должна с разным напряжением все это как бы помнить. Другими словами, память – это продолжающиеся взаимодействия, как бы далеко частички друг от друга не улетели. Ведь все равно они когда–нибудь встретятся вновь и «поговорят» об этом.

С созданием миллионами штук за смешную цену компьютерных жестких дисков на 120 гигабайт, на любой из которых можно записать все книги на Земле, память перешла в абсолютно механический статус и так удалилась от памяти человека по совершенству, что приходится только руками развести. Стало совершенно очевидно, что механическая память, заключенная в кусочке неживой материи, бесконечно емче и совершеннее человеческой памяти. Но при этом надо заметить, что мы компьютерные диски по самой современной технологии делаем примерно так же грубо по сравнению с природой, как, если бы мы делали коронарное шунтирование топором. И это я пишу не для того, чтоб обидеть Intel. А для того, чтобы показать, что долговременная запись чего бы–то ни было природой даже на кусочке атома – вполне реальная штука. Это на тот случай, когда силы взаимодействия разбегающихся атомов и галактик станут недостаточны для принятия решений, так сказать, резерв на случай, когда указанные частицы перестанут друг друга «слышать».

Теперь, что такое интеллект? Грубо говоря, это обработка информации, поступающей в логическую ячейку как извне, так и с жесткого диска. Когда логических ячеек много, то и между ними должна быть связь, причем связь иерархическая, иначе выйдет короткое замыкание. Но так как меня скорее интересует не сам интеллект, ибо он прост как германиевый процессор с виду, а – участие эмоций в этом деле.

Что такое эмоция? Опять же, грубо говоря, это недостаток информации для принятия однозначного решения, в результате можно принять несколько решений, первенство среди которых сомнительно. Короче, это быть или не быть в самом простом случае, который несколько лет подряд мучил датского принца. Или топтание муравьев на месте, когда они потеряли свой след. В таком случае, если поставлено заранее какое–либо ограничение, например, не принимать сомнительных решений, логическая система дает сбой, она просто останавливается, «зависает», и ждет отмены задачи. В этом смысле принц датский – точная копия. Внутри–то у него эмоции есть, описанные Шекспиром, но наружу–то они не прорываются, не приводят к окончанию решения задачи на эмоциях, так как логически задача не решается.

Поэтому, строго говоря, эмоция – это окончание решения задачи наобум, как, говорится, бог на душу положит. И именно поэтому эмоция является двигателем прогресса. Ибо лучше что–то делать, чем не делать ничего. Вселенная–то расширяется или сбегается и ждать никого не будет.

Но эмоциональное окончание решения задачи, естественно, не лучший вид решения. Это решение с равной или какой–то иной вероятностью может привести как к жизни, так и к смерти, как задачи, так и ее последствий. Но на это существует статистика, каковую не люди придумали, она объективна как электрон или Антарктида, люди их только открыли. Поэтому, собственно, не эмоции в виде сомнений движут прогресс, а статистика приемлемости сомнений. И неприемлемые сомнения умирают, а жизнь остается, с включением в ее практику приемлемых сомнений. Другого–то пути все равно нет.

В связи с этим представляются интересными соревновании Г. Каспарова с шахматными машинами. Я их называю соревнованиями команды одноногих с командой одноруких в волейбол. В современный хороший компьютер можно затолкать, все дебюты и эндшпили, все возможные промежуточные позиции, все правила игры, причем компьютер их будет вытаскивать из своей железной головы со скоростью в сотни гигагерц, что, разумеется, голове Г. Каспарова недоступно. Зато Каспарову доступно совершать самые идиотские ошибки, и не обязательно – преднамеренные. У шахматистов одни называются жертвами в надежде чего–нибудь там стабилизировать или поставить соперника в тупик своим идиотизмом. Другие – просто «зевком», что намного ближе к топтанию муравьев, потерявших дорогу, на одном и том же месте (см. файл «Фабр»). Чего не испорченная, не сломанная машина никогда делать не будет, так как в счете она никогда не ошибается в отличие от людей. Каждый раз в такой ситуации машина будет безжалостно брать глупые жертвы, и наказывать за зевки. А от неглупых жертв – отказываться. То есть, с другой стороны, железо и человек будут играть как профессионал с любителем, но из–за несопоставимости начальных условий получится, что их судит судья, не отличающий коня от слона. Поэтому ни победа, ни поражение тут совершенно не имеют никакого смысла.

Поэтому машину надо поставить в условия, чтобы она засомневалась, встала в тупик и вынуждена была бы принять решение наобум. А Каспарову дать компьютер, чтоб он мог одним пальцем вызывать с его жестокого диска то, что извлекает без всякого пальца машина. Вот тогда условия соревнования будут адекватными, и будет интересно посмотреть, что у них их этого поединка выйдет. Кроме этого, нужны еще два дополнительных условия. Сыграть им надо будет не менее тысячи раз, а, может быть, и в тысячу или в миллион раз больше, чтоб несколько приблизиться к генеральной совокупности. И тогда понадобится третья машина, статистическая, которая будет принимать решение о естественном отборе: кто, Каспаров или первая, играющая машина, достойны продолжать свой род.

Мало того, чтобы эксперимент считался достаточно чистым, надо запретить играть всему остальному человечеству в шахматы. Либо, заносить каждую новую партию на планете в два первых компьютера: в живой и в железный.

Именно поэтому я настаиваю на той мысли, с которой начал настоящую статью, а память на жестком диске – это только дополнительное средство. И сама память – это тоже дополнительное средство, общение предпочтительнее.


Кое–что о происхождении жизни


Жизнь, на мой взгляд, существует везде, в том числе и в космосе. Поэтому мне очень жаль тех огромных денег, которые сегодня человечество бестолково тратит на ее поиски на Марсе. На эти деньги можно было бы, как следует поискать ее истоки у нас дома, на Земле.

Между тем, мы до сего дня практически не начали изучение происхождения жизни на Земле. Разве что отдельные фрагменты, как отдельные части картинки на кубиках, 90 процентов из которых утеряны, вернее, даже еще и не изготовлены на фабрике.

Так как я изучаю в основном разум, то начал с обезьян, послушавшись Ч. Дарвина. Но потом оказалось, что люди со всем своим разумом вполне могли произойти от медведей, что прямо–таки утверждают дальневосточные айны. Правда и собаки с кошками не очень–то отстали от нас по уму. Тогда мне представилось, что вся цивилизация произошла от торгового племени, евреев, догадавшихся организовать вместо равноценного обмена прибыльную торговлю. Пришлось задаться вопросом, отчего это евреи так сильно и резко возросли в уме среди прочих млекопитающих? Но теория Поршнева, что от людоедства и поедания мозга, меня не удовлетворяла, так как сам мозг млекопитающих, включая человеческий мозг, не сильно рациональная с точки зрения конструкции штука. Тогда я решил перейти к насекомым, найдя, что обезьяны по разуму ничем не отличаются от людей. Насекомые меня поразили, так что к одноклеточным и простейшим я спускаться через миллионы лет не стал. Так как наука сама не знает, откуда взялись насекомые.

Нет, чтобы уж совсем не знали, это я перегнул. Только надо перед этим сказать о методике. Всему земному миру известно от ученых, что жизнь произошла в морях, точнее – в воде, и это так широко и подробно расписано, что примерно половину можно вообще не читать, это как припев в песне, одна и та же мысль повторяется раз шесть. А вот о происхождении насекомых ученые вроде как сами воды в рот набрали. Сказав в разных местах пару слов о том, что все трахейнодышащие, в том числе и насекомые, произошли отнюдь не в воде, а на суше, в дальнейшие объяснения на этот счет они во всей «Жизни животных» не пускаются. Сказав эти несколько слов, они вновь направляют нас в воду, и там мы тонем вместе с ними в хаосе видов, типов, подклассов, классов и так далее. Начиная, естественно, с инфузории–туфельки. Больше о «сухопутном способе происхождения» не упоминается. Однако о методике я еще не закончил.

Дело в том, что энциклопедия «Жизнь животных» на то и энциклопедия, чтобы представлять нам все последние сведения об этой самой жизни на год издания томов. А если еще что–то там у них, знатоков, не устаканилось в общественное мнение, то они обязаны давать все точки зрения, а мы уж сами выберем из них всех точки, приглянувшиеся нам лично. Я имею дело с изданием 1969 года, другого пока не было. За таковое простую перепечатку я, согласитесь, не должен считать.

Энциклопедия же начинает с морских членистоногих трилобитов, каковые давным–давно вымерли, еще в девоне или карбоне. Вместо трилобитов появились, опять–таки в море, хелицеровые (членистоногие). У хелицеровых произошло обогащение яиц желтком, благодаря чему им не надо было проходить многие стадии с линькой, чтобы из рыбацкой лодки превратиться в атомный подводный крейсер – все эти стадии стали проходить в яйце. Потом хелицеровые подались на сушу. Хелицеровым на сушу переходить было нелегко, даже очень трудно. Но эта задача была решена хелицеровыми и они превратились в наземных хелицеровых, в пауков. Ученые, на время оставив сухопутных пауков в покое, вновь вернулись к хелицеровым: «Меростомовые – это древнейшие морские хелицеровые, дышащие жабрами. Они до сегодняшнего дня остались в море». Вернувшись вновь к сухопутным паукам, добавили как бы между пауками: «Родина трахейнодышащих, в первую очередь, насекомых, – суша, здесь они сформировались, достигли невиданного расцвета и господствуют по сей день». И после этих слов – опять к паукам: «Паукообразные, они же халицеровые после выхода из моря см. рис.». Рисунок я приводить не буду, так как некоторые из них снова вернулись в море, на суше им надоело. Потом перешли разом к скорпионам, клещам, которые – тоже пауки, видов каковых не перечесть. Однако у всех «прослеживается переход от водных к сухопутным».

Потом ненавязчиво добавляют опять среди пауков: «В класс насекомых включают всех трахейнодышащих членистоногих, имеющих три пары ног». Но трахейнодышащие, бывает, дышат и всем телом. Тут есть еще скрыточелюстные и открыточелюстные. Пчелы–муравьи – открыточелюстные. «Подтип трахейнодышащих. Этот отряд включает только наземных членистоногих, таких как многоножки и насекомые. Многоножки не могут жить во вневлажном воздухе, им хорошо только под землей. Потом попривыкли и к сухим местам».

Мне начала надоедать эта недоговоренность, тем боле, что вновь замелькало: «Пчелы, осы, муравьи относятся к наиболее высокоорганизованному подотряду насекомых, называемому жалящими перепончатокрылыми. Иной раз говорят, что общественные насекомые не наделены разумом, а человек наделен. Все это, конечно, верно, но нельзя подходить к насекомым с такой точки зрения. Они просто иные. Польский писатель С. Лем…», и тут я здорово разобиделся. Дело в том, что этот польский писатель, которого я очень люблю, – фантаст. А фантастам делать нечего в энциклопедиях. Если, конечно, это «Жизнь животных», а не «Жизнь фантастики».

Другими словами, нас как бы подталкивают совершенно бездоказательно к тому, что хотя муравьи и произошли на суше, но место им – среди хелицеровых, вышедших из моря. Я против этого ничего не имею, но расскажите хотя бы на десятке страниц из тысяч, как все–таки происходила жизнь на сухой земле? Тем более что «из общего количества видов на Земле доля насекомых составляет 70 процентов, их около 2 миллионов».

Я начал читать энциклопедию через лупу и вот что нашел: «В дальнейшем мы увидим, что по тем формам, которые приняла жизнь хелицеровых на суше, у них наблюдается много общего. Но если общие направления эволюции хелицеровых вырисовываются достаточно отчетливо, то этого нельзя сказать о филогенетических соотношениях группировок внутри подтипа. (Туда потом и попадут муравьи – мое). Накопившиеся результаты сравнительного изучения современных форм и палеонтологические материалы все менее укладываются в традиционную классификацию хелицеровых, и в последнее время не раз предпринимались попытки ее пересмотра. Однако зоологи не пришли к единому мнению, и это вынуждает нас в настоящем издании придерживаться традиционного подразделения хелицеровых на два класса — меростомовых (Ме–rostomata) и паукообразных (Arachnida).

Вообще надо заметить, что отрасль знания о хелицеровых— арахнология далеко не так разработана, как, например, наука о насекомых — энтомология. Отечественных руководств по общей арахнологии не существует; вопросы происхождения и эволюции хелицеровых затронуты в немногих специальных работах. Иностранные руководства в большинстве также специальны, а в трактовке некоторых общих вопросов не всегда совпадают с нашими представлениями.

Желание придать по возможности эволюционное освещение материалу привело к необходимости научной постановки ряда проблем, при изложении, однако, в достаточно доступной форме, требуемой настоящим изданием. Такими проблемами явились происхождение хелицеровых, выход хелицеровых на сушу и различные пути эволюции паукообразных, сравнительное рассмотрение клещей как трех независимых отрядов и ряд других. При этом особенно существенной для нас была трактовка хелицеровых в трудах наших зоологов В. Н. Беклемишева и А. А. Захваткина» (конец цитаты, выделение – мое).

Во–первых, мои любимые осы, пчелы и муравьи, появившиеся на суше, находятся у авторов «ЖЖ» вперемешку с этими самыми хелицеровыми, вышедшими из воды. Во–вторых, если составители «ЖЖ» — честные люди, то их мнения несовпадающие должны быть выражены в упомянутых ими специальных изданиях, работах, а не в энциклопедии. Тем более что зоологи не пришли к общему мнению. В третьих, фантазии С. Лема столь же специальны, сколько и иностранные специальные руководства, так как он пишет о неких марсианских «сепульках», о каковых до него вообще никто не слышал на Земле. И уж фраза «не всегда совпадают с нашими представлениями» для технического писателя энциклопедии – профессиональное преступление. Энциклопедия – не стыдливый научный труд типа воспитательной монографии по хорошим манерам, это фотография достижений науки, где случайно в уголке вполне может оказаться голая баба. И ее не надо выскребать. Выскребешь – будет подделка.

В четвертых, авторы без тени стыда и опаски научного суда пишут: «особенно существенной для нас была трактовка» имяреков. Но это либо взятка, либо самый низкий подхалимаж типа чего изволите в возможный ущерб истине с использованием служебного положения. Еще не хватало, чтоб авторы на каждой странице энциклопедии написали как на березе, скамейке или скале «В.Н.Б. и А.А.З. + Я = ЛЮБОВЬ», что ничего другого кроме: «Я – преданный бес лести» как написал Пушкин про «девиз» Аракчеева, не может означать.

Так что, попробую добираться до истины самостоятельно.

Общепринято, что «существует два пути развития, как только животные стали многоклеточными: 1) млекопитающие, 2) насекомые». Только мне эти признаки не нравятся. Они мне напоминают, примерно, как если бы кто–то написал, что существует всего два вида двигателей: самолетные и тракторные, забыв про все остальные, и не отразив главных свойств, например, водяные, паровые, внутреннего сгорания и электрические. И это ведь сделано не зря, нас хотят направить в тупик.

Вот если было бы написано, что существуют два пути развития: сухопутный и водный, причем сухопутный значительно древнее, – тогда другое дело, есть простор для сопоставлений и анализа, заполненный сплошными реальными фактами, к которым я сейчас перейду. Еще С. Лем где–то откопал, что насекомые по сравнению с млекопитающими практически не содержат воды. Я забыл приведенные им цифры, но они – поразительные, примерно как общая влажность бочки, заполненной водой, и – влажность пустой бочки. И такое феноменальное различие в содержании воды в организме не может быть чистой случайностью. Но это только начало о воде.

Муравьи определяют влажность воздуха с точностью до 0,5 процента, то есть легко различают относительную влажность воздуха, например, в 100 и 99,5 процента. Вы представляете, что это такое? Например, вы бы пришли на стадион, сели на трибуну, посмотрели на футбольное поле и заявили: 80–метровое поле короче на 40 сантиметров. Судья бы измерил и, действительно, короче. Судья тут же бы упал в обморок, а вы бы хитро улыбнулись. Но для муравья, потребляющего воду из воздуха, это не праздное дело, от этого зависит его жизнь, и он настойчиво ищет местечко, где повлажнее. Может ли до этого дойти, например, лягушка, хоть и миллион лет назад выскочив из пруда?

В задней кишке муравья «производится всасывание переваренной пищи, но главное – воды». Вы представляете себе, чтобы вы, млекопитающее, как–нибудь хитро всасывали воду из своей прямой кишки? Вон американцы отказались пить регенерированную из мочи воду на орбите, теперь и нашим возят ее на ракетах. Но это же на орбите. А вы, состоящие на 80 процентов из воды, разве таким методом себя обеспечите? А вот муравей вполне обеспечивает, правда, не всегда. У него есть еще куча приспособлений.

Например, «насекомые могут жить в пустыне, где вообще не бывает никогда дождей (Южная Африка), а единственная пища – приносимые ветрами за сотни километров остатки растений. Воду они получают биохимическим путем, окисляя углеводороды» этих самых «сухарей», принесенных к ним ветром километров за триста. Я уже писал в другой работе, что насекомые произошли на Земле еще тогда, когда никаких морей и океанов не было. И именно этот опыт позволял им получать воду из минералов, большинство из которых состоит из соли какого–либо металла какой–нибудь кислоты, но главное, умноженной на «n» молекул воды Н2О. Так что бери и пей, если у тебя наготове биохимическая реакция.

Третье приспособление муравьев – так называемые мальпигиевы сосуды. Это система, функция которой – отдаленно напоминающая функцию наших почек. Только выглядят они не так, они напоминают резиновую перчатку, у которой от 2 до 150 штук пальцев, а запястье направлено в кишку. Вот эти пальчики и собирают со всего муравьиного организма концентрированный раствор солей (мочевины), предназначенных для выброса наружу. Но воды так мало, что в этих самых пальчиках «перчатки» даже образуются кристаллы солей. Кристаллы, как известно, не текут, а лежат, и мы бы с вами растерялись. А муравьям хоть бы что: «иногда ствол этого дерева (по нашему перчатки) прирастает к кишечнику несколько выше входа его в кишечник, он всего лишь отделяется от кишечника мембраной, через которую вода из кишечника поступает в мальпигиевы сосуды». «Обеспечивает непрерывное промывание мальпигиева сосуда одним и тем же количеством воды». Ловко, не правда ли? То есть, в мальпигиевом сосуде – сплошная каменная соль лежит и никуда не двигается. Поэтому муравей устроил себе мембрану, чтобы высасывать из почти сухого дерьма в кишках остатки воды. Может быть, там у него еще и пресс установлен? Отжимать говно. Может быть, муравьи вообще образовались на Луне? Там как раз воды столько, чтобы так исхитряться в ее экономии.

И, наконец: «От жизни на суше многие насекомые перешли к жизни в воде в карбоне (это геологический период такой, когда каменный уголь образовывался, миллионов 300 лет назад – мое), но вымерли. Настоящих морских насекомых очень мало, примерно1О видов». Добавлю, что примерно из 2,5 миллионов всех видов на Земле. Что касается пресной воды то в ней «живут только личинки», а «взрослые насекомые сразу же начинают летать».

Так что же нам врут, что «жизнь произошла в воде», когда 70 процентов видов ее проявления на Земле имеют сугубо сухопутное происхождение. А в остальные 30 процентов входят кроме млекопитающих на земле и в воде (киты, дельфины) сумасшедшее количество морской фауны. Нет, я не буду спорить, что совершенно незначительная часть жизни произошла в воде. Только это имеет примерно такое же значение для жизни на Земле как для проигравшей футбольной команды счет 3 : 7.

Плюсы и минусы воды

Неоспоримый факт, что значительно более древние холоднокровные насекомые, хотя и достигли огромного прогресса, но все же уступили пальму первенства теплокровным млекопитающим, которые первыми представили на рассмотрение Богу человека. И это тоже – неоспоримый факт, из которого, не сильно затрудняя интеллект, можно сказать, что теплокровные – победители. Однако, динозавры – тоже победили несколько десятков миллионов лет назад, заполонив всю Землю, а потом, раз – и – вымерли. Все до единого, а ведь и их отряд насчитывал столько видов, что я даже не намерен их тут считать.

К тому же, надо иметь в виду, что насекомые настолько адаптировались и прекрасно живут от Антарктиды до берегов Ледовитого океана, практически победив всех своих врагов, что последние миллионы лет живут как бы в хорошем санатории, занимаясь исключительно искусством. А вот человек – вершина творения, хотя и растет по численности, до динозаврового взрыва ему так же далеко, как до Солнца. При этом у человека то и дело возникают планетарные проблемы в области здоровья, загрязнения окружающей среды вплоть до изменения климата в планетарном масштабе, и то и дело оказывается на краю пропасти, на дне которой – полное забвение и пища для палеонтологов. Конечно, человек сам во всем виноват, но и динозавры не безвинно вымерли. Именно поэтому результат сравнения, упомянутый выше, нельзя считать слишком уж обоснованным. Ибо пока что палеография и живая зоология показывают, что насекомые пережили птеродактилей, археоптерисов, бронтозавров и мамонтов и явно и небезуспешно намереваются нас пережить.

Итак, какие возможности дает дополнительная, обильная вода в организме?

Во–первых, лучшую среду для биохимических реакций, ибо такие реакции лучше организовать в пробирке, нежели, например, в булыжнике, в вяленой вобле или в полене дров. В таких условиях можно до бесконечности искать и применять все новые и новые катализаторы, водорастворимые витамины, разрывать и соединять аминокислоты и производить прочие чудеса органической химии на благо самому себе. Но рядом с этим преимуществом лежит и недостаток чисто электрический. Мы же знаем, что для хорошего управления всеми этими химическими чудесами надо много проводов, даже больше чем на электростанции. И все они постоянно находятся в воде. Например можно сравнить сложность и цену трансатлантического кабеля с деревенскими проводами на столбах. Мало того, наш мозг, а это сложнейший компьютер, должен тоже функционировать в воде, а вы же сами знаете, сколько раз, почти на каждой странице инструкции, производители электрических мясорубок предупреждают: «не мойте под струей воды! протирайте сухой тряпочкой». А струю воды не сравнить с речкой, на дне которой должна работать электромясорубка, называемая мозгом. Именно поэтому каждый наш нейрон в голове покоится в жире, примерно как обмотки электрического трансформатора в минеральном масле. Но обмоток в трансформаторе – три штуки, а нейронов в голове – миллиарды. Поэтому «сухие» насекомые здорово выигрывают и на изоляции, и на простоте изготовления своих проводов.

Во–вторых, обилие воды дает возможность использовать водяное отопление организма, совершенно такое же, как в наших домах. Причем точно так же как и в домах, половина тепловой энергии тратится на обогревание улицы. Разумеется, требуется и бойлер, чтоб воду нагревать, а бойлер надо топить чем–то. В целом же, когда имеется такая система отопления, то волей или неволей организм приучается не экономить топливо, так что коэффициент его использования получается как у паровоза, 5 процентов. Именно поэтому мы готовы есть день и ночь, и вдобавок всегда запасаем жир, так, на всякий случай. То есть система становится сверх расточительной. Ибо я еще не сказал ничего о сердце, которое гоняет по трубам горячую воду, нагреваемую в печени.

У насекомых же ничего этого нет, поэтому у них очень хорошая тепловая изоляция, а когда им становится слишком холодно зимой, они разогреваются просто движением, примерно как мы, выйдя в тулупе на мороз и ожидая трамвай, притопываем, приплясываем и прихлопываем рукавицами. Поэтому их потрясающей экономии можно позавидовать, и не только потому, что они раз в десять меньше нашего едят, но и потому, что любая интенсивно работающая машина во столько же раз быстрее изнашивается. И нам в своем организме то и дело приходится менять в своем организме детали. Но так как мы этого не замечаем и называем регенерацией тканей и клеток, которые все до единой заменяются через сколько–то там суток, то я вам вынужден напомнить, что хорошо поработавший автомобиль техники рекомендуют не ремонтировать, а менять. Так дешевле, но разве вы согласитесь менять себя на кого–то другого?

Насекомые же ничего в своем организме от рождения до смерти не меняют и не ремонтируют, хотя и трансформируют в стадии куколки одни детали в другие, притом не покупая даже новой смазки, не говоря уже о новых гайках и болтах. То есть, при полном сохранении первоначального веса системы из червячка получается муха как из паровоза – электовоз. Мало того, они на эту трансформацию даже не тратят собственной энергии, они дожидаются лета и за счет солнца перерабатывают всю собственную конструкцию на совершенно новую. Притом, чем больше солнца, тем у них быстрее идет работа: «При повышении температуры на 10 градусов скорость развития личинки удваивается, а порог развития 6–10 градусов», примерно как у капусты и картошки.

Разве может такой системе собственного жизнеобеспечения помешать какой–нибудь вселенский катаклизм? И я ведь еще не сказал вам, что по собственному желанию куколка «иногда при благоприятных температурах останавливает свое развитие осенью, ожидая весны (диапауза), тогда как раннелетние куколки этого не делают. Сигнал к диапаузе – долгота дня. У саранчи диапауза в стадии яйца, у долгоносика – в стадии личинки, у совки – в стадии куколки. У колорадского жука – взрослая стадия».

То есть, на улице стоит осенняя жара, но куколка знает, что это обманчивая жара, скоро все равно снег выпадет, и поэтому она сама себе говорит: «Подожду весны. Вот долгота дня станет увеличиваться, тогда примусь за работу». Да, не мамонты. Хотя медведи зимой тоже спят, что роднит их не с морскими амебами, а все–таки с насекомыми.

В третьих, если уж так много воды в организме и сердце гоняет ее для простого его обогрева как в батареях центрального отопления, то вполне возможно использовать этот «бесплатный» поток, например, для «калгона» или «антикипина» и прочих полезных веществ, что и делают на теплоэлектороцентралях, попросту ТЭЦ. И уж, если энергетики об этом догадались, то природа не могла упустить такой шанс.

Но так как воды слишком много, вода загрязняется всякими присадками и добавками типа излишних водорастворимых витаминов, то, естественно, потребовался фильтр, примерно как масляный фильтр в системе промывки двигателя автомобиля – возникли почки. И опять же из принципа «чего жалеть дешевое?» теплокровными было решено: выбрасывать в окружающую среду слишком уж грязную воду. И отказаться от выше упомянутых мальпигиевых сосудов, которые, как вы помните, могли в ряде случаев работать на оборотном цикле воды, примерно как водяная система охлаждения двигателя с радиатором во главе.

Вы, конечно, понимаете, что пример с радиатором – только принцип действия оборота, а не физико–химический принцип действия более совершенных мальпигиевых сосудов. В общем, возникло мочеиспускание наряду с традиционным испусканием твердой фазы отбросов, в просторечии – испражнений, каковыми обходятся насекомые из–за недостатка воды. Правда, еще птицы, но им для полета «аппарата тяжелее воздуха» надо экономить в весе, поэтому они и отказались от отдельной мочеиспускной системы.

Но и после этого воды еще много оставалось. И теплокровные решили, что нечего путать кровеносную систему с лимфатической. У них задачи – несколько различные и в одном объеме (пробирке) якобы трудно совместимые. И создали лимфатическую систему практически автономную. Что все это, уже перечисленное – почти преступная расточительность, я уже не говорю, я лучше остановлюсь на насекомых.

У насекомых – гемолимфа, в переводе с тарабарского на русский – кровелимфа. «Крове» она потому, что в ней есть эритроциты, а «лимфа» потому, что состоит из того, что требуется в лимфе теплокровных – поток гормонов. Другими словами, эти две системы из–за экономии воды объединены в одну систему.

Более того, эритроциты используются, например, муравьями не как средство постоянной доставки к клеткам кислорода, а как банк кислорода, куда муравей его откладывает как трудовое сбережение. Вы чувствуете разницу между деньгами на повседневные покупки, которые тратите, не слишком задумываясь, и деньгами в банке? Про деньги, я думаю, чувствуете, только у млекопитающих такого запаса нет: сколько прибывает кислорода, столько и используется. То есть у теплокровных ни копейки в банке нет.

Теперь надо представить, что вы, например, в одиночку тащите на себе железнодорожный рельс, эдак под тонну весом. Оно, конечно, вы его и с места не сдвинете, но представить–то можно. Как у вас заколотится сердце, снабжая ваши мышцы кислородом, как вы часто задышите! Примерно в таких же попытках на этих днях умер студент, до этого по 16 часов в сутки сидевший за столом, и направленный безмозглым майором бежать кросс под страхом наказания. А муравей, нимало не смущаясь, берет на плечо этот самый рельс, только уменьшенный пропорционально собственному весу, и спокойно несет его примерно как из Петербурга в Москву, дополнительно к трахеям подпитываясь запасенным кислородом из эритроцитов. Принесет, подышит, опять запасет кислород, а потом идет за другим рельсом.

Когда ресурсов много и даются они почти даром, примерно как в России, велик соблазн что–нибудь «усовершенствовать», невзирая на закон природы, открытый в эру телевизоров и компьютеров: надежность системы из не резервируемых элементов равна произведению надежностей каждого элемента. Допустим у теплокровных десять элементов (фактически их неизмеримо больше) с надежностью каждого 0,9 (фактически она выше). Общая надежность системы составит 0,910 и, если я не ошибся в десятикратном умножении, то это будет 0,3. То есть из 10 часов требуемой работы система будет работать всего 3 часа, хотя каждый из элементов и способен проработать без поломок 9 часов из 10, а семь часов из десяти система будет сломана и слесаря (врачи, ветеринары) будут ее ремонтировать. Если, конечно, она поддается ремонту, что, скорее исключение из правила, нежели правило. И по упомянутому студенту это видно.

Таким образом, бесплатные ресурсы – разврат сознания, недостаток их – его прогресс, а для слишком «безграмотных» – исхитрение по типу: исхитрился и сделал. Да, насекомые едят друг друга, включая и нас с вами, но ведь и теплокровные не отказываются от жареных собратьев. Или мы «венец творения» потому, что написали Красную книгу? Так это же глупость несусветная! Может быть, и у динозавров была Красная книга, только сильно ли это им помогло? Животные вымирают не от отсутствия Красной книги, а от слишком большого выпендрежа, по научному – снобизма, не желающего замечать того, что я только что написал.

Обилие воды – не благо, а вред в смысле устойчивости теплокровных в суровой окружающей среде. Так может быть дело тут в интеллекте в общеупотребительном смысле этого слова, каковой мы присвоили исключительно себе на основе самопровозглашения венцами творения? Действительно, мы решаем на бумажке биквадратные уравнения, а весь остальной животный мир этого не делает. Так может быть, они решают те же самые уравнения вообще без бумажки, как у нас принято говорить, в уме? Но на эти вопросы пока рано отвечать. Надо кое–что добавить.

Блуждание во тьме

Самый мощный поток гемолимфы у насекомых идет через аорту в голову, в мозг, о котором мы вообще ничего не знаем, он представляется нам как сгусток нервов (нервных клеток), исходящих из всех более или менее известных нам точек. Но сам по себе «мощный поток» говорит о важности этого «сгустка». В гемолимфе у насекомых есть фагоциты для противодействия микроорганизмам и более крупным многоклеточным паразитам. Точно как у нас, только у нас они – в кровеносной системе. Про лимфатическую систему я не знаю, да, вероятно, и ученые не слишком–то в этом вопросе разбираются. Другими словами, у нас с насекомыми есть точки соприкосновения сверх упомянутых уже эритроцитов.

Впрочем, заглянем в энциклопедию насчет «сгустка»: «Головной мозг – скопление нервных клеток, переходящий в брюшную нервную цепочку. Головной мозг состоит из «первичного» мозга, связанного с органами зрения, «вторичного», связанного с усиками, и «третичного», имеющего ветви к верхней губе и передней части кишечника. Ассоциативные клетки мозга связаны нервами с органами чувств. Вес головного мозга к телу у пчелы составляет 1/173, у жука–плавуна 1/420. На распознавание геометрических фигур пчел можно выдрессировать». Из других источников добавлю, что каждая из трех пара ног имеет свой собственный мозг без номера, но и жало должно иметь мозг как и прочие отдаленные и специфические части тела, связанные с «брюшной нервной цепочкой».Из какой–то газеты узнал дополнительно: «В нейроне человека находится одно ядро, в нейроне муравья – тридцать».

Все это выглядит по «ЖЖ» примерно как описание автомобиля некоторыми женщинами. У них тоже автомобиль делится на три части: первичная, там где мотор, вторичная – салон и третичная – багажник. С такими знаниями насекомых, конечно, далеко не уйдешь в смысле обнаружения у них интеллекта. Но вот 30 ядер в нейроне – это, по–моему, очень важная штука, позволяющая муравьям по меньшей мере в тридцать раз больше запомнить по сравнению с нашим нейроном. А по большей мере, если учесть еще и связи между ядрами в нейроне, которые ученые когда–нибудь откроют, то вместо одного нейрона нам надо иметь их в 30 раз больше, и это только часть экономии. Вторая часть – каждый нейрон у муравьев должен быть маленьким компьютером, не затрудняющим работу остальных нейронов бесконечными обращениями, а выдающим только обработанную, конечную и во много раз сокращенную информацию. Примерно как «кэш» в железном компьютере, даже – лучше. О трудностях прокладки кабелей под водой я уже говорил.

Из всего того, что в «ЖЖ» сказано о пищеварении у насекомых, мне особенно понравилось следующее. О том, что пищеварительная система, как и мозг «состоит из передней, средней и задней кишок» я умолчу, чтобы не рассмеяться. Очень важно, что у насекомых есть внешнее пищеварение. То есть, муравей отрыгивает например на кусок деревяшки что–то там изнутри себя и ждет, пока деревяшка сварится как в кастрюльке, но значительно меньше времени, за которые мы варим, например, щи. А потом употребляет «горяченькое» как мы любим, например, с барбекю. Чтоб русским было понятнее, это очень похоже на шашлык, за исключением дров, разумеется, тут без дров обходятся. Экономия значительная. К тому же известно, что ферменты у муравьев тоже имеются, только они лучше по качеству, чем у нас, так как «лучше перерабатывают клетчатку», из которой деревяшки в основном и состоят. Как и у нас, в кишках муравьев есть специальные бактерии и простейшие, помогающие жить, например, вырабатывать витамины.

Но самое важное то, что, например, «тли (думаю, не они одни) усваивают азот из воздуха с помощью азотофиксирующих бактерий, так как питаются соками, в которых нет белков». Оно и взрослые муравьи, и пчелы, и осы тоже питаются соками, а тех же самых тлей исключительно используют для кормления своих личинок (все–таки протеин), не позволяя себе ими лакомиться. Поэтому азота им тоже взять негде. Но мы с вами со школы знаем, что насекомые чуть ли не на сто процентов состоят из хитина, поэтому я им и заинтересовался.

Так вот, хитин – это цепочка из сложных структурных молекул органической химии и каждая эта цепочка может содержать до 2400 таких молекул, причем видов таких цепочек химики даже не могут никак сосчитать, так много их разновидностей. Так что нарисовали они в БСЭ всего одну такую цепочку, для примера, не забыв упомянуть, что они по составу атомов химических элементов однотипны, отличаются только формой структуры. Как отличаются друг от друга пирамиды из живых людей (особенно их любят китайцы) на спортивных стадионах: несколько тысяч человек маршируют, потом становятся друг другу на плечи, на колени и даже на головы, изображая собой примерно снеговые кристаллы разной структуры, но все – красивые. Каковые вы и без меня видели в школьных учебниках. Люди одни и те же, а «кристаллы» из них все – разные.

Кроме этого, я сразу же заметил, что на один атом азота приходится штук двадцать–тридцать атомов углерода, водорода и кислорода, причем три последних атома – тоже в разных конфигурациях – Н, ОН, СН и так далее. Так что аналогия с физкультурно–спортивной пирамидой – полная: один наверху, остальные его всяко–разно изогнувшись и сплетясь руками и ногами – поддерживают.

Короче, я сразу же понял, как трудно добывать азот из воздуха, примерно как мыть золото: на сто тон пустой породы – грамма два–три, от силы пять. Поэтому азотом так и дорожат производители хитина, как драгоценностью, которой в атмосфере вообще–то около трех четвертей. Встраивают по одному на золотое (25–молекулярное) колечко, как бриллиант. И это не может быть случайностью. А значит – сверхразумно по экономичности.

Я хотя и не забывал и ранее про экономию, в том числе и воды как бесполезной субстанции в больших количествах, но сейчас перейду к ней вплотную. Например глаза. У теплокровных животных глаза различаются разве что по дальтонизму у отдельных видов, а так – они у всех одинаковы, только у коров – грустные, но это эмоция, а не строение, основанное на экономике. А разве плохо бы было, если бы, например, у ученых определенного рода они были бы как микроскоп, а у другого рода – как телескоп. У журналистов бы обладали наибольшей дальнозоркостью, а у вышивальщиц – близорукостью. Что касается политиков, то им вообще глаза не нужны, ибо они ими никогда не пользуются, называя черное – белым.

У насекомых же на этот счет все рационально. Вот данные из «ЖЖ» и БСЭ. «Много различных видов слепых насекомых в пещерах, где вечная тьма. У рабочих муравьев от 1 до 6–9 фасеток, у самки – 200, а у самцов по 400 фасеток. У стрекоз 28000 фасеток, у мухи 4000. У личинок насекомых – простые глаза, иногда их до 30 штук, почти как фасеточный глаз. У простого глаза у каждого своя роговица, а у фасеточного глаза роговица на весь фасеточный глаз одна».

Например, для муравья, специализированного на кормлении личинок и матки, одной фасетки вполне достаточно, чтобы не проносить ложку мимо рта. Для рабочих муравьев по доставке рельсов 6–9 фасеток тоже вполне достаточно, чтоб не спотыкался. Самке, я думаю, надо 200 фасеток, чтоб ее ненароком не отравили по недогляду однофасеточные да и вообще надо приглядывать за этой оравой. Самцу же 400 фасеток надо, чтоб не путали самок с самцами, и не было гомосексуализма. Я, правда, не знаю, зачем стрекозе столько много фасеток, но, судя по отсутствию вообще фасеток у подземных насекомых, это необходимо и ученые вот–вот откроют, зачем именно. Что касается мух, то вы и без меня знаете, что подкрасться к ним даже сзади невозможно, уследят.

Вы думаете, я не знаю, зачем личинкам 30, притом простых глаз? Ошибаетесь, знаю, только пример у меня – в предыдущей статье, где я рассматриваю данные, добытые великим энтомологом Фабром. Там все до тонкостей описано как личинка, стоя вертикально, строит из всевозможной формы камней, какими ей представляются песчинки, себе кокон. При этом она сперва сортирует эти камушки по величине, угловатости, цвету и красоте и складывает вокруг себя в отдельные кучки. Потом принимается за работу. Фабр это сравнивает с кладкой дымовой трубы каменщиком, а я добавлю, что у куколки все–таки не кирпичи, а именно дикий, разновеликий и угловатый камень, но не только это. Я где–то читал, что поговорка «вылетел в трубу», то есть обанкротился, произошла именно от найма плохого каменщика. Он трубу построил, а она очень дорогая, а труба возьми да упади. Вот и вылетел в трубу наемщик. То есть каменщику нужен, как говорится, глаз да глаз. Заметьте также, что личинка толста и неповоротлива, неуклюжа, а вертеться ей надо вокруг своей оси при кладке так, что голова закружится. Вот именно для этого ей нужны не только простые глаза с разными диоптриями, но и куча глаз каждой модификации, чтоб не ворочать хотя бы головой, ибо у нее же нет даже шеи, чтоб ворочать головой. Ну и самой незачем вертеться волчком, она же толстая. И все это вместе дает колоссальный эффект в смысле экономии движения и потребляемой на это энергии. И я даже не упоминаю об измерении с помощью вычисления в уме расстояния, через угол зрения. У нее же нет отвеса, уровня и складного метра как у каменщика.

Насекомые вообще экономят на самых незначительных мелочах, например, на собственной покраске. Я не говорю о муравьях, я говорю о бабочках и жуках, вы же сами знаете, какие они красивые и разноцветные, включая новомодный «металлик», который у людей стоит кучу денег. Рассудив, что таких денег на покраску тратить не стоит, насекомые изобрели «оптическую окраску за счет преломления света». Так что в темноте они как кошки все серые, а на свету – любо–дорого посмотреть.

Химическое чувство основа жизни муравьев. Они чувствуют соленое, сладкое, горькое, кислое и так далее, может быть, нам неизвестные оттенки вкуса. Органы химического чувства разбросаны по всему телу. «Меченые самцы бабочки прилетели на запах самки за 11 километров». «Мухи лапками пробуют, сладок ли раствор?» При этом они «чувствуют концентрацию сахара в воде в 2000 раз меньшую, чем мы» с вами. «Таракан лапками ощущает изменение температуры в 1 градус Цельсия». Слух насекомого воспринимает не только звуковые колебания, но и любые колебания среды. «Насекомые – единственные из беспозвоночных различающие звуки». Причем «трудно провести грань между слухом и осязанием». «Полевой сверчок воспринимает сигнал при частоте 1500 Гц при амплитуде всего в 0,1 миллимикрона» (миллимикрон – одна миллионная миллиметра). Мало того, насекомые «способны ориентироваться по магнитному меридиану, улавливают воздействие электростатического поля». Вы заметили, я уже устал комментировать и просто перечисляю. Но кое–что все–таки придется объяснить.

«Насекомые чернотелки на севере дневные, а на юге – ночные». Они потому так и названы, значит на юге днем им очень жарко, примерно как нам в черной рубахе. А на севере они ночью спят под одеялом, а днем разгуливают в своих черных рубахах на солнышке, чтобы немного согреться. И это не мелочь, мелочь впереди, хотя я в этом не совсем уверен. Мы делаем бочки для своих продуктов, заготовленных на зиму, солим их, чтобы не протухли. И все равно до 40 процентов заготовленных впрок продуктов у нас пропадает. Так что колоссальные затраты на бочки, засолку и хранение более чем наполовину – сизифов труд. Муравьи и тут нашли чрезвычайно остроумный, бесплатный и 100–процентно надежный метод – ни грамма отходов. Они просто попросили часть своего племени стать – бочонками для меда, и немаленькими бочонками, каждый из таких муравьев способен прокормить своим содержимым 100 особей в течение месяца! При этом предусмотрительные муравьиные ученые сделали так, что сами муравьи–бочонки не могут бесконтрольно есть содержащийся в них мед: ученые муравьи приделали им специальный клапан, до которого их руки–лапки не дотягиваются. Опустошившись к весне, бочонки идут таскать, например, рельсы.

Единственно, что ученые–муравьи не предусмотрели в видах экономии хитина и сил в лапках бочонков – это то, что муравьи, прицепившись лапками к потолку, иногда от усталости посередь зимы падают на пол и хитиновая одежка их разрывается, мед вытекает и тут – хоть плачь, хоть не плачь. Горю уже не поможешь. Но я думаю, что и эту проблему они решат, если уж не решили, пока я пишу эту статью. Или соломки настелют, или порекомендуют держаться не за потолок, а хотя бы за стену, поближе к полу.

Или вот что учудили, тоже из экономии, каковая у них стала просто болезнью, манией. «Личинки некоторых мух живут в горячих источниках». Оно конечно не по всей Земле есть горячие источники, тем не менее, пропадать добру не стоит. Можно не тратить энергию на реформацию структуры в стадии куколки из червячка во взрослое насекомое. И насекомые не замедлили этим воспользоваться, естественно, где такие условия есть. А то, что температура очень сильно влияет на скорость процесса создания из червяка живого насекомого – смотри выше.

Энциклопедии сообщают: «Почти все насекомые раздельнополы», и эта информация очень важна в смысле совершенства животного. Дело в том, что разнополость – ключ к наиболее быстрым мутациям, дающим пищу естественному отбору (подробности в других моих работах или в теории Геодекяна, если вы ее найдете). Здесь же я хочу сказать несколько слов о некоей особенности строения нашего с вами тела, как и тел остальных теплокровных животных. Каковых не замечается в строении, например, муравьев. Впрочем, они очень маленькие, чтобы эту особенность отчетливо заметить мне лично, а энтомологам, видимо, недосуг.

От пупка до промежности у нас с вами идет как бы первородный какой–то шов, неизменно повторяющийся из поколения в поколение. Верхняя же половина, если не считать разницы в полноте груди мужчины и женщины, теплокровных практически этого «шва» не имеет. Поэтому невольно возникает мысль, что когда–то, совсем недавно, иначе бы эти следы «шва» не сохранились, мужчина и женщина были в нижней части своего тела – одним организмом, «разветвлявшимся» в верхней своей половине. Эта «сумасшедшая» идея, тем не менее, дает простор для дальнейших мыслей, а что касается «сумасшествия», то вспомните хотя бы теорию относительности, еще сто лет назад она считалась абсолютно сумасшедшей, время было – абсолютным.

Вода предопределяет принцип деления клеток и многоклеточных, вплоть до человека на более ранней стадии. Суша же, судя по хитину, этой штуки деления не знает, она знает только рост цепочки, превращающейся в конечном итоге в простыню или ее клочки. Поэтому на суше и в воде мы имеем совершенно разные формы жизни. При этом такие два способа организации жизни находят свое подтверждение в физической химии. Вода стремится диссоциировать все в ней находящееся, то есть разделить на составные части. Но так чтобы они не теряли свои связи навсегда, чуть случайно сблизились – вновь срослись. На суше же такое невозможно, каждой ранее совместной частице надо приделывать ноги. И это уже будет не случайное столкновение, а преднамеренная ходьба навстречу друг к другу. Что, кстати, и показывают своим строением первичные насекомые – многоножки. Но это позже, когда ножки у многоножки вырастут. На первых же порах не остается другого выхода, как пристраивать к себе все, что случайно встретится, в том числе и азот из воздуха в хитин. Но встречи такие нечасты, даже очень редки, что вырабатывает консерватизм. В воде же эти случайные встречи настолько часты, беспорядочны и даже черт с богом (явная несовместимость) то и дело встречаются, что вошло в правило все со всем соединять. И так же легко разъединять. Именно поэтому у жизни в воде развернулись необъятные перспективы для физико–химических, а затем и биологических экспериментов, невзирая на затраты и низкий КПД. Консерватизм же и чрезмерная экономия у жизни на сухой земле – прямое следствие трудности войти в контакт. Именно поэтому у насекомых, я думаю, развилась такая гигантская система различных видов и количеств глаз. Но мы забыли о сросшихся мужчине и женщине.

Плавать им в таком виде, я думаю, было неплохо, тем более что это не мужчина и женщина были, а всего лишь процесс деторождения методом деления, как у амебы: сперва вырастал отросток, увеличивался в размере, а потом вообще случайно, при цунами отрывался и начинал собственную жизнь. Но сперва, конечно, немного поболтавшись около родителя на пуповине. Из этого факта можно делать дальнейшие выводы. Но сперва надо уточнить, где раньше произойдет этот разрыв: в воде или на суше? В смысле, где дольше родитель и чадо могут просуществовать вместе, соединенные хотя бы пуповиной? Разумеется, в воде, на суше пуповина здорово мешает. Дополнительно надо предположить, что не сразу животные «выходили на сушу» как это принято в учебниках. Гораздо предпочтительнее, чтобы существовала какая–то переходная фаза типа земноводного существа, дышащего как жабрами, так и легкими, которые друг от друга не сильно принципиально отличаются, у них гораздо больше общего, чем, например, у них и трахейных систем насекомого. Мне напомнят, что в камнях, хранящих историю Земли, таких гибридов, соединенных пуповиной, не найдено. А я отвечу, что пусть хорошенько поищут. В таком соединенном виде по сравнению с разъединенным животные существуют из общей продолжительности их жизни очень мало времени, все–таки неудобно же так жить. Поэтому из сотни найденных отпечатков только один может принадлежать соединенным, остальные – несоединенным нашим предкам. Так что искать надо, ибо у меня из этого и дальше последуют выводы.

Первый вывод – маленький: я вижу возможность начала деления на мужскую и женскую особь именно в состоянии двойного организма. Они хотя и одинаковые, но противоречия в них должны возрастать, примерно как у двух родных братьев или сестер, как у отцов и детей. В конечном итоге гермафродитизм может превратиться в половой принцип. В воде это гораздо легче, а значит быстрее, чем на суше у насекомых. При этом повторное совокупление в водной диссоциирующей среде осуществить довольно просто. И уже сформировавшиеся полы вступают в контакт как незнакомые ранее особи. Именно в этом как бы случайное преимущество, которое дает простор для дальнейшего совершенствования и естественного отбора лучших вариантов. В этом же может создаться предпосылка для регулирования будущего пола дитя. У растений и насекомых этот путь был несравненно дольше и на принципе опыления. Поэтому прогресс водных животных должен пойти значительно быстрее.

Второй вывод состоит в следующем. Если сравнить, какую часть своей жизни насекомые и теплокровные посвящают воспитанию своего потомства, причем слово воспитание я понимаю как просто совместную, близкую жизнь, то окажется, что эти два изначальных сгустка живой материи диаметрально противоположны. Общение насекомого со своим потомством ограничивается внутриутробным общением с зарождения яйца до его снесения. Больше они не увидят, точнее даже, не почувствуют себя вместе никогда. Другое дело теплокровные, млекопитающие. В амебном совместном житье это может продолжаться до половины жизни. Потом это им надоедает и в конечном итоге время это уменьшается. Например, у низших обезьян это время составляет треть жизни, у приматов и медведей – четверть жизни, (см. мои другие работы) а у людей, желающих дать своим детям высшее образование, снова возрастает. Хотя в среднем по популяции падает, слесаря и токаря ее уменьшают, особенно уменьшают свинари и дояры, они уже с 12–15 лет самостоятельны и могут даже кормить семью.

То есть, у теплокровных знания передаются от родителей к детям. И довольно долго, и это называется интеллектом в традиционном понимании. Но знания родителей неодинаковы, поэтому происходит расслоение, беспрерывно наследуемое, так сказать, из уст в уста. И я специально на этом заканчиваю, не обращая вашего внимания на инстинкт, до которого пока не дошла очередь.

У насекомых же все свои знания вид, а знания эти безмерно велики, (см. предыдущую статью) родитель должен передать лишь яичку, точнее его желтку. И гусеница из яичка, потом куколка и, наконец, взрослая особь должны весь этот комплекс знаний нести в себе как эстафетную палочку в полном смысле этого слова, а по компьютерному смыслу как жесткий диск, на котором записано все, что следует. Это и называется у нас с вами инстинктом. То есть, особи ничего якобы не надо соображать, все у нее заложено в виде пресловутого инстинкта. А яичко – миллиметр и кроме инстинкта туда маме надо положить и то, из чего червячок получится, то есть материал. Но тогда прекратится развитие и совершенствование, но оно идет, так как я уже доказал сколь огромен и сложен объем записанных на жесткий диск знаний. И он не может быть получен за один раз, грубо говоря, в одном поколении. Значит, надо признать, что совершенствование шло. А если оно шло, то каждое поколение добавляет туда свою частицу знаний. А если добавляет, то и производит это знание, то есть мыслит.

«Пчелы могут передавать друг другу индивидуальный опыт, например, азимут между направлением к солнцу и направлением к обильным цветам. У муравьев тоже есть целый ряд жестов, которые служат сигналами: дай пищи, опасность и пр.». «Между гнездами колонии муравьев происходит постоянный обмен молодью и рабочими. Если он прекращается, гнезда становятся враждующими». «При высокой скученности личинок саранчи возникает стадная фаза, а при развитии в разряженной популяции – одиночная, причем с отличием во внешнем виде. В стадной фазе плодовитость уменьшается до 300 яичек, тогда как в разряженной популяции она составляет 1000–1200 яичек. При этом личинки разряженной саранчи умеют голодать», что не отражается на их здоровье, добавлю я.

Все эти разрозненные фразы, накопанные мной в разных книжках, плюс то, что я уже сказал в предыдущей статье, никоим образом не может быть предопределено в виде инстинкта, записанного в какой–то бесконечно малой частичке желтка. То есть, несомненно, что насекомые думают совершенно так же, как и мы с вами. Правда, по сравнению с нами – немного иначе. У них не хватает воображения и сомнений как у датского принца. С другой стороны, у теплокровных есть тоже инстинкты, например феномен чукчи, который я рассмотрел в предыдущей статье. То есть, интеллект и инстинкт настолько сближаются, что их трудно отличить друг от друга.

Источник разума, который намного хуже инстинкта

Во–первых, доказано, что насекомые и млекопитающие имеют как разум, так и инстинкт, притом произошли они в разных средах. Инстинкт совершенно невообразимого объема знаний передается через совершенно невообразимо малую частичку материи. Кроме как в хромосомах все это никуда не записать. И на это чудо, по–моему, ученые не хотят обращать внимания. Иногда кажется, что наши так сказать чисто интеллектуальные знания, все достижения человечества, – бесконечно малая часть от инстинкта. А через пять минут подумаешь, что инстинкт человека – только малая часть от его накопленных интеллектуальных знаний. То есть, нет прибора для измерения и сопоставления. Таким измерительным прибором, я думаю, надо считать ресурсы и их экономию.

Насекомые произошли на суше, им нипочем радиация и вообще они будут жить вечно. Но они существуют на пределе возможного в смысле ресурсов, они совершеннее чего бы–то ни было на Земле. Значит, они могут жить и в космосе и вообще чуть ли не на поверхности Солнца, там, говорят, не выше 6000 градусов. Потому я и думаю, что предки насекомых – это жители Вселенной. И пусть биологи смеются, сколько им влезет. Именно насекомые хранят всекосмический инстинкт, подкрепляемый и несколько видоизмененный условиями Земли. Но дальше, как бы не было обидно, они развиваться не могут, они на вершине прогресса и именно потому, что сильно экономят, даже на эмоциях. Оговорюсь для шибко въедливых математиков, чтоб они из–за мелочи не отбросили целиком эту мысль. Конечно, насекомые не достигли максимума, ибо самого максимума в этой функции нет, это так называемая кривая сатурации, которая никогда не достигнет своей асимптоты, хотя неуклонно и приближается к ней.

Но насекомые точно так же как и мы с вами имеют паразитов, которых они сделали точно так же как и мы часть из них своими помощниками в жизни. Но простейшие эти не могут жить одни в космосе, в насекомых – другое дело. И даже если насекомое превратится в ледышку при минус 273 градусах по Цельсию, эта совместная жизнь только замерзнет, заснет, но не прекратится. И как только эта совместная жизнь оттает, так сразу же и возобновится. То есть, я думаю, что именно такой симбиоз – есть основа жизни во Вселенной. А думать, как известно, не запретишь. Хотя и еще добавлю: не насекомые перешли жить в воду, дав начало водной жизни, а их нахлебники, простейшие. И там им показалось – хорошо. То есть, насекомые пошли купаться, и часть своих нахлебников потеряли в воде.

Главный же вывод из этого, что насекомые в связи с изложенной экономией, которой сами положили себе предел развития, никогда не станут разумными людьми. Ибо разум – не сумма знаний, каковая у них на сегодняшний день больше нашей, а именно сомнение, заставляющее поступать наобум. Но об этом я уже писал. И на этом с насекомыми закончим. Добавить разве, что насекомые попадают в упомянутые черные дыры и так там сжимаются, что весь их миллионами лет накопленный инстинкт превращается в математическую точку. С этим они к нам и возвращаются при взрыве.

С теплокровными начну разбираться именно с того, что воспитание потомства у них неразрывно связано со значительной частью собственной жизни. У насекомых общаются только взрослые особи, живущие максимум два месяца, притом только между собой, но не со своими детьми. Их дети появятся только месяцев через 10 после смерти родителей. Поэтому–то у насекомых и появился такой сложный социум, когда людей вообще не было на Земле. Фу ты черт, никак не могу отстать от насекомых.

Несомненно, на первом этапе у теплокровных преобладал тоже инстинкт, но потом дело стало меняться, постепенно, конечно. Я не считал точно, сколько потребуется поколений, чтобы наука родителей стала преобладать в сознании и, прежде всего, в создании этого самого сознания. «Ты – мой ребенок» и «я – твое дитя» простые мысли для нас нынешних, когда–то были великим достижением самосознания. С этого оно, собственно, началось. Знаменитая советская поговорка «ты начальник – я дурак, я начальник – ты дурак», только несколько в другом формате (мать – дитя, дитя–мать – дитя), родилась, я думаю в это самое время. Ибо это есть смысл старшинства, обучения и послушания. И, естественно, накопления знаний от живого поколения матерей к живому поколению детей и даже – от живых бабушек. Отцов я тут не считаю, они, как и у муравьев, не имеют никакого значения (подробности в других работах). Но и от мертвых прабабушек – тоже, через живых. Дальнейшее, я думаю, вам и без меня ясно, еще немного и торговое племя выдумает прибыльную торговлю, а там уже недалеко и до всеобщего просвещения и прогресса и даже до открытия электрона. Об этом у меня полно других работ. К этому можно только добавить, что материны наставления вступили в противоречие с инстинктом. Но так как у матери всегда был наготове подзатыльник, а у инстинкта – ничего, то инстинкт стал стремительно проигрывать интеллекту. Хотя кое–что и сегодня от него осталось.

Но тут возникла закавыка, она у меня уже описана в статье «Почему ныне из обезьян не происходят люди», но нелишне повторить. Главное в этой закавыке то, что общая продолжительность жизни – первостепенный фактор. Чем она длиннее, тем больше накапливается знаний и опыта. Но, так как относительная величина времени совместного жительства матери и детей практически постоянна (загляните для интереса в «ЖЖ»), то ребенок приобретает больше у долгоживущих родителей.

Но и длинная жизнь – не панацея. Важна ее интенсивность, притом в том смысле, какую я хочу жизни придать. Травоядные живут дольше хищников, но разве это жизнь? Они же не разгибая шеи питаются день–деньской, им некогда даже взглянуть на небо. А когда не едят, то – спят или пережевывают жвачку, что тоже – продолжение питания. Уж очень скудная у них еда. Хищники живут довольно разнообразной жизнью, но при обилии травоядных им и в голову не придет о чем–нибудь подумать, притом им надо много спать чтобы всегда быть в форме. А жизнь–то у них – пшик, короткая. И какие такие теоремы они передадут потомству? Видите, сколько видов теплокровных мы уже отсекли от научно–технического прогресса?

Но у нас есть еще и всеядные, или собиратели. Это самая перспективная группа в смысле продвижения к разуму. Подробности на этот счет у меня – в других работах, здесь же остановлюсь вкратце на том, что насекомые имеют так сказать раздельное питание, к чему и нас, людей, призывают некоторые ученые. У части млекопитающих (травоядные, плотоядные) существует монопитание, а у части, включая человека, свинью и медведя, питание смешенное (всеядные). Что ближе лежит, то и съел. Хотя, если мясо лежит даже дальше, начинают именно с него, а уж потом с отвращением переходят к траве. Даже волки, которые к траве переходят в последнюю очередь, когда нет не только свежего мяса, но и – дохлятины, которую они все же едят, морщась от запаха. О раздельном питании здесь речь можно вести только как о случайном событии, тогда как у насекомых оно строго детерминировано. Личинки травоядных насекомых питаются смесью углеводов и растительного белка, взрослые особи – только углеводами. Личинки плотоядных насекомых питаются животным белком, взрослые особи – тоже углеводами. Но так как личинка и взрослая особь – это одно и то же животное, разделенное стадией куколки, которая вообще 10 месяцев ничего не ест, то раздельное питание – закон, не подлежащий случайностям стечения обстоятельств.

Вообще говоря, истинное раздельное питание у насекомых ставит некую преграду совершенствованию интеллекта: чего зря думать, когда предопределено? А вот у всеядных, не знающих детерминированного раздельного питания, все время на уме: где б достать кусочек мяса? Хотя трава и не даст им вымереть. Поэтому и говорят, что бытие определяет сознание. Бытие разнообразно – разнообразно и сознание. А разнообразие дает пищу естественному отбору.

И вновь – вода

Вода структурирована, как сама жизнь. Хотя замечено, что даже лед течет, притом не только с гор, но и просто яма, вырытая во льду на Крайнем Севере, постепенно сама собой, невидимо для глаза (как раскрывается бутон цветка в кино) затягивается при сорокаградусном морозе. Но я все же начал о структуре. По одним (из десятков аналогичных) данным науки 912 молекул воды образуют супермолекулу, которая имеет какие–то причины держаться структурированной (организованной) кучкой. Примерно три миллиона таких «кучек» (супермолекул), опять же объединяются в более крупную структуру – ячейку воды в полмикрона в поперечнике, каковую ученые якобы даже рассмотрели в микроскоп.

Это примерно то же самое, что выстроить солдат на плацу: 30 солдат – взвод, 3 взвода – рота, 3 роты – полк. Взвод стоит в каре 5х6, потом промежуток и опять 5х6 еще два раза, в целом это рота. Потом промежуток побольше, и еще две роты, в целом – полк. Само собой разумеется, взвод в каре стоит локоть к локтю и лицом в предыдущий затылок, поэтому связь внутри взвода крепкая, это чувствуется даже по запаху пота. И степеней свободы у такого каре – четыре, не считая вверх и вниз (в рай и в ад). Они равным образом по командам «прямо», направо», «налево» и «кругом» могут шагать на все четыре стороны плотной группой наподобие вышеупомянутой супермолекулы.

У роты – другая особенность: у центрального взвода всего две степени свободы, вперед и назад, а направо и налево путь заблокирован соседними взводами. У крайних же взводов – по три степени свободы, им мешает двигаться только один центральный взвод. И это немаловажно, так как взводы неравноценны по своим возможностям. Крайним атомам–солдатам очень хочется, чтоб рядом кто–нибудь стоял, чтоб чувствовать локоть, а это есть напряжение. Впрочем, крайние солдаты хотят в серединку, если уж слева или справа никого нет. И это тоже – напряжение. Я пока не говорю, в каких именно физических или моральных силах оно выражается.

Пристраиваем к крайнему взводу первой роты крайний взвод второй роты. Положение крайнего взвода вроде бы выравнивается, только не совсем: расстояние между крайними взводами двух соседних рот больше, чем между взводами в середине роты, а мы знаем, что сила уменьшается пропорционально квадрату расстояния, то есть очень быстро. Именно поэтому полк уже не такая крепкая структура, не только как взвод, но даже и рота. О дивизии и армии я даже и не говорю. Дивизия тоже хочет ощущать локоть соседней дивизии, да кто же ей позволит? То есть, вода это примерно как армия со слабыми связями в своих подразделениях, причем с уменьшением величины структур связь внутри них возрастает.

И я ведь совершенно ничего не говорил об индивидуальных чертах каждого солдата, каковых столько, сколько солдат на Земле во все прошедшие века.

Почему я взял такой вроде бы дурацкий пример интерпретации, когда требуется просто рассказать о структуре воды?

Да потому, что ее никто пока не знает (В.Ф. Дерпгольц). Знают только, что при определенных условиях (давлении 5,1 атмосферы, температуре минус 56 градусов и совершенно без всяких примесей) вода может находиться одновременно в парообразном, жидком и твердом состояниях. При этом одних только модификаций льда будет шесть штук, одни из которых тонут в воде, другие – плавают, а третьи при давлении 2,3 х 10 –3 мм ртутного столба и температуре минус 173 градуса будут иметь плотность, примерно равную плотности гнейса (2,3 г/см 3). Вы же помните, что у воды плотность единица?

Даже просто структуру молекулы чистой воды никто достоверно не знает, и на этот счет есть около десятка гипотез. Кроме того, по данным В.Ф. Дерпгольца совершенно чистую Н2О можно получить в самых современных лабораториях лишь на несколько секунд, а обычная вода из крана, например, при 3 и 5 градусах Цельсия имеет одинаковый объем, что совершенно невероятно для всех других веществ. Все другие вещества линейно увеличиваются в объеме при нагревании, то есть снижается плотность. У воды же максимальная плотность в 1 г/см3 – при 4 градусах Цельсия, а как при увеличении, так и при снижении температуры в диапазоне минус 10 – плюс 20 градусов плотность квадратично уменьшается, составляя при крайних значениях этого диапазона одинаковую величину 0,9982 г/см3.

Дальше – больше. Например, теллур (Te), селен (Se), сера (S) и кислород (О) находятся в группе VIа периодической системы Менделеева. Поэтому химические соединения их с водородом должно иметь общие закономерности. Для Н2Te, Н2Se, Н2S так оно и есть, чем больше относительная молекулярная масса, тем выше точка кипения и замерзания. Согласно этой общей для Te, Se, S закономерности точка замерзания Н2О должна была бы находиться между минус 90 и минус 120оС, а в действительности она приходится на 00С. Точка кипения должна бы находиться в диапазоне 75–1000С, а она попадает на крайнее значение. И вообще «сам факт существования воды в обычных для земной поверхности термодинамических условиях, – пишет Дерпгольц, – во всех трех фазах (твердой, жидкой и газообразной) делает это вещество крайне удивительным и необыкновенным», ибо все остальные вещества на Земле находятся только в каком–нибудь одном агрегатном состоянии, изредка – в двух, но в трех – никогда.

У воды очень высокая скрытая теплота плавления – 80 кал/г, тогда как у железа – 6, серы – 9,5, свинца – 5,5. Скрытая теплота парообразования у воды (539 кал/г) тоже очень высока, так как 1/3 этой энергии достаточно, чтобы превратить в пар спирт, и 1/8, чтобы жидкую ртуть сделать парообразной. Удельная теплоемкость воды не только в 5–30 раз выше, чем у других веществ (исключая водород и аммиак). Так у спирта и глицерина в три раза ниже, у железа – в 10 раз, у платины – в 33 раза. Но и вообще аномальна у насыщенного водяного пара, при всех температурах и давлениях всегда – отрицательная. Что Дерпгольц называет «поразительным и малопонятным». У воды аномальна дисперсия в области электрических и световых лучей.

Одно только действие магнитного поля при вспышках на Солнце на воду, причем в сотни и тысячи раз более низкое, чем в технологических облучателях (электромагнитные катушки) ускоряют коагуляцию, образование соли не на стенках, а в объеме раствора. Изменение смачиваемости, ускорение и усиление абсорбции, ускорение растворения твердых тел, изменение концентрации газов и так далее. И я даже ведь не упомянул, что природная вода состоит из 18 изотопных модификаций водорода и кислорода. Но и это еще не все. Только модификации одной так называемой легкой воды (обычной, без дейтерия и трития и разновидностей изотопов кислорода) составляют: перекись водорода Н2О3, перигидроксил НО2, заряженная молекула Н2О+, гидрооксоний Н3О+, экситон Н2О–, гидроксил ОН– , гидроксил–моногидрат Н3О2, поливодород Н2О3, гиперводород Н2О4.

То есть, вода неисчерпаемо сложна и многообразна как сама Вселенная. Но и так аномальна, как во Вселенной ни для чего другого просто недопустимо. И я потому вновь вернулся к воде, что кроме недостатков, изложенных выше и не перекрываемых ее преимуществами, у водных животных в отличие от насекомых раскрываются необозримые перспективы мутаций на основе самого излишнего содержания воды в организме. Например, сама бесконечно многообразная и изменчивая структура воды, в которую можно встраивать все что хочешь, делает материал для естественного отбора бесконечно разнообразным.

Но не только в разнообразии материала для естественного отбора дело. Сама частная так сказать жизнь отдельного животного от рождения до смерти протекает в непрекращающихся модификациях. В результате долгая жизнь животного может дать жизнь дочерним животным с совершенно различными от помета к помету генетическими предпосылками. Между тем как у насекомых может совершенствоваться только один хитин, и как говорится шаг влево, шаг вправо от него – побег, можно стрелять, прекращать «самовольство».

Именно в этом кроется и сила, и слабость человека. Он всегда больной или полубольной, здоровых среди людей нет в отличие от большинства насекомых. А если физически здоров как бык, то умственно до старости – ребенок. Но не ради этого я затеял разговор о неимоверной сложности воды. Вода – только предпосылка, чтобы рассмотреть соотношение между разумом и инстинктом в связи с различиями в индивидуальном и массовом сознании.

Инстинкт и разум, покоряемые массовым сознанием, и

разум, покоривший массовое сознание

Инстинкт – это тот же самый разум, только собственное «Я» в нем не имеет почти никакого значения. Собственное «Я» у насекомых нужно только для набора индивидуального опыта с единственной целью – тут же передать его сообществу в его полное распоряжение. Именно поэтому у более высших насекомых сообщество (социум) так развито и принимает все решения. Как? Пусть подумают узкие специалисты. Для меня же вполне хватит конечного результата: организация жизни насекомых строго предопределена и совершенствуется не в отдельных индивидуумах, а – в сообществе в целом. При этом сам состав видов насекомых (три четверти от всех видов на Земле) и выживаемость насекомых в природе несравнимы с выживаемостью и видами, например, человека. Они на порядок – выше.

Я уже писал, что сообщество насекомым нужно потому, и они его достигли, что, во–первых, единая жизнь у них разорвана стадией куколки, и две трети ее – почти мертвый сон. Во–вторых, стадия личинки – только еда стройматериала и строительство себя и домика, чтобы было, где заснуть. В третьих, стадия взрослого насекомого – одна шестая жизни и предназначена для совокупления, заготовки кормов для личинки и общения среди себе подобных. При этом мама никогда не увидит своего малыша, она помрет, едва успев снести яичко. А папа помрет еще раньше, едва успев сделать приятное маме. Но так как на все это требуется одна шестая жизни, то на общение взрослых особей между собой едва ли будет больше одной двенадцатой жизни, округленно – десятая часть. Поэтому единственный выход – социум. Именно он несет в себе разум, передаваемый всем особям в виде готового, жесткого диска с записью. И это называется инстинкт. Именно потому, что собственное «Я» в нем не участвует.

Но и человек несет в себе слабые остатки инстинкта, я их часто называю синдромом чукчи, без карты, компаса и часов, не имея ни единого ориентира, идущего туда, куда ему нужно. Отсюда я делаю вывод о том, что первичны все–таки насекомые, а значит, жизнь произошла не в воде, а – на суше, где в любом камне на Земле вода есть, только в очень ограниченном количестве. Поэтому совершенствование насекомых не останавливается, только оно идет без участия «Я», за счет социума и его массового сознания, каковое в человеке тоже отчетливо видно. Но оно индивидов в их массе сильно оглупляет.

Сейчас я хотел бы напомнить о той структуре воды, о которой я писал выше, плотность которой примерно равна плотности гнейса, и существует она в космическом холоде. К этой воде я, пожалуй, прибавлю сведения о том, что в космосе могут образовываться и существовать минеральные мембраны, примерно такие, как в живой клетке. И выполнять ту же самую роль ситечка для избранных атомов. На этом основании я делаю вывод, что для синтеза белка не обязательно нужны моря и океаны. Единственное условие, чтобы вода все–таки присутствовала бы, хотя бы в минимальных количествах и хотя бы в одной из ее бесчисленных форм.

После этого мне ничего не остается, как обратиться к растениям, ибо, когда говорят о живой клетке, не делают различия между клетками животного и растения. В них обеих – живые клетки. Тем более что ученые до сих пор никак не договорятся о том: растения или животные обыкновенные грибы? Но вот что интересно. У человека – 35 тысяч генов в геноме, у червяка – 20 тысяч, а у растений генов значительно больше, чем у человека. Поэтому не надо думать, что венец творения слишком уж далеко ушел от обыкновенного червяка, а то ученые, еще ничего не посчитав, самонадеянно думали, что генов у человека 70 тысяч. Посчитали и, как говорится, прослезились. Но не в этом же дело, я вовсе не хотел оскорбить человечество. Дело в том, что у растений генов – больше. Значит, у растения не только больше выживаемость, так как на каждый катаклизм есть свой ген, без катаклизма – спящий, но и более длинная история приспособления.

Кроме того, хотя в растениях примерно столько же воды, как и в человеке (иногда больше, 98%), тем не менее, столько воды растениям не нужно, ибо «в процессе фотосинтеза используется лишь ничтожная часть поступающей в растение воды». Конечный результат фотосинтеза нуклеиновые кислоты и белки, в том числе и хитин грибов, точно такой же, как у насекомых, главнейшая, но меньшая часть которого – атмосферный азот. При этом вновь образовавшиеся белки при отмирании растений вновь разлагаются на составные части бактериями и служат пищей вновь вырастающим растениям и животным. «В биологическом круговороте веществ особое место принадлежит азоту». «Безхлорофильные растения доводят мертвую растительную массу до полного разложения. Растительный мир в целом можно рассматривать как автономную природную систему, внутренне противоречивую (созидающие органическое вещество и разрушающие его растения), саму себя поддерживающую».

Таким образом, растения, как и насекомые, произошли отнюдь не в океане, а на относительно сухой земле и нынешнее обилие воды им служит тем же самым, что и теплокровным, хотя они вполне могут обойтись и без излишков волы точно так, как насекомые. И с теми же самыми последствиями. Поэтому я должен себя спросить, есть ли интеллект у растений? Весь человеческий опыт показывает, что – есть. Некоторые люди даже умеют разговаривать с растениями. Тогда я должен уточнить, что одиночных растений почти не существует, почти все они живут колониями, как трава. И, надо полагать, что собственного «Я» у них тоже почти что нет. Хотя не в такой степени как у насекомых, ибо мама и детка часто растут рядом, например, деревья. А вот жизнь травы более напоминает жизнь насекомого, когда мама никогда не видит своего дитя. Значит вся информация, какая только потребуется для жизни, передается семенем, в том числе и массовое сознание.

Вы, я думаю, на слово мне не поверите. Тогда я вам приведу пример, только что увиденный по телевизору. В Австралии есть осы, самки у которых бескрылые, а самцы – крылаты. Как и большинство ос, оплодотворенная самка строит свое гнездо в земле и сносит там свое яичко. Но прежде надо оплодотвориться. Бескрылая самка взбирается по стеблю на самый верх любимой орхидеи, чтоб ее было видно, и начинает испускать специальный аромат, привлекающий самцов. Самец немедленно подлетает и делает свое дело совершенно как у людей, а сама орхидея все это «видит», хотя она и растение. И ей, естественно, тоже надо опыляться, грубее – совокупляться на расстоянии. Не долго думая, орхидея выращивает на своей макушке отросток – точную копию взобравшейся туда бескрылой самки осы. По ТВ это показали и действительно – не отличишь. Мало того, орхидея откуда–то из себя достает точно такой же запах и начинает его испускать. Самец является немедленно и начинает ползать по упомянутому отростку, подыскивая то любимое место, ради которого он и прилетел. Но не находит и, несколько смущенный этим, старается все же найти, задерживаясь на отростке гораздо дольше, чем это было бы с живой осой – его подружкой. По ТВ это здорово заметно. Наконец весь измазавшись в пыльце, самец улетает, естественно, на другую орхидею, где его может ждать удача, но может быть и снова – обман. Но хитроумным орхидеям – плевать, главное, что они опылились.

В этом примере все: и интеллект растений, и массовое сознание. Здесь нет только привычного нам «Я», кричащего благим матом: «Я сказал, я сделал, я придумал, и на этом не остановлюсь! И вообще я – лучший!» И если интеллект отличается от инстинкта только понятием «Я», то зря ученые для их обозначения выдумали разные термины. И без того сегодня простому смертному совершенно невозможно читать научные книги по «соседним» наукам, ибо из всех слов публикации простой смертный понимает только предлоги, артикли и знаки препинания, все остальное – термины, понятные нескольким сотням человек из пяти миллиардов. И все это делается преднамеренно, чтобы дурость авторов не была видна.

Судя по людям, массовое сознание – это самая незначительная часть интеллекта, созданная индивидами, но оно присуще всем. Поэтому компоненты массового сознания принято считать всеми без исключения учеными весьма примитивными. Я это рассматривал в других своих работах, поэтому подробно останавливаться на этом здесь не буду. Главное – все, что непонятно любому из толпы или не принимается абсолютно всеми, из массового сознания выбрасывается как совершенно ненужный его компонент. Иначе людей не объединить поголовно. Именно поэтому массовое сознание примитивно в целом. Лучшие образцы остаются невостребованными толпой и отвергаются, вернее, отторгаются.

Таким образом, получается, что вся живая природа, за исключением человека, живущая массовым сознанием, записанным на жесткий диск, передаваемый наследственностью, более устойчива, нежели венец творения. На жесткий диск попадает только то немногое из необозримых вершин интеллекта, что принято большинством, и это большинство – устойчиво к превратностям окружающей среды. Те пики интеллекта, которые не воспринимаются большинством вида, остаются уделом отщепенцев – мутантов, и дальнейшая их судьба проблематична при естественном отборе: вымрут или создадут из себя новый, более совершенный вид.

Между тем, исходный вид продолжает карабкаться к вершине, но предельно осторожно, принимая на свой жесткий диск только совершенно очевидные нововведения, не допуская ни малейшего риска. Именно поэтому до сих пор, преспокойно и уверенно живут древнейшие представители некоторых видов, но и даже микроскопа они не изобрели, чтоб поглядеть на самих себя внимательнее. (См. мою статью о так называемых «живых мешках»).

Нельзя сказать, чтоб первобытные люди были очень уж умны. Они намного глупее, например, современных медведей. Посмотрите хотя бы на этот счет мои другие статьи, например, про обезьян, медведей, австралийских аборигенов и американских праиндейцев, не попавших под влияние евреев в Центральной Америке. Поэтому я серьезно считаю, что именно евреи сделали из первобытного человека современных людей. Только не надо считать, что первобытный человек куда–то путешествовал, например, через Берингов пролив в Америку, ибо это – глупость. Первобытный человек образовался везде и сразу, притом не только из обезьян, но и из медведей, и так далее. Что же было к этому толчком?

Я думаю, что постепенный отказ от подчиненности массовому сознанию. С одновременным повышением статуса своего собственного «Я», не согласного с подчиненностью толпе. Вообще–то о массовом сознании человека, собственном «Я», «Оно», ограниченными всякими разными штуками, можно почитать Ле Бона и Зигмунда Фрейда, поэтому я остановлюсь на тех животных, которые ближе всего подошли к этому рубежу. И главное, я буду брать к учету только всеядных (собирателей), ибо о моноядных я уже сказал – они не годятся для таких высот.

Ни об одном муравье никогда нельзя сказать, что он ищет какую–то свою личную выгоду, он на 100 процентов подчинен выгоде сообщества в целом. И он будет делать не то, что ему нравится, а то, что нужно сообществу. Между тем Ле Бон пишет о людях: «Личная выгода является едва ли не единственной побудительной причиной у изолированного индивида, однако у массы она преобладает весьма редко». Но и саму массу он понимает не как незыблемую массу муравьев в муравейнике, а как – человеческую массу недолговечного рода, «которая быстро скучивается из разнородных индивидов, объединяемых каким–нибудь преходящим интересом». Значит, «Я» равняется эгоистической «личной выгоде», ибо «эго» – «Я», а все вокруг – недостойные. И это совершенно невозможно представить у муравья.

Обилие воды, я даже считаю, что оно наступившее, кроме пренебрежения к строжайшей экономии воды и прочим недостаткам этого обилия, позволило не так строго выполнять предписания сообщества, ранее совершенно неукоснительные, и дало простор совершенно фантастическим возможностям модификаций и уклонений от правил на «жестком диске». И эгоизм стал возможен. А мы ведь только что читали об эгоизме австралийской орхидеи, без зазрения совести обманывавшей бедного и охочего самца осы. То есть, эгоизм сдерживался у насекомых самой невозможностью осуществления и подчинения своих желаний желаниям социума, а тут – получил простор. И пошло – поехало.

Если вы мне скажете, что орхидея на иерархической лестнице ниже человека, а эгоизм уже имеет, то я отвечу вам, что и генов у нее побольше, чем у человека. Притом эгоизм у орхидеи социальный, а у человека – индивидуальный. Муравьи–рабовладельцы тоже эгоисты, но тоже – социальные.

Ни один из видов млекопитающих и даже холоднокровных рыб не имеет социума в том понимании, какое мы должны вкладывать в понятие социума у насекомых. Социум у насекомых – это основа жизни вида, а социум у всех остальных «высших» – это, например, как участие в демонстрации или сидение в душном кинотеатре, то есть можно участвовать, а можно и – нет. Социум в этом случае просто – умозрительная выгода данного индивида, совершенно не обязательная для него. Например, в демонстрациях участвуют, чтоб начальство заметило и выдвинуло, или просто – за деньги. Кино в кинотеатре можно посмотреть и одному, но это – слишком дорого. Каждая селедка в косяке селедок в море тоже имеет какую–то личную выгоду, до которой я добираться не буду, я лишь сошлюсь на то, что кузнец, бондарь и сапожник, например, это – выгода каждого для организации самой деревни, но можно жить и одному как сыч. То же самое можно сказать и о стаях перелетных птиц, летящих клином, где каждой птице, кроме вожака, выгодно, чтобы перед ней рассекали плотный воздух. А вожаку выгодно иметь престиж вместо глупо растраченных сил. Косяку диких лошадей, вернее каждой лошади, выгодно встать в кружок, обернуться задними ногами к волку, а в середину кружка спрятать несмышленых жеребят. И только царь зверей этой выгоды не ищет и, естественно, бродит один.

Посмотрим, кто же чаще всего пытается встать на задние ноги и лапы? Уж не лошади ли? Хотя и лошади – тоже, но это от избытка чувств. Хотя и это – тоже знак. Об обезьянах я говорить не буду, с их попытками прямохождения и без меня вам все уши прожужжали. Но вот всеядные медведи на речных порогах часами стоят на задних лапах посередь реки и ловят передними лапами (чуть не написал руками) прямо в воздухе рыбу, запрыгивающую на порог. Притом среди них есть такие, которые только делают вид, что ловят, а сами – поглядывают на соседей и, пользуясь правом сильного, тут же отбирают пойманное. Тоже «руками». И вообще медведи большинство работ (например, сбор ягод и грибов, «пчеловодство», строительство берлоги) выполняют исключительно «руками». И даже всеядные собаки то и дело норовят встать на задние лапы или «послужить», или кость придерживают, чего отродясь не делают плотоядные кошки, большие и маленькие. Даже слишком неудобные куски они «употребляют» без малейшего участия передних лап, только пастью.

Наконец, наступает очередь «снежного» человека в самых разнообразных модификациях и по всей Земле абсолютно. Первобытные люди не дадут мне соврать. Потом наступает пора евреев, но об этом я уже столько написал, что не знаю, что же я здесь еще могу добавить.

А, вспомнил! Надо сказать о генах и о том, почему ныне ни из каких животных люди не получаются, прямо на наших с вами глазах. На второй вопрос я уже ответил в статье «Почему ныне из обезьян не происходят люди», а о генах сейчас скажу.

Во–первых, вы заметили, что у человека по сравнению с животными ненамного больше генов и даже меньше, чем у растений? Значит все те совершенства, которых достиг человек, не слишком–то и большие совершенства. И даже принципиально обратимые, ибо они пока не закреплены навечно в программе выработки специфического «белка ума» и поддерживаются только образованием.

Во–вторых, та огромная куча генов, которая наличествует в геноме любого представителя флоры и фауны, любому из индивидов данного вида повседневно, так сказать, совершенно не нужна. Большинство генов вообще – «спящие». Поэтому они выполняют всего лишь роль страховки фирмы Ллойд от потерь кораблекрушения. Именно поэтому в нас все еще сохраняются про запас способности, например, без компаса ходить по бескрайней и безориентирной тундре, а кому этого не надо, те гены – спят. Поэтому мы все еще немного чувствуем друг друга на расстоянии, будто находимся все еще в социуме по примеру муравьев. И так далее 20 тысяч раз. И все это нам все меньше и меньше нужно. Мы ведь уже слишком умные. Всеми силами стараемся не заглядывать на наш жесткий диск инстинкта, все решаем чистейшим разумом с упором на эгоизм. Жалко только, что большинство даже не подозревает, что в организме у нас – страховка почти от всех превратностей судьбы.

В третьих, не надо сильно обольщаться страховкой. Мы настолько вольны экспериментировать сегодня, и так широко пользуемся этим правом, что стало очевидно: ко многим нашим выкрутасам наш генетический аппарат не успевает приспосабливаться. Мы сильно забегаем вперед, рассчитывая на антибиотики и вообще, черт знает, на что еще. Между тем, повторяю, генов у нас лишних по сравнению с червяком пока не слишком много и совершенно недостаточно, чтобы лихачить как знаменитый «человек–паук». Он ведь все равно рано или поздно разобьется, так как гена против его выкрутас пока нет.

В четвертых, не забывайте о предельно рационалистической системе пользования ресурсами у насекомых.

В пятых, вы и без меня привыкли говорить, что вся жизнь природы едина, и довольно часто это повторяете. Беда в том, что при произнесении этих слов большинство вообще не задумывается над смыслом того, что он говорит. Это звучит примерно как русское «о кей», ибо даже американцы не знают, что это такое, и я вынужден был это им объяснять в большом куске специальной статьи.

И, наконец, я не претендую на исчерпание предмета в связи с окончательным и бесповоротным установлением истины. Я просто размышляю на мотивы и, надеюсь, что это кому–нибудь поможет.

Интеллекто–инстинкт

Первоначально я назвал эту статью «Инстинкто–интеллект», а потом, подумав, переставил слова, ибо не инстинкт, а интеллект первичен, что видно даже в неживой природе, изучаемой в кристаллографии (см. предыдущую мою работу «Любовь и магия»), где любовь и разум идут рука об руку и почти – синонимы.

Объем сознания

Не знаю как в других языках, но в русском слово объем в смысловом отношении – одно из самых удачных. И если бы у нас было столько же рук, сколько у Шивы, то оно было бы еще удачнее. Ибо две руки все–таки не достаточно точно характеризуют третье измерение. Для этого надо двумя руками еще и повертеть, показывая, как вы обнимаете, например, снежный ком: с боков, сверху вниз и немного наискосок.

Главное в объеме (обнимании) то, что руки конечны, хотя можно представить их и немного подлиннее. Бесконечно длинные руки представить тоже можно, тогда в объем войдет весь мир, вся Вселенная, и это здорово напоминает непонятного бога. И потому, что это невозможно представить физически, так как за любой длины руками еще что–то должно быть, примерно как за самой последней стенкой. И потому, что у размера бога как бы нету конца в большую сторону.

Но и бесконечно малые руки представить можно, короче которых наподобие электрона еще есть, какие–нибудь кварки или нейтрино. Тут тоже физическое представление дает сбой и как бы застопоривается. Но, вообще говоря, физическое представление есть ничто другое, как сравнивание с тем, что мы видим или чувствуем другими своими органами, включая расширяющие и сужающие возможности этих органов изобретениями типа очков и телескопа в одну сторону, и микроскопа и синхрофазотрона – в другую. Сравнить Вселенную и «кирпичик» нейтрино с чем–нибудь известным мы не можем, отсюда и тупик физическому представлению. По аналогии конца богу нет и в меньшую сторону. Хотя публику эта меньшая сторона не особенно интересует.

Поэтому самые умные из церкви и сказала нам, что бог необъятен, вернее – безобъемен. И на этом поставили точку, слегка надавив на нас, что соваться в этот вопрос бесполезно. А если он безобъемен, то науке – есть конец. Но ученые, да и вообще все думающие люди, не хотят с этим смириться, ведь им, опять же, из личного физического опыта известно, что, если постараться, все находит свое разрешение. Но есть ученые терпеливые и нетерпеливые. Нетерпеливые, потыкавшись, насколько хватало терпения, в изучение вопроса, примкнули к церковникам и угомонились. Терпеливые – продолжают искать, в том числе и более логического бога. Я себя отношу к терпеливым.

Но ради этого вывода не стоило бы и статью затевать. Есть два крайнего рода снобизма. Например, снобизм, что все знать невозможно, и противоположный снобизм, что можно все узнать. Истина, как известно – посередине. Вот эта середина и интересна для терпеливых. И она – движение, но – от края и до края, каковые только что обозначены. Но простор между ними – огромен, практически бесконечен, так как сами «края» – бесконечны. Или есть конец невозможного и конец возможного?

Поэтому я и хочу порассуждать об объемах. Объем же (пишется с большой буквы как Галактика) – это лишь представление, но не измерение, хотя мы и привыкли именно к измерению объемов, а уже измеренные представляем. Неизмеренные же представить невозможно. Но представить нужно, иначе вновь придем в тупик, поэтому предлагаю пока понимать Объем как представление, лишенное возможности измерения. Опыт показывает, что большое состоит из более маленького и это пока не опровергнуто. Вот тут и находится возможность представить Объем как совокупность объемов, каковые можно уже измерять.

Теперь, что же хочется нам узнать?

Во–первых, что конечно, мир или возможности мозга человека?

Во–вторых, терпению ли есть предел, или миру?

В третьих, есть ли предел совершенствованию мозга человека? И, если есть этот предел, то, что может заменить этот мозг, чтоб движение не остановилось?

В четвертых, или движение можно остановить? Тогда – на время или навсегда? И что в обоих случаях потом будет?

Интересные ведь вопросы, не правда ли?

На часть первого вопроса относительно конечности мира ответить пока невозможно. И я его туда затолкал лишь для того, чтобы выпятить конечную возможность мозга человека, на каковой я и хочу остановиться. Возможность мозга – это возможный объем его знаний, как в отдельном мозгу, так и в их совокупности, то есть в человечестве. При этом объем знаний я не хочу понимать как объем знаний игроков «Что, где, когда?», ибо машина, на которой я печатаю, знает чуть ли не бесконечности больше каждого из игроков, причем достать свои знания из памяти может тоже почти бесконечно быстрее. Я имею в виду объем знаний не столько как физический банк данных, сколько разум, интеллект, то есть возможность из имеющегося банка знаний получать новые знания. И пока хотя бы один из игроков «Что, где, когда?» не получит Нобелевскую премию, я буду эти знания считать энциклопедией, каковая никогда не получит Нобелевской премии, так как ее «знания» – мертвы. Они как дрова для огня, ни света, ни тепла не дающие сами по себе. Хотя потенция в них есть, как и у упомянутых игроков. Мне лично эти игроки представляются, несмотря на всю их известность, руками землекопа, глоткой певца и так далее, каковым голова почти совсем не нужна, достаточно – гипоталамуса, который наполовину – в спине.

Надо несколько слов сказать и о знаниях человечества и человека в частности. Ныне знания человечества велики, но это не имеет значения, так как они не помещаются в одной голове, чтобы эффективно двигать интеллект в смысле понимания мира дальше. Времена энциклопедистов, каковые только и могли своими совокупными знаниями воспользоваться для получения новых знаний, закончились в 16–17 веках. Потом пошла специализация. Специализация же – враг интеллекта в упомянутом мной смысле, ибо «специалисты» не могут воспользоваться всем объемом знаний для их анализа и синтеза. Я же сказал, что знания не помещаются в одной голове. Недаром появился столь ныне распространенный «стык наук», где и появляются самые ценные нынешние представления о мире. Но эти «стыки» лишь немного способствуют делу, примерно на порядок, когда требуется «n» порядков, где «n» можно интерпретировать следующим образом. Каждый ведь человек на Земле что–нибудь да знает совершенно необходимое миру, ибо редко в две головы приходит одна и та же мысль. Разве что Бойлю и Мариотту. Людей же ныне 5 миллиардов, то есть 5 · 109. Имея в виду, что «стык наук» равен 10, для полного счастья надо еще 5 · 108 этих «стыков», прописью – 500 000 000 штук.

Недаром так ныне моден Интернет, но и в нем можно утонуть, не состыковавшись, не пристав ни к какому берегу. Не говоря уже о том, что Интернетом пользуется меньшинство, а поисковые системы столь несовершенны, что плакать хочется. И пределы совершенствования их можно проиллюстрировать все той же формулой «стыка наук», но и это – полдела. Здесь же будет только информация, но не совокупное мышление, а об игроках «Что, где, когда» я уже вам сказал.

Другими словами, можно надеяться только на гениев, или даже – на гения, у какового, разумеется, одна голова. Поэтому надо рассматривать отдельно взятый мозг, его возможности в смысле объема интеллекта. Как–то при случае, я записал в другой своей работе неплохую на мой взгляд мысль, что кора головного мозга у нас потому и скомкана известными «извилинами», что под черепной коробкой уже не помещается растущая поверхность «для записи» как на жестком диске компьютера. Только вот до какой степени ее можно еще комкать – вопрос открытый. Тем более что антропологи уже подсчитали, что за все прошедшие века вес мозга у нас не увеличился, а некоторые пишут, что даже немного убавился.

В связи с этим я расскажу, как писал диссертацию «Исследование и совершенствование технологических схем гидротранспорта угля на пологих пластах». Предшествующие исследования и разработки в этой области я изучил быстро, примерно за полгода. Из них стала ясна и моя цель. Но для ее достижения мне потребовалась куча других знаний, каковых в готовом виде не оказалось. Например, мне нужны были статистики величины и неравномерности производительности различных по механизации забоев, групп забоев, крыльев шахты, неравномерность углепотока в целом по шахте. Зная это, легко было конструировать гидротранспортные схемы. Но, повторяю, всего этого не было, так как специалисты по транспорту в основном занимались не схемами, а машинами. И вообще никто не хотел знать, как страдают забои из–за того, что добываемый в них уголь вовремя не убирается вплоть до потребителя. В общем, только я один знал, повторю, из тех, кто решил из начальников участка шахты превратиться в ученого. При этом надо иметь в виду, что 9/10 труда и капитала сосредоточено в забоях, и 9 из 10 производительных сил и средств сидят без дела и ждут, пока из забоя будет удален хоть куда–нибудь добытый ими уголь.

Окунувшись в проблему величины и неравномерности углепотоков, я дней через десять понял, чтобы их установить для нужных мне условий, потребуется лет десять не только моего личного труда, но и целой кучи подчиненных мне хронометражистов, каковых никто и никогда не предоставил бы мне. И эта «непреодолимая» трудность подстегнула меня. Я пошел по лабораториям института, и через месяц все необходимые мне данные оказались у меня в руках. Дело в том, что, организуя какое–нибудь наблюдение или хронометраж в больших, дорогостоящих объемах, особенно на действующем производстве, его авторы преследуют свою узко утилитарную цель в получаемых данных, но попутно из их первичных материалов статистики можно извлечь и кучу других сведений, каковые им совсем не нужны. Получается, что они добыты колоссальным трудом, они есть в наличии, но о них никто не знает, так как о самих этих экспериментах или наблюдениях никто не знает. Ведь авторы таких исследований, имея на руках тысячи листков первичных наблюдений, публикуют только одну формулу, полученную из них, притом только примерно десятую часть того, что можно получить из этих листков, а вся остальная информация консервируется. Авторам не нужны эти листочки, так как они высосали из них то, что им было нужно, а стальное – за рамками их интересов.

Самое главное, что другой вместо меня пошел бы по дорогостоящему и длительному пути организации собственных наблюдений и, потратив 10 лет и кучу денег, получил бы то же самое, что нашел я примерно в трех лабораториях примерно за три дня. Месяц же мне потребовался, чтобы выписать из этих тысяч листочков в специально составленные статистические таблицы нужные мне данные.

И таких случаев по институтам Земли, я думаю, многие миллионы. И они усугубляются тем, что ученые вообще привыкли скрывать от конкурентов материалы своих первичных исследований и наблюдений до той поры, пока они из этих наблюдений не напишут какую–нибудь формулу, используя десятую часть полученных данных. И даже после этого первичные данные никому не бывают доступны.

Таким образом, мы столкнулись с трудностями коммуникации отдельных голов и с тем, что одна голова конечна в смысле наполнения ее не мертвыми, а движущимися знаниями, из каковых только и получается новое знание.

Вообще говоря, и мертвые знания нужны, чтобы не заглядывать поминутно в Интернет или в энциклопедии, нужно бы доставать эти знания из своей собственной головы как монеты из кошелька, перебрав их пальцами по достоинству. Но это только благое пожелание, физически не выполнимое. Из памяти все время извлекаются «монеты» не того достоинства. Вы же сами знаете, что при поиске нужных сведений в своей собственной голове вам все время попадаются какие–то случайные сведения, совсем вам сейчас ненужные, а единственно нужное вот сейчас куда–то завалилось в уголок кошелька.

А когда нет даже единственного, нужного сведения в дополнение к десятку уже найденных и держащихся неустойчиво на переднем плане сознания, интеллект не работает. Точно так же как не работает машина, когда в ней не хватает одного болтика из тысячи. Ибо новое знание это есть движение машины, а не стоянка ее на подиуме в магазине. Мало того, сверхнапряжением воспоминания вы достали завалявшийся в уголке кошелька алтын, вот он, красавчик. И попытались встроить его в 97 копеек тех сведений, которые до этого неустойчиво держались наготове в сознании, чтоб получился полный рубль: вот теперь–то проблема будет решена!

И, о ужас! Усилие поиска алтына было настолько велико, что пришлось занять энергию у уже имевшихся наготове 97 копеек, и часть из них, обесточенные, раскатились вновь по своим старым местам копилки. И вместо 97 копеек осталось наготове 50. Именно так «ум заходит за разум» по очень наглядной русской поговорке.

Теперь вы должны понять, что это относится не только, например, к Эйнштейну, когда он разом держит в голове всю свою теорию относительности. В полном комплекте, как целый рубль. Любой, кто берет нас себя смелость утверждать, что он интеллектуал, то есть каждую секунду живет по разуму, а не по инстинкту, должен согласиться, что когда он бежит опаздывая на трамвай, он тоже – думает. Тогда почему он попадает ногой в ямку и ломает ногу? У него что, глаз нет? И почему Эйнштейн, держа в голове всю теорию относительности и идя к товарищу по теории, автоматически приходит к себе домой и спрашивает, не узнавая своей двери: «Такой–то дома? Можно войти? Тут мне надо посоветоваться». У Эйнштейна мы это называем «рассеянностью ученого», «странностью ученых», «витает в облаках» и так далее, а к сломавшему ногу у нас снисхождения нет. «Смотреть под ноги надо!», – самый мягкий приговор. Между тем, «странность» Эйнштейна менее извинительна, так как он свою теорию держит в голове для собственного удовольствия, тогда как сломавший ногу бежал и думал: «Опоздаю на работу, меня уволят, деток нечем будет кормить». И последствия разные. У Эйнштейна жена пощупала голову и сказала: «Ляг, поспи, что–то у тебя голова горячая». А сломавший ногу не только на лечение ноги потратится, его действительно уволят с работы, так как долго болел, а заменить его, видите ли, было некем. Ну, и детки опять же…

Из этого вы должны несомненно понять, что жить каждую секунду по интеллекту невозможно, а ведь я таких примеров могу привести на каждую секунду вашей жизни по несколько штук. Сознание ваше все время, по крайней мере, раздваивается, если не возводить в разные степени эту цифру в отдельные секунды жизни.

Когда вы внезапно «пугаетесь» наезжающего на вас автомобиля, вы что раньше делаете: пугаетесь все–таки или отпрыгиваете в сторону? Вы стопроцентно сперва отпрыгиваете, а потом уже, в безопасном месте, пугаетесь!

Объем инстинкта

Приведу простой пример. Очень близкие мне люди – родня, а я кровная родня только одному из них. Так вот, они никогда не перестают удивляться: почему нет на полочке чистых чашек и стаканов? А я не устаю им напоминать, что при их общей любви сделать в течение часа по несколько глотков жидкости, причем непременно вновь и вновь из чистого стакана, нам надо иметь на троих либо сто стаканов, либо мыть каждый раз за собой стакан. Но одновременно эти близкие мне люди очень не любят мыть посуду, не чаще раза в сутки. Но и сто стаканов не покупают. Притом наша посудомоечная машина не вмещает сто стаканов, так что и тут – тупик. Поэтому на кухне то и дело слышится: «Куда подевались чистые стаканы? ведь недавно только машину выключила». Как будто она не знает, что из машины она вытащила 12 стаканов и чашек на троих, а отхлебнули они с сыном по два глотка каждый уже по шесть раз, вновь и вновь из чистых стаканов. И еще не вечер. До включения машины примерно полдня остается.

Тут надо бы для чистоты научного наблюдения сделать необходимое дополнение, чтобы вы не думали, что мои близкие родственники дураки. Они отнюдь неглупы и делают мне иногда такие замечания, каковые мне не приходят в голову даже при самом сильном напряжении мысли. Например, однажды днем я обшил прихожую панелями, а вечером перестал включаться свет: жесточайше короткое замыкание в сети, я это понял сразу. А поняв, тут же по всем правилам науки стал проверять сеть, по–комнатно, по–розеточно, по–выключательно, пытаясь хотя бы локализовать проблему. Продолжалось это довольно долго. Потом жена подошла ко мне явно измученному и сказала примерно с тем же выражением, что и «куда девались чистые стаканы»: «Ты утром прибивал панели, может быть, пробил кабель, спрятанный в стене?» В голове у меня сверкнула молния, и я тут же вспомнил даже дюбель, который у меня легче других вошел в стену. Расковыряв отверткой именно его из нескольких десятков подобных, я увидел, что он прошел как раз между двух «жил» провода, закоротив их намертво.

В связи с этим я также вспомнил, что по всей квартире мои любители отхлебнуть глоток – другой расставили стаканы с недопитыми напитками, каковой обязательно вот–вот допьют, и чтобы он стоял поближе. Но попить хочется всегда в том месте, где специально предусмотренные стаканы как назло не стоят, поэтому всего проще пойти на кухню и очень удивиться: «куда делись чистые стаканы?»

Лет десять подряд я пытался втолковать жене, ссылаясь на Ломоносова, что «ежели в одном месте несколько убавилось, то в другом месте – столько же прибавится». Бесполезно! «Куда делись чистые стаканы!» и точка, хотя и стоит восклицательный знак.

Я тоже пью чай и кофе, а чистых чашек и стаканов и, правда, никогда в доме нет или же они почти мгновенно кончаются. Поэтому я уже столько же лет, сколько пытался отрегулировать эту проблему на основе интеллекта, пью чай, кофе и простую воду всегда из одной и той же чашки, стоящей у меня на столе около монитора. Я просто ее слегка ополаскиваю после каждого употребления под краном и вновь водружаю туда же. Чистой при такой процедуре ее назвать нельзя, поэтому никто из семьи к ней не прикасается. Зато я стал очень спокойно относиться к восклицаниям «куда делись чистые стаканы?» Восклицания мне слышатся как бы по радио или ТВ, не ожидая, как мне кажется, ответа.

Когда я цитировал Жана–Анри Фабра в параллельных статьях и спорил с ним относительно интеллекта и инстинкта у насекомых, я почти не сравнивал в этом отношении насекомых и людей. А если и сравнивал, это не казалось (я отлично это чувствовал!) вам убедительным. Даже тот пример инстинкта, какой имеют жители тундры, среди шестимесячной ночи, в метель, приходя за десятки километров в заданную точку «белого безмолвия». И даже, если вы поверите в это, это как бы исключительный случай, который отнюдь не подтверждает правило. Ибо само правило житья людей по инстинкту неизвестно. Мы такие умные, что жить по инстинкту как муравьи нам не пристало. Вот и весь ответ, не вдаваясь в подробности.

Между тем, я это хочу доказать и утвердить, что люди на две трети как и насекомые живут по инстинкту, а на треть – по разуму–интеллекту. И если это вам покажется чересчур, то я согласен оставить насекомым одну четверть разума на три четвери интеллекта, но больше не уступлю ни процента. В связи с этим давайте проанализируем то, что я только что описал.

Жена и сын – родня, ближе не бывает, и в этом отношении их одинаковая как две капли воды «привычка» – генетическая. Я бы мог назвать и десятка три таких же мелких, но заметных за четверть века особенностей характера. Мои, хранящиеся в сыне, наследственные «привычки» тоже мне известны, но их считать, группировать и обсуждать я не готов пока. Со стороны, как говорится, виднее.

Вообще говоря, как я считаю, «проблему стаканов» разрешить интеллектуально – пара пустяков: иметь столько стаканов в зависимости от емкости посудомоечной машины, приемлемой частоты ее включения, чтобы всегда чистых стаканов было столько, сколько требуется. Можно и машину даже заменить на этот случай. Однако это не делается, а мои советы отвергаются с порога, так как «никакой проблемы нет». Когда я напоминаю про восклицание «Куда же подевались стаканы», мне резонно сообщают, что «должны же мы в семье о чем–то разговаривать, так и говорить недолго разучиться». То есть, потребности в урегулировании, упорядочении «проблемы стаканов» нет. И я в этом феномене вижу, как бы помягче выразиться, нежелание интеллектуального труда, труд физический (искать стакан и болтать языком) предпочтительнее. В других своих работах я назвал таких людей спортсменами.

И верно. Ни мать, ни сын не хотели учиться, вернее, это был для них нелюбимый труд, хотя оба довольно неглупые люди. Поэтому нелюбовь к учебе не есть следствие трудностей в учебе, теперь, на старости лет, я в этом убедился окончательно и на бесчисленных примерах не только своей семьи. Я же безумно люблю учиться, с утра до вечера, с малых лет и до старости. И даже близко к семидесяти люблю наблюдать: как строят дом, как копают канавы, почему так, а не иначе натянуты на столбы провода и так далее до бесконечности. Однако я не могу сходу запомнить ни одного телефона, ни одного имени, когда попадаю в незнакомую компанию, что автоматически, нисколько не затрудняясь, делает многие люди. Зато я до сих пор, спустя 50 лет после выхода из института, помню математические, химические, физические и многие другие формулы, без труда разгадываю любые кроссворды. Могу решить огромное количество всяких инженерных задач, каковые большинство вновь испеченных инженеров перестают уметь решать на второй день после окончания института. Или решают, сидя в каком–нибудь КБ, чрезвычайно узкий спектр задач, например, рассчитывают с утра до вечера балки на изгиб или валы на скручивание, 99 процентов знаний, полученных в институте, навсегда выбросив из головы.

Можете это принимать за самовосхваление, только я это сказал не для того, так легче до вас дойдет, ибо всегда наиболее ценны собственные переживания, как опасный опыт врача, поставленный на себе. Так вот, эти свойства человека – генетические, и больше – никакие. Для доказательства вернемся к стаканам.

Мать и сын, словно договорившись еще в утробе, всегда ставят стакан, статуэтку, стеклянную вазу, будильник и все прочее такое же бьющееся неизменно на самый край стола, тумбочки, подоконника. С известными последствиями, впрочем надо признать, что эти последствия у них случаются гораздо реже, чем у меня, хотя я также неизменно стараюсь поместить их поближе к центру поверхности, но как только поставил на край – разобью непременно. Я считаю, что здесь действует опыт. У меня его нет, а у них он есть. Опыт осторожного обращения с ненадежными условиями. Только нужен ли такой опыт, если можно без него обойтись? Ведь противодействие генетике ведет к психическим расстройствам.

У нас много шкафов, но они всегда полупустые. Даже зимняя одежда до середины лета лежит и висит на виду, вдруг пригодится. И я уже не говорю о сотнях мелочей, которыми заставлены абсолютно все свободные поверхности квартиры вплотную друг к другу и в три этажа. Это, конечно, ералаш, зато, окинув все это взором, немедленно находишь нужную вещь. И это так удобно, ибо о том, чему еще удалось удержаться в шкафах, немедленно забывается, считается, что этого в нашей семье вообще нет: «Надо же, а я и не знал(а), что это (перечислять что ли?) у нас есть».

Только не думайте, что я жалуюсь. Я констатирую факт, требующий научного объяснения, к которому я давно привык и с которым лет 25 назад смирился. Точно так же как со своей, слегка сполоснутой чайной чашкой и сейчас стоящей в виду.

Мать и сын, нет ближе родни, значит это – генетическое. А генетическое, значит – инстинкт, точно такой же, как у личинки осы Фабра, которая, вылупившись из яйца и отъевшаяся раз в сто от первоначального веса на сверчках, оставленных ей давно уже умершей мамой–осой на пропитание, начинает делать такие сложные дела, что дух захватывает. В миллиметровом яичке уже существует жесткий диск компьютера, на котором записано следующее задание личинке. Подобрать из окружающего песка разные по форме и материалу песчинки и сложить их в кучки по номенклатуре. Притом так сложить, чтобы она, неуклюжий червячок, смогла доставать их своим аккуратненьким ротиком, стоя вертикально и слегка разворачивая свою толстую шею на 360 градусов. Затем надо еще попробовать этому толстому червячку встать вертикально на хвостик. Представляете себе, как встает во весь рост карандаш? Для этого личинка из своей собственной слюны от одной до другой стенки пещерки–норки протягивает один тросик, другой, третий… в общем столько, сколько нужно, чтобы оказаться как бы в вертикальном гамаке в форме маленького стаканчика, головка из стаканчика высовывается через верхний край. Вот если вас, любого, заставить сплести такой стаканчик и не из слюны, а из заранее врученных вам веревок посреди своей спальни. Сможете? Потом червячок немного отдыхает, довольный своей работой. Если недоволен, разглядывает своими десятью — двадцатью глазками, в том числе на затылке, проделанную работу, немного подправляет, и отдыхает подольше.

Отдохнув и собравшись с силами приступает к каменной кладке, примерно как трубоклад наивысшей квалификации строит дымовую трубу. Вы, наверное, замечали на старинных кирпичных трубах выложенные из кирпича разные там узоры, карнизы, буквы, а уж год постройки – обязательно. Так все это просто смех, дилетантство и «шила милому кисет – вышла рукавичка» по сравнению с работой червячка. У червячка ведь не маленькие аккуратненькие кирпичики, а примерно как булыжники самых разных размеров и форм, только маленькие. Вот из этого–то «материала», из которого ни один каменщик не возьмется не только трубу выложить, но даже простой огородной загородки, червячок сооружает именно трубу. Или башню, если вам башня больше нравится. И все на своей слюне как каменщик на растворе. Причем заметьте, внутренние стенки у червячка получаются гладкие – прегладкие, а форма трубы правильный – преправильный цилиндр, хоть и нету у червячка ни уровня, ни отвеса, ни теодолита, ни даже простой рулетки. И это я еще не все описал, загляните в Фабра. А что касается крепости этого домика, то Фабр его с трудом разбивал молотком.

Затем, опять отдохнув и полюбовавшись на свою работу, червячок принимается за штукатурные работы. Причем у него получается не штукатурка, а – зеркало. Изнутри, разумеется, снаружи все это выглядит так, как принято у штукатуров–людей имитировать из штукатурки каменную кладку из «дикого» камня. Но и крыша у такого домика червячка никогда не протекает не в пример с людскими домами. Мало того, проверено, туда даже водяной пар почему–то не хочет проникать. Но я поторопился, червячок ведь еще не запечатался.

Затем червячок натаскивает внутрь своего домика небольшую кучку песчинок, чтоб выложить над головой изнутри куполок, причем по счету, ибо у него никогда не получается лишних песчинок, и недостачи не бывает. Сделав все это, червячок ложится спать, примерно месяцев на десять. Однако это нам только кажется, что он спит. Вы видели когда–нибудь кучу металлолома? Взрослые тети и дяди, бывшие школьники – все видели, это являлось частью школьного образования – собирать металлолом. Вот и представьте себе, что не вы, а сам металлолом начинает мараковать, перебирать внутри себя железки, винтики, гаечки, сваривать их, склеивать и через десять месяцев из этой кучи, накрытой брезентом от посторонних глаз, вылезает вдруг реактивный самолет Ту–154. Он расправляет крылья, сложенные ранее складками, заводит свой мотор и летит на испытания самого себя. Испытав, садится, отодвигает дверцу вбок, включает микрофон и говорит: «Летайте самолетами Аэрофлота!» Вот именно так из аморфного червячка получается за 10 месяцев «спячки» изящнейшее, летящее насекомое – оса.

Вернемся к жесткому диску, о котором я упомянул в самом начале этой фантастической трансформации, располагающемуся где–то внутри миллиметрового, почти прозрачного яичка. Многое можно записать на жесткий диск и, в первую очередь, порядок совершения действий при загрузке системы. Потом вступают в действие прикладные программы, например, по сортировке песчинок, правилам укладки кирпичей, штукатурным работам и так далее. И это есть автоматизированный процесс, отступать от которого и нельзя, и невозможно. Тогда придется признать существование бога, который разработал и записал эти программы на жесткий диск, а остальные диски просто копируются. Но если есть бог, проделавший все это при создании мира, то тогда нет совершенствования. Ибо уследить за всеми и вся, меняя им драйвера на новые, невозможно. Хотя и есть у бога Интернет, не все особи им будут пользоваться, ибо я уже доказал, что многие просто не хотят учиться, простите, менять драйвера.

Если вы не обратили внимания на то, что червячок некоторые вещи без раздумий не может сделать, то я вам напоминаю об этом. Например, измерять длины и углы и сравнивать с уже имеющимися величинами, например со своими собственными размерами, с размерами пещерки, между стенками которой натягиваются нитки и плетется сеть, ведь пещерки–то неодинаковые. И вообще, подобрать друг к другу булыжники, имеющие самые разнообразные формы, так, чтобы они подходили друг к другу почти без щелей, задача и для человека очень трудная. Человек из–за этого даже подтесывает камушки, а у червячка подобной возможности нет, и он настойчиво подбирает, на глазок, хотя глазков таких у него имеется до сорока и больше штук. И даже глазки свои он должен координировать. А червячок, между тем, всего лишь – мешочек с перевариваемым мясом и жиром из съеденных кузнечиков. И из этого мяса и жира надо построить самолет как из металлолома. То есть он непременно вынужден думать точно так же как и мы, прикидывая самую короткую тропинку из трех в густом лесу к заданной цели. И я не вижу разницы в этом процессе у человека и червячка.

Человек, выбирая тропинку, зачастую ошибается: самая короткая тропинка по его мнению, выработанному гигантским перебором и сопоставлением информации в собственной голове, на деле оказывается самой длинной, и наступает огромное сожаление, а сожаление вынуждает больше так не поступать. Перекатывание «шариков» в своей голове надо корректировать, но это и есть интеллект. И ведь червячок точно так же поступает, попримерив песчинку и убедившись, что она не подходит, он ее бросает и берет другую. Только у него это примеривание происходит быстрее, с меньшим количеством ошибок, а «глаз у него – как алмаз», так что и брать песчинку в свой ротик нет необходимости. Червячок ошибается из миллиона один раз, а мы из трех раз один раз обязательно ошибемся. То есть, мышление у червячка происходит четче. Недаром видов насекомых – миллион или даже два, а теплокровных животных – совсем мало, я забыл, сколько. Но лет им, как бы неизменным, почти столько же, сколько и Земле. А нам с вами в миллиард раз меньше.

Тот факт, что червячок в тысячу раз меньше ошибается, чем мы, говорит о постоянном совершенствовании технологии примеривания на глазок, и записывания новых драйверов на свой жесткий диск. С каждым поколением, но микроскопическими частями. И не поленившиеся записать (по–нашему любящие учиться) обеспечивает жизнестойкое потомство, а потомки ленивых учиться помирают, не закончив строить свой кокон. От эмоциональных переживаний, так как кокон не получается. Но это передача новых драйверов следующему, новому поколению червячков, чтобы ему легче жилось, тогда как доказано, что, например, пчелы и муравьи обучаются новым знаниям в течение собственной жизни, и к старости становятся намного «образованнее».


Соотношение разума и инстинкта, и что из них лучше для жизни

То, что я заявил выше о соотношении разума и инстинкта в повседневной нашей жизни, уверен, вам не понравилось. Вы же все гомо сапиенс. Это вам вдолбили в школе. Между тем, ставить стакан на край стола по инстинкту, чтобы он непременно разбился, не является «сапиенс», то бишь разумным.

Непреодолимое желание поесть соленых огурцов беременными российскими женщинами хоть и разумно при детальнейшем исследовании, да только это делается по инстинкту. В школе этому не учат. Хочется пить, есть и спать тоже по инстинкту и даже нежелание учиться оттуда же течет. И курить, и колоться наркотиками, и пить водку тоже инстинкт, иначе бы эти штуки не называли бы болезнью. И не было бы людей, раз попробовавших уколоться, на следующий же день – больных. Только здесь надо различать инстинкт врожденный (генетический) и инстинкт благоприобретенный, каковой не столько приобретенный, сколько «распечатанный» как бутылка вина. Или скорее даже освобожденный из–под пробки как известный Джинн. О «пробках» нужно специальное генетического исследование, коего я касался в других своих работах (например в статье «Любовь»), а инстинкт «распечатанный» все тот же инстинкт, который пока спал за ненадобностью.

Когда принц Гамлет на протяжении всей трагедии Шекспира только и делает, что повторяет «Быть или не быть» он пытается жить не по инстинкту, а по разуму. И что из этого получилось, вы знаете. То же самое и с коммунизмом Ленина. То есть, интеллектуально привлекательные конструкции не работают в действительности. Нам объясняют, что в интеллектуальной конструкции допущена ошибка, не учтены многие сопутствующие данные и поэтому – крах. Это действительно так, только и просчитать пока что это невозможно. Поэтому нужен опыт применения. Капитализм прошел этот опыт, мы увидели, что он несовершенен, но конструкция здания стоит, не падает, значит, он пока что – наилучшее.

Это я окончательно перешел к житью–бытью по инстинкту (вновь обращаю ваше внимание на статью «Любовь»). Точно так же как и в случае с солеными огурцами у беременных женщин, мы очень часто, чаще, чем кажется, чувствуем, что надо поступить так, а не эдак. Вот чувствуем, и все. Примерно так же отчетливо как северный житель, не видя ни звезд, ни вообще неба в пургу, уверенно чувствует, что ему надо погонять оленей именно в том направлении, в котором он их погоняет. И чувство его не обманывает, он приезжает прямиком в стойбище, которое себе назначил в кромешной тьме на расстоянии в нескольких десятках километров. Кстати, еще неизвестно, кто больше и лучше чувствует, сам человек или его олени. Притом заметьте, свой феномен чукча не может объяснить, точно так же, как упомянутый червячок–строитель. На любые тонкие вопросы он ответит: я знаю, надо – туда. А почему туда – глупый вопрос. Он ведь просто знает, знает «необъяснимо» как наш червячок.

Давайте в связи с этим проследим свой обычный день. В зависимости от тонкости настройки организма на внутренние часы (часы – инстинкт) мы на третий – седьмой день встаем раньше, чем зазвенит будильник, на какое бы мы его время не поставили. Это – регулируемый инстинкт. Если нас ожидают крупные события, мы обязательно, прежде чем проснуться, увидим упреждающий сигнал во сне, довольно точно интерпретируемый из опыта многих лет. Значит, во сне мы живем тоже по инстинкту. Встав с постели, мы идем в туалет, потом, иногда даже не умывшись, идем выгуливать собаку. Первое – инстинкт, второе – опыт от инстинкта. В этом промежутке у нас появляется куча тревожный ожиданий (о радостных ожиданиях я пока не говорю, но они тоже бывают): о собаке я уже сказал, надо успеть поесть, кажется, рубахи чистой нет и так далее. Тревожные ожидания точно так же как и радостные вызывают суетливость, забывчивость, промахи и так далее. Но если вы все это проделываете 10 лет подряд (тревожные ожидания – всегда, радостные – изредка), то вы вообще ни на единую секунду не задумываетесь от постели до выхода из дома. Все идет автоматически и последовательно, словно вы червячок и строите свой кокон. Но самое главное состоит в том, что как только в этот инстинктивный порядок вмешивается интеллект (например, разумное ожидание взбучки или повышения в должности от начальства, и не путать с инстинктивным ожиданием взбучки), весь порядок рушится, и вы делаете массу ошибок в ритуале инстинкта.

Спускаясь по лестнице, вы в разумном ожидании взбучки, роняете портфель, но инстинкт опережает разум: все мышцы тела делают огромную и сверхбыструю работу – портфель подхватывается на лету, не достигнув ступеньки. Я бы мог продолжать эти описания на нескольких страницах и даже написать целую статью или даже книгу всего об одном дне, на 80 процентов подчиненном инстинктам, а не разуму, но лучше будет, если вы все это проделаете сами, мысленно. Тогда мне не придется тратить бумагу, а доказательства вы получите сами. И кто же не поверит собственным доказательствам? особенно доказательствам homo sapiens. Тогда я лучше перейду к выборам «русскими» своей власти.

Выборы. Вы не задумывались, почему нам так сильно пропагандируют стабильность? общества, милиции, коррупции и так далее до бесконечности. Стабильность же – смерть! Или вы не заметили, что на Земле осталась единственная стабильная империя? стабильность которой вот уже около 20 лет шатается. А до этого лет пятьсот регулярно шаталась каждые 70 лет. Или вы не знаете, что именно из–за принужденной стабильности погибла Россия в 1917 году? Или вы не знаете, что по той же самой причине погиб СССР? Но ведь вы и сегодня инстинктивно чувствуете, что и нынешняя Россия то и дело выходит из состояния стабильности, инстинктивно же желая перемен. Но ей власти не дают этого делать. Они возвращают ее в стабильность, в смерть. Я не буду здесь анализировать, разумно ли они это делают? Это очевидно и у меня полно других работ на эту тему. Скажу только, что как власть, так и народ делают свои дела по инстинкту, а не по разуму. Только инстинкты у них – противоположные. О причине этого – ниже, я же начал про выборы.

Вообще–то вопрос о выборах довольно глупый, ибо не может же так получаться, что на 80 процентов мы живем по инстинкту, а голосуем исключительно по разуму, когда разума у нас в жизни – пшик, как говорится. Только вы ведь не знаете об этом, и я вынужден вам объяснять.

Стабильность при выборах – самый главный принцип инстинкта, чтоб не пробуждать ненужных генов. И именно поэтому так вовремя, так однообразно в смысле «вовремя», а не по мелочным подробностям смерти, погибли Рохлин, Лебедь, Старовойтова (вчера был день ее памяти), офтальмолог Федоров и многие другие, о ком у меня есть специальная статья. Вы только представьте себе: достойного кандидата на смену действующему, нисколько не достойному, никогда вовремя не находится, достойная поросль как–то странно засыхает на корню, едва проявив не столько свою достойность, сколько – претензию на достойность. Но делать–то нечего, такова судьба–злодейка, случающаяся не каждый день, а раз в четыре года. Иногда чаще, правда, при исключительных обстоятельствах, когда со своей достойностью слишком уж выпячиваются в межвыборный отрезок времени. Поэтому статистика тут по каждому отдельному случаю – бессильна, чего нельзя сказать об этой системе «внезапных» смертей в целом.

Чтобы выбрали «сердцем», чего мы и без подсказок всегда делаем, надо всего лишь, чтоб вокруг было пусто как в Сахаре или посередь океана. И даже если там есть сплошная толпа народа в этой пустоте, то тут очень подходит описание незабвенного русского инженера–писателя Гарина–Михайловского. Но надо сперва показать, что пустота – не вакуум. Океан же не вакуум, это сплошная вода, так же как и сплошной песок в Сахаре. А чтобы получить эту пустоту в толпе народа, ведь народ как и вода, и песок такая же пустота, если все они – одинакового роста. Так вот, по представлению Гарина в позапрошлом веке над толпой со свистом проносится меч, и те головы, которые сильно выступают над толпою, а их всегда немного, сносятся со своих плеч. И толпа сразу же начинает походить на океан в тихую погоду или на Сахару – в любую. И все – равны, разумеется, по росту. Так что, сколько ни оглядывайся и не верти головой, никого выдающегося не найдешь. И тут вам представляют действующего князя–царя–генсека–президента, и самые проницательные из «пиарщиков» говорят: «Он, конечно, – говно, но найдите лучше! Притом он уже наворовал, больше не будет, а новый – будет» и отправляют нас голосовать.

Для нас же это как я сказал – единственный случай, когда в нас начинают бороться инстинкт и интеллект. Попробуй, найди в равновеликой толпе того, что хоть чуть–чуть, до которого меч не дотянулся, выше. Это же даже не раздвоение, это растысячеление сознания. А я вам уже сказал, что при этом процессе люди всегда оступаются и ломают ногу, роняют портфель и так далее. Причем портфель по инстинкту успевают подхватить, так как участвуют руки и ноги, чего нельзя сказать о попавшей в ямку ноге, ведь мы же не умеем взлетать, а отпрыгивать – поздно, нога уже сломана.

Выше я говорил, что инстинкты у народа и его правителей разные. Примерно как у травоядных и хищников. Причем даже травоядные (мед) осы для выкармливания своего яичка кладут возле него полуживого кузнечика, чтоб не кусался и не мешал вылупившемуся из яичка червячку его кушать и набираться сил для постройки домика. Это я к тому, что чистых травоядных и плотоядных животных нет точно так же как народа и его элиты. Народ и элита постоянно перемешивается. То же самое делают и их инстинкты. И разум, разумеется, если его сколько–нибудь есть. А это я говорю для того, чтобы вы поняли, что если бы не было перемешивания, то элита давно бы уже вымерла, так как она узкая, не хочет совокупляться с «простым» народом и желает размножаться исключительно инцестом. А это, в свою очередь, ведет к деградации разума. И элита начинает жить почти исключительно инстинктом. Кстати и потому еще, что у нее очень благоприятные условия жизни, а это не способствует получению новых сведений об окружающей среде, особенно об ее опасностях, каковые вырабатывают противоядия от невзгод. И даже инстинкт становится примитивным. То есть, чтобы вы не заподозрили меня в противоречиях, гены–то все имеются на жестком диске, но только они так крепко спят, что их не добудиться в случае надобности.

Итак, элита глупа и более народа живет инстинктом. Народ же более умен, но у него нет кругозора для проявления интеллекта, поэтому он вынужден жить тоже инстинктом, а интеллект спит у него как «спящие» гены, например, наркотические. Инстинкт приказывает элите: пусть ничего не меняется, даже лучше возвратиться к более старой модели, чтоб уж наверняка. Но так как инстинкт – прошлый разум, пополняемый время от времени, о чем у меня речь впереди, то он не знает, что это – смерть. Именно поэтому элита принимает столь неразумные решения как Путин. Например, вертикаль власти с единым мозгом в Кремле. Но я же сказал, что это – прошлый разум, так как ныне достаточно хорошо известно, что кора головного мозга (Кремль) почти ничем не управляет, а только предается созерцанию. Лучше сказать, что человеческий организм управляется кроме мозга, вегетативной и нервной систем также и почти в каждой своей точке, примерно так, как весь наш народ предусмотрительно на зиму садит картошку. Поэтому вертикаль власти – бессмысленна в наши дни. И именно поэтому нужна демократия. А что касается преемственности власти именно от Рюрика до Путина (товарный знак), то я о ней уже сказал выше.

Осталось ответить на непростой вопрос, что лучше? Инстинкт или разум, хотя они – одно и то же, только это – разные полюса. Судя по насекомым, инстинкт лучше, так как достигнутое совершенство, медленно, но верно улучаемое – у вас на виду. И катаклизмы все пережиты, что дает надежду на будущее. Разум, если его слишком много на одну эпоху, – плох, и история России прошедшего века это с несомненностью подтверждает. Можно спуститься и к отдельной особи, слишком великий разум которой вгоняет ее из олигархов в банкроты и обратно. Для прогресса общей популяции это хорошо, так как накапливает генетический материал инстинкта, для индивида – смотрите сами, на любителя. Но человечество развивается немыслимо быстро, если за начало шкалы взять насекомых. Как бы не обанкротилось.

Почему человечество и вообще теплокровные животные так сильно разбежались по сравнению со стабильными насекомыми, медленно, но верно преодолевающими преграды? Я рассмотрел это вопрос в другой работе, в этой же электронной папке, под названием «Вода и суша, инстинкт и интеллект».


Инстинкт приобретается в школе

Откуда берется инстинкт, идущий рука об руку с интеллектом, я думаю, вы теперь поняли. Впрочем, я это еще раз покажу ниже. Если, конечно в дополнение к этой статье прочитали другие мои работы в этой же папке, особенно статью «Бог». А сам интеллект не что иное, как находящиеся в «оперативной памяти» пробы и ошибки, из которых делается чисто арифметический вывод. Вывод этот записывается на жесткий диск «долгой памяти», и это есть инстинкт, извлекаемый без нашего сознания, когда требуется. И он, как правило, безошибочный, ибо опирается на опыт неисчислимых поколений.

Так «живут» не только все живые существа, включая растения, у каковых инстинкт даже несколько лучше работает, чем у насекомых (у них времени было больше), но и неживые вещества, те, которыми занимается физическая химия (см. другие мои работы, напр. «Любовь и магия»).

Но нас сейчас интересуют люди, как выяснилось тоже живущие в основном по инстинкту, разуму которых мы придаем слишком большое, слишком неоправданное значение. Ибо, какие мысли бродят в электронном виде в камнях, не говоря уже о растениях и насекомых, мы пока не знаем, и знать не хотим, придавая им слишком маленькое значение и, разумеется, неоправданное ничем.

Так как нас интересуют люди, то представим на минуту, что люди не умеют разговаривать. Вернее умеют чуть–чуть, примерно как высшие приматы (до 70 слов–звуков), как медведи (я о них много говорил в других своих работах), как растения, наконец, ибо стопроцентно они нас хотя бы слушают и слышат. И есть большое подозрение, что мы сами «подсознательно слышим» камни, когда они висят у нас на груди, надеты на палец или вставлены в мочки ушей. Камни мне надо бы тоже взять в кавычки, так как не только минералы я имею в виду, да ладно, пусть так остаются.

Повторю кратко то, что у меня уже изложено в других работах. Медведица прекрасно справляется с ролью учительницы своих детей, обходясь почти без речи. Мама, которая нас родила, еще до родов сообщила нам много важных сведений, и много – неважных. Пчелы, нашедшие ареал хороших медоносов, сообщают своим неудачливым подружкам о своей находке, причем дают им направление, куда следует лететь, точный азимут по отношению к солнцу, самому наилучшему ориентиру, приуроченному к возможности сбора нектара. Муравьи родились – все одинаковы. Затем наступает обучение, называемое у энтомологов специализацией, причем такое успешное, что немного погодя у нужных (согласно специализации) муравьев вырастают дополнительные фасетки глаз, причем столько, сколько им необходимо для выполнения поставленных перед ними задач. Можно привести сотни других примеров, включая помощь людям от камней путем «переговоров», но я думаю – достаточно.

Можно сделать безапелляционный вывод: даже не умея разговаривать, люди, пока ничем почти не отличаясь от камней, учат своих детей. Речь при этом дает такой скачок обучению как, например, теория относительности дала толчок релятивистским представлениям о мире. Эффект письма же в обучении можно сравнить с эффектом открытия полупроводниковых транзисторов для современной микроэлектроники, включая компьютеры.

Я многажды доказал, что членораздельная речь людям в обычных условиях абсолютно не нужна, не в любви же объясняться – можно ведь просто прижать и поцеловать, не рыбное же место объяснять – можно ведь пальцем показать. Притом даже муж с женой по суткам не вымолвят друг другу ни слова даже в наши дни. И если дети не принесут двойку из школы, их иногда и по неделе не замечают, обходясь молчаливым разглядыванием дневника. И даже при случайном, примерно равноценном обмене чем бы–то ни было речи не требуется, можно жестами обойтись и 60–70 «словами» обезьян. А философии, каковой требуется и речь, и письмо, тогда не было, так же как и у камней.

Речь впервые потребовалась только для прибыльной торговли, когда она стала профессией целого племени, которое сновало туда–сюда между племенами и искало, что и где дороже и дешевле меняют. Именно меняют, а не продают. Ибо смысл прибыльной торговли только им был известен. И тут даже те 60–70 обезьяних «слов» пришлось унифицировать, сделать «международными», «индоевропейскими» и «афразийскими», если хотите. Остальное читайте в других моих работах, ибо об этом у меня столько написано, что я уже сам сбился со счета. А я сам перейду к еврейской школе, впервые появившейся на Земле, и именно из потребностей торгового племени, ибо без «устной» речи невозможно прибыльно торговать, а без письменной речи (векселя, прейскуранты в ареалах племен и т.д.) не может функционировать сама прибыльная торговля.

Только прошу заметить при этом, что науки, технологии и искусства, и вообще научно–технический прогресс, не самопроизвольный кот в мешке, черт в табакерке или джинн в бутылке, вырвавшиеся наружу целенькими и готовыми к употреблению. Они – только следствия прибыльной торговли и сопутствующей ей необходимости прочесывать «дикие» в смысле понятия прибыльной торговли племена и народы, аккумулируя торговцами в своем племени все указанные достижения разом. И не только аккумулировать как зерно в элеваторе, но и делать из него «хлебо–булочные» изделия, включая «спагетти» дополнительного разума и выводов из него, достойных записи на систему жестких дисков, каковыми являются головы представителей торговцев. Печально, что эти головы умирают и многоценные «записи» в них – тоже. Совершенно как в сломавшемся компьютере. Кажется, теперь я вплотную подошел к человеческой школе в совокупности с речью и письмом.

Самое удивительное то, что, скрыв от нас всех на праве первых грамотеев исторические истоки прибыльной торговли, евреи не скрыли, вернее, забыли скрыть от нас то, что согласно Торе, Талмуду и прочим своим древнейшим свиткам, скрижалям и табличкам из глины каждый еврей обязательно должен быть грамотным. Именно этим евреи отличаются от семитов и прочих обитателей древнего Аравийского полуострова, включая туда Вавилон и Древние Эфиопию и Египет. И именно эта древнейшая заповедь, каковая, я не сомневаюсь, была еще в Первозаконии, но ее потом оттуда вычеркнули, есть ключ к правильному пониманию истории. Вот теперь я окончательно перехожу к еврейской школе. Данные я все взял из Еврейской Энциклопедии (ЕЭ), которые я буду приводить частично в кавычках, частично просто излагая мысль своими словами, перемежая все это комментариями.

«Титул «гаон», применявшийся первоначально главным образом к начальнику Сурской академии, в седьмом столетии, под владычеством магометан, стал применяться к руководителям других академий, когда их официальное положение было вновь восстановлено и признано арабским правительством халифата. В действительности не было никакого различия в употреблении обоих титулов; носители их были главами либо Сурской, либо Пумбадитской академии…». Из другой статьи добавлю: до «гаона» «обычным титулом главы вавилонской школы было «реш–сидра»; «реш метибта» оставалось официальным обозначением для главы академии вплоть до конца гаонского периода и отнюдь не было заменено титулом «гаон», обозначающим в действительности «высочество» или «превосходительство». Наряду с реш–метибтой, но одной ступенью ниже его стоял «реш–калла» (председатель общего собрания). Калла (общее, генеральное собрание) было характерной особенностью вавилонского еврейства…».

На неудобопроизносимые слова и «на седьмое столетие» не обращайте внимания. Обратите внимание на «его превосходительство» и на то, что школ фактически было много, а не две, иначе бы не было столь много этих самых труднопроизносимых слов. То есть, перед нами предстает уже установившаяся система образования, тем более что «совершенно не сохранилось указаний на время возникновения титула», хотя окольными путями ЕЭ устанавливает этот срок (с 589 г.). Замечу, это примерно время официального становления ислама. Значит, торговля и ислам начали шагать одновременно, и ислам стал подменять собой, вернее даже, маскировать торговое племя. И именно поэтому, когда ислам распростирался от Индии до Гибралтара, в это же время евреи как бы пропали, а потом уже вновь всплыли, вкрапленные в народы как бы просто с неба. Притом «возник» — то гаон не только до ислама в Вавилоне, но и вообще неизвестно когда, стало быть, примерно на второй–третьей торговой сделке.

«Амораи своими толкованиями Мишны (в переводе Повторение, то есть это известное нам Второзаконие – мое) создали Талмуд, а сабореи, придав ему последнюю редакцию, завершили Талмуд». Во–первых, еще до гаонов все уже было сделано, что еще раз приближает нас к первой торговой операции евреев. Во–вторых, вы нигде не найдете, что было до Мишны (у меня это рассмотрено в другой работе), то есть нам морочат голову, что сразу явилось Повторение (Второзаконие), без того, что повторяет на новый лад это Повторение–Мишна. Притом не те, кто это все затеял, а их гораздо позднейшие «переписчики» — вруны.

Но вот что интересно при этом: «Задача гаона заключалась в интерпретировании этого памятника (Мишны–Талмуда – мое) и в применении его принципов согласно обстоятельствам данного времени, так как сурская и пумбедитская академии обладали и судебными полномочиями, а гаон действовал также в качестве верховного судьи». Причем «организация вавилонских академий напоминала древний синедрион», так как «в некоторых гаонейских респонсах (постановлениях – мое) упоминаются члены академии, входившие в состав «Великого синедриона», и другие члены, входившие в состав «Малого синедриона»». Синедрион кстати – «высшее коллегиальное учреждение с судебными и политическими функциями». То есть, древнейший синедрион и гаон фактически – одно и то же, только гаон – немного помоложе. Но ведь и академия, если ее понимать не как военную академию, живущую по уставам из Кремля, а как первоначальное понятие, – есть самоуправление науки.

Только надо добавить следующее. Евреи и сегодня–то стараются не подчиняться властям страны, в которой живут. В царской России это было почти открыто. Во всяком случае, фактически. И даже коммунисты не смогли запретить почти всем евреям получить высшее образование. Представьте теперь библейские времена. Торговое племя – наибогатейшее среди всех аборигенских племен, умнейшее, образованнейшее. И подчиняться какому–то аборигенскому дураку, сидящему с кольцом в носу на ветке дерева, которая ломится под ним от его обжорства? Тут ведь без управления еврейскими делами великим синедрионом и академией никак не обойтись. А так как еврейские торговые семьи (с первого же дня как они стали торговым племенем) живут разрозненно, словно крупинки золота в речном песке, и иначе они жить не могут из–за конкуренции между собой же, то синедрион (регулярно собираемое высшее судебное, законодательное и исполнительное собрание выборных из них же людей) – совершенно необходимое условие их слаженной жизни. Поэтому академия – самоуправление еврейской науки и технологий, а синедрион – гражданское самоуправление рассеянного племени в целом. Вот от этого–то задачи обоих и пересекаются, а одни и те же люди высокого ума или амбиций заседают тут и там. И их «жесткие диски» после смерти не должны пропасть.

Так что же вам еще нужно, какие еще нужны доказательства в том, что древнее этой академии, она же синедрион, ничего нет на Земле? Вот теперь можно перейти к тому, как же это все организовано. И быстро ли можно было все это создать?

«В калла–месяцах, на исходе лета и на исходе зимы стекаются ученики из своих городов на собрание, подготовившись по вопросам, возвещенным главою Академии на заключительном заседании предыдущей каллы. Они представляются главе Академии, который проверяет их познания. Сидят на калле в следующем порядке: непосредственно близ председателя первый ряд из десяти человек; семь из них «реш–калла»; трое остальных называются сотоварищи. Каждый из семи реш–калла имеет под собою десять человек, называемых учителя. Семьдесят учителей составляют синедрион и сидят в семи рядах за упомянутым первым рядом лицом к председателю. За ними, без определенных мест, сидят остальные члены Академии и собравшиеся ученики. Само испытание происходит следующим образом: сидящие в первом ряду читают вслух подлежащий рассмотрению вопрос, сидящие в остальных рядах читают его про себя. Если какой–нибудь вопрос вызывает разногласие, по поводу него возникают дебаты; в то же самое время председатель молча следит за прениями. Затем он сам излагает разбираемый вопрос, присоединяя сюда объяснения тех мест, которые возбуждают прения. Иногда он обращается к присутствующим с вопросом, как должна быть объяснена та или иная галаха; отвечать должен лишь тот, к кому обращен вопрос председателя. Последний затем дает свое собственное изложение, и когда все разъяснено, встает кто–либо из сидящих в первом ряду и в речи, обращенной ко всему собранию, резюмирует происходившие прения…»

Только вы заметьте, пожалуйста, что эта штука здорово напоминает наш советский Верховный Совет СССР, где есть, например, Брежнев–председатель, «первый ряд» — это – Президиум Верховного Совета СССР, только он сидит лицом к залу, а все остальные – депутаты, причем разных рангов: один депутат — министр, а второй депутат и третий – доярка с трактористом. Впрочем, точно так же «заседает» Пленум ЦК КПСС, и там все тот же Брежнев, только Президиум Верховного Совета СССР называется Политбюро ЦК КПСС. Впрочем, и во всех других странах – примерно то же самое, с незначительными изменениями и дополнениями. Так что эта «кала–синедрион» не совсем школа, хотя со школы началась. Но быстро реформировалась в парламент (англичане, ау!), так как действительные учителя тут сдают экзамен, а будущие англичане сидели в то время на деревьях, как и все остальные племена.

Однако продолжу: «В течение четвертой недели калла–месяца председатель лично экзаменует членов синедриона и прочих учеников, испытывая их познания и способности; он порицает обнаруживавших недостаточную подготовленность и угрожает лишением стипендии. После прений на общих собраниях постановляются окончательные решения по вопросам, обсуждавшимся в отдельных школах. Президент, прочтя мнения присутствующих, формулирует окончательное решение, которое тотчас же записывается. В конце месяца эти коллективные ответы (респонсы) читаются вслух на собрании и подписываются его председателем».

Во–первых, сами видите, что речь первоначально шла как бы об одной школе–калле–синедрионе, но это только вершина айсберга, вернее пирамиды (вертикали) власти, так как существуют выделенные мной дополнительные школы, и не одна. Но и евреев в ту пору было не столько, сколько сейчас. Во–вторых, признайтесь, вы ведь не знали, что 6000 лет назад, «от сотворения мира» была уже и стипендия, что подтверждает – «каждый еврей должен быть грамотным». Для этого и существовали как «лишения стипендии», так и «порицания».

Вот еще одно доказательство: «иногородние ученые (замените на учеников!) стекались в академию для совместного там обучения…, каждый занимал предназначенное ему место, а все вместе они составляли подражание «Великого синедриона». Ученики, не заседавшие в коллегии, также были обязаны изучать именно трактат. Гаон ежедневно предлагал собранию вопросы, полученных им из разных мест диаспоры. (! – мой). Остальные месяцы протекали более спокойно. Многие из членов академии жили рассеянно в разных провинциях. Натан называет постоянных учеников академии талмудическим выражением «бене бе–раб» (дети школы, заметьте также, что слово «раб» присвоено всей Аравии – Арабии) в противоположность «другим ученикам», собиравшимся в калла–месяцы. Число всех учеников было около 400. Если умерший реш–калла или какой–нибудь другой член коллегии оставлял после себя сына, достойного занять его место (! – Мой), сын наследовал отцу. Стипендии составлялись из пожертвований, посылавшихся в академию в течение всего года. Они находились в ведении человека, вполне достойного доверия. Члены, сидевшие в первых рядах, получали вознаграждение».

Теперь о Конституционном суде как мы его сегодня понимаем: «С каждой из вавилонских академий были соединены две судебных палаты. В высшей палате председательствовал гаон. Она назначала судей в округах, подчиненных юрисдикции академии и имела право отменять решения отдельных судов, а также постановлять новые решения». О Верховном суде: «Другая судебная палата разбирала менее важные дела». Но вот что примечательно: «Гаоны иногда выходили за рамки талмудических законов и издавали новые декреты; напр. меры, принимавшиеся по отношению к непокорной жене, были различны и отличались при некоторых гаонах от тех мер, которые предписываются Талмудом. При других гаонах постановили, чтобы долги взыскивались, вопреки Талмуду». Причем, «постановления подобного рода издавались обеими академиями вместе. Они выступили также совместно относительно установления единообразного еврейского календаря».

Несмотря на только что процитированное «гаонат сурский стоял по рангу выше пумбедитского, так что создалось даже нечто вроде придворного церемониала для определения их взаимоотношений. Сурский Г. сидел по правую руку эксиларха, а пумбедитский — по левую. Сурский гаон всегда пользовался преимуществом, хотя бы он был многим моложе своего коллеги. В письмах, которые писал сурский гаон пумбедитскому, он не обращался к нему, как к гаону, но адресовался только «к пумбедитским ученым». Пумбедитский же гаон в своих письмах к сурскому адресовался к «гаону и сурским ученым». В связи с этим я думаю, что гаонаты эти уже были по разные стороны границы двух государств, и хотя евреи были одной семьей, одно из государств было – сильнее.

Чем же это все закончилось в связи с высказанным мной предположением? Вот чем: «Оскудение взносов, которые присылались для поддержания школ испанскими, магребскими, североафриканскими, египетскими и палестинскими евреями, равно как давление мусульманского правительства на вавилонские школы, очень ускорило их упадок». А дело в том, что единой «мусульманской» (еврейской) империи уже не было, было практически столько же государств, сколько их там сегодня.

Что же осталось от гаонов к 15 веку? Вот что: «Гаон — влиятельная евр. семья в Испании. Дон Гаон был главным откупщиком государственных податей при короле Генрихе IV кастильском (1454—74) и находился в его свите во время его похода к французской границе. Гаон был послан королем в Гипускою за сбором подати. Гидальго области, считая это требование противным издревле дарованным им привилегиям, убили его в Толозе (1463). Король тотчас же отправился с отрядом кавалерии, чтобы отомстить за убийство и разрушить город. Дом, в котором был убит Г., оказался уже уничтоженным. Тогда представители города предъявили королю старые привилегии, и Генрих отказался от преследования убийц».

Но я очень уж увлекся второстепенными деталями истории первых школ на Земле, что увело текст в сторону от предмета нашего разговора. О закреплении любого учения в генах и превращения как самой потребности учения в инстинкт, так и полученных знаний. Первое до сих пор заметно на нынешних евреях, так как редкий представитель торгового племени остается без высшего образования, Роман Абрамович – исключение. Второе подтверждается тем, что даже без учения представитель торгового племени вполне способен украсть без юридических последствий несколько миллиардов долларов.

Вернемся, однако, к народу и совместим инстинкт «голосовать сердцем» с обучением народа. Во–первых, заметим, что структура нынешней нашей власти построена по еврейскому принципу 6–тысячелетней давности. А ведь наша российская власть обучает нас по этому принципу не менее 300 лет подряд, от хазар, казаков–разбойников которых мы имеем от Рюрика. И переучивать нас, учитывая научно–технический прогресс, придется всего лишь лет сто, в три раза короче. Если, конечно, сама Россия не рассыплется ранее, спонтанно.

Во–вторых, как я говорил выше, жесткий диск (инстинкт) справляется с рутинными жизненными ситуациями лучше, чем интеллект. Но если работу интеллекта приостановить в большей или меньшей степени, то инстинкт данного вида организмов начинает в той же степени засыхать на корню. Так как инстинкты не пополняются разумом. В результате окружающие виды организмов, не с замороженным интеллектом, начинают обгонять. Это относится абсолютно ко всему, даже к растениям и камням, не говоря уже о вымерших динозаврах, ихтиозаврах и археоптериксах. «Русский» сборный народ находится сегодня примерно на этой стадии.

В третьих, если интеллект уже развился у торгового племени до такой стадии, что начинает серьезно конкурировать с инстинктом, стараясь его вообще вытеснить, то от этого можно ожидать всяческих неприятностей не только для этого племени, но и в целом для Земли. Земля получила от евреев как все самое хорошее, так и все – самое плохое.

Поэтому и еще потому, что с «русскими» все ясно, рассмотрю самих евреев в мировом масштабе. Сперва просто перечислю тупиковые ветви еврейского нашествия: давно рухнувшая Исламская империя, Япония, Филиппины, Юго–Восточная Африка, Египет и Западная Африка, Центральная Америка, Британские острова (Англия, Шотландия и Ирландия). И везде в этих регионах они были. Я потому взял эти географические понятия, что я их все изучил и описал с точки зрения присутствия в них евреев. Поэтому вы, читая эту статью, можете справляться, где непонятно, с другими моими работами. Впрочем, их не было и не могло быть на заре истории только в Австралии и Новой Зеландии. Остальные же места я не изучал и поэтому говорить о них не буду. Европу я потому сюда не включил, хотя и обращал на нее пристальное внимание, что она пошла по другому, двойственному пути, начертанному как Моисеем, так и Аароном (Христом), а результаты этого описаны у меня в других работах.

Исламская империя (те страны, где сегодня культивируется ислам) – самая первая империя на Земле, но рассказывать о ней я не буду. Посмотрите историю России от Рюрика и до сегодняшнего дня и мне не надо тратить слов. Вы увидите, как Исламская империя то расширялась почти мгновенно, захватывая полсвета, то несколько скукоживалась, а потом колебалась около ненадежного центра равновесия. Как народы ее, вспыхнув, постепенно затухали, переходя в стадию стагнации интеллекта и инстинкта. Перед вами пройдет вереница династий, каковые, беспощадно вырезая друг друга, владели не землей, а народами, высасывая из них все, что можно. Ну, и так далее. Потом Исламская империя развалилась на осколки, но во всех осколках – одно и то же. Евреи–самаритяне (надо знать мое их определение) покинули эти края, а несамаритяне стали элитой всех этих осколков, даже не меняя фамилий. Ныне они несколько очухались и под флагом Бен–Ладена пытаются действовать.

Тут только надо добавить несколько слов, почему мы не знаем о том, что торговое племя ведет свою родословную с юго–западной границы между Йеменом и Саудовской Аравией? Только кратко, ибо я уже об этом устал говорить. На первом этапе, когда торговое племя еще не научилось рассеиваться, оно высосало все соки из неторговой части своих сограждан, а ведь даже никакой дурак–верблюд не будет жить в вытоптанной полупустыне. А потом стало стыдно, что весь земной шар узнает об их проделке.

В Японии торговое племя устроило примерно Советский Союз, где граждане делились на КГБ (самураи) и народ. И точно так же как в СССР садили в тюрьму за пятиминутное опоздание на работу, устроили такое «нормирование труда», что только слон мог выполнить «норму выработки». Даже женщины глубокой осенью ходили у них по пояс голые, так как надо было экономить ресурсы для захвата Китая или Дальнего Востока России. Наконец народ побежал, естественно, по морю. Тогда запретили строить морские суда, оставив только рыболовные, могущие отплыть от Японии не дальше пушечного выстрела. И так как это длилось раз в десять дольше, чем в России, народ стал очень трудолюбив, что является для любых животных в естественной среде обитания аномалией (не приводите мне в пример пчел, они живут в искусственной среде, когда у них постоянно отбирают «сверхприбыль». Кстати пчел впервые «одомашнили» тоже евреи). Американцы в 1945 году прекратили это дело и ныне Япония такова, что душа радуется. Самураи же сменили два своих острейших меча на лопаты, мотыги и интеллектуальный труд.

Только я ведь не сказал, почему именно в Японии так получилось. Тут дело в том, что торговое племя дошло до границ земли, и самаритянам больше некуда было двигаться. Произошло быстрое перенаселение края земли, так как свыше пяти процентов торговцев никакой народ не мог прокормить. Оттого они и переселялись. А тут самураев стало почти столько же, сколько остального народа. Попробуй, проживи.

Прочесав, как расческа волосы нынешний Пакистан, Индию, острова Ява и Суматра, торговое племя оказалось на Филиппинах, назвав крайний восточный остров концом земли, горизонтом, по–еврейски Самар, дальше – безбрежный океан. Вновь – тупик. Положение – точно, как – в Японии. А надо заметить, что обратного хода у них никогда не было. Собратья, захватив все жирные куски, могли предложить – только какую–нибудь низшую касту. Что это значит, не мне вам объяснять. Читайте хотя бы любую энциклопедию кроме еврейской. В общем, наступали «японские денечки», однако до запрета морских судов дело пока не дошло. А надо сказать, что Тихий океан напротив Японии и напротив Филиппин – не одно и то же. И хотя воды текут оттуда и оттуда в Америку, напротив Японии на всем океане ни одного островка, тогда как напротив Филиппин – их куча, причем они равномерно разбросаны от самых Филиппин до самой Америки. Притом с Филиппин хорошо плавать по течениям как туда, так и обратно. Поэтому на изучение обстановки, я думаю, хватило 100–200 лет, не более. Потом торговое племя поплыло, разумеется, не в полном составе, а наиболее храбрые в драке и дураки – в торговле.

Центральная Америка, все те инки, майя, тольтеки и сапотеки, включая ацтеков. Тут, наоборот – простор. Можно распространяться в обе Америки как по полосе ислама. Но этого не произошло. И произойти не могло. Дело в том, что с Филиппин за Тихий океан перебрались единицы. Слишком сложен и опасен путь. Тем не менее, им удалось создать все эти культуры на узком пятачке, притом такие, что все как один стали богами, Кецалкоатлями. Самонадеянность богов, которым беспрекословно подчинялись оккупированные племена, их погубила. Выродились, а часть во главе с главным Кецалкоатлем отправилась на Британские острова, (см. другие работы).

На Британских островах, в нынешних Ирландии и Шотландии, потомки центральноамериканского Кецалкоатля создали древнейшую цивилизацию, как две капли воды, включая письменность, похожую на инкско–майянскую. И об эту цивилизацию сегодняшние ученые бестолку ломают свои головы. Но дело–то в том, что именно на Британских островах столкнулись нос к носу две еврейские цивилизации, (см. мои другие работы): цивилизация Первозакония и цивилизация Второзакония. И цивилизация Второзакония как наиболее динамичная в результате разделения религии и морали по разным сусекам – победила.

Юго–восточная Африка. Евреи попали сюда одновременно с Египтом, только не по суше, а по морю, (см. другие работы). Господство тут было кратким. Выкачав отсюда все рассыпное золото и не имея возможности по тем временам копнуть глубже, евреи оставили эту частичку света как порубочную лесную делянку, на которой остались только голые пеньки. И плавать сюда перестали. Но тут есть одна особенность. В Китае и вообще в Юго–Восточной Азии – мало золота, я имею в виду – рассыпное, а не коренное, которое сегодня вытаскивают на поверхность аж с нескольких километров. Поэтому для евреев, давно уже ставших китайцами, был интерес к давно покинутым краям. И именно они осваивали Юго–Восточную Африку. Между тем, западная ветвь торгового племени, обосновавшись в Эфиопии и Египте именно к этому времени, пробравшись сквозь дебри так называемого Западного Судана, оказалась в Гане, где золото можно было по тем временам просто грести лопатой. Поэтому интерес к Юго–Восточной Африке у них пропал. Вот их и заменили там китайские евреи. Именно они оставили там свои последние следы.

В целом же тупики бывают двух родов: перед океаном, накапливание силы перед очередным прыжком, и тупик в результате бесперспективности, перспектива уже исчерпана. В результате обоих видов тупиков, следы евреев как бы теряются, словно они перебрели туда – сюда три раза речку. Причем позднейшие поколения евреев прилагают усилия, чтобы мы не нашли их следов. Один из таких следов я рассмотрел во многих своих работах на примере Хазарского каганата, который владел лучшей и неисчерпаемой кладовой чистейшей поваренной соли, каковая ценилась по тем временам почти на вес самого золота. И именно поэтому образовался ее транзит аж на Тихий океан, где даже сегодня не могут найти геологи хороших ее запасов. Этот путь ныне сдуру называется шелковым путем. И именно от него остались поныне цивилизации алтайская, горношорская, тувинская и прочие на пути в Китай, Корею и Японию. Ну, естественно, и мы – русские, только раньше все же были цивилизации южно- и среднеуральские, например, Великая Пермь, простиравшаяся аж до нынешнего Ханты–Мансийска (в то время тоже село Самарское). И это – просто отросток от пути соли. Другой отросток был из Индии через Афганистан. А потом все забылось, когда соли нашли по всей Земле как у дураков. Первейшие грамотеи заставили нас забыть, нагородив нам «бочку арестантов».

Я настолько удалился от еврейских академий, что вы, наверное, даже забыли, с чего я начал. А начал ведь я с невидимой грани между интеллектом и инстинктом, переходящим друг в друга и питающим друг друга. И они так срослись, что их не надо бы отличать друг от друга. А мы не только их отличаем, но и противопоставляем. Как будто они растут из разных мест. И это все – от снобизма так называемого гомо сапиенс, на самом деле живущего не только по разуму, а на три четверти – по инстинкту.

Для сравнения разума и инстинкта в основах жизни мне бы надо вернуться к каким–нибудь инфузориям–туфелькам, либо к – простым камням, кристаллам, где также функционирует любовь и ненависть атомов, что соответствует инстинкту. Но у меня нет основы: таких очаровательных и глубоких описателей как Фабр ни у инфузорий, ни у камней нет. Поэтому остановлюсь на сосновом шелкопряде, не очень далеко ушедшем по шкале совершенствования от инфузории–туфельки и здорово отстал от выше упомянутого червячка, превращающегося во сне в самолетик.

Мысли соснового шелкопряда

Историю этого шелкопряда написал еще Реомюр, однако Фабр описал ее несравненно подробнее, заглянув в мельчайшие детали. «Каждый год на сосну нападают гусеницы походного шелкопряда и ткут на ней свои гнезда–кошельки. Они объедают хвою так, словно по ней прошел пожар. Только что вылупившаяся гусеница едва достигает одного миллиметра в длину, но челюсти ее, судя по размерам головы, очень сильны. Они начинают обгладывать хвоинку, выгрызая в ней продольные бороздки. Время от времени несколько гусениц выстраиваются гуськом и ползут все разом, но вскоре расползаются. Это опыты будущих походов. Потревоженные, они начинают раскачивать передней частью тела».

Я тут выделил несколько оборотов курсивом, чтобы вы на это обратили внимание, но пока для объяснений еще мало фактов. Скажу лишь, что миллиметровое животное обладает достаточно объемным жестким диском инстинкта, и добавлю, что опыты будущих походов мне не очень нравятся. Ибо, сколько можно сделать бороздок на хвоинке армии гусениц, ползущих гуськом? Именно поэтому, как мне кажется, гусеницы должны расползаться. Тем более что потревоженные, они начинают раскачивать свои головки по сторонам. Поэтому они тревожатся не просто так, а не находя места, где бы еще проложить одну дорожку. И именно раскачивание из стороны в сторону позволяет им найти нетронутое место, либо перебраться на соседнюю хвоинку, расползтись как пишет Фабр. То есть, происходит оценка ситуации, и это уже – не инстинкт, а – мысль. Посыл к ней – тревога, как бы не остаться голодной, ползя гуськом.

Однако только что рожденные гусеницы не только расползаются, они – сползаются вновь. Зачем? ведь для питания им надо расползаться. Затем, что им нужен дом, притом летний как у нас дача и зимний, где тепло. Затем, что родились они из яичек в гнезде – полной аналогии кукурузному початку или сосновой шишке, где яички сидели точно в таких же индивидуальных ячейках, прикрытых как зернышки кедровых орехов чешуйками. И это есть чистейший инстинкт, только не надо забывать, что он был достигнут кучей элементарных размышлений за тысячи лет наподобие раскачивания передней частью тела. Особенно принимая во внимание летний и зимний дом. Вот как это описан у Фабра летний дом.

«Но вот солнце засветило. Гусенички отодвинулись к основанию иглы. Сбившись в кучку, они начали прясть из тончайших шелковинок крышу, опирающуюся на несколько соседних хвоинок. Под этой прозрачной палаткой гусенички скрываются во время сильной жары и яркого света. После полудня солнце скрылось, и гусенички выползли из своего убежища. Они избегают света при питании, и будут кормиться только ночью. Молодые гусеницы грызут и грызут хвоинки, между которыми протянуты шелковые нити их гнезда. Их постройка — спальня и столовая сразу, она избавляет их от далеких прогулок, столь опасных в детстве. Иглы, служащие опорой постройке, высыхают, опадают, и ветер начинает разрушать шелковую хижину. Гусеницы переселяются на другое место, обзаводятся новой палаткой, такой же недолговечной. Они много раз строят эти временные жилища и с каждым разом поднимаются по дереву все выше и выше. Начав с нижних ветвей, гусеницы достигают наконец самой верхушки сосны» (конец цитаты).

Тут, конечно, действует машина инстинкта. Только я бы обратил внимание на месте Фабра на два обстоятельства: на то, что гусеницы расточительны в смысле стройматериала, и на то, что примерно на половине пути к вершине сосны они уже – взрослые. Так что инстинкт их не совсем рациональный в смысле стройматериалов, чего с инстинктом никогда не бывает. Значит, тут несколько иная причина. Однако продолжим о зимнем доме. Что касается взросления, то даже наши дети во взрослом состоянии совсем не те, что в пеленках. И это предельно ясно видно на прошедших специализацию муравьях (см. другие мои работы). Именно поэтому я остановил ваше внимание на еврейских древних школах и на заповеди быть грамотным, что в наши дни равнозначно обязательному университету.

«Наступают ноябрьские холода. Пора строить зимнее жилье. На верхушке сосны гусеницы ползут на конец ветки с густой хвоей. Они опутывают ветку редкой сетью, пригибающей немного иглы. В конце концов иглы оказываются вплетенными в ткань. Так получается покрышка наполовину из шелка, наполовину из игл. В начале декабря постройка заметно увеличивается. Совсем законченная к концу зимы, она становится еще крупнее. Это сооружение яйцевидное или шарообразное вверху, сильно суженное внизу, где оно охватывает поддерживающую его ветку. Происхождение узкой нижней части гнезда таково. Каждый день, между семью и девятью часами вечера, если позволяет погода, гусеницы выползают из гнезда. Они ползут на обнаженную часть ветки, медленно и безо всякого порядка. Ветка покрывается сплошным слоем гусениц, и все они выпускают шелковые нити. Мало–помалу гусеницы разделяются на отряды и расползаются по соседним ветвям, чтобы кормиться. И все время каждая гусеница выпускает нить. Широкая дорога, по которой гусеницы ушли из гнезда, оказывается покрытой множеством нитей, превращается в сплошной чехол. Чехол этот укрепляет гнездо, связывая его множеством скреп с неподвижной веткой. Иглы нетронуты и совершенно здоровы. В своих временных гнездах молодые гусеницы объедали иглы, окутанные шелковой тканью. Таким способом они добывали еду внутри гнезда: не покидали его в плохую погоду. Для маленьких слабых гусениц такие кладовые были очень важны. Теперь, выросшие и окрепшие, они не трогают хвою внутри зимнего гнезда. Почему? Ответ прост. Если бы хвои, входящие в состав постройки, были объедены, то они быстро засохли бы, и гнездо развалилось бы. Свежие иглы — прекрасная опора для гнезда. И как бы ни была голодна гусеница, этих хвоинок она не тронет».

Во–первых, сам Фабр пишет, что эти гусеницы – прекрасные барометры, чувствующие приближающийся циклон. Только они от барометра отличаются тем, что чувствуют приближение циклона, а не сам циклон, как барометр. Ибо барометр не понижается, когда находится вне циклона. Подошел циклон к барометру, захватил его краем, и начинается понижение, все большее, когда барометр оказывается в эпицентре циклона. На гусениц же понижение давления в циклоне еще не действует, он еще километров за сто и подойдет вплотную к гусеницам только завтра или даже послезавтра, а они уже знают о нем, и не только знают, но и принимают соответствующие меры – не покидают гнезда. Значит, циклон действует на какие–то чувства гусениц не напрямую, скорее всего, комплексно и как–то опосредованно. Примерно так, как близкие люди за тысячи километров чувствуют, что с родней произошла беда. Или даже вот–вот наступит. Конечно, это – инстинкт, причина и действующие силы которого для людей пока недоступны. Но дело не в этом, а в том, что приближение зимы осязаемо. Тогда симптомы приближения зимы надо отличать от симптомов летних похолоданий. Я примерно об этом писал со слов Фабра в другой работе о преднамеренном замедлении развития куколки какого–то насекомого, непривычное для меня название его я сейчас уж забыл. Это вот различение истинных и кажущихся симптомов как раз и требует проблеска интеллекта. Хотя бы на первом этапе, чтоб затолкать его позднее в инстинкт как повторяющееся непременное событие.

Во–вторых, перестать поедать иголки внутри домика с целью его зимней стойкости взаимосвязано с пунктом во–первых. И это есть уже комплекс, в который входят другие комплексы, как уже отмечено. И все они должны сравниваться в «оперативной памяти», последовательно один за другим или разом как в суперкомпьютере. Но, именно это и есть интеллект. И если его задать на жестком диске на все случаи жизни, то все равно получится интеллект, ибо без сравнения вариантов поведения с помощью одного жесткого диска, без чувств невозможно. То есть, без самой оперативной памяти и процессора никак не обойтись, что и есть интеллект.

В третьих, гусеницы очень любят порядок (об этом – ниже). Поэтому «медленное, без всякого порядка выползание гусениц из гнезда» есть аномалия. Зависящая от того, «совы» или «жаворонки» эти червячки? И еще от лени, либо от аппетита. Примерно как мы появляемся на собрании или на избирательном участке. Так что гусеницы эти почти как человек в этом отношении. И если мы сами себе не отказываем в интеллекте, запаздывая на работу или свидание, то кто нам дал право отказывать в таком же точно случае червякам. Посмотрите на себя в большой конторе, работающей с 9–00. Смотреть и примечать надо с 8–45 и до 9–15. Тут такое «медленное и без всякого порядка» увидите, что описывать это нужно будет полдня, начиная с подкрашивания губ, подтягивания чулок и поправок галстуков до «забежал» за хлебом, ребенком, очередью в парикмахерскую и «вообще плохо себя сегодня чувствую». Вот если бы гусеницы «выползали из гнезда» примерно как вскакивают солдаты с двухярусной кровати при команде «подъем!» за 45 секунд уже одетые, тогда – другое дело, тогда – инстинкт, выработанный в течение двух лет при пяти «подъемах» — «отбоях» утром и вечером ежедневно. Ах, я и забыл, гусениц ведь не тренируют. Но тогда позвольте им быть с разной степенью разгильдяйства, чего не может быть с компакт–дисками, выскочившими из–под одного штампа, называемого инстинкт.

В четвертых, мне очень нравятся слова очевидца–Фабра: «мало–помалу гусеницы разделяются на отряды и расползаются по соседним ветвям». Эта точная копия все той же конторы, «мало–помалу разделяющейся и расползающейся» от лифта и раздевалки по служебным кабинетам. Именно «мало–помалу». И если бы при этом люди не «заскакивали на секунду» не в свой кабинет «по крайней необходимости» я бы принял то, что они тоже это делают по инстинкту. Ибо инстинкт тянул бы их именно в свой кабинет, но они «заскакивают». И именно так же поступают гусеницы, но доказательства – ниже.

В пятых, Фабр как бы не замечет того, что гусеницы стали взрослыми не тогда, когда они добрались до вершины сосны, предварительно объев почти всю сосну, «как пожар», и начав строить зимний дом, а намного раньше, еще тогда, когда объели ее лишь на треть, или еще меньше. Ибо детство не бывает до старости. Им ведь надо еще сочетаться браком, отложить яички, построив для них очень сложный по конструкции домик – початок кукурузы или что–то вроде искусственной кедровой шишки. И не есть хвоинки внутри зимнего домика, разумеется, – инстинкт. Только как он достигнут? Дураку понятно, исключая верующих в седого бога–дядьку с бородой в белой хламиде до пят, что из опыта проб и ошибок. А из проб и ошибок без анализа этих проб интеллектом, наперед все знающий жесткий диск инстинкта не запишешь. А вдруг окажется, что наступает зима, а до вершины еще грызть – не перегрызть хвоинок, еще полсосны не обглодали. Что? гусеницы и не подумают домика строить? Тогда ведь их уже не было бы на Земле. Но в том–то и дело, что угадать приближающийся циклон труднее, чем предсказать осень. У осени знамений несравненно больше.

Вместо всего этого Фабр задает сам себе «риторический» вопрос: «Почему гусеницы, не видевшие зимы, так старательно работают над своим зимним жильем? Неужели они способны предвидеть будущее? Конечно, нет. В течение своей коротенькой жизни они узнали вкус съеденной пищи, познакомились с дремотой на пригретой солнцем площадке гнезда. Откуда знать им о холодных дождях, о морозах и снеге, о суровых северных ветрах. И все же они сооружают теплое зимнее гнездо». Инстинкт, разумеется. Но я Фабра в этом не виню. Он делал свои незабываемые наблюдения как раз в период, когда разные там корифеи только что разделили инстинкт и интеллект примерно как белое и черное. Более того, отправив их в разные галактики. А Фабр всего лишь – скромный учитель сельской школы, которого только теперь узнал весь мир. Поэтому дуть против ветра – было свыше его сил, хотя, и я уже отмечал это, из его утверждений, что инстинкт есть, как раз можно понять, если внимательно его читать, что надо бы сделать некие выводы и о наличии интеллекта у насекомых. Но это так, между строк, примерно так же делали совестливые писатели и журналисты в сталинские времена.

Чтобы не ходить «ночью с фонарем к соснам, иной раз в холод или под дождем» Фабр «поместил полдюжины зимних гнезд в теплицу, маленький застекленный сарай». «В темноте гусеницы выползают из гнезда, спускаются, добираются до ближайшего пучка свежих веток. Они выстраиваются по две, по три в ряд на каждой хвоинке, головами в одну сторону и грызут, грызут… Вниз сыплется град мелких крупинок — испражнений гусениц. Пир продолжается до глубокой ночи. Наконец сытые гусеницы ползут обратно в гнездо. Иной раз они немного попрядут по дороге, а уж по белой скатерти своего гнезда они никогда не проползут, не прибавив к ней нескольких шелковинок. Мои обязанности просты: нужно доставлять гусеницам пучки свежей хвои. Я угощаю гусениц елью, тисом, туей, можжевельником, кипарисом — всеми хвойными, растущими в моем саду. Они отказываются и скорее умрут от голода, чем дотронутся до такой еды. Лишь одно хвойное составляет исключение: хвою кедра гусеницы едят без заметного отвращения».

Может, у них на химзаводе, находящемся внутри, не получается этих самых нитей из других пород? Ведь даже водка из опилок при той же самой технологии получается намного хуже, чем из пшеницы. Я хотел бы дополнительно остановиться на фразе «иной раз они немного попрядут по дороге, а уж по белой скатерти своего гнезда они никогда не проползут, не прибавив к ней нескольких шелковинок». Факт «попрядут – не попрядут по дороге» стопроцентно доказывает выбор, а выбора без осознания не бывает. Другой факт «не проползут не оставив…» показывает, что выбора нет, это надо сделать непременно. Причину нехватки материала для ниток, который не тратят для первого факта, чтоб хватило на второй факт я отвергаю, так как даже 8 дней постившиеся червячки (см. ниже) имели материал для своих нитей. Таким образом, у червячков есть три альтернативы, зависящие только от их индивидуальных решений: протягивать или не протягивать нити там, где их уже и без того много, и обязательно протягивать на гнезде, готовя его к зиме. И червячки эти три альтернативы рассматривают и принимают по ним свое, причем сиюминутное, решение. Ибо, проползая сегодня по первой альтернативе нить не протянут, а завтра – протянут.

Следующую цитату я не хотел приводить, слишком уж она длинна. Но вывод, который из нее можно получить, – немаловажен. Поэтому читайте: «Мне хотелось рассмотреть внутреннее устройство зимнего гнезда, и я вскрыл его: прорезал продольную щель. Что сделают теперь гусеницы? В их доме — огромная щель. Гнездо разрезано днем, когда гусеницы кучкой дремали на его крыше. Они не проснулись, и за весь день ни одна из них не показалась около щели. Но ночью–то они, наверное, заметят эту дыру. Наступает ночь. Гусеницы ползают по поверхности гнезда, как всегда тянут шелковые нити. Некоторые из них оказываются возле щели. Но они и не пытаются заштопать дыру. Попав на край щели, они стараются перейти через нее так, словно ползут по нетронутой покрышке гнезда. Перебравшись через щель, они оставляют позади себя мостик из шелковинок. По этому мостику ползут другие гусеницы, тоже оставляющие шелковинки. Так проходят ночь за ночью и, в конце концов щель покрывается тоненькой паутинкой. И это все. До конца зимы щель остается открытой и лишь завешенной легонькой занавеской. Случись такая беда не в застекленном сарайчике, а под открытым небом, и гусеницы погибли бы от непогоды. Дважды повторял я этот опыт, и оба раза с одинаковыми результатами. Это доказывает, что гусеницы не сознают опасности. Они прядут, как пряли вчера и как будут прясть завтра, утолщают те части гнезда, которые совсем не нуждаются в этом, но не чинят опасную щель. Заняться этим — вернуться к оконченному раз делу, а на такой поступок не способно ни одно насекомое».

Чтобы вы лучше поняли то, что Фабр хочет заставить сделать гусениц, я вам приведу то, что вы сами, притом все как один, видели собственными глазами. Только не у «безмозглых» червячков, а сами у себя, гомо сапиенс. На тысячелетних стенах разных там доисторических руин, вполне крепко стоящих по сей день, вы видели одну – две, иногда больше, здоровенных трещин, образовавшихся еще тысячу лет назад, но не мешающих выстоять стенам до сего дня. Это древний архитектор–инженер не справился с расчетом фундамента, местами он осел и следствие – перед нами. Починить сие разрушение невозможно, ни тысячу лет назад, ни сегодня. А чтобы вы и это поняли, перенесемся в наши дни. Каждый из вас может вспомнить старинный дом, в котором зияет трещина, от первого этажа до чердака. Если хозяева дома или города в целом не лентяи, и если мимо него часто ездят правительственные и иностранные кортежи, то ежегодно, а иногда и перед проездом каждого кортежа, трещину замазывают штукатуркой и подкрашивают, стараясь попасть в тон остальной стене. Но это выглядит всегда и неизменно как заплата на заплате на свадебном платье. Вы не задумывались о причинах таких неудач? Тогда перенесемся к почти вчера построенному дому, на котором обнаружилась трещина, точно такая же, как на тысячелетней стене. Там вы встретите заботу о трещине: несколько деревянных клинышков, забитых в трещину, их называют «маяками». Если маяки начинают вываливаться из трещины, жителей дома отселяют, а у властей наступает глубокое раздумье. Ныне есть технологии укрепления фундаментов, только они очень дорогие, сравнимые по стоимости с постройкой нового дома, притом ту часть дома от трещины, которая осела, все равно надо немного приподнять домкратами, а это – еще дороже. В результате раздумий и если это не Храм Христа Спасителя, то дом просто снесут, а Храм «восстановят», только это будет стоить в три, в пять раз дороже, чем разломать и построить новый Храм. А покойный Фабр хотел заставить ту же работу сделать червячков, ему, видите ли, мало, что червячки просто «штукатурят и подкрашивают» свою трещину. Червяки в результате выглядят умнее Фабра.

Однако пойдем дальше: «В зимнем гнезде гусениц бывает часто больше, чем во временном. И эти гнезда очень разнообразны по размерам: самые крупные в пять–шесть раз больше самых маленьких. Откуда такие различия? Конечно, если бы уцелели все гусенички, вылупившиеся из яиц одного цилиндрика, то их хватило бы для большого гнезда: в цилиндрике около трех сотен яиц. Но множество гусениц погибает, и к зиме от всего выводка остается лишь несколько дюжин. Скоро начнется постройка зимнего гнезда. Теперь было бы выгодно поселиться большим стадом. Я представляю себе, как происходит это соединение нескольких выводков. Путешествуя по ветвям, гусеницы ползут по проложенной ими шелковой ленте. Но они могут попасть не на свою ленту, и тогда дорога приведет их в чужое гнездо. Как примут их там? Проделать такой опыт нетрудно. Вечером, когда гусеницы кормятся, я срезаю несколько веточек с ними и переношу их на веточки, служащие пищей для гусениц из другого гнезда. Никаких ссор! Гости и хозяева мирно едят, а когда подошло время возвращаться в гнездо, поползли все вместе, словно родные. Повторив такую пересадку несколько раз, я переселил всех гусениц из одного гнезда в другое. Я сделал большее: собрал в одном гнезде гусениц из трех гнезд. Позже, в феврале, когда погода в нашей полосе, на юге Франции, иногда позволяет гусеницам совершать длинные походы по песку и стенам теплицы, иной раз партии гусениц сливаются и без моего участия. Терпеливо следя за ползающими колоннами гусениц, не так уж трудно подметить это. Безо всяких ссор и споров поедают гусеницы хвою. И свой, и чужой — для обоих найдется место и в спальне, и в столовой. Каждый для всех, и все для каждого. Что смогла бы построить из своего скудного запаса шелка одна гусеница? Почти ничего. Но их работает вместе много десятков, несколько сотен. И они сооружают гнездо, которое устоит против зимних невзгод. Вот истинные счастливцы: они не знают, что такое личная собственность».

Фабр, как видите, сделал всего один вывод, о личной собственности. Шибко ли вас, господа москвичи, интересует вопрос: кому принадлежит метрополитен, когда вы ежедневно толчетесь на остановках? А кинотеатр, ресторан, гостиница, базар, в которых вы частенько бываете огромной кучей? И шибко ли часто вы там ссоритесь, если принять во внимание, что гусениц у Фабра несколько сотен, а вас – 9 миллионов? Вы же выглядите в целом в упомянутых местах точно такими же «без всяких ссор и споров», ибо упомянутые «места для всех» и каждый из вас имеет право именно на «это место». А ваши дома, деревни и города разве не бывают большими и маленькими? И разве асфальт на дорогах это не для того, чтобы «ползти по проложенной ими шелковой ленте»? И вообще, чей этот «шелковый» асфальт? И часто ли вы попадаете не на тот «шелковый» асфальт, который вам нужен? И не представляете ли вы сами себя при этом пылинками в броуновском движении? Я далек от мысли, что, проделывая все эти дела, вы ни капли не думаете в отличие от пылинок броуновского движения. У вас у всех есть какая–то близкая цель, и целей этих лишь немного меньше, чем вас самих, так как некоторые одновременно едут за хлебом, новой шубкой или просто на работу. У червячков целей – меньше, а может быть и она: поесть. Хотя выбрать место и погреться на солнышке – тоже две разные цели.

Нет, я еще раз говорю: я не обижаюсь на Фабра. Ибо без его наблюдений я бы не мог заключить, что червячки точно такие же, как мы. У каждого своя забота, но есть и общая, например, построить город Набережные челны в чистом поле, чтобы там жить и клепать «Жигули».

«Гусеницы соснового походного шелкопряда передвигаются так: где прошла одна, там пройдут и все остальные. Они ползут гуськом и так близко одна за другой, что каждая задняя гусеница касается головой конца передней. Все изгибы и повороты, которые делает передняя гусеница, в точности повторяют и все остальные. При этом каждая гусеница ползет по шелковой нити, иначе они и ползать не умеют. Ползущая впереди гусеница выпускает нить и прикрепляет ее на пути, по которому движется. Следующая гусеница ползет по этому тончайшему мостику и, в свою очередь, выпускает нить, третья — делает то же самое. Сзади проползшей колонны гусениц остается след: узкая лента, ослепительно белая, сверкающая на солнце шелковая дорожка. Ради чего такая роскошь? Зачем устилать белым атласом пройденную дорогу? Ползают же другие гусеницы просто так, без всяких ковров. Я вижу две причины такого способа передвижения. Походные шелкопряды кормятся ночью. Они выползают из гнезда в глубоком мраке, спускаются с вершины сосны до еще не объеденных веток. Ползут вдоль нетронутой ветки, расползаются здесь по зеленым хвоям. Наевшись и прозябнув, они возвращаются в гнездо. До него совсем недалеко, но по прямой линии. А пешеходу приходится спускаться с хвоинки на веточку, ползти по ней, перебираться с тонкой ветки на толстую, с нее на сук, по нему подниматься к гнезду. Не так–то легко и просто проделать все это в темноте. Зрение не поможет гусенице, и не только потому, что темно. Она и вообще–то плохо видит. Не выручит ее и обоняние: оно развито слабо. Как же найти дорогу домой? Шелковая ленточка приведет к гнезду. Кормящиеся гусеницы расползлись по хвое, ушли с атласной дорожки. Ничего! Ведь каждая гусеница все время тянет за собой шелковую нить. Эта нить и приведет ее назад, к коврику, а он — дорога в гнездо. Казалось бы, совсем просто. Но это не так. Гусеница не может повернуться назад так, как повертывается человек. Она может вернуться на старую дорогу лишь обходным путем. Передовая гусеница должна где–то повернуть в сторону, описать дугу и вернуться на старый путь. Вот почему иной раз гусеницы долго ползают и ищут, случается даже заночуют вне гнезда: они не нашли шелковой дорожки. Завтра поиски возобновятся, и рано или поздно гусеницы попадут домой».

Я тут выделил несколько предложений курсивом. Но прежде, чем перейти к ним, утверждаю наперед: шелк просто побочный продукт жизнедеятельности, примерно как испражнения или выдыхаемый всем живым углекислый газ. И его так много, что гусеницы просто не знают, куда его девать. Ведь там, где задняя гусеница касается головой конца передней, совсем не надо «шелковой дорожки». Притом вы же сами только что читали, что гусеница вне гнезда выпускает шелковую нить там, где хочет. Хочет выпускает, а не захочет – не выпускает. Сейчас перечитайте оставшиеся фразы, выделенные курсивом, и вам станет ясно, что при такой системе потеряться нельзя, однако некоторые гусеницы и даже их отряды не нашли шелковой дорожки и они даже ночуют черт знает где, как БОМЖи. Значит, такое обилие как бы специально производимого шелка не выполняет своей прямой задачи, ибо на зимнее гнездо идет этого шелка лишь мизерная часть от всего ими производимого. Но в слишком рациональной природе так не бывает. Поэтому шелку гусеницы нашли применение примерно такое же, как мы используем свое говно в качестве удобрения. Например, в московском Люблино, на нынешних улицах Верхние и Нижние поля («поля» – это плоские озера, куда закачиваются насосами канализационные стоки). Озера высохли, говно осталось. Оно там пролежало многие десятилетия, потом его куда–то увезли, и на этом месте понастроили много домов, но на упомянутых улицах до сих пор говном пахнет.

Конечно, «дорожки» слегка помогают гусеницам, примерно так же, как новым жителям Люблино, не знающим о бывших «полях», спросить: «Чем это у вас тут так сильно пахнет?» Ему скажут, он запомнит, то есть «закончит академию», о которой я писал выше.

Гусеницы поступают точно так же: «Во главе каждой колонны ползет передовая гусеница. Ею может быть любая гусеница, оказавшаяся впереди. Все остальные гусеницы спокойно ползут одна за другой, придерживаясь шелковинок, выпускаемых теми, что впереди. Предводитель ползет без руководящей нити: впереди него никого нет. Передовая гусеница выглядит так, словно все время беспокоится. Резкими движениями она вытягивает переднюю часть тела то в ту, то в другую сторону, словно ощупывает, оглядывает, выбирает удобные места для дальнейшего пути. Сомнительно, что это так. Перед ней нет шелковинки, и, наверное, она просто все время ищет ее. Колонны ползущих гусениц бывают очень разными. Самая большая из виденных мной состояла почти из трехсот гусениц и была около двенадцати метров длиной. В моей теплице начиная с февраля есть колонны всякой величины. Какие опыты проделать с ними? Я вижу только два: удалить вожака и порвать нить».

Прежде, чем Фабр «порвет нить», я хотел бы добавить несколько слов. Во–первых, повторю, что эти нити не слишком–то помогают гусеницам. Во–вторых, не надо бы «сомневаться», ибо передовая гусеница, закончив «академию» как и все остальные, действительно беспокоится. Ведь в школе говорили, что дважды два – четыре, а у нее все время получается то три, то – пять. Но это так, к вашему развлечению. Самое же главное состоит в том, что инстинкт безошибочен, и Фабр это тысячу раз доказал, например, тем, что насекомое–моська все равно изловчится и убьет насекомое–слона, лишь единственный раз куснув его именно в то место, которое единственно – смертельно. Причем Моська нисколько не беспокоится за конечный результат, она так же спокойна при убийстве, как вы, оперируя ложкой и вилкой, зная, что мимо рта не понесете. А мы что видим у «вожака»? Он не уверен в своих, полученных в «академии» знаниях, он… думает!

Пусть Фабр продолжит опыты: «Удаление вожака ничего особенно не дает. Если он был удален осторожно, поход продолжается без каких–либо изменений. Вторая гусеница оказывается теперь предводителем, и она ползет впереди, проделывая те же беспокойные движения, что и первый вожак. Разрыв шелковой нити имеет не большее значение. Я вынимаю из середины колонны одну из гусениц и перерезаю здесь шелковую нить. Теперь в колонне оказываются две передовые гусеницы. Иной раз задний вожак нагоняет переднюю колонну, и тогда обе они сливаются вместе. Чаще колонны остаются разобщенными, и каждая ползет куда хочет. В таких опытах мало интересного…», – признается Фабр.

А я вот хочу добавить, что, если любой может стать вожаком, и суетиться точно так же, чувствуя ответственность, то это точно – не инстинкт, а результат учебы, в инстинкт еще не превратившийся. Иначе бы новый вожак точно так же как старый, не суетился бы, а оба действовали бы спокойно, наверняка, примерно как промышленный робот, уверенно приваривающий несколько железок друг к другу.

Следующий опыт Фабра я процитирую полностью, не жалея бумаги, ибо я его хочу сравнить с российским народонаселением, не только дружно идущим голосовать за свою людоедскую власть, но и в целом живущим наподобие червячков. Собственно, я и эту статью–то почти из–за одной этой цитаты затеял.

«Я задумал еще один опыт: моя цель — заставить описать гусениц замкнутый круг. Станут ли они ползти по дороге, которая никогда никуда не приведет? Мне пришлось немало повозиться, прежде чем опыт удался. Нужно было и поменьше вмешиваться в дела гусениц, и суметь получить замкнутую окружность. Меня выручила случайность. В теплице стоят несколько больших горшков с пальмами: их окружность около метра. Гусеницы часто всползают на них, добираются до валика, близ верхнего края горшка. Вот и круговая дорога. Нужно лишь дождаться подходящего случая. Он не замедлил.

В предпоследний день января 1896 года немного раньше полудня я застаю длинную колонну гусениц, всползающих на горшок. Они ползут вверх, добираются до края горшка и продвигаются по нему в правильном строе вперед. Я жду, пока ряд сомкнётся: пока передовая гусеница доползет до точки входа. Через четверть часа предводительница уже совсем близка к нужной мне точке. Теперь нужно удалить остальных гусениц, еще всползающих по стенке горшка, и уничтожить шелковые дорожки, соединяющие край горшка с почвой. Кистью я сметаю всползающих на горшок гусениц и быстро протираю стенки горшка жесткой щеткой. Интересная картина! В круговом, непрерывном ряду гусениц нет больше предводительницы. Круг замкнулся: каждая гусеница ползет вслед за другой, следуя вдоль шелковой ленточки, лежащей на краю горшка. Любая передняя гусеница теперь — вожак для следующей за ней. Каждая из гусениц и вожак, и не вожак.

По краю горшка при первом же круге была проложена шелковая нить. Гусеницы ползут и ползут, и шелковая ленточка становится все шире и плотнее. У этой круговой ленты нет никаких ответвлений: я стер их щеткой. Что станут делать гусеницы на этой замкнутой тропинке? Станут ли они до полного истощения ползти по кругу? Или сумеют прорвать его — сойдут куда–нибудь в сторону? Ведь это же сплошная нелепость — оставаться там, на краю горшка, без крова и без пищи, когда ничто не мешает уйти оттуда. Действительность показала, что подобная нелепость вполне возможна. На красноватом фоне горшка блестит белоснежная шелковая лента. По ней ползут гусеницы. День подходит к концу, а гусеницы продолжают свое движение. Удивительно! Их дорога не вполне ровная: она слегка косит и в одном месте немножко спускается с края горшка, а затем снова поднимается. И вот, ползая по кругу, гусеницы все время спускались с карниза, а потом снова поднимались на него. Так была проложена первая нить, и эта дорога стала неизменной.

Дорога все одна и та же, но быстрота передвижения меняется. Гусеницы проползают в минуту в среднем около девяти сантиметров. Но бывают остановки, бывают и замедления, особенно когда холодает. В десять часов вечера гусеницы ползут очень медленно: им холодно, они устали, проголодались. Наступили обычные часы еды. Из всех гнезд, помещенных мною в теплице, повыползли гусеницы и отправились на свежие сосновые ветки. Ползущие по краю горшка гусеницы продолжают свой путь. Стоит только спуститься с горшка, и еда — свежая зеленая хвоя — окажется рядом. Гусеницы голодны, но не покидают горшка. Они порабощены шелковой дорожкой и не могут покинуть ее. В половине одиннадцатого я ухожу, уверенный в том, что за ночь гусеницы покинут свою тропинку.

Я ошибся. На заре спешу к гусеницам. Их колонна по–прежнему на краю горшка, но гусеницы неподвижны. Как только взошло солнце и потеплело, они зашевелились и поползли. И снова, как вчера, начался бесконечный круговой путь.

На этот раз ночь была холодная. Поднялся резкий ветер, во второй раз в этом году наступил мороз. На заре кусты засверкали от инея, а в саду большой бассейн затянуло ледком. Гусеницы в теплице попрятались в свои гнезда и не выходят. А те, что ползают по краю горшка? Наверное, им было очень нехорошо этой ночью. Утром я нахожу их сбившимися в две кучки. Порядок нарушен, колонна разорвана. Может быть, теперь они сумеют покинуть горшок? Ведь круга больше нет, и у каждого отряда гусениц свой вожак. Отогревшись, гусеницы поползли: каждая партия за своим вожаком. Выйдут ли они из заколдованного круга? Нет! Оба отряда соединились, снова образуется кольцо. И опять весь день гусеницы кружат по краю горшка.

В следующую ночь — сильный мороз. Гусеницы сбились в кучу, и она далеко вышла за пределы шелковой ленты. Днем они очнулись. Первая начавшая ползти случайно оказалась из тех, что находились вне проложенного пути. После некоторого колебания она отправилась по незнакомой дороге: перебралась через край внутрь горшка, спустилась на землю в нем. За ней поползли еще шесть гусениц. А остальные? Может быть, они еще не вполне очнулись? Нет, оставшиеся на краю горшка снова кружат по старой дороге. Правда, теперь кольцо неполное, в нем есть прорыв, появилась передовая гусеница — вожак. Но он не выходит за пределы шелковой дорожки, и гусеницы ползут за ним по старому пути.

Не улучшилась и судьба гусениц, оказавшихся внутри горшка. Они всползли на верхушку пальмы, не нашли там ничего съедобного, спустились, вернулись на закраину горшка. Здесь они попали на шелковую дорожку и присоединились к колонне. Снова замкнулся круг, снова началось беспрерывное движение колонны.

И на четвертый день после холодной ночи нет ничего нового. Разве — небольшая мелочь. Вчера я не стер следа, который проложили гусеницы, уползшие внутрь горшка. Половина гусениц ушла теперь по этому следу и отправилась на верхушку пальмы. Другая половина кружится как всегда. После полудня вернулись и ушедшие. Снова — полная колонна, снова — беспрерывный круг.

Пятый день. Ночной мороз еще сильнее, но он не проник в теплицу. Утром — яркое солнце. Как только оно прогрело воздух, гусеницы зашевелились. Они снова ползут по краю горшка, но порядок несколько нарушен. Внутрь горшка и сегодня поползла часть гусениц. Остальные ползут по краю. Теперь образуются два отряда, то догоняющих друг друга, то снова разъединяющихся. Гусеницы сильно утомлены, и беспорядок увеличивается. Многие перестают ползти вперед, колонна разбивается на несколько частей, и у каждой свой вожак. Похоже, что конец близок. Вот, вот… Я ошибся еще раз. Кольцо восстановилось, и к ночи гусеницы снова кружат по краю горшка.

Неожиданно сильно потеплело. Сегодня, 4 февраля, прекрасный мягкий день. В теплице большое оживление. Многочисленные отряды гусениц вышли из гнезд и ползают по песку. На карнизе горшка кольцо то разрывается, то вновь сливается в одно целое. И вот один из вожаков сползает вниз. За ним следуют четыре гусеницы, прочие остались на шелковой дорожке. На этот раз попытка не удалась: с полпути спустившиеся гусеницы вернулись и влились в общий круг. Но следы новой дороги остались: ведь свои шелковинки гусеницы оставили. Это тропинка для будущих экспедиций.

Действительно, на следующий день — восьмой день с начала опыта! — гусеницы начали спускаться с карниза: сначала по одной, потом небольшими партиями, а затем уже — и колоннами подлиннее: дорога была проложена и становилась все более и более «наезженной». На закате солнца последние запоздавшие добрались до своего гнезда.

Теперь сосчитаем. Семь суток гусеницы находились на краю горшка. Отведем половину этого времени на отдых и остановки, на оцепенение в самые холодные часы ночи. Остаются восемьдесят четыре часа. Они были проведены в движении. Средняя скорость около девяти сантиметров в минуту. Значит, гусеницы проползли около четырехсот пятидесяти метров, почти полкилометра. Хорошая прогулка для таких тихоходов. Окружность горшка — длина шелковой ленты — сто тридцать пять сантиметров. Упрямые путешественницы проползли по кругу края горшка триста тридцать раз.

Даже я поражен этими цифрами, а уж я–то хорошо знаю тупое бессилие насекомого, в жизнь которого ворвалась случайность. Трудно ли было спуститься с горшка? И все же они не сделали этого. Гусеницы так и погибли бы на своей шелковой ленте, если бы не беспорядки в строю, вызванные усталостью. Только поэтому были проложены шелковые нити за пределами ленты.

Кружиться сутками по краю горшка, голодать и мерзнуть, когда рядом и еда, и гнездо. Но гусеницы не в состоянии прекратить свой бег, не могут сойти в сторону с проложенного пути. Слепой инстинкт удерживает их на шелковой дорожке». (Конец цитаты, изменения шрифта – Мои).

За восемь дней гусеницы один к одному повторили историю России от Рюрика и до наших дней, дней выборов президента Украины в 2004 году.

Но прежде, чем перейти к наложению исторических событий на блуждание гусениц по замкнутому кругу, я должен сделать главные замечания. Во–первых, как показано выше, это не слепой инстинкт, а «обязательное академическое образование», сродни инстинкту, но еще не инстинкт, так как устоявшийся инстинкт никогда не ошибается, от него не отступают, а мы ведь знаем, что гусеницы все же сошли с замкнутого круга. Притом, не один раз и, в общем, на закате солнца последние запоздавшие добрались до своего гнезда.

Во–вторых, беспорядки в строю вызваны отнюдь не усталостью, во всяком случае, это Фабром не доказано. С большей долей логики это может быть объяснено покачиванием передней частью нескольких вожаков, приведшим к движению разрозненных отрядов не по «накатанной» шелковой ленте, а – по целине, за пределами ленты. Ибо нельзя признать, что гусеницы путают отдельную шелковую нить с лентой, состоящей из сотен нитей.

В третьих, хотя Фабр и пишет, что гусеницы не в состоянии прекратить свой бег, он сам доказал, что – в состоянии. И они сделали это. Правда, далось это им нелегко. И ведь россияне уже 500 лет не могут прекратить свой бег по замкнутому кругу. Точно так же как Фабровы гусеницы то пытаются взобраться на пальму, то есть пойти в другую сторону от свободы, то малыми группами идут по целине в сторону заграницы, чтоб закончить, ностальгируя, свои дни в демократии.

Россия, которой тогда не было (была просто чудь белоглазая, «не знавшая оружия»), взобралась на обод горшка от натиска хазарских казаков–разбойников, сразу направивших ее в академию рабства. Структура управления этой академии та же, что рассмотрена выше, только преподаваемые предметы – разные. С начала обучения в сей академии хазарский гаон по фамилии Рюрик удалил кистью шелковую дорожку, связывающую Русь с Западом, с ближайшим. Я имею в виду Новгород, Псков и Смоленск. Потом «присоединил Киев. И наступила интересная картина! Каковая по сей день не кончается. И нелепость стала возможна как у Фабра.

Холодает. Великая по размеру, а не по достоинству, Русь ползет медленно, ей холодно, чудь белоглазая устала и проголодалась. Но размножалась, а ныне и размножаться перестала.

Между тем на Западе из всех гнезд–государств повыползли гусеницы и отправились на свежие сосновые ветки прогресса. Ползущие по краю горшка гусеницы–россияне продолжают свой путь. Стоит только спуститься с горшка, и еда–свобода окажется рядом. Гусеницы голодны, разуты–раздеты, в голове – сплошная академия, но не покидают горшка. Они порабощены шелковой дорожкой и не могут покинуть ее.

Наступили «смутные времена», перед Романовыми. Чудь сбилась в две кучки, порядок нарушен, колонна разорвана, может теперь они сумеют покинуть горшок? Ведь у каждого отряда свой вожак. Нет! Оба отряда соединились, снова образуется кольцо. И опять 200 лет чудь кружит по краю горшка.

Потом наступили времена декабристов. Только они не в Питере появились как пишут историки, а в Восточной Украине, где ныне шибко пророссийские настроения при замене президента Кучмы на нового президента (читайте мои другие работы, в частности про Муравский шлях). После некоторого колебания они отправились по незнакомой дороге, на вершину пальмы. Но там не оказалось ничего съедобного и декабристы, которых не повесили, присоединились к колонне. И снова круг замкнулся, снова началось беспрерывное движение в общей колонне.

Пока половина колонны ходила к пальме, а другая половина кружила как всегда, произошли некоторые другие события, Фабром не замеченные по причине войны 1812 года и последующего охлаждения дипломатических отношений. В общем, наши «гусеницы» сильно утомлены, беспорядок увеличивается, многие «гусеницы» даже перестали ползать, колонна разбилась на несколько частей, и у каждой свой вожак. Пришлось Александру II отменить крепостное право и дать «гусеницам» почти настоящий европейский суд. Кольцо несколько восстановилось и «гусеницы» в полном своем составе снова закружились по краю горшка.

Однако это Фабру только показалось. Колонна–то хоть и одна, однако бывшие многие вожаки, почувствовав прелесть власти, только делали вид, что они – рядовые червячки, ползущие в общей колонне по краю горшка. А сами вели скрытую пропаганду, например, против спаивания белоглазой чуди водкой – так называемое Трезвенное движение в России. Пришлось следующему императору сделать волю виртуальной, а судей вновь превратить в тиунов, простых палачей, в каком обличье они и сегодня находятся. Но я несколько заскакиваю. Как бы там ни было, вся страна вновь дружно взобралась на край горшка и принялась отмеривать свои триста тридцать кругов.

И вот один из вожаков сползает вниз. Это был товарищ Ленин. За ним следуют четыре гусеницы: Троцкий и иже с ним. Прочие остались на шелковой дорожке. Самое главное, что на этот раз попытка не удалась, хотя и продолжалась 70 лет: с полпути спустившиеся гусеницы вернулись и влились в общий круг, но следы новой дороги остались. Это тропинка для будущих экспедиций.

Господи милосердный! Да ведь это же наши дни, времена президентов Ельцина и Путина! Нас вновь заворачивают на край горшка! И не только нас. Грузия, Молдавия, Северный Кавказ! А теперь еще и самостийная Украина! Правда, некоторые «гусеницы» все–таки уползли, начиная с Прибалтики.

Но так как Фабр к этому времени давно умер, он просто пока что фантазирует, уже из гроба: «Действительно, в следующей эрена энном году от сотворения мира с начала опыта! — гусеницы начали спускаться с карниза: сначала по одной, потом небольшими партиями, а затем уже — и колоннами подлиннее: дорога была проложена и становилась все более и более «наезженной».

Действительно, это так, хотя и не совсем. Те, что ныне в НАТО, их уже не достанешь, чего нельзя сказать о тех, которые пока не в НАТО, а – в СНГ.

И уж чистейшей фантазией пока что звучат у покойного Фабра слова: «На закате солнца последние запоздавшие добрались…».

Оцепенение или самоубийство?

«Разбойничья жизнь мало способствует развитию талантов. Посмотрите на жужелицу. Красивый жук! У него прекрасная осанка, тонкая талия, нередко яркий блестящий наряд. А что он умеет делать?»

Жан–Анри Фабр.

Сей непревзойденный и самоотверженный искусник наблюдений и экспериментов, кроме приведенного эпиграфа, написал еще одни замечательные слова: «Как назвать это существо, зародыш цикады? Я не стану придумывать для него мудреное название: такие имена только засоряют науку. Пусть это будет просто первичная личинка…»

Занимаясь историей и широким спектром сопутствующих (по моему мнению) ей наук, я достаточно намучился с такими «мудреными названьями», я их все изучил, причем для одного понятия, как правило, существует до дюжины употребительных в разное время слов–синонимов. И едва написав то, что мне нужно, чтобы это можно было понять производителям этих слов, тут же их забывал. Поэтому мне очень дороги приведенные слова Фабра. Но не только поэтому я привел его слова. Дело в том, что за большинством таких слов абсолютно ничего не стоит. Как, например, за пассионарностью или торсионными силами в истории при применении этих сил вне понятия упругости скручивания. Итак, к делу.

Фабр пишет: «Говорят, что насекомое притворяется мертвым, хитрит, чтобы обмануть врага и выпутаться из беды», и начинает все это исследовать с присущим ему блеском. Кстати, заметьте, мне бы по сути моих высказываний по интеллекто–инстинкту следовало бы признать хитрость насекомых, ибо она льет воду на мельницу моих представлений. Тем не менее, я вслед за Фабром готов повторить его слова: «Я не помню, чтобы воробей отказывался от кузнечика или мухи только потому, что они лежали неподвижно. Сколько ни притворяйся мертвым, птицу не обманешь». И добавляет: «Мало знакомые с наукой люди и ученые считают, что насекомое притворяется» (ученых выделил я). То есть это мнение такое же необоримое как «пи дэ квадрат, деленное на четыре».

Между тем, я ведь изучаю историю просто людей и историю людей, представляющих людоедскую власть. Поэтому мне не безразлично, как ведут себя люди, исполняющие людоедскую власть. Ведь они должны быть очень храбрыми, коль осмелились на это. И лучше насекомых для исследований не найти, так как они очень уж «простейшие» организмы по сравнению с гомо сапиенс.

Я не буду много переписывать у Фабра на этот счет, достаточно его авторитета и общих его выводов. «Береговой хищник скарит – свирепый охотник, он вооружен двумя огромными челюстями. Когда я начинаю его дразнить, он широко раскрывает страшные челюсти. Он не просто пугает, а бросается на мой палец. Да, этот жук не из робких. <…> Смельчака–скарита я и спрошу первым о притворной смерти». И спросил. Лично мне же скарит–смельчак сильно напоминает храбрые наши власти, творящие с народом так называемый «беспредел», словно они не власть, а бандиты. Поэтому сообщаю следующее со слов Фабра.

Он берет скарита в руку, приподнимает над столом и раза два–три бросает, потом переворачивает на спину. Все, скарит притворился мертвым и лежит в таком виде по часу. Наконец мнимый покойник оживает и ползет, «готовый снова умереть, если я его трону». Причем, чем чаще его пугают, тем он дольше не может очухаться. Дальнейшие опыты, а они происходили в самых разнообразных условиях столько раз, что сам Фабр их перестал считать, привели его к недоверчивому утверждению: «Неужели этот охотник – трус, который при малейшей тревоге притворяется мертвым?» Следующая серия опытов подтверждает: «Твоя неподвижность не притворная, а самая настоящая, пустяк погружает тебя в оцепенение». Я не такой интеллигентный как Фабр, поэтому сокращаю: скарит – жалкий трус, храбрый только перед слабыми, и падает в обморок на час, как только встретит на пути хоть козявку, готовую на него напасть. Не с одним скаритом Фабр провел такие опыты, но почти со всеми живодерами, имевшимися у него в Провансе.

Но я–то тут же вспомнил, что люди–живодеры, всякие там грозные разбойники и прочие убийцы на поверку – все как один – величайшие трусы, готовые лизать любому «вертухаю» интимные места за каждую минуту не только продления собственной жизни, но и просто, чтобы им не было больно.

Точно так же говорят, что скорпионы убивают себя, эдакие Александры Матросовы, изогнувшись и ужалив себя в голову. Фабр и это проверил: «Сражение не затягивается. Один из скорпионов уколол другого, и тот через несколько минут умирает. Победитель начинает пожирать побежденного, и его пир растягивается на пять дней. <…> Почувствовав жар, скорпион пятится, уползает в середину, подальше от огня. То и дело натыкаясь на изгородь из углей, скорпион получает новые и новые ожоги. Скорпион размахивает своим брюшком, то свертывает его, то выягивает по песку, то кладет себе на спину, то взмахивает им с такой быстротой, что невозможно уследить за этими взмахами. Казалось бы, теперь самое подходящее время для самоубийства. И действительно, после внезапной судороги скорпион неподвижно растягивается на песке. Умер? На вид – да. Может быть, уколол сам себя? Если он сделал это, то, несомненно, мертв. Но я не уверен в его смерти. Беру скорпиона пинцетом и кладу его на свежий песок. Проходит час, и мой мертвец воскресает. Он так же жив и здоров, как и до приключения. Я повторяю опыт с другим скорпионом, с третьим… Результаты одинаковы».

Трусы не бывают самоубийцами, а власть, как видите, труслива, при самом сильнейшем желании не только причинять страдания себе подобным, но и форменным образом пожирать сограждан. А как тогда быть с картинками всяких там казней власть имущих? Каковые нам со смаком живописуют историки. Казненные цари–короли ведь такие храбрецы! Его ведь четвертуют, колесуют, ему ведь уже ноги – руки отрубили, осталась только голова, и она все кричит: «Да здравствует» чего–то там!

Врут историки! Притом по заданию тех же царей–королей. Чтоб в глазах народа скрыть их малодушное нутро, «постыдный» страх, якобы присущий только народу. Дескать, бойся нас, народ, не балуй! А то, вишь, мы какие, каменные да железные. И вот доказательства, что врут. В кино показывают одно, а честные историки пишут другое. Дескать всегда сперва голову отрубят, а потом уж труп четвертуют. Иначе от вони на лобном месте и ближайших к нему подступах задохнешься. Вонь исходила из штанов «храбреца», поэтому и переставили операции казни.

Вы не заметили, кстати, почему так просто, как в кино, удаются всякие там революции и перевороты? И только потом, спустя немалое время, начинается гражданская война, организованная недобитой властью против узурпаторов власти. Или наоборот, чтобы «не возникали вдругорядь». А мы? А мы ведь закончили академию, куда нам против науки, укоренившейся в генах?

Чем кончится? Большинство загонят опять на обод горшка, остальных – расстреляют. Но для этого нужна очень большая по площади и народам земля, единая и никогда не делимая.

Развитие и прекращение технологии

подземной гидродобычи угля

Введение.

В 1935 или в 1936 году молодой выпускник горного института Владимир Семенович (все, каких я знал евреев, были или Семены, или Семеновичи) Мучник вышел из его стен с идеей разрушения угля струей воды и транспортировки его этой же водой. Уголь, находящийся в естественном залегании в подземном пласте, как правило, является довольно хрупким веществом, рассеченным множеством микроскопических трещин. Поэтому размыть пласт в некоторых случаях при достаточном напоре воды можно и струей из пожарного брандспойта. Встречается, конечно, и очень крепкий уголь, поддающийся только взрывчатке или твердосплавным «зубкам» горного комбайна. Комбайнов в то время, правда, и не было.

Уголь легок, он всего на 30 процентов тяжелее воды, тогда как вмещающие его горные породы тяжелее воды в 2,5–3 раза. Этот факт подсказал молодому инженеру возможность транспортирования его потоком воды, как это происходит с перемещением песка и гравия в руслах рек. Возникает необходимость выдавать (поднимать) эту смесь воды с углем из шахты на поверхность. Но с конца прошлого века в морских портах и на речных фарватерах работали землесосы на дноуглубительных работах и драги по добыче золота из россыпных месторождений, всасывающие тысячи тонн песка и гальки со дна водоема и перемещавшие этот грунт по трубам на несколько километров.

В общем, на поверхностных работах, связанных со строительством каналов, перемещением больших масс грунтов при строительстве намывных сооружений, дамб, плотин, намывных островов и т.д., гидромеханизация применялась уже достаточно широко. Пески, гравий, глины, суглинки и супеси размывались струей воды из так называемого гидромонитора, довольно примитивного сооружения, напоминающего самолетную турель для пулемета, на которую вместо пулемета устанавливалось брандспойт и струей можно было управлять, размывая грунт. Грунт с водой самотеком стекался в наиболее низкое место рельефа в специально вырытую большую яму, над которой устанавливался землесос, всасывающий эту пульпу и транспортирующий ее по трубам на несколько километров, туда куда нужно. Там пульпа выливалась в земляную чашу, специально сформированную для этого, твердые частицы осаждались в неподвижной стоячей воде, а вода откачивалась насосом из карты. Чаша заполнялась твердыми частицами, борта ее наращивали сухим грунтом с помощью автомобильных самосвалов, и процесс заполнения продолжался. Вырастала плотина, остров, дамба и т.д. В определенных условиях такая технология давала существенный экономический эффект по сравнению с использованием экскаваторов, специально построенных автодорог и автосамосвалов.

Вот такую технологию и решил использовать молодой вновь испеченный инженер Мучник для подземной добычи угля, который, собственно говоря, видел шахту только на институтских картинках. Я не даром говорю молодой. Поработай он хотя бы год на двух–трех шахтах, он никогда бы не принялся осуществлять эту свою идею. Недаром, дореволюционный, многоуважаемый всеми горняками, профессор Борис Иванович Бокий свою книгу назвал не «Горное дело», как это принято сегодня, а «Горное искусство». Ибо горное давление – это действительно искусство, а не инженерное дело, которое поддается строгому и однозначному расчету. Ничего в горном давлении нельзя рассчитать заранее как, например, в самолете. Ибо в горном деле все параметры, которые можно вогнать в какую–нибудь формулу могут изменяться, например, от единицы до ста и даже до тысячи, а какую величину надо взять из этого гигантского набора для данных конкретных условий знает только Бог. Статистика для определения этих величин должна быть и найдена, но только для каждого пласта из тысяч пластов, а для каждого из пластов на протяжении только нескольких десятков метров его. Для остальных десятков метров из их тысяч и тысяч статистические данные будут совершенно другими. Сколько–нибудь разумной классификации и группировке вся эта гигантская статистика вообще не поддается. Горняки попытались, было посчитать горное давление методом подсчета гидростатического давления. То есть взяли вес породы над горной выработкой до поверхности и сказали, что надо удержать этот вес стойками, подпирающими кровлю в выработке. Но получилась такая величина, что все ахнули, никакая стойка не выдержит такой вес. Например, выработка шириной три метра на глубине 500 метров должна испытывать давление на каждый метр своей длины в 500 х 3 х 2,5 = 3750 тонн. Но при таком раскладе шахты строить вообще невозможно, их раздавит. Но шахты были еще в те времена, когда считать вообще ничего не умели. Оказывается, на выработку давит не вся толща, а только, так называемый, «свод естественного равновесия (обрушения). Более наглядно это выглядит так. Какая–то полость внутри земли. Потолок ее растрескивается и маленькими кусками падает в выработку. Образуется купол. Он напоминает подкову. На каком–то этапе обрушение прекращается. Отслоившиеся куски заклиниваются по периметру подковы и начинают удерживать друг друга от падения в выработку. Наступило естественное равновесие. Но величина, размер этой подковы никому заранее не известен и сколько таких подков будет, столько будет и их размеров. А потому неизвестен вес породы, содержащийся в подкове. Потому неизвестно какой несущей способности должна быть крепь. Подобрать ее не инженерный расчет, а искусство, приобретаемое опытом с участием головы. Но бывают полости в земле, которые не требуют вообще крепления, например пещеры, а стоят, не обрушаясь столетиями. Значит, породы в этом месте крепки и крепость их не теряется. В угольных шахтах есть породы, которые очень крепки, но стоит кусок такой породы выдать на поверхность, на солнце и воздух, как этот кусок через несколько дней самопроизвольно разваливается, и от него остается кучка зерен наподобие семечек подсолнуха. На этом примере я хотел только показать, как важно, прежде чем «изобретать» технологию, узнать поближе и, желательно, подольше, что собой представляет шахта.

Как Мучнику удалось провести производственный эксперимент своей новой технологии в Донбассе доподлинно неизвестно. Наверное, помогли складывающиеся в стране обстоятельства. Идет 1939 год. Только что перестреляли царских спецов горного дела из, так называемой, контрреволюционной Промпартии. Остальные присмирели, держали нос по ветру, ни с кем из люмпенов–партийцев не спорили. И тут вдруг является молодой инженер, уже советской подготовки и предлагает безграмотным партийцам в несколько раз повысить производительность труда шахтеров, облегчить их труд. В это время гремит шахтер Стаханов, выполнивший за смену не то 13, не то 14 норм забойщика, что в принципе невозможно. Всесоюзно известные Паша Ангелина рассекает на своем «Фордзоне» колхозные поля, девочка Мамлакат в далеком Узбекистане вместо того, чтобы ходить в школу, собирает ударными темпами хлопок. На подходе неуч Лысенко, скрещивающий дуб с ясенем, «закрывший» кибернетику с генетикой. Какой дурак из «царских» спецов будет доказывать абсурдность «новой» технологии добычи угля, обещающей переворот в социалистическом горном деле? В общем, помогли ему с выбором наиболее благоприятных горно–геологических условий, позволивших получить от новой технологии ожидаемый партийцами эффект и сами вроде бы стали из–за этого «ближе к социализму». Но тут началась война, и горный инженер Мучник вместо фронта оказался в Кузбассе. Пять лет шахты Донбасса стояли затопленные, никому не было дела до новой «многообещающей» технологии. После войны о новой технологии квалифицированные инженеры не хотели слышать. Но не таков был Мучник, он как Ленин сказал: «Мы пойдем другим путем» и через каких–то знакомых знакомых жены Кагановича (кто не помнит, это соратник Ленина и друг Сталина, член Политбюро тогда еще ЦК ВКП (б), будущего ЦК КПСС) добрался до самого Кагановича и расписал ему лично, как будет хорошо поднимать из руин шахты по новой технологии, фантастически дешевой и безопасной для гегемонов. Каганович, конечно, ничего не понимал в горном деле, однако ему понравилась горячность и настырность молодого брата по крови, и он где–то к месту произнес несколько фраз о том, что старые ретрограды не дают молодым совершенствовать технологии и так мы «недалеко уйдем», а страна в разрухе и угля очень не хватает, притом дешевого.

Как тут все закрутилось. Вышло постановление правительства, создали институт ВНИИгидроуголь, расписали все на десятилетия вперед. «Ретрограды» замолкли и даже засуетились, как это бывает в таких случаях и поныне. Так приходят к признанию различные Лысенки и начинают всем воротить, запрещать, выдвигать, останавливать и продвигать, черт знает, что. Знающие люди затыкаются, исполняют «предначертания партии и правительства» и только исподтишка пытаются не доводить вздорную идею до очень уж широкого применения, вслух же «одобряя и рекомендуя». Шахты Донбасса глубокие, а у новой технологии еще не были созданы средства для гидроподъема угольной пульпы с глубины более 80 метров. Поэтому новая технология переместилась из Донбасса в Кузбасс, где глубина шахт в начале 60–х годов не превышала в среднем 200 метров.

Мучник, несомненно, обладал даром выдающегося проповедника. Он окружил себя группой евреев, лет на десять его младших, заглядывавших ему в рот, очень шумных, настырных, стремящихся «пробиться в люди» хоть на чем, главное пробиться, но не обладающих обширными познаниями для этого. Дым стоял коромыслом, во всех государственных инстанциях сновали молодые ходоки, размахивая постановлением правительства, просили, требовали, заискивали, намекали на связи в потолке и даже угрожали кремлевской карой. ВНИИгидроуголь поместили на квартиру в здании КузНИУИ в городе Прокопьевске. В Новокузнецке (в те времена Сталинск) быстренько построили уютное трехэтажное здание в стиле сталинский ампир в тихом, чистеньком райончике, окружили его несколькими жилыми домами такого же типа, возвели экспериментальную базу. И работа закипела. Кипеть ей надо было, потому что технологии, собственно говоря, никакой не было. Была просто идея, под которую все это соорудили. В те времена в широком масштабе осуществлялся сталинский план преобразования природы, поэтому удивляться было нечему. Донбасс тоже не пожелал оставаться без дармовых госсредств, сыпавшихся на технологию гидродобычи, и создал УкрНИИгидроуголь с ансамблем жилых домов и производственно–технической базой. Предстояло решить кучу проблем, большинство из которых так и не были решены, да и не могли быть решены, так как решение одной проблемы усугубляло другую. Возникли внутренние противоречия. Отрывок из истории моего студенчества.

Нельзя не остановиться еще на одном нашем преподавателе, основоположнике новой горной технологии, которой мы, собственно, и обучались на единственной такого рода кафедре в стране. Технология гидродобычи угля – это когда уголь отбивается от забоя струей воды высокого давления как из пожарного брандспойта. Этой же водой смывается, и смесь воды и угля течет к стволу по системе горных выработок, специально пройденных немного (3.5 градуса) наклонно, к стволу шахты, в зумпф. Откуда уголь фекальными насосами выкачивается по трубам на поверхность, где отделяется от воды, и последняя вновь направляется насосами в шахту для отбойки и транспортировки. Остальное, как в обычной угольной шахте. Технологию эту автор, еврей Владимир Семенович Мучник, разработал, когда меня еще не было на свете, и вот теперь она набирала обороты. О технологии как–нибудь в другой раз, об ее авторе надо сейчас доложить, как я его в те времена воспринимал. Это был бог, который без всякого расписания вдруг являлся к нам и прочитывал лекцию, как Бог Моисею на горе Синай. Затем пропадал на совершенно неопределенное время и вдруг совершенно неожиданно являлся нам вновь. Дел у него, как у всякого земного бога, было невпроворот. За все пять лет, явился он к нам не больше трех раз, хотя числился профессором нашей кафедры. И только много лет спустя, уже после того, как он умер, а мне не удалось вместе с другим апологетом этой новой технологии полу–евреем Александром Егоровичем Гонтовым отстоять перед ЦК КПСС ее дальнейшее триумфальное шествие на просторах нашей Родины, я понял какой артист пропал для сцены в лице В.С. Мучника. Держался он как бог в среде своих ангелов, говорил горячо и непререкаемо, но не больше трех–четырех фраз подряд. Затем замолкал на полуслове, показывал нам как он «уходит в себя», присаживался к столу и на обрывке бумажки что–то записывал и клал это в свой карман. Мы окаменевали. Потом он «внезапно вспоминал» про нас, говорил еще несколько фраз, совсем не связанных с ранее сказанными и «снова внезапно уходил в себя» и т.д. Конспектов за ним, даже самые поднаторевшие стенографисты, успевавшие любую скороговорку оставить потомкам, за ним ничего не записали. Собственно этого и не требовалось, так как этот его курс автоматически отразился в наших зачетках через старосту курса, куда–то с ними сходившего. Институт ВНИИгидроуголь, которым он руководил, славился горением высшего руководящего персонала на работе. Все основные начальники института работали почти как при Иосифе Виссарионовиче, т.е. с 9 утра, как положено, и до 10 – 12 ночи, когда уходил с работы директор. Только много лет спустя, его сотрудники узнали, что их любимый директор, уходя на обед, домой и, пообедав, ложился спать, просыпался и приходил опять на работу к концу рабочего дня. Все думали, что он вернулся с какого–то совещания–собрания–заседания, и не могли оставить его одного с грудой нерешенных еще проблем гидродобычи угля. Сей Моисей развернул пропаганду и агитацию так, что Польша, Китай, Япония построили тоже по одной гидрошахте, но вскоре их закрыли – нерентабельно. В СССР построили штук десять гидрошахт. По–моему одна из них и сегодня работает, так как к ней нет железной дороги и уголь с нее можно качать только по трубе на 10 километров, что в сегодняшних ценах составляет половину всей себестоимости добычи. Но другого выхода нет.

Неразрешимость проблемы гидроподьема

Гидроподъем из глубоких шахт, самое больное место для новой технологии. Дело в том, что углесос – это несколько модернизированный центробежный землесос, который широко применяется с конца прошлого века при дноуглубительных работах в морях и фарватеров в реках, или фекальный центробежный насос для перекачки канализационных стоков в крупных равнинных городах до отстойников. Эти насосы от обычных водяных отличаются большими зазорами между лопатками ротора, чтобы не застревали крупные куски перекачиваемого грунта или фекалий. Но чем меньше расстояние между лопатками, тем выше КПД насоса. Все, наверное, видели в кино или по телевизору турбины гидроэлектростанций, или хотя бы турбины двигателя самолета. Там сотни лопаток часты как расческа. Землесосам, фекальным насосам и нашим углесосам пришлось жертвовать частотой лопаток, чтобы они могли качать крупные частицы, в среднем до 100 – 150 сантиметров и, соответственно, жертвовать, коэффициентом, полезного действия (КПД), который снижался из–за этого с 85 до 70 процентов. Вторая проблема – износ лопаток. Для турбины – это чистота пара или воды, чтобы не было загрязняющих частиц, пыли и т.п. и чистота обработки лопаток, они должны быть как зеркало, очень гладкими и из очень дорогостоящих и износостойких материалов. Турбины работают на электростанциях десятки лет, правда, лопатки время от времени меняют. Тогда турбина может развивать очень высокие обороты. На самолете турбины работают строго ограниченное время, а потом выбрасываются, жизнь дороже. Обороты тоже гигантские, тысячи в минуту.

Но землесосы – то предназначены качать всякую грязь, поэтому в них число оборотов ротора в минуту не превышает 750, а от оборотов зависит напор землесоса, или высота, на которую он может выкачать галечно – водо – песчаную смесь, 60 – 80 метров – это максимум. Но для углесоса это мало. Чем больше, тем лучше. Ведь шахт с глубиной добычи меньше двухсот метров практически нет. Тогда «вышли из положения» совсем идиотским способом. Сделали машину двухступенчатой, т.е. на одном валу два лопаточных колеса и грязь из одного колеса сразу попадает на другое и только потом выбрасывается в трубу. Но и этого мало, увеличили в два раза обороты вала, с 750 до 1500. Все, оттаскивай. Первые углесосы могли поднимать пульпу с глубины в 200 метров, после 15 лет изнурительных «исканий», которые и исканиями не назовешь, так как перли против природы, удалось достичь 250 метров на новой машине. Через неделю она уже не давала и 210 метров. Ротор первых образцов машины работал всего 150 часов, после пятнадцати–двадцати лет неустанных поисков удалось достичь 350 часов при КПД всего 0,6 у нового и 0,5 после месячной работы. Лопатки снашивались до вала, а в корпусе образовывались дыры. А вся машина весит 6 тонн, а двигатель к ней – 10 тонн, а мощность его 1600 кВт. Сальники приходилось набивать на машине три раза за 8 часов работы, около каждой машины всегда лежал новый ротор, а чтобы корпуса не менять как перчатки, сделали так называемые протекторы, которые меняли вместе с ротором, не трогая корпуса с фундамента. На одну работающую машину, рядом с ней на фундаментах стояло еще две машины: одна всегда в «плановом» ремонте, другая как резервная. Но зачастую случалось, что две машины ломались разом, а третья была сломана по «плану», а производительность каждой 900 кубометров в час, а «в пути» на самотеке находилось 2000–3000 кубометров пульпы, и вся она через час прибывала в камеру, где стоял углесос, и на углесос можно было посмотреть только в водолазном скафандре, ибо над ним было 10 метров воды и она все прибывала. Собственный приток шахтной воды, не считая технологической воды, составляет в среднем 250 – 500 кубометров в час, иногда до 1000, а все углесосы затопило. Такие случаи бывали по 2–3 раза в год, потом, правда, реже.

При гидроподъеме с глубины шестисот метров, надо применить три последовательно соединенных углесоса, когда один подает в другой, а он – в третий. При этом нельзя их располагать в одной нижней точке, а надо рассредоточить их через 200 метров по высоте и для каждого построить под землей камеру, соизмеримую по величине с вестибюлем станции метро, даже немного выше по высоте. И это не на двадцати–тридцати, а на шестистах метрах глубины, где горное давление в двадцать пять раз выше, чем в московском метро. Корпус углесоса рассчитан на свое давление, т.е. на 25 атмосфер. Если три штуки соединить последовательно, то на выходе последнего углесоса будет не менее 60 атмосфер. Разумеется, что он сразу же разорвется как очень большая граната.

Можно, конечно, измельчить уголь в пыль и применить обычный, давно разработанный секционный центробежный насос, например, как говорилось выше, питательный насос паровых котлов электростанций. Абразивно–кавитационный износ такого насоса, конечно, будет гигантский, но решать надо будет только проблему износа, что в принципе достижимо, хотя и дорого. Но никому не нужен пылевидный уголь, он стоит в три раза дешевле. Энергетический уголь очень широко применяется в малых котельных на мелких предприятиях, в колхозах при, так называемом, слоевом сжигании на колосниковых решетках при крупности фракций более 25 мм – сортовой уголь. Он в вечном дефиците и стоит значительно дороже, чем, например, фракция 0 – 6 мм (шлам). В паровых котлах крупных электростанций энергетический уголь давно сжигается в виде угольной пыли фракции 0 – 0,2 мм, распыляемый в топке из форсунок. Электростанции имеют специальный цех помола угля. Но угольные мельницы могут размалывать только сухой уголь. Даже чуть влажный уголь налипает в размольно–классификационном оборудовании и это большая и трудно устранимая беда.

Само обезвоживание мелкого угля, то есть извлечение его из пульпы – практически неразрешимая проблема, во всяком случае, очень дорогая и ненадежная. Уголь с размером зерен меньше 0,06 мм, самый эффективный для форсуночного сжигания, вообще не обезвоживается механическим способом в центрифугах и фильтрах, его можно довести в них только до консистенции густого киселя. Каждую крупинку угля обволакивает водяная пленка, которую удалить можно только термической сушкой. Но термической сушкой можно высушить уголь только с низким содержанием, так называемых, летучих веществ (антрациты, тощие угли, крайне редкие в природе). Большинство же энергетических углей (уголь вроде бы не склоняется и применяется только в единственном числе, но горняки имеют в виду марки угля, называя их угли) содержат летучих веществ от 25 до 40 процентов. В трубах–сушилках или в барабанных сушилках температура достигает 600–800 градусов, только тогда процесс может быть осуществлен индустриальным поточным методом в больших объемах, не в духовке же сушить миллионы тонн? Но при этой температуре летучие вещества, в основном нефтеподобные битумы, смесь из нескольких десятков химических веществ – углеводородов, испаряются и взрываются. Такие угли можно сушить только на солнышке.

Отвлечемся на боковую ветвь проблемы, которую пытались использовать мучниковцы (от Мучник). Так складывается жизнь на Земле, что в большинстве крупных стран мира залежи угля сосредоточены не там, где его жгут. В США, например, основные угольные запасы страны, сосредоточены в штате Вайоминг, но там мало развита индустрия и уголь везут на юг и на запад. В СССР основные запасы угля залегают за Уралом, в западной и восточной Сибири, Казахстане, а использовать его нужно в европейской части страны. При этом после всемирного энергетического кризиса начала восьмидесятых, все были напуганы катастрофическим сокращением разведанных запасов нефти. Появились апокалиптические прогнозы, что нефти хватит всего на несколько десятков лет. Только нефть Западной Сибири и шельфа мирового океана, открытые к этому времени, несколько снизили мрачные ожидания.

Ученые и экономисты рассматривают три варианта перемещения на большие расстояния энергоресурсов. Сверхжелезнодорожная магистраль с шириной колеи 3 метра и емкостью вагона 300–500 тонн, прямая как стрела и минующая все станции и населенные пункты. Сжигание угля на месте его добычи, выработка электроэнергии и передача ее за Урал сверхмощными и сверхвысоковольтными линиями электропередачи. Размол угля до зерен менее 200 микрон (0,2 мм или 200 микрометров), смешивание его с водой и «мылом» в пропорции 1:1, транспортирование этой пасты как по нефтепроводу и сжигание в топках зауральских электростанций без обезвоживания. Такую пасту попробовали сжигать в Германии, США и СССР – в принципе, горит.

Американцы построили опытный трубопровод в штате Огайо, с обезвоживанием после гидротранспорта, получилось дешевле железнодорожного транспорта, потому что трубопровод был прямой, а железная дорога была в обход гор – длиннее. Несколько лет эта система эксплуатировалась, пока железнодорожным компаниям это не надоело (отбивают клиентов) и они не снизили железнодорожный тариф на этом участке. Невыгодный из–за этого гидроуглепровод закрыли. Другой гидроуглепровод американцы построили в пустыню Невада одноименного штата (Блек Меса) также с обезвоживанием угля. Не обезвоживающиеся механическим путем фракции (желе) для пустыни не были проблемой, но тут вмешались экологи, финансируемые железнодорожниками. Самой железной дороги в эту точку пустыни вообще не было. А следом за этим оказалось, что нефти на земле еще много, надо только лучше искать. Соединенные штаты, запроектировавшие к этому времени пять или семь гидроуглепроводов длиной от 2,5 до 5 тыс. километров и производительностью от 25 до 50 млн. тонн в год каждый, отыграли назад – ложная тревога.

Страна Советов, как всегда, чуть отставала. Поэтому, когда американцы свои гидроуглепроводы закрывали, мы только–только готовились сдать в эксплуатацию первую очередь опытно–промышленного гидроуглепровода «Белово–Новосибирск» длиной 250 километров и производительностью 600 тыс. тонн в год для сжигания в необезвоженном виде на ТЭЦ–5. Тут опять требуется отступление.

Начинались 90–е годы, а мы гидродобычу оставили в 70–х. Сталин давно помер, Каганович был жив еще, но не у власти, а давно всеми забытый, на пенсии. Последователи Мучника, труженики ВНИИгидроугля, старались всеми силами примазаться к проектам гидроуглепроводов, создали свою не столько научную, сколько «толкаческую» школу, которая много трезвонила, но научных основ так и не создала, пользовалась исследованиями специалистов–энтузиастов (проф. Трайнис из Института обогащения твердых топлив, проф. Офенгенден из института гидромеханизации строительных работ и т.д.). Кто–то опять прорвался к какому–то члену Политбюро ЦК КПСС, разъяснил старичку как мы отстаем от американцев в этом вопросе, и было опять какое–то решение на высшем уровне. ВНИИгидроуголь назначили генеральным проектировщиком опытно–промышленного гидроуглепровода Белово–Новосибирск.

Но тут опять вмешалось Политбюро, вернее детки его членов. Все детки и внучата членов и кандидатов в эти члены, начиная с сыночка Хрущева Сергея, пристраивались в военно–промышленный комплекс, во внешнюю торговлю (сыночек Брежнева) или, в крайнем случае, в окружавшие их плотным кольцом элитные по зарплате научные институты. Разумеется, среди них умных людей было не больше, чем среди прочего народонаселения Страны Советов. Сыночек председателя Госплана СССР Байбакова тоже там был. Но Рейган со своим астрономическим военным бюджетом на протяжении 8 лет (около 300 миллиардов долларов в год, а у нас сегодня для всей России весь бюджет составляет всего 20 миллиардов) вконец загнал экономику и военно–промышленный комплекс Страны Победившего Социализма, до того, что там начали немного считать деньги и освобождаться от бездарей из семей различных «членов». Среди прочих под эту гребенку попал и сын Байбакова со товарищи. Папа немного поразмыслил и тут же создал для любимого сыночка институт «Транспрогресс». Во вновь испеченном институте почитали книжки и выяснили, что несколько групп энтузиастов, фактически на общественных началах, разработали несколько схем нетрадиционного транспорта:

пневмотранспорт сыпучих измельченных грузов в трубе с помощью сжатого воздуха, известный собственно с прошлого века как пневмопочта;

пневмотранспорт любых грузов в тележках на колесиках, движущихся по тубе (система Лоо в Грузии);

пневмотранспорт бытовых отходов по трубам в измельченном виде;

и, наконец, гидротранспорт тонко измельченных угля, рудных концентратов, стройматериалов.

Институт «Транспрогресс» все эти идеи забрал под свое крыло и принялся неспешно их обдумывать, насколько хватало посредственных мозгов. Не знаю наверное, но по–моему, решение о проектировании гидроуглепровода Белово–Новосибирск непосредственно связано с этим институтом «Транспрогресс». Тем более что из этого института вскоре выделили институт, занимающийся только гидротранспортом угля на большие расстояния – всесоюзный научно–исследовательский и проектный институт «ВНИПИгидроуглепровод», предоставив ему колоссальные материально–технические ресурсы (многие легковые автомобили со специальным гаражом в центре Москвы, тогда как обычный институт имел не более трех автомобилей для директора и его замов, характеризуют «спецснабжение»). В новом институте сконцентрировались самые–самые, а «маму» его оставили умирать, что она вскоре и сделала, что–то о ней не слышно.

Новый институт, прежде всего, разделил обязанности: ВНИИгидроуглю, как генеральному проектировщику, оставили обязанность лазить по горам и полям – делать изыскания в Кузбассе, потом рисовать картинки, а себе оставили «общее руководство» в Москве. Вскоре обнаружилось, что ничего мы сами запроектировать не в состоянии, хотя это и не так. Специалистов в стране по этим вопросам была куча. «Родовитые» мальчишки из ВНИПИгидроуглепровод собрали знаменитых, маститых стариков–профессоров, знатоков предмета, и одним просто нахамили, другим продемонстрировали открытое пренебрежение, третьим устроили другие неприятности. Вскоре корифеи сами отказались сотрудничать с этим институтом. Мой официальный рецензент при защите мной диссертации Виулен Владимирович Трайнис, чьими формулами пользуются во всех случаях расчета гидротранспорта на всех гидрошахтах, сам рассказывал мне об этом.

Освободившись от знатоков дела, молодые, да ранние, заявили, что в СССР нет специалистов для проектирования таких систем и надо обратиться на Запад. А надо сказать, что в те годы побывать за рубежом, вообще, было равнозначно избранию в Госдуму сегодня, а бесплатно побывать и многократно – это равно, наверное, избранию в президенты или назначению в березовские. Элита ВНИПИгидроуглепровода (директор еврей Олофинский) сначала объездила весь мир для того, чтобы установить, кто же может проектировать такие системы. Потом остановились на Италии, на проектно–исследовательской фирме «Снампроджетти», дочерней компании фирмы «СНАМ», продающей газ Газпрома в Италии, в свою очередь, входящую в концерн «ЭНИ», монополист бензозаправок и мотелей «Аджип». Италия, разумеется, очень хорошая страна для «научно–технического» туризма.

«Туристы» препоручили «Снампроджетти» все: и проектирование, и заказы оборудования, там, где они захотят, и разработку технологии. Сами туда ездили, как кремлевские сидельцы на «экскурсии» на наши заводы и колхозы произносить предвыборные речи. Мало того, они начали зарабатывать на своих бредовых идеях. Вот как это происходило. Только один пример, а я их могу привести с десяток, не менее. Группа высокопоставленных работников Министерства угольной промышленности СССР (в частности еврей Борис Яковлевич Экбер, в технологии гидродобычи очень заметный человек, я на нем еще остановлюсь позднее) и института ВНИПигидроуглепровод (еврей Олофинский со товарищи) «изобретают» задвижку (клапан) для трубопровода «Белово–Новосибирск» и получают на нее авторское свидетельство. А в те времена авторское вознаграждение выплачивалось только в том случае, если изобретение «внедрено в производство». Если оно внедрено еще и за рубежом, то выплачивалось дополнительное вознаграждение в валюте или ее суррогате для сети магазинов «Березка», валютных чеках. Поэтому гонцы из Страны Советов «рекомендовали» «Снампроджетти» запроектировать и заказать такие задвижки. «Снампроджетти пыталось их заказать, хотя и видело их техническую абсурдность, в фирме «Петролвелвз» («Нефтяные клапаны» в переводе), в очень солидной фирме. «Петролвелвз» наотрез отказалась их изготавливать, так как берегла свою репутацию, ведь она ставит на своей продукции свое имя. Гонцы настаивали, вплоть до отказа сотрудничать со «Снампроджетти». «Снампроджетти» с ног сбилась в поисках более сговорчивых изготовителей, но тщетно. Пошли на компромисс. Заказали изготовителю буровых насосов, канадской фирме «Ингерсол Ренд», изготовление главных насосов трубопровода, а в «нагрузку» за этот заказ поручили изготовление и злополучных задвижек. С заказами у «Ингерсол Ренд» в то время было плохо, пришлось смириться. Об этом случае мне лично рассказал главный инженер фирмы «Петролвелвз», сын хозяина фирмы (забыл его фамилию) и потом подтвердил руководитель «нашего проекта» в «Снампроджетти» сеньор Тарси. Чему тут удивляться, когда наши торговые «представители» за видеомагнитофон и набор джинсов «не замечали, что им продают зеленые бананы по цене свежей парниковой земляники». Но мы отвлеклись.

Научная мысль, конечно, не остановилась на применении центробежных машин на гидроподъеме крупнокусковой пульпы из гидрошахт. Были разработаны и доведены до промышленного применения в глубоких гидрошахтах Донбасса несколько идей, позволяющих не пропускать через собственно насос крупного угля. Это, так называемые, питатели или загрузочно–обменные аппараты. Насос качает грязную, конечно, воду и от этого сильно изнашивается, но уголь больше миллиметра загружается непосредственно в трубу под давлением, после насоса. Поэтому высоконапорный насос может быть сконструирован, не против физического смысла процесса. Напомним, что сразу за насосом, в шахте глубиной 800 метров, давление в трубе будет не меньше, а больше 80 атмосфер (8 мегапаскалей для любителей системы СИ), так как часть давления уйдет на преодоление сопротивления движению турбулентного потока пульпы в трубопроводе. Конструкций аппаратов, загоняющих куски в трубу под давлением, было выдумано несколько сотен, даже, наверное, тысяч, так как была издана даже книга, полностью состоящая из рисунков таких принципиальных схем, напоминающих конструкции «перпетуум–мобиле» – вечного двигателя, я ее не досмотрел до конца, утомился. Три из них попробовали на практике с таким же успехом, как и модели вечных двигателей. Я на их описании останавливаться не хочу, так как они еще абсурднее, чем центробежные углесосы.

Только одна эта, описанная проблема, должна была остановить «внедрителей» новой технологии, но куда там. Можно было вообще отказаться от гидроподъема из шахт, а обезводить уголь около ствола и выдать его потом традиционным способом – в скипах по стволу в «сухом» виде. Но автор Мучник заявил раз и навсегда, что разработанная им технология «однооперационна», то есть отбил уголь водой, она же его принесла прямо потребителю. Он за несколько десятков лет согласился только на то, что стал называть ее «малооперационной», когда ему все–таки оппоненты подсчитали операции добычи и транспортирования угля по «его способу». Переть против очевидного – довольно типичная черта, если не всех евреев, то советских евреев – точно.

Противоречие между размерами шахтного поля и возможностью осуществления.

дешевой гидродобычи угля

Начну с того, зачем вместо одной шахты при гидродобыче надо строить четыре? Чтобы уголь с водой (пульпа, гидросмесь) тек по стальным желобам, надо было горные выработки проходить с наклоном не менее 3, 5 градусов к горизонту при относительно незасоренном породой угле (зольность до 15–20%). При зольности более высокой этот угол увеличивали до 4,5 градусов. Из–за этого горная выработка на каждых ста метрах своей протяженности поднимется над первоначальным уровнем (как говорят маркшейдеры и геодезисты по отметке «Z») в среднем на 7 метров, на километр – на 70 метров, на два – на 140 метров и т.д.

Наглядно это можно представить так. Несколько тетрадок разной толщины поместить между томами разной толщины. Тетради – угольные пласты, тома – межпластовые толщи пустой породы, все вместе – угленосная свита. Эту «свиту» можно расположить по–разному. Горизонтально, наклонно и даже – вертикально, а потом положить в выбранном положении и присыпать глиной, песком и т.д. – это будут молодые, так называемые, третичные и четвертичные отложения (наносы), скрывающие месторождение от всех, кроме геологов, разумеется. Так вот, например, свита пластов угля простиралась на 15 километров, а пласт от пласта отделяло от 40 до 100 метров. От поверхности до пластов было 150–200 метров, далее пласты распространялись в глубину до километра и глубже. Пласты залегали под углом 40–50 градусов к горизонту. Это я описываю первый гидрорудник Донбасса, Яновский гидрорудник недалеко от города Красный луч, который состоял из четырех шахт вместо одной шахты при обычной технологии добычи угля.

Сотни лет горняки вскрывали такое месторождение несколькими вертикальными стволами в центре месторождения, затем от ствола вскрывали горизонтальной (уклон 0,1 -0,2 градуса, т.е. в 20–40 раз меньшим, чем при гидродобыче, только для стока воды к стволу) выработкой – квершлагом, пересекая все пласты на глубине ствола, а затем из квершлага проходили в обе стороны по каждому из пластов штреки до границы месторождения, и обратным ходом, от конца штреков – к стволу, извлекали из пластов уголь. Стволы, как правило, проходили не на всю глубину месторождения сразу, а разрабатывали его слоями, т.е. проходили стволы, чтобы «захватить» слой от ста до двухсот метров. Затем, после отработки первого слоя стволы углубляли или проходили новые стволы, и все повторялось. Если такую схему осуществить при гидродобыче, то длина штреков в данном случае будет 7,5 километра, а подъем их к горизонту составит 7,5 х 70 = 525 метров. Средняя же высота слоя – этажа составляет 150 метров. Расчет (150 : 70 = 2,14) показывает, что через два с небольшим километра штрек выйдет из пласта под наносы. Другими словами, только при четвертой углубке стволов можно будет добраться до границы шахтного поля. Первоначальная же проходка стволов позволит вскрыть теоретически менее 28 процентов всех запасов, а фактически – еще меньше, всего около 14 процентов из–за «выклинивания» запасов под штреками, в то время как традиционная технология – чуть меньше 100 процентов.

Поэтому – то и решили изобретатели новой технологии строить четыре шахты вместо одной. Но одна шахта стоит грубо в четыре раза дешевле четырех. Поэтому решили строить дешевые четыре, чтобы приблизиться по стоимости к одной с нормальной ценой. На дешевой шахте я и проходил практику. Там все было дешевое. Наклонные стволы вместо вертикальных, что делало проблематичным не только доставку материалов в шахту, но даже доставку туда рабочих и воздуха для проветривания. Вместо административно–бытового комплекса была жалкая деревянная «халабуда» типа барака, мощность трансформаторной подстанции не давала возможности расширения производства, а совместный гидротранспорт угля и породы на обогатительную фабрику по одним и тем же трубам в отличие от «сухой» шахты с раздельной выдачей их, настолько осложнил проведение выработок, что перестали выполнять «железное» правило шахтеров: сколько угля вынули, столько должны за это время подготовить к выемке проведением подготовительных выработок, которое осуществлялось с «присечкой» породы из–за малой мощности пластов. В результате обогатительная фабрика захлебывалась с обогащением угля, так как в нем было больше породы, чем самого угля. Выход нашли быстро, перестали готовить, так называемый очистный фронт, т.е. проходить выработки практически вообще. Себестоимость добычи резко снизилась, производительность труда фантастически возросла. Гидрорудник загремел во всех средствах массовой информации как предприятие высокого коммунистического труда, а новая технология, как «панацея» в горном деле для всех времен и народов, сейчас и впредь. Ввели в заблуждение даже ряд стран, которые тоже понастроили опытных гидрошахт, но быстро разобрались и прекратили это дело, а мы еще долго боролись, и я в том числе, с ретроградами и противниками «нового», до самой перестройки и некоторое время в течение ее.

Но сказка эта продолжалась недолго. Подготовленные к выемке запасы угля закончились, и в один прекрасный день гидрорудник вдруг остановился, как вкопанный: ни угля, ни породы. Докопались, как говорится, до дна. В министерстве – громкий скандал, в ЦК КПСС – тоже, корреспонденты испарились. Но министерство, оберегая себя: как могли допустить? выделило денег, и начали готовить новый очистный фронт, не выдавая ни грамма угля, ввели «скоростные методы», другими словами, снизили нормы и увеличили расценки, чтобы заинтересовать работников. В это время, в 1963 году я оказался там, на преддипломной практике с несколькими однокашниками.

Много позднее, в 1973 году я поступил в заочную аспирантуру. Руководителем у меня был бывший начальник блока №4 Яновского гидрорудника еврей Маркус. Гидрорудник к этому времени перестроили на обычную «сухую», как тогда мы говорили, технологию, а начальник гидроблока работал уже в головном институте, Институте горного дела им. Скочинского, занимая должность старшего научного сотрудника лаборатории гидравлического разрушения угля и горных пород. В Донбассе так хорошо помнили историю с внезапной остановкой гидрорудника, когда так не хватало стране угля, что больше никогда не строили гидрошахты. А институт УкрНИИгидроуголь и по сей день, поди, существует, если Кучма его не разогнал за ненадобностью. Коммунисты же никогда не исправляют своих ошибок, очень гордые и самолюбивые. Поэтому с 1963 года гидрошахт в Донбассе нет, а институт, «развивающий эту технологию» есть. Гидрошахту перепроектируют на «сухую» технологию, а в это время в головном горном институте учреждают лабораторию гидравлического разрушения угля и горных пород. Безработицы тогда не было.

Бывший начальник всего Яновского гидрорудника, включая обогатительную фабрику, еврей Экбер, «окопался» в Минуглепроме СССР заведующим отделом гидродобычи угля и мы с ним еще встретимся неоднократно. Тоже любопытно. В 1986 году министр угольной промышленности Щадов, ярый противник гидродобычи, практически разогнал рассадник ее – производственное объединение по гидродобыче угля Гидроуголь в Кузбассе с входящим в него нашим старым знакомым – институтом ВНИИгидроуголь, но ни институт, ни свой отдел в министерстве не упразднил, пусть играют.

Вернусь к своей аспирантуре. Я по образованию был гидродобытчик и поэтому обязан был любить свою специальность. В общем, так оно и было, но мне не мешало это видеть ее недостатки и стараться их нейтрализовать или уменьшить их влияние. Поэтому я выбрал темой своей диссертации технологию гидротранспорта: исследование и совершенствование его технологических схем. Самым главным для меня было примирить противоречия между размерами шахтного поля и возможностью применения безнапорного (самотечного) гидротранспорта угля в открытом водо–угольном потоке по стальным желобам. Мне нужно было честное экономическое решение, без примеси пустой идеологии.

Несравненное преимущество технологии гидродобычи – это применение самотечного гидротранспорта, когда отбитый водой же уголь, смешиваясь с ней, самотеком поступал куда надо. Этим ликвидировалась очень трудоемкая ручная операция погрузки (навалки) угля на конвейер, а сам конвейер с его приводом, электромотором, пусковой электроаппаратурой, сопоставимыми по весу с его линейной частью, заменялся металлическими листами, согнутыми в форме корыта. Это было несомненным достижением, если принять во внимание, что конвейер был не один, а целая их система, надежность которой была очень низка по сравнению с самотечным гидротранспортом. Отступать от этой системы я не собирался.

В то же время сотни научных трудов многих поколений ученых–горняков установили твердые параметры размеров шахтного поля в зависимости от горно–геологических условий, капитальных вложений на строительство шахты и эксплуатационных затрат на добычу угля или иного полезного ископаемого. Эти научно–экономические труды я не мог подвергнуть сомнению, а тем более, игнорированию на основе «идеологии», выросшей на совершенно пустом месте, без всяких экономических соображений и расчетов. Просто «основатель» сказал, что его технология малооперационна, а, значит, выгодна, никак не доказывая этого. Это было не честно. Я вывел несколько формул, которые помогали на начальном этапе проектирования сравнить возможные размеры шахтного поля при гидродобыче с полным самотечным гидротранспортом до главного ствола и размеры шахты с традиционной технологией добычи. Выведенные формулы позволили установить для десятков всевозможных условий, что самотечный гидротранспорт по всему шахтному полю в принципе невозможен. Он приводит к перечеркиванию всей горной науки, многочисленным совершенно неоправданным затратам средств, ухудшению условий труда и прочим совершенно неприемлемым последствиям. Только одно из них: комфортность шахтной атмосферы для рабочих.

КПД насосов, подающих в шахту технологическую воду под давлением 100–140 атмосфер для гидроотбойки угля, не превышает 70–75 процентов. Мощность синхронного электродвигателя насоса для трех гидромониторов равна 3500 киловатт, около тысячи из которых превращаются в тепло и передаются воде, поступающей в забой. В забое стоит пар и жара как в бане. Но это надо как–то пережить, потому, что лежит в самой основе технологии. Если в забой поступает свежий холодный воздух, негативное влияние указанного фактора резко снижается, практически компенсируется полностью, ибо «баня» непрерывно и интенсивно проветривается в самые жаркие летние дни воздухом с температурой не выше температуры глубокого погреба. Но весь воздух, поступающий в забои, проходит навстречу потоку пульпы в желобах, движущихся навстречу друг к другу, нигде не минуя друг друга. Теплоемкость пульпы в сотни раз выше теплоемкости воздуха, а турбулентность ее потока настолько велика, что воздух быстро воспринимает тепло пульпы и горячим, а самое главное сверхвлажным, поступает в забой. Относительная влажность воздуха, таким образом, всегда максимальна, т.е. 100 процентов. Поэтому влажность воздуха в гидрошахтах санитарная служба вынуждена измерять не относительную, а абсолютную, в граммах на кубометр воздуха. При нескольких граммах на кубометр относительная влажность уже составляет 100 процентов, но она может и дальше расти по содержанию паров воды до тех пор, пока воздух и вода настолько перемешаются, что уровень воды исчезает и все превращается в сплошное облако, жить в котором просто невозможно. Ученые медики доказали, что высокая влажность это главная вредная для организма составляющая, а вовсе не жара. Сухую жару в сауне любители переносят даже с удовольствием. Только это одно, не говоря уже о других отрицательных последствиях самотечного гидротранспорта в пределах всего шахтного поля, должна была хотя бы насторожить «основателя», но он и это «не заметил» в угоду своей идее «малооперационности».

Но мне–то было плевать на эту идею. Я хотел сделать технологию приемлемой для человека и экономики. Согласно моим расчетам оптимальности, самотечный гидротранспорт мог быть применен, грубо говоря, только в пределах выемочного участка шахты. На остальном, подавляющем протяжении основных горных выработок должен был быть осуществлен напорный гидротранспорт по трубопроводам. Противоречия примирены, рекомендации к оптимальному проектированию разработаны и, довольный собой, я направился с первой главой своей диссертации к своему научному руководителю. Такого «разноса» я не претерпевал даже при невыполнении «плана добычи угля», что иногда случалось в моей практике. Руководитель–еврей Маркус распалился настолько, что «тыкал» мне в стенах академического института как при базарной склоке, говорил, что я, такой–сякой, нарушаю «принцип учителя», чуть не назвал врагом народа, хотя и намекнул на этот счет. Такие как я недостойны, называться представителями нового направления, которое перевернет в скором времени все представления о подземной добыче угля. Главу велел порвать, никому не показывая. Из этого я сделал свой первый вывод, что попал по больному месту в технологии и что для «них» лучше замалчивать, чем решать возникающие проблемы. Я работал в это время заместителем главного инженера шахты, и спорить с «большими учеными» еще не научился. Вторым моим выводом было то, что, замалчивая, но, не решая проблемы, технологию не сделаешь действительным достоянием человечества. Третий вывод я сделал намного позже, что евреям и не надо было делать ее «достоянием человечества». Им ее надо было сделать только «своим достоянием», на период своей конкретной жизни, а дальше, как говорится, хоть трава не расти.

Проблемы гидроотбойки угля.

Кроме «однооперационности», трансформировавшейся под давлением неопровержимых фактов в «малооперационность», «основоположник» выдвинул аксиому «универсальности» своей технологии, т.е. простыми словами – она применима везде и всегда, в любых горно–геологических условиях, при любом развитии инфраструктуры угленосного района, умолчав, однако, что для каждой гидрошахты нужна специальная электростанция, говоря гиперболически. Дело в том, что струя гидромонитора действует на угольный забой как кувалда мощностью от 800 до 1700 киловатт, добывая за час от 30 до 100 тонн угля. Горный комбайн при механическом разрушении мощностью 135 киловатт добывает за час от 120 до 360 тонн. Это пример из 80–х годов, годов «зрелости» гидродобычи. Посчитаем. Минимальная энергоемкость гидроотбойки 800 : 100 = 8 кВт–ч/т, максимальная 1700 : 30 = 57 кВт–ч/т, средняя 32.5 кВт–ч/т. Минимальная энергоемкость механической отбойки 135 : 360 = 0.4 кВт–ч/т, максимальная – 135 : 120 = 1.1 кВт–ч/т, средняя 0.75 кВт–ч/т. Впечатляет? Энергоемкость гидроотбойки даже в среднем выше энергоемкости механической отбойки в 43 раза, а по максимальным показателям – в 51 раз! Что только тут не делали два специализированных института и лаборатория головного института горного дела – все тщетно. Да оно в принципе должно быть тщетным. Разве можно равнять по эффективности разрушение кувалдой и разрушение острым кайлом. Ведь не даром наши предки изобрели главный инструмент горняка – кайло, а заостренные скрещенные молоточки в петлицах горняков всех стран – это же обушки–кайла.

Революцию в принципе механического разрушения горных пород и угля произвел в первые послевоенные годы горный слесарь с кузбасской шахты, самоучка без высшего образования, Яков Яковлевич Гуменник, который критически рассмотрел существовавший в то время при конструировании горных комбайнов принцип сверления горных пород и пришел к выводу, что он бесперспективен. До него никто не мог додуматься до этого, и делали очень большое в диаметре сверло, пытаясь сверлить горные выработки диаметром в несколько метров. Впервые сделал это конструктор Могилевский, создав «шнекобуровую машину Могилевского», сокращенно ШБМ. Машина должна была бурить выработку диаметром три метра и весила тонн тридцать. Чтобы усилить давление на забой при бурении, своего веса машины было мало, и конструктор предусмотрел гидравлические домкраты, распиравшие машину в борта проводимой ею выработки. Но как только сверло его машины вгрызалось в породу, сверло намертво сцеплялось с забоем, а вся тридцати тонная громадина, несмотря на распиравшие ее домкраты, начинала вращаться вокруг своей оси, приводя в изумление окружающих ее шахтеров, которые в ужасе отскакивали от нее и бежали, выключать электроэнергию. Только так ее можно было остановить. Опытный образец этого комбайна в 1951 году стоял в бурьяне около Прокопьевского горного техникума, где я учился, и показывал нам тщетность идеи Могилевского.

Слесарь Гуменник рассудил, что разрушение породы должно вестись как кайлом, но не одним кайлом, а одновременно несколькими десятками кайл. При этом каждое кайло соприкасаются с забоем доли секунды, во время удара, а остальное время находятся «на отдыхе», проходя свою траекторию вне соприкосновения с забоем, в воздухе и остывая от теплоты удара. Совершенно точно как это происходит с кайлом в руках забойщика: замах, удар, снова замах и опять удар. Если энергию человека заменить энергией машины, то получится то, что надо. Когда Гуменник пытался рассказать свою идею ученым, они смотрели на него, как на изобретателя вечного двигателя и ухмылялись. Не добившись помощи, он решил построить свой комбайн собственными силами. Он уговорил своего директора шахты (к сожалению, забыл его фамилию), тот дал ему в помощь двух мужиков. Три умельца, без литейного цеха, имея на вооружении только сельский кузнечный горн, небольшой токарный станок и сварочный аппарат, создали первый в мире горнопроходческий комбайн, какой по плечу был разве что заводу Уралмаш, выпускающему лучшие в мире танки времен Великой отечественной войны Т–34. Этот комбайн перекрыл все мировые достижения и стал прототипом по принципу разрушения забоя для всех горных комбайнов мира.

Слесари–энтузиасты, не умея производить инженерные расчеты на прочность валов, подшипников, редукторов и прочих конструкторских деталей машин, воспользовались готовыми конструкциями. В качестве главного редуктора привода рабочего органа они использовали редуктор со списанной врубовой машины, вспомогательные редуктора боковых фрез соорудили из редукторов скребковых шахтных конвейеров. Ходовые редукторы гусеничного хода своей машины изготовили из каких–то редукторов автомобиля УралЗИС и т.д. и т.п. Рабочий орган полностью изготовили сами, проявив чудеса изобретательности, так как надо было найти в скрапе (металлоломе) Кузнецкого металлургического комбината подходящие детали, которые у них «сидели» в голове, а, отнюдь, не были изображены на ватмане или кальке.

Рабочий орган состоял из двух «лучей», вращающихся вокруг своей оси в разные стороны, чтобы компенсировать те реактивные силы, которые так эффективно опрокидывали комбайн Могилевского. Лучи сходились в одной точке, где и получали вращение от подобранного в металлоломе редуктора. На лучи через определенные расстояния были насажаны жестко диски, вращающиеся вместе с валами–лучами. По ободу дисков, с наклоном под 45 градусов в сторону вращения, были закреплены зубки от врубовой машины, служившие каждый одним из нескольких десятков кайл. Собственно, каждый из дисков представлял собой подобие фрезы. Когда один из зубков ударял по забою, остальные зубки вращающейся фрезы «отдыхали». Вот и весь принцип. Комбайн не имел никаких домкратов для распора в бока выработки для создания давления на забой, он двигался просто на гусеницах навстречу забою и этого давления вполне хватало для отбойки угля, так как фрезерное «сверло» сверлило не от напора его на забой, а от многочисленных ударов зубков–кайл. При этом общий вес комбайна составлял всего 5 тонн вместо 30 у его неудачного прототипа.

За отдельные сутки комбайн Гуменника проходил до 200 метров выработки подковообразного поперечного сечения, что в 10–15 раз превышало темпы проходки обычным, ручным, с применением взрывчатых веществ, способом. Началась эра эффективного механического разрушения угля и горных пород. В дальнейшем этот принцип только совершенствовался: придумали более эффективные зубки, улучшили кинематику их движения, применили более износостойкие материалы. Но ученый горный мир Гуменника не принял, он только воспользовался его идеей, сам он не был принят с распростертыми объятиями, ученый мир был очень обижен. Какой–то неуч утер им нос. Министерство обороны создало лабораторию для Гуменника при Институте горного дела им. Скочинского для решений своих военных задач по скрытому «подкопу» под противника. Он что–то для них делал, изобретал. Создавая эту лабораторию в рамках Института горного дела, военные надеялись, что возникнет альянс горняков и гениального самоучки, но надежды их не оправдались. «Ученые» настолько обиделись, что не замечали гения и десятилетия спустя, и он «варился в собственном соку», что не принесло пользы стране, породившей гения разрушения горных пород.

Разрушение угля и горных пород гидравлическим способом при таком положении вещей требовало кардинальнейшего преобразования, но гения гидравлического разрушения не появилось. Физика процесса истечения струи из насадка (сопла) имеет свои законы, преодолеть действие которых не удалось. В начале заманивания в свою технологию членов Политбюро, Мучник говорил, что давление воды перед насадком гидромонитора должно быть 30 атмосфер. После серии экспериментов он сам признал, что надо 60 атмосфер, потом эта цифра увеличилась до 100 атмосфер, но и этого оказалось мало. Начали разрабатывать оборудование для 160 атмосфер, но тут от технологии окончательно отказались, слишком уж она становилась назойливой и все менее эффективной по сравнению с традиционной. Шел 1987 год.

Я уже говорил, что идея гидродобычи угля Мучником была позаимствована из открытых горных работ, точнее из технологии размыва и намыва земляных сооружений из, так называемых несвязных, грунтов, попросту говоря, из земли, глины, песка и гравия с примесью гальки. Там используются струи низкого и среднего давления, до 15–30 атмосфер. Эти струи имеют гладкую поверхность, которая сохраняется на достаточно длинном участке, а потом струя «рассыпается» на отдельные капли воды. Наличие гладкой поверхности обусловливается действием поверхностного натяжения. Жидкость несжимаема, поэтому целая и гладкая струя действует как металлический клин на преграду. «Капельная» струя действует как дождь, орошая, но, не разбивая преграду. Но низконапорная струя даже на своем эффективном участке, целая, разбивает только слабые грунты. Для того чтобы разбить уголь в массиве надо сообщить ей несколько большую энергию, т.е. давление воды перед насадкой гидромонитора. Но в этом–то и заключается главная беда. При возрастании давления воды «портится» струя, она быстрее распыляется до капельного состояния. Прежде чем браться за повышение давления для гидроотбойки более связных грунтов, каким является уголь, надо было исследовать физическую сущность процесса. Этого молодым ученым Мучником сделано не было. Он просто подумал, что раз струя пожарного брандспойта разрушает слежавшийся песок, то, увеличив давление, он будет разрушать все, что потребуется. Дело за давлением воды – очень простое, детское решение. Это детское решение положили в основу, не проверив, а, построив гидрошахты, начали исследования.

Исследования показали, что не все так просто. Оказывается, на поверхности сплошного потока струи образуются, так называемые, волны Релея. Струя становится на небольшом расстоянии от насадки похожей на гирлянду сосисок, диаметр ее периодически меняется. Когда скорость ее становится близкой к скорости звука, верхушки волн Релея заворачиваются как волны на море в «барашки», возникают зоны вакуума, струя аэрируется, расширяется наподобие метлы и распадается на бесполезные для дела отдельные капли. Зачатки волн Релея происходят еще в насадке, так как на внутренней поверхности насадки скорость воды равна нулю, а в центре потока она очень высока. Поэтому при выходе из насадки струя имеет диаметр даже меньше выходного диаметра насадки, так называемое «сжатие струи». Самой идеальной формой насадки является коноидальная, когда насадке придают профиль, соответствующий естественному образованию профиля ее при истечении из отверстия в тонкой стенке. Сделали коноидальную насадку, но это мало помогло. Отполировали насадку до зеркального блеска, чтобы уменьшить толщину пограничного слоя воды и металла, чтобы повысить скольжение, а не завихрение воды на границе «вода–насадка». Помогло, но мало. Больше в этой области делать было нечего.

Чем больше повышали давление воды, тем все короче становился «хрустальный» участок струи, собственно, и представлявший «долото», и все большую часть длины струи представляла «метла» – капельная часть струи. При этом ухудшение струи происходило не линейно увеличению давления воды, а квадратично. Увеличил давление в два раза, струя распадалась в четыре раза раньше.

Задача стояла так: струя должна была хорошо разрушать уголь хотя бы на расстоянии 6–8 метров, если меньше, то вообще разговоры о гидродобыче надо было прекратить. Но тогда выработки, в которых стоял гидромонитор, должны были проходиться на расстоянии 5–6 метров друг от друга, а это очень много проходческих дорогих и трудоемких работ на 1000 тонн добычи. Для сравнения на 1000 тонн добычи при обычной традиционной технологии лавами надо было пройти, например, при мощности пласта в 1 метр, 15 метров штреков. При гидротехнологии при этих же условиях надо было пройти не менее 120 метров выработок, т.е. в 8–10 раз больше, правда, несколько меньшей площади поперечного сечения. Больший объем выработок при гидродобыче компенсировался отсутствием затрат на очистную выемку, так как струя не требовала присутствия людей в забое, действовала дистанционно. В результате экономических расчетов выходило, что эффективная длина струи не может быть меньше 6–8 метров, а достижение 12–15 метров – это голубая мечта, так и неосуществленная.

В угоду «универсальности» технологии для очень крепких углей, когда все усовершенствования струе формирующих устройств были исчерпаны, пошли совершенно идиотским методом, увеличением диаметра насадки с 18–20 мм до 28–32 мм. Этим увеличивался «эффективный» участок длины струи на 30 процентов, а затраты энергии в два раза, мощность на формирование струи составила 1750 кВт. Разве не идиотство, если мощность механического разрушения при этих условиях требовалась в 60–80 раз меньшая?

Сподвижники «основателя» выдвинули в эти дни, начале 70–х, новую пропагандистскую «штучку». Она была «тонкой» и в «струе времени». Они заменили слово энергоемкость «энерговооруженностью». Это совсем другое дело. Человечество все время энерговооруженность, от лошадиной силы до атомной бомбы. Но понятие энерговооруженность совсем не отражает эффективность, оно игнорирует понятие коэффициент полезного действия. Энерговооруженность показывает, что человек очень сильный, он обладает силой в миллионы тонн тринитротолуола. Ну и что из этого? Способен ли он этой силой вспахать всю землю за день. Да, способен «вспахать», но только на этой земле никогда ничего не вырастет. Энерговооруженность в таком понимании даже опасна. Понятие энерговооруженность употребляют обычные люди очень редко, когда хотят сказать: ух, какой бугай. Или когда, например, сравнивают земледельца, вооруженного мотыгой в одну человеческую силу, с земледельцем, вооруженным сохой в одну лошадиную силу, а затем с земледельцем, вооруженным трактором К–700. Энергоемкость – это понятие и техническое, и экономическое. Полезная энергоемкость – это то, что надо, но такого понятия никто не вводил, а надо бы ввести. На то, чтобы отбить от забоя тонну угля обычный комбайн тратит 0.375 киловатт–часа электроэнергии, хотя для этого хватит 0.225 киловатт–часа. КПД комбайна будет: 0225 : 0.375 = 0.6 = 60 процентов. Для того чтобы отбить от забоя тонну угля гидромонитор тратит 14.5 киловатт–часа, КПД гидромонитора будет: 0.225 : 14.5 = 0.0155 = 1.55 процента, в три раза меньше, чем у паровоза, хрестоматийного «эталона» низкой эффективности. А нам поют песню об энерговооруженности технологии гидродобычи, вместо того чтобы опубликовать ее КПД.

Практикующие инженеры гидрошахт сделали для развития технологии гидродобычи едва ли не более чем три института, два из которых ничем больше как гидродобычей не занимались. Яркий пример – замена гидроотбойки везде, где только возможно по горно–геологическим условиям, механической отбойкой угля комбайнами. Пионером была первая гидрошахта Кузбасса «Полысаевская–Северная», позднее переименованная в «Заречную», вернее сказать ее инженеры–практики. Гидрошахта была спроектирована институтом ВНИИгидроуголь на давление технологической воды для гидроотбойки угля гидромониторами в 60 атмосфер. Первые же опыты показали, что этого давления не хватает, струя забой «лижет», но уголь не отбивает. Увеличить давление было невозможно из–за предела мощности электроподстанции и толщины стенки проложенных трубопроводов высокого давления. Главный инженер шахты Степанов снял с обычного комбайна для «сухой» проходки штреков типа К–56 погрузчик и ленточный перегружатель, которые требовались для погрузки угля на конвейер, расположенный сзади комбайна. Вместо них на стреловидный рабочий орган комбайна он прикрепил кусок трубы диаметром 100 мм, а к трубе буровой шланг с внутренним диаметром 76 мм и длиной 18 метров. Второй конец шланга он прикрепил к высоконапорному водоводу. Одновременно он снял половину рабочих колес с высоконапорных насосов, стоящих на поверхности шахты, чем снизил напор воды, развиваемый ими с 60 до 30 атмосфер.

Технология получилась такая: комбайн рубит уголь, на забой льется вода, 150 кубометров в час, уголь смывается, угольная пыль подавляется, а так как штрек наклонный (3.5 градуса), то пульпа течет по металлическим желобам. Все как в гидрошахте, только давление низкое и вместо гидромонитора – комбайн. Эффект был потрясающий. Комбайн был автономен на длине 18–метрового шланга. Поэтому ехал и рубил уголь 18 метров непрерывно, не останавливаясь для того, чтобы нарастить длину конвейера. Затем наращивался высоконапорный трубопровод–водовод минут за двадцать–тридцать и комбайн снова ехал 18 метров. Крепление возводилось позади комбайна и только это ограничивало движение, но крепильщиков можно было увеличить, чтобы остановки комбайна были как можно короче. Очень сильно мешавшие маневренности комбайна грузчик и перегружатель, а также конвейер ограниченной производительности и очень низкой надежности, были удалены и комбайн смог достичь своей теоретической производительности – 135 тонн в час. Раньше, при «сухой» технологии у него не получалось больше 20 тонн за час работы, ограничивал транспорт. Воодушевленные инженеры быстро нашли способ использовать этот комбайн не только для проходки выработок, но и для очистной выемки столбов, ранее вынимавшихся гидромонитором.

О гидрошахте «Полысаевская–Северная» узнал весь мир, приехали японцы, немцы, поляки, китайцы, венгры, хотя гидрошахтой в понимании профессора Мучника она не была. Фактически был применен только самотечный гидротранспорт и напорный гидроподъем. Ученые позировали фоторепортерам, принимая поздравления, хотя заслуга была не их, а главного инженера шахты Степанова. Не прими он тогда кардинального, действительно инженерного, решения в борьбе за «план добычи угля», за который как главный инженер он отвечал, не построили бы больше ни одной гидрошахты, ни мы, ни японцы, ни китайцы, ни поляки, ни немцы, а гидротехнология бы мирно и тихо загнулась в замшелых институтах.

«Ученые» быстренько сориентировались и придумали официальное лукавое название изобретению Степанова: «механогидравлическая выемка угля, хотя, повторяю, выемка угля была чисто механическая, тем самым, «примазав» ее к «своему детищу», довольно неудачному. Однако, продолжали на «всех перекрестках» восхвалять собственно гидроотбойку монитором и в проекты новых гидрошахт вводить преимущественно ее, хотя новые эти проекты стали возможными только благодаря решению проблемы Степановым, отказу именно от гидроотбойки. ВНИИгидроуголь зациклился на высоконапорных гидромониторах и лет двадцать пять топтался на месте, пока главный их исследователь и конструктор, уже доктор технических наук Николай Федорович Цяпко не уволился из института на пенсию и поехал доживать свой век на Украину, откуда и был родом, упрямый хохол.

Между тем, УкрНИИгидроуголь, потеряв надежду на стационарные струи гидромониторов, занялся импульсными струями, это когда часть воды передает энергию другой части воды, а сама сливается из системы, часть воды, которой передала энергию сброшенная часть, выстреливает на забой как пулемет, очередями. Ничего путного из этого тоже не получилось, хотя денег, бумаги и железа извели много за 20 лет научно–исследовательских и опытно–конструкторских работ и экспериментов. Лаборатория гидравлического разрушения угля и горных пород Института горного дела им. Скочинского все свои силы направила на исследования, так называемых, тонких струй диаметром в один миллиметр, которые от забоя должны были быть не далее сантиметра–двух. Исследования и разработки их закончились тем, что они придумали разрушать уголь перед каждым зубком обычного механического комбайна, с чем зубок и без струи отлично справлялся, зато пылеобразование снизилось радикально, столь вредное для машиниста. Но это имело отношение уже не к разрушению угля и горных пород, а к санитарным правилам, что тоже важно, но к гидродобыче никакого отношения не имеет.

Заканчивая этот раздел, хочу сказать несколько фраз об упертости «ученых». Мне понятны их мотивы, защитить свое детище, будь оно уродом, но оно их детище. Но как можно человеку неглупому по определению говорить, писать, отстаивать перед всем честным народом заведомые глупости? Я не могу поверить, что интеллектуальный человек не понимает, что он отстаивает заведомо плохую идею, если не сказать подлую идею? Он это прекрасно понимает, я уверен. Но он делает только удобство себе, пренебрегая удобством тысяч людей. В конечном счете, это прямая подлость. Недаром ВНИИгидроуголь называли институтом евреев, недаром я заостряю внимание именно на этом. Мне кажется, что именно в этом заключается эта тупая настойчивость, по поговорке: «Ему ссы в глаза, а он – «божья роса»».

Износостойкость и ремонтопригодность оборудования гидродобычи.

Первые гидромониторные насадки для формирования струи воды давлением в 100 атмосфер из инструментальной стали работали всего несколько часов. Потом в гладко отполированной внутренней полости их возникали каверны, ранее гладкая поверхность становилась похожей на сплошные горные цепи. Струя из такой насадки вылетала форменной метлой и ничего не отбивала, шум стоял как от реактивного двигателя, вся тысячекиловаттная энергия превращалась в звук. Это результат эрозионного износа. На чистой воде износ был низкий, но чистую воду получить не удавалось в замкнутом цикле водоснабжения. Обогатительная или обезвоживающая (на энергетическом угле) фабрики не справлялись с осветлением оборотной воды, так как были именно, так и спроектированы ВНИИгидроуглем, чтобы не справлялись. Причины этого будут рассмотрены в соответствующем разделе. Здесь просто констатируем факт.

Износ насадок, это, наверное, всего одна проблема, которую ВНИИгидроуголь решил кардинально. Первоначально внутреннюю часть насадки стали армировать порошковым вольфрамокобальтовым сплавом ВК, но это оказалось слишком дорого, так как много порошка уходило в утиль при замене насадки на новую. Остатки сплава невозможно было извлечь. Потом попробовали силумин, но он очень хрупок, так как, собственно, является стеклом и погибает от кавитации в насадке. Остановились на армировании металлокерамикой. Она выдерживает кавитацию и изнашивается равномерно, не горными цепями. Срок службы насадки достиг 20 дней почти непрерывной работы. Этого вполне достаточно.

Второй проблемой был износ задвижек, их зеркала и корпуса в момент закрывания – начала открывания, когда они работают в режиме насадки. Эту проблему можно было решить применением прочных дорогих сталей, например, броневой стали танков с содержанием никеля до 20 процентов. Но такие стали правительство Страны Советов разрешало использовать только для выпуска танков. Как и оловянную бронзу, впрочем, которая была очень хороша для вкладышей подшипников катков гусениц горных комбайнов, работавших в жидкой грязи. Здесь, конечно, не вина ВНИИгидроугля, но сообразительности у ученых все–таки не хватило, как выйти из этой ситуации. Часто открываемая задвижка в забое работала всего несколько дней, переставала держать напор воды, не закрывала поток воды полностью, что совершенно недопустимо при напоре в 100 атмосфер.

Проблему решил главный механик шахты «Байдаевская–Северная» Борис Геннадьевич Гонилов довольно остроумно. Он начал изготавливать задвижки из высоконапорной трубы так, что все ее износившиеся внутренности можно было заменять по мере износа, а корпус не составляло труда сварить из подходящих по диаметру отрезков высоконапорной трубы. Как известно, корпуса всех задвижек в мире льются из жидкого металла, что и дорого, и очень специфично, в мехмастерских шахты такую технологию не освоишь. Задвижки –самоделки Гонилова служили столько же мало, зато сделать новую задвижку не составляло большого труда и материальных затрат. ВНИИгидроуголь тут же слямзил идею, нарисовал конструкторскую документацию и запатентовал ее на свое имя. Вот уже дважды русские решают неразрешимую для ВНИИгидроугля проблему, а евреи ее оформляют и присваивают. Так что, евреи хитры, но не изобретательны.

Об износе насосов и углесосов я уже говорил выше, осталось осветить износ трубопроводов, по которым перекачивается уголь с водой, т.е. пульпа на обогатительную фабрику на несколько, до 10–15, километров по поверхности. Обычно прокладывается несколько трубопроводов рядом, каждый пропускает до миллиона тонн угля в год. Нужны резервные трубопроводы и находящиеся в ремонте. Так что сооружение это довольно непростое. Каждое колено увеличивает довольно значительно потери напора на движение турбулентного потока, а гидротранспорт крупнокускового (до 100 мм) угля возможен только в высоко турбулентном потоке, поэтому тепловые компенсаторы, как это делается на теплотрассах в виде ворот, невозможны. Будут очень большими гидравлические потери напора и неравномерным износ труб на поворотах. Поэтому применяются сальниковые компенсаторы, которые дорогостоящи, сложны в изготовлении и требуют постоянного наблюдения и ремонта. По сравнению с железнодорожным такой транспорт очень дорог, раз в пять–десять дороже. Но полностью отвечает требованию «однооперационности» технологии, так полюбившейся «основателю». Я бы никогда не осмелился хоть слово написать против такого вида транспорта, будь это где–нибудь в горах или другом недоступном для строительства железной дороги месте. Но такой транспорт в горах и неприменим, так как наклон трубы к горизонту более 10–15 градусов приводит к скольжению больших частиц, опережая воду, и к закупорке трубы в месте перегиба от движения вниз к движению вверх. Ликвидация закупорок трубы – это такая неблагодарная работа, о которой мне просто не хочется вспоминать. При всем при этом «основоположники» запроектировали трубопровод рядом с проходящей железнодорожной веткой, параллельно ей, что было по моему разумению хотя и в струе, так сказать, «однооперационности и непрерывности технологического процесса», но выглядело достаточно глупо, если не сказать заведомо расточительно, не говоря преступно.

Итак, шахта глубиной в 200 метров. Диаметр трубы 350 мм, толщина стенки трубы 17 мм, хотя по давлению подошла бы и стенка в 5 мм. Скорость течения около трех метров в секунду, иначе крупные куски угля и породы станут оседать на дно и закупорят трубопровод. В шахте стоит углесос, качающий пульпу в трубу. Но так как углесосу для повышения напора «основатели» назначили сверхкритическую скорость вращения ротора, 1500 вместо 750 оборотов в минуту, высота всасывания у него понизилась с 5–6 метров до чуть больше 2 метров при глубине зумпфа 6 метров. Зумпф должен быть почти всегда полон пульпой, чтобы углесос мог бесперебойно всасывать ее. Но это чревато тем, что при экстренном увеличении притока пульпы из забоев в зумпф, последний не имеет никакого резерва, чтобы принять ее и углесос начинает затоплять. Но углесос железка, которому не страшны никакие затопления. Он и полностью затопленный будет качать. Страшно то, что углесос приводится во вращение высоковольтным асинхронным электродвигателем под напряжением 6000 вольт и мощностью 1600 киловатт, отнюдь не герметичным и стоит этот электродвигатель на одном фундаменте с углесосом. Кто–то, может быть, и не представляет себе, что будет, если в статор такой работающей махины залить хоть стакан воды, но главный механик шахты, уже упомянутый мной в связи с задвижками, Гонилов прекрасно представлял, что будет очень большой и страшный взрыв. «Основоположники» же нимало не были озабочены этим, ибо нарисовали в проекте шахты именно такую ситуацию. Ни одного рисовальщика проектов не посадили еще за аварию в шахте по его прямой вине, а вот главные механики и главные инженеры сидели, и не однажды на моем шахтерском веку.

Над зумпфом должен сидеть машинист и не на секунду не выпускать из виду уровень пульпы в зумпфе. Как только уровень станет критически высоким, опасным затоплением электродвигателя, он должен немедленно отключить электродвигатель от сети, а выключается он не бытовым выключателем, а высоковольтной масляной ячейкой, весом в полторы тонны, а рукоятка у него напоминает большой лом, крутить которую не каждому под силу. И в мире нет человека, который бы не задремал ночью под равномерный шум агрегата, хотя бы на минуту. Выключив электродвигатель, машинист сразу должен был подумать о своем спасении, чтобы не утонуть в прибывающей пульпе, которая прибывает со скоростью по четверти кубометра, по 25 ведер, в секунду.

Но и это еще не все. Если уровень в зумпфе станет уменьшаться (где–то произошла ее остановка в пути из–за забучивания желобов), это тоже очень плохо при применении «гордости науки» очень высоконапорного углесоса, сделанного вопреки здравому смыслу и физической природе процесса. Как только уровень в зумпфе стал меньше высоты всасывания, т.е. 2 метров от оси углесоса, происходит, так называемый, срыв вакуума, разрыв потока, многотонный углесос начинает трясти от кавитации, происходит гидравлический удар, лопатки ломаются, в результате опять затопление и опасность короткого замыкания мощности в 1600 киловатт.

Вот какая плата за «техническое решение» повышения напора углесоса против природы его работы. «Конструкторы» не остановились ни перед чем, даже перед опасностью для жизни рабочих и страшнейшей аварии. Что, они не соображали, что творят? Очень сомневаюсь. Как сказал еще один еврей, заместитель директора ВНИИгидроугля, теперь уже покойный Эрих Борисович Голланд: «Нам надо натолкать побольше гидрошахт в стране, чтобы поставить всех перед фактом их существования, а потом займемся их доработкой». Несколько цинично, но откровенно. Если признать возможным, например, создание хорошего углесоса на неверно выбранном физическом принципе его работы. Физика не идеология, не меняется.

Механик Гонилов выбросил один из трех установленных по проекту ВНИИгидроугля углесосов (рабочий, резервный и «в ремонте»), оставив два: рабочий и резервный, чем ухудшил себе жизнь, так как ремонты пришлось производить сверх скоро. А на оставшемся свободным фундаменте установил бустерный землесос ЗГМ–Зм с числом оборотов 750 в минуту и высотой всасывания из–за этого 6 метров. Бустер подавал пульпу в оставшиеся два углесоса попеременно, чем тоже не улучшил ремонт, а себе жизнь, т.к. землесос вообще был без резерва. Но этим действием он ликвидировал во многом большую опасность, а своим возросшим рабочим временем он не особенно был угнетен.

Как водится, «ученые» быстренько присвоили себе и это техническое решение Гонилова и в следующих своих проектах беззастенчиво стали его применять. В душе они, конечно, чувствовали свою ущербность и неумение найти приемлемый технический выход, но и опасались последствий уж слишком явного своего просчета, впрочем, вполне бессовестно и опасно пущенного в жизнь ради своего шкурного, в общем–то, интереса.

Стандартная ситуация по гидротранспорту может быть рассмотрена на примере шахт «Байдаевская_Северная» №1 и «Байдаевская–Северная №2, позднее объединенных в одну шахту «Юбилейная». Гидротранспорт по трубопроводам осуществляется из зумпфа на «дне» шахты по стволу, затем по поверхности на 10–11 километров до Центральной обогатительной фабрики «Кузнецкая», откуда уже обогащенный, обезвоженный и высушенный уголь поступает по ленточному конвейеру на коксохимпроизводство, на Западно–Сибирский металлургический комбинат. Со «дна» шахты его выкачивают одноступенчатый землесос и двухступенчатый (два последовательно соединенных патрубком рабочих колеса ) углесос, труба от которого на поверхности заведена в другой двухступенчатый углесос, который и доставляет пульпу до фабрики. Непрерывное гидравлическое соединение трех машин позволяет не потерять излишний напор при переходе от одной машины к другой, что произошло бы, если их соединить через какую–либо емкость. Но прямое соединение трех машин делает менее надежной их систему. Если надежность каждой машины равна 0.8, то надежность всей системы из трех машин составит 0.8 х 0.8 х 0.8 = 0.5, т.е. очень низкая: половину времени система должна быть «в отказе». Поэтому имеется 100–процентный резерв у углесосов, землесос, как надежная машина работает без резерва. Таким образом, надежность системы достигает ориентировочно 100 процентов. Но надежностью должен обладать и сам трубопровод, изнашивающийся и отказывающий, как и все остальное. К нему мы и приступим.

Как выше было сказано, толщина стенки трубопровода составляла 17 мм при необходимой по давлению в трубопроводе 5 мм. Это не просто лишний расход металла, а строгая необходимость – трубы изнашиваются на глазах. Каждые 80–100 тысяч тонн пропущенного по трубе угля «съедают» 1 мм диаметра трубы в нижней ее части. Каждая труба в год пропускает около миллиона тонн угля, значит, толщина ее стенки уменьшается на 11 мм из 17 мм. Другими словами, срок службы трубы составляет год, а горячекатаные высоконапорные трубы такого диаметра очень дороги. Износ трубы происходит узкой полосой, по ее нижней части, и этот факт помог решить вопрос до некоторой степени. После года работы сваренный трубопровод резали на отрезки по 40–50 метров и поворачивали на 120 градусов, а потом опять сваривали, заменяя при этом все колена на поворотах, не подлежащие развороту. Через год операция повторялась, через три года вся труба заменялась на новую, опять на три года. Если бы, например, железнодорожные рельсы и шпалы менялись на новые с такой же периодичностью, то, наверное, Стефенсон не был бы известен истории. Эта постоянная тягомотина очень дестабилизировала работу гидрошахт и являлась причиной многочисленных аварий, происходивших от разрыва труб и забучивания их углем после места утечки воды. Теоретически стенка в 5 мм должна была держать напор, но трубы попадались с браком, износ в каком–то специфическом месте оказывался больше расчетного, поэтому трубы разрывались непредсказуемо, а пульпа попадала в ручьи, а затем в реки, загрязняя их. Тем боле, что на обогатительной фабрике в качестве флотореагента при обогащении флотацией применялся керосин с химическими добавками и при оборотном технологическом водоснабжении попадал снова в пульпу.

Причиной колоссального износа труб, задвижек и углесосов являлась все та же «малооперационность и непрерывность» технологии, в которую требовалось верить, а не обсуждать. Ведь гидротранспортировался практически рядовой уголь, ограниченный верхним размером зерна 100 мм, чтобы кусок проходил в колесо углесоса. Первые же опыты показали, что надо бы уменьшить предельный размер зерен пульпы, скажем, до трех миллиметров и тогда бы куча неразрешимых и, в конечном счете, приведших к краху технологии, проблем были бы автоматически разрешены. Но ученые «идеологи» смертно стояли на малооперационности технологического процесса. Можно было бы поставить простой грохот перед зумпфом, куда поступала пульпа самотеком, и надрешетный продукт отправить из шахты традиционным способом в скипах, а затем в железнодорожных вагонах. Тогда не пришлось бы выдумывать идиотские высоконапорные углесосы, трубы бы служили практически вечно. Можно было бы вместо углесосов применить те же самые многоступенчатые центробежные насосы, которые подавали высоконапорную воду в шахту. Но тогда бы гидравлическая технология была бы простой добавкой к уже давно существующей «сухой» технологии, чего «основоположники» никак допустить не могли. По их мнению, весь мир должен был от многовековой традиции отказаться и единодушно перейти к «их» технологии. Воистину человек не знает, что творит.

Гидротранспорт угля с диаметром частиц менее трех миллиметров в трубах в гидравлическом смысле мало бы отличался от перекачки чистой воды. Кусочки такие бы не тащились по дну трубы, как крупные частицы, изнашивая его, а «сальтировали» под действием турбулентности потока. То есть, частицы, ударившись о дно, подпрыгивали бы и большую часть пути пролетали бы во взвешенном состоянии, затем на долю секунды, снова ударившись о дно, опять взвешивались в потоке. Для того чтобы тащить по дну крупные частицы угля надо иметь довольно высокую скорость потока воды. Но ведь вся пустая порода, без попутной (по необходимости) выемки которой не обходится ни одна шахта в мире, все по той же пресловутой «однооперационности–малооперационности» также выдавалась совместно с углем, а не отдельно как на обычных шахтах. Тем самым создавалась «экономия» на горных работах по сравнению с традиционными шахтами, но эта псевдоэкономия потом сказывалась дополнительными затратами при обогащении угля, так как приходилось извлекать из угля намного (процентов на 10–15) большее количество породы и куда–то ее девать. Переложив на себестоимость обогащения свою «экономию», «основоположники» делали вид, что этот детский фокус никто не разгадает.

Но не в этом сейчас дело. Дело в том, что для протаскивания по дну гидроуглепровода большого куска породы требовалось в два с половиной раза большее усилие, чем для протаскивания угля. Значит, скорость воды должна быть соответственно большая, а потери напора на гидротранспортирование уже в квадрате зависят от скорости воды, а значит и расход электроэнергии, и износ самого трубопровода. В общем, дурь сплошная в угоду отвлеченной от жизни идее, чисто пропагандистской, рассчитанной на прямых дураков. Весь персонал института ВНИИгидроуголь был вымуштрован основоположником на «заповедях» типа «однооперационности» и многих других, таких как «малооперационность», «непрерывность», «универсальность» и на табу, неисполнение которых каралось или не продвижением по службе, или непредставлением возможности заниматься диссертацией, или открытым пренебрежением и насмешками «основателя», а заканчивалось неотвратимым увольнением. Ставший «стабильным», коллектив был вымуштрован и послушен, назубок знал как «заповеди», так и «табу» и только «славил» своего «учителя». В конечном счете, все это закончилось плачевно. Самого «основоположника» вышестоящие начальники, которым он надоел своей «манией величия», выгнали из института, а технология «приказала долго жить», а вместе с ней и все разумное, что в ней имелось. Жалко конечно. Я, наверное, не доживу до того, когда Березовского постигнет та же участь, но вряд ли от него останется что–нибудь разумное, кроме, разумеется, денег. Но это я так сказать, отвлекся.

Проблемы обогащения–обезвоживания угля после его гидродобычи.

Тащить по дну крупный кусок угля, как сказано выше, приводит к повышенным затратам энергии, но энергия не исчезает, она превращается в работу, работу по истиранию угля в тонкий порошок. Уголь хрупок, но разрушается на очень острогранные куски, такова его природа. После трубопровода эти куски становятся кругленькими как речная или морская галька. Все лишнее превратилось в тонкую пыль. Крупные куски становятся более округлыми, так как волочатся по дну. Мелкие куски менее подвержены окатыванию, так как большую часть пути они находились во взвешенном состоянии. То же самое наблюдается и при самотечном гидротранспорте, в открытом потоке в желобах.

Проследим путь угля при гидротранспорте с точки зрения его измельчаемости. Как я уже отметил, уголь хрупок, а куски его, отбитые от забоя, острогранны. При самотечном гидротранспорте острые грани и углы истираются в тонкую пыль и кусочки приходят к камере гидроподъема окатанные как гальки. Перед зумпфом стоит молотковая дробилка с классификационной решеткой 100 х1ОО мм. Дробление происходит ударом молотков, при этом под удары попадают практически все кусочки угля, и мелкие, и крупные, так как обороты дробилки высоки, 1000 оборотов в минуту. При скорости пульпы 4 метра в секунду она находится в дробилке диаметром 0.8 метра 0.2 секунды. За 0.2 секунды ротор дробилки сделает более 3 оборотов. На роторе насажано 4 ряда молотков. Таким образом, по каждому кусочку угля, прежде чем он выскочит сквозь решетку, теоретически придется 12 ударов молотком дробилки, причем по всем кусочкам, и требующим дробления, и не требующим.

Чтобы не переизмельчать уголь, ученые пытались применить более «щадящие» дробилки, например конусные, но прока не вышло. Дело в том, что с пульпой попадает много металла, от лопаты до кувалды, так как уроненное что–то в пульпу, уносится ею мгновенно, не догонишь. А лопата или кувалда, попавшая в конусную дробилку, мгновенно выводит ее из строя. Попытались ловить металл в потоке магнитами, но и из этого ничего не вышло. Молотковая дробилка ничего не боится. Попавшую туда металлическую лопату за считанные секунды дробилка превращает в аккуратненький металлический шар. Кувалда может там греметь внутри хоть полсмены, не причиняя особого вреда ей, так что остановились на молотковой дробилке. Так что окатавшиеся при самотечном гидротранспорте кусочки угля и ставшие более–менее стабильными, вновь раскалываются и вновь получают острогранные формы и тещины в дробилке и снова готовы к интенсивному измельчению.

А, между прочим, насос или углесос – это, в общем, тоже дробилка, только не молотковая, а так называемая, роторная. В ней разрушение производят не молотки, а плиты, о которые ударяется уголь, а плиты – это лопасти углесоса, скорость у которых в полтора раза выше, чем в молотковой дробилке. Уголь последовательно проходит три рабочих колеса: землесоса и двухступенчатого углесоса и снова начинает окатываться в трубе до поверхности. Окатавшись, кусок снова проходит двухступенчатый углесос, раскалываясь и вновь приобретая острые грани и углы, которые в течение 10–километрового гидротранспорта опять срезаются окатыванием.

На обогатительную фабрику попадает уголь крупностью 0–3 мм в диаметре с абсолютно незначительным содержанием более крупных классов, хотя из зумпфа отправился крупностью 0–100 мм. «Основоположник» не захотел, другого слова не найти, отгрохотить уголь на два класса перед зумпфом (0–3 и более 3 мм). Затем первый класс отправить гидротранспортом, а второй – обычным транспортом, но получил за свое «малооперационное» упрямство весь уголь класса 0–3 мм, очень дорого обогащаемый, практически не поддающийся обезвоживанию и опасный по взрыву при термической сушке. Для этого он применил совершенно неэффективные, попросту идиотские машины (углесосы), подверг сумасшедшему износу всю свою «однооперационную» технологическую цепочку и затратил кучу электроэнергии для создания высокотурбулентного вместо низкотурбулентного, чуть ли не ламинарного, потока в трубе.

Можно подумать, что я пишу эти строки, как говорится, оценивая «задним умом» ставшие только теперь известными факты, а Мучнику неизвестные при проектировании гидрошахт «Байдаевских–Северных». Первая шахта «Байдаевская–Северная» сдана в эксплуатацию в 1965 году, вторая – в 1966 году. В 1963 году я был на преддипломной практике на Яновском гидроруднике в Донбассе, сданном в эксплуатацию не позднее 1958 года. И я уже описывал, что вместо одной шахты было построено четыре, а весь энергетический уголь шел в рядовом виде по трубе на обезвоживающую фабрику. Там работали уже углесосы. И все вышеописанные последствия не только были видны невооруженным глазом, но даже исследованы (проведены гранулометрические работы на угле, запротоколированы наработки на отказ и ремонтопригодность углесосов оценен совместный гидротранспорт угля и пустой породы и т.д.). Гидроучасток на шахте «Коксовая» в Кузбассе также был статистически исследован с 1956 года. Гидрошахта «Полысаевская–Северная» работала с 1958 года только благодаря мудрости ее главного инженера. Что же, этого опыта было мало, чтобы разобраться, что к чему и запроектировать «Байдаевские–Северные» как надо? Но нет, вместо одной шахты опять построили две, которые уже эксплуатационники на следующем горизонте объединили в одну. Опять углесосы, переизмельчение угля, перерасход электроэнергии, строительство рядом с железной дорогой гидротранспортной трубы. Нет, я не наговариваю на «святого» ученого. Это карьерист, который ради своего «Я» готов был на любую подлость, ради «малооперационности», «поточности», «универсальности» и прочая, которые получить в его технологии было просто невозможно по самой их сути.

Прежде чем показать, как влияет измельчение угля сверх меры на себестоимость обогащения его, надо объяснить, в чем тут дело. В СССР уголь традиционно обогащается методами отсадки и флотации, другие принципы обогащения, широко используемые на Западе (обогащение в «тяжелых» средах, в гидроциклонах, «реожелобах» и пр.), у нас не применяются. Обогащение отсадкой производит в двух типах машин, сооруженных на одном принципе, но по разным классам угля: мелкая отсадка для угля класса 1 (0.5) – 13 мм и крупная отсадка класса 13–150 мм. Уголь крупнее 150 мм дробят перед отсадкой для усреднения процесса «всплывания» угля над породой. Флотируется класс 0 – 1 (0.5) мм.

Отсадка – это, грубо говоря, встряхивание угля и породы в воде с помощью струй сжатого воздуха. При этом порода и уголь как бы взвешиваются в воде, масса становится как бы полуплавучей и очень рыхлой. Более тяжелая (в два с половиной раза) порода проваливается сквозь уголь на наклонное дно и стекает по нему к ковшовому элеватору, который ее удаляет из емкости. Более легкий уголь скользит по уже опустившейся на дно породе к другому ковшовому элеватору и удаляется им. Вот и весь процесс, достаточно эффективный и дешевый. Понятно теперь почему отсадка производится отдельно, по классам, так легче разделить «тяжелые» и легкие «куски». Надо, чтобы куски угля и породы были соизмеримы по размеру. Регулирование процесса идет с помощью регулировки количества и давления воздуха.

Обогащение флотацией довольно технологически сложный процесс, требующий больших площадей и довольно сложного оборудования, больших емкостей. Смесь мелкого угля и воды с добавлением керосина и специальных химических добавок в большой емкости постоянно перемешивается, так называемым, импеллером, который одновременно с перемешиванием засасывает на глубину воздух. Частички угля смачиваются керосином и обволакиваются его тонкой пленкой, а частички породы «керосинофобны», не смачиваются им. На керосиновую пленку угля налипают пузырьки воздуха, находящиеся в воде от импеллера. Когда налипнет достаточно пузырьков, частичка угля всплывает на поверхность. С поверхности частички удаляют специальными скребками и отправляют этот флотоконцентрат на дополнительные процессы. Частички породы опускаются на дно воронкообразной формы и шламовым насосом отправляются с частью воды в радиальные сгустители опять же с конусообразным дном, по которому по кругу ходит скребок, подгоняющий шлам к центру сгустителя, откуда опять, уже более густой, шлам отправляется насосом на отвал, а осветленная вода возвращается в технологический процесс.

Флотоконцентрат также направляется на радиальные сгустители, естественно, другие, свои. Сгущенный флотоконцентрат направляется на многочисленные вакуумфильтры – специальные мешки из ткани в других мешках, из резины, из промежутка, между которыми вакуумными насосами откачивается лишняя вода. Воды удается откачать не очень много. Каждую частичку угля окружает пленка воды, из–за поверхностного натяжения которой отсосать ее невозможно, ведь вакуум не беспределен, а зависит от веса земной атмосферы (около 11 метров водяного столба, 760 мм – ртутного). В мелком угле содержится около 20 процентов этой неудалимой влаги, которая зимой смерзается в железнодорожных вагонах в камень весом в 60 тонн. Нельзя такой мокрый уголь отправлять и в коксохимическую печь. Поэтому флотоконцентрат сушат совместно с концентратом, обогащенным отсадкой. Иначе желеобразную массу не высушишь. Сушить можно в существующих трубах–сушилках или барабанных сушилках только сыпучий уголь, но не текучий. Себестоимость процессов обогащения крупной, мелкой отсадок и флотации соотносится как 1 : 1.5 : 3.5.

Барабанные сушилки, более прогрессивная технология сушки и заключается в следующем. Имеется барабан, с полочками внутри, диаметром 3–4 метра и длиной метров пятнадцать–двадцать, целиком, в чуть наклонном положении, вращающийся на катках. Во вращающийся барабан, в приподнятую его часть, непрерывно сыпется уголь, который пересыпается внутри его с полочки на полочку и перемещается к выходу в нижней его наклоненной части под действием собственного веса и полочек, наклоненных к оси барабана и смещающих поток угля вдоль его оси. Высыпается уголь из барабана уже сухой, влажностью не более 7 процентов зимой, такой не смерзается и сыпуч. Забыл сказать, часть угля сжигается в специальной котельной и в барабан подается горячий воздух и горячие топочные газы, градусов под 800 по Цельсию, иначе барабан и километровой длины не высушит уголь одним только пересыпанием с полочки на полочку.

В этом заключается опасность. Дело в том, что, как уже я сказал выше, летучие вещества при такой температуре превращаются в пары и газ и взрываются, если их много. Так называемые газовые угли содержат летучих веществ до 35 процентов, и сушить их одни, без присадки так называемых «тощих» или «жирных» углей с низким содержанием летучих веществ категорически запрещено – взрыв неизбежен. На этом и погорели благодаря «малооперационности», «непрерывности» и «универсальности» технологического процесса гидродобычи по Мучнику. Обогатительная фабрика «Кузнецкая», перерабатывающая уголь с гидрошахт, взорвалась. Погибло две женщины, нескольких человек ранило, разворотило сушильный цех, упало несколько секций километровой эстакады, по ленточным конвейерам которой транспортировался сухой угольный концентрат на коксохимпроизводство Западно–Сибирского металлургического комбината. Виноватых не нашли, хотя виновные, я считаю, были.

Институт ВНИИгидроуголь прямо виновен в том, что дал заведомо неправильные исходные данные о гранулометрическом составе поступающего на переработку угля в потоке воды и коэффициенте неравномерности потока марок угля для проектирования Центральной обогатительной фабрики «Кузнецкая» проектному институту по проектированию обогатительных фабрик из Новосибирска. Институт, проектирующий шахту, обязан дать научно обоснованный прогноз гранулометрического состава угля с тем, чтобы проектировщики обогатительного процесса смогли рассчитать количество оборудования и площадей для его установки для крупной и мелкой отсадок, флотации, сгущения, фильтрации и сушки. Гранулометрический состав – это первооснова проекта фабрики. Кроме того, фабрика, обогащающая уголь традиционных шахт, т.е. с железнодорожных «колес», рассматривает коэффициент неравномерности поступления продукта, в процесс исходя из своих технологических возможностей, т.к. между разгрузкой железнодорожных вагонов с рядовым углем и началом процесса обогащения имеется склад рядового угля, и фабрика не зависит от расписания движения угольных поездов. В случае же гидрошахты и гидротранспорта уголь на фабрику поступает в смеси с водой в постоянном объеме по пульпе, но отнюдь не по содержанию самого угля в пульпе. Иногда пульпа идет с гидрошахты «густая», иногда «жидкая», иногда почти одна вода.

Надо сказать, что обычно фабрики при традиционной технологии проектируются на строго дозированную и постоянную величину отношения твердого (Т) к жидкому (Ж), которое равняется 1 : 3. В этом случае процесс идет эффективно и засорение концентрата породой и попадание угля в отходы обогащения минимальны, так как обогатители пришли к пониманию даже «стесненного» осаждения породы и «всплытия» угля в ней. Породная «подушка» в отсадочных машинах должна быть всегда постоянна по толщине, чтобы «встряхивающий» воздух мог преодолевать ее беспрепятственно. Процесс флотации должен быть отрегулирован по содержанию твердых частиц в воде, чтобы задать расход флотореагента, не перерасходуя дорогой продукт, но и не допуская его недостаток. Если проектировщики обогатительной фабрики на «сухом» угле обычно задают эти параметры сами, то в случае гидродобычи и гидротранспорта эти параметры им должны предоставить проектировщики гидрошахты и гидротранспорта, т.е. институт ВНИИгидроуголь. Безусловно, институт мог выдать такие параметры, ибо накопленный опыт гидродобычи и гидротранспорта это позволял, о чем я говорил выше. Но параметры эти были «страшные», из ряда вон выходящие. По ним проектировщики вынуждены были бы запроектировать тройную мощность обогатительной фабрики на расчетный объем угля, а по флотации, сгущению, фильтрации и сушке угля – в пять–шесть раз больший, чем при обогащении угля от обычной традиционной технологии.

Знай, проектировщики неравномерность содержания твердой фазы в пульпе, они бы предусмотрели предварительное обезвоживание угля, запроектировали бы трехсот процентный резерв всего оборудования и так далее. Знамо дело, они не стали бы скрывать ни от кого от высоких руководителей эти свои расчеты и мнения о «новой малооперационной, универсальной, поточной и проч.» технологии, которая за все свои «выгоды» заставляла платить переработчиков их угля. Опасаясь этого, а больше того, желая, во что бы то ни стало толкать ее на просторах СССР, «специалисты» ВНИИгидроугля врали напропалую, нагло, беззастенчиво, опасно и пренебрежительно, как будто собрались завтра умереть и не видеть своего стыда, я уже не говорю об ответственности. Это типичная черта евреев, храбрых и наглых, в общем–то, людей.

Они наврали гранулометрический состав угля, в результате чего мощности флотации хватало только на 30 процентов добычи, а мощности отсадки простаивали, что привело к «перекосу» всего технологического процесса. Не справлялась сушка угля, так как мелкий уголь сушить труднее и требуются большие затраты тепла и самого количества сушильных барабанов. Они наврали коэффициент неравномерности консистенции гидросмеси, назвав его 1.15, когда он на самом деле был 2.5, что привело к нестационарности технологического процесса обогащения и грандиозным потерям угля в нем, остановкам гидрошахты, так как заливаемая пустой водой обогатительная фабрика вынуждена была останавливать подачу оборотной воды на шахту.

Но самое главное, они скрыли от проектировщиков фабрики, что марочный состав угля будет непостоянен, выдав заведомо ложные сведения, что угля марки «жирный» будет 40 процентов, а марки «газовый» соответственно – 60 процентов в неизменном соотношении, что обеспечивало безопасную их совместную сушку. Весь предшествующий опыт показывал, что этого достичь не удастся, но «основоположники» официально удостоверили, что это будет именно так. Проектировщикам фабрики ничего не оставалось делать, как по этим данным отказаться от бункеризации угля обеих марок перед сушкой с тем, чтобы дозировано подавать их на сушку в требуемой пропорции. И грандиозный взрыв в сушильном барабане.

После взрыва фабрику реконструировали, построили требуемые бункера, в четыре раза увеличили фронт флотации, сгущения, фильтрации, в полтора раза – сушки, выбросили лишние отсадочные машины и всеми этими грандиозными капитальными затратами так и не добились кардинального изменения ситуации. Кардинально – это надо бы построить рядом еще одну фабрику, вдвое мощнее прежней, но деньги в стране уже были в дефиците, на войну не хватало уже денег. Мучника сняли с директоров ВНИИгидроугля, припомнив ему прежние прегрешения, а особо – хождение в большие верха, заставившее здравомыслящих крепких, знающих что почем, мужиков из Минуглепрома СССР, плясать под дудку недоучки и наглеца, не знавшего, по большому счету, что такое шахта.

Потери угля при гидродобыче.

Потери угля, как при традиционной, так и гидравлической технологиях добычи угля, делятся на общешахтные и эксплуатационные. Общешахтные потери – это потери угля в целиках под объектами горного производства (около капитальных выработок, по границам горного отвода, шахтного поля, под горнотехническими сооружениями). Под объектами, не связанными с объектами горного производства (под водоемами, природными объектами, коммуникациями и пр.). Этот вид потерь при обеих технологиях практически одинаков.

Эксплуатационные потери – это потери угля в массиве его, в пластах, и потери отделенного от массива, отбитого угля. Потери отбитого от массива угля – это потери в местах погрузки, разгрузки, на подземном транспорте. Эти потери вообще невелики, и ими можно пренебречь при сравнении технологий добычи. Эксплуатационные потери угля в массиве – это потери в недоработанной части целиков, в целиках внутри выемочного участка, собственно предназначенных к выемке, но по горным условиям, в основном из–за горного давления, не вынутых. Вот эти потери надо сравнивать по обеим технологиям и разница тут очень большая.

При обычной технологии в 95 процентах случаев уголь вынимается в лавах, которые не могут продвигаться, если уголь весь не вынут. Потери тут возникают только, если, например, не вся мощность пласта вынимается. Эти потери, как правило, составляют несколько процентов, от нуля до одного–трех. При гидродобыче же система разработки совершенно другая. Здесь проходятся параллельно друг другу горные выработки через 5–7 метров, как зубья у расчески, а оставшиеся между ними целики вынимают дистанционно струей гидромонитора (так называемыми заходками, например 6 х 6 метров) без крепления выработанного пространства, и до тех пор, пока кровля не обвалится. Затем гидромонитор оттаскивается на 5–6 метров по штреку, и эти операции продолжаются до бесконечности. Вопрос о том, сколько квадратных метров из 36 вымоется струей за время до обвала кровли или до тех пор, пока струя не перестанет отбивать уголь, а станет его лишь «лизать» своими остатками, распавшимися на отдельные капельки. О, тут играет роль бесконечное обилие факторов, от крепости угля и кровли, давления воды, ее засоренности и изношенности оборудования до квалификации гидромониторщика. Потери колеблются от 15 до 35 процентов, составляя в среднем около 25.

Надо обратить внимание на то, что при обычной технологии добычи угля маркшейдер (подземный геодезист) с большой точностью определяет объем выработанного пространства, а, значит, и объем добытого угля. При выемке струей никакой маркшейдер не полезет в выработанное, но не закрепленное, пространство, готовое рухнуть в любую минуту. Заглянуть туда, конечно, можно из штрека, но не более. За одну смену отрабатывается несколько заходок на каждый гидромонитор, а гидромониторов работает одновременно до 8 штук. Поэтому чистота выемки угля в заходке зависит только от гидромониторщика и его начальника. Дело в том, что возникшая неконтролируемость стала использоваться советским народом, шустро научившимся использовать всякую возможность типа «подливать воду в бензин на американских заправках». А «возможность», в свою очередь, возникла из–за советского, еще ленинского, «учета и контроля» и социалистического принципа «от каждого по его возможности, каждому – по результатам его труда». Другими словами, когда весь мир перешел на повременную оплату труда, в СССР, наоборот, усиливали сдельную оплату труда, совершенно неэффективную в смысле качества произведенного товара.

В СССР считали каждый шов портнихи, каждый квадратный сантиметр у асфальтировщика, каждый забитый костыль у путевых рабочих, каждый килограмм угля, добытый забойщиком, и платили именно за эти «показатели труда». Что можно было подсчитать у гидромониторщика? Количество разработанных заходок. Чем больше заходок, тем выше зарплата. Естественно, что заходки гидромониторщики стали «недомывать». Они вынимали их пока струя действовала эффективно, и бросали, как только эффект выемки снижался, обрушая кровлю все той же струей. Доказать ничего было нельзя, а иногда начальнику это как раз было и нужно, так как план – закон добычи угля выполнялся зачастую именно таким образом, на маркшейдерских планах. Когда этот «метод» дошел до всех и каждого, потери угля в недрах достигли гигантских величин, 50 процентов. Тогда начали «борьбу с потерями» методом нагоняев, накачек и уговоров, ведь других в арсенале не было и не могло быть по самой сути проблемы.

Весь добытый уголь определялся по выходу концентрата на обогатительной фабрике, потом «обратным» ходом доходили до каждого забоя. Других способов не было. Делалось это так. Допустим, за сутки фабрика произвела отгрузку концентрата в количестве 10000 тонн. К этой величине добавлял «планово–фактическую» зольность, «рассчитанную» по породным прослойкам в пластах угля, по естественной засоренности в пути следования и т.д., то есть фактически брали почти, что с потолка. На гидрошахте «Байдаевская–Северная» такая «потолочная» зольность составляла около 20 процентов, а от пласта к пласту угля изменялась от 6 процентов (пласт №30) до 45 процентов (пласт № 20 – слоистый пирог из угольных и породных пачек). Но, такую «плановую» зольность рассчитали по «плановому» проценту «участия» пластов в общей добыче, т.е. из суммы добычи каждого пласта в общем объеме. Но, опять–таки, фактическое участие пластов в общей добыче почти всегда не совпадало с «плановым».

Чтобы определить «планово–фактическую» зольность (идиотское словосочетание?), подсчитывали начерно, сколько квадратных метров вынуто каждого из участвующих в общей добыче пластов угля за месяц. Умножая на мощность, получали виртуальную добычу из каждого пласта, зольность которых была известна по количеству прослойков в них породы. Но прослойки породы – это далеко не вся порода, поступающая в уголь. Иногда гораздо больше породы поступало из, так называемой, ложной, легко обрушающейся кровли. Кроме того, надо было учесть выработки, целиком проходимые по породе, которая тоже поступала в уголь. В общем, черт ногу сломит, но цифра «планово–фактической зольности рядового угля» все же, после длительных, утомительных и приблизительных расчетов все же получалась. Вот эту виртуальную «зольность» и прибавляли к угольному концентрату, отгруженному обогатительной фабрикой потребителю по строго определенному весу или объему. Получалась «добыча рядового угля гидрошахтой».

Эта «добыча» делилась между участками, пластами, бригадами иногда честно, иногда нечестно. К примеру, данная бригада очень перевыполнила план добычи и заработала много денег, а другая бригада – мало. Надо подравнять. Маркшейдеру давалось задание «уменьшить мощность пласта» у первой и немного «увеличить» – у второй, чтобы «всем сестрам – по серьгам». Какой же дурак при этом будет работать честно, не бросая, недомытыми заходки. Наоборот, выгодно бросать недомытые заходки – авось, кто–то будет почестнее и будет их домывать, как положено, а своим углем поделится с нерадивым, но хитрым.

Доходило до того, что бригада, начиная погашение первой заходки в штреке с запасами угля 4–5 тысяч тонн, сразу же после погашения первой заходки, обычно в ночную смену, оттаскивала гидромонитор не на 6 метров, как положено, а сразу к концу штрека, метров на 250. Загасив первую и последнюю заходку, перекрывала обрушенными породами возможность контроля и замера, говоря, что весь штрек погашен, как и положено, последовательными заходками по 6 метров, пойди проверь! Таким образом, на бумаге и маркшейдерских планах появлялась заштрихованная «отработанная» полоса, хотя уголь там как лежал миллионы лет, так и остался лежать, и доступ к нему был перекрыт обрушенными породами кровли навсегда.

Из 5000 тонн, на подготовку которых затрачены огромные деньги и труд, добыто всего 200–300 тонн. При такой вакханалии, перед учеными ВНИИгидроугля была поставлена задача: найти способ замера количества угля и его зольности в потоке воды, задача архисложная. Хотя, например, капиталисты даже не могли представить себе такую проблему. Они просто платили рабочим повременно, и тем не было нужды так жестоко «хитрить», а «планов производства» у них не было, и за его невыполнение не наказывали руководителей. Это не вина, конечно, гидротехнологии добычи угля, но так уж совпало, что дутая сверх меры технология попала на «развитой» социализм, при котором рабочих надо было заставлять работать варварской системой оплаты труда. Не заставили, они нашли отдушину, и лихо ей пользовались. Как говорится, на каждый яд – есть противоядие.

Само собой разумеется, что обогатители знали все эти проблемы гидрошахты и тоже ими пользовались, себе в разгильдяйство и безнаказанность, но об этом в следующем разделе.

Потери угля от гидродобычи при его обогащении.

Потери угля при обогащении классифицируются на:

зависящие от качества поступающего на фабрику угля;

связанные с принятой технологией обогащения;

связанные с нарушением принятой технологии;

зависящие от организации и управления производством.

Выше мы рассмотрели вопросы, связанные с проектным заданием, выданным ВНИИгидроуглем для проектирования обогатительных фабрик, получающих уголь по трубе в смеси с водой. Данные эти были сфальсифицированы, поэтому фабрики спроектированы не на то, что в действительности должны были обогащать. Сама технология обогащения принята по последнему слову техники, но объем процессов в ней выбран в соответствии с заданием, т.е. неверным, не соответствующим качеству поступающего угля. Наложила свой отпечаток и неравномерность углепотока, с которой раньше обогатители никогда не сталкивались, так как сами подавали в процесс обогащения столько его в минуту, сколько требовал стационарный процесс, как отсадки, так и флотации, сгущения продуктов, их фильтрации и сушки.

Что мог сделать главный инженер на такой, построенной без его участия, фабрике? Какие чувства он мог испытывать? Только чувство обреченности. Он ничего практически не мог предпринять. В отходах отсадки невооруженным глазом и без всяких исследований можно было видеть много кусочков угля, которые должны были быть не здесь, в отходах обогащения, а в концентрате. Зольность флотохвостов составляла 30 процентов, когда должна была составлять как минимум 70 процентов. Ведь перерабатываемый уголь относился к легкообогатимым углям, имеющим очень мало, так называемых, сростков угля и породы, когда контакт угля и породы очень крепкий и такие кусочки сросшихся породы и угля имеют средний вес отличный как от угля, так и от породы. Поэтому уголь и порода легко разделяются при гравитационных способах обогащения (легкообогатимые), а уголь, имеющий сростки, труднообогатим, так как сростки мало отличаются по удельному весу, как от угля, так и от породы. Директоров и главных инженеров меняли как перчатки, но эффективность обогащения не повышалась, да и не могла быть повышена на данной фабрике. Можно было ее остановить, сломать и построить взамен новую, более мощную, совсем с другими технологическими линиями и их объемом переработки, но кому это было нужно при социализме? Большие начальники знали только слово: давай–давай, и очень боялись оказаться виноватыми, если бы захотели поднять этот вопрос. Вдруг спросят: а ты где был? Мучник, заваривая эту кашу, хорошо понимал, что виноватых никто искать не будет. Ведь его сняли с работы не за врыв на обогатительной фабрике, за это надо было сажать в тюрьму, а за «совокупность» посторонних совсем прегрешений, которые и описать почти невозможно. Но ему отомстили просто за «высовывание», поставившее его высокое руководство отчитываться за взрыв на Политбюро ЦК КПСС.

Что должен делать в такой ситуации главный инженер и директор фабрики, которые ничего не могут изменить к лучшему? Они по определению должны работать «спустя рукава». Как может честный человек потребовать устранить мелкие нарушения технологии, из–за которых теряются крохи, когда безукоризненное исполнение обязанностей любого трудящегося приводит к несравненно большим потерям? В результате падает вообще дисциплина труда. Директор держится из–за зарплаты и возможности «поруководить» и знает, что дни его руководства сочтены, хоть вывернись наизнанку. Кроме того, он знает, что на шахте не знают, сколько они добыли угля и никогда не узнают, будь они все хоть архимедами. Вот уже 35 лет гидрошахта «Байдаевская–Северная», переименованная в «Юбилейную», и обогатительная фабрика «Кузнецкая» работают в таком симбиозе.

Между тем, производственный инженер с шахты, видя миллионы тонн угля в отвалах для флотохвостов с зольностью всего 30 процентов и зная, что в Экибастузе, в Казахстане добывается уголь с плановой зольностью 50 процентов и успешно сжигается на сверхмощных электростанциях, засоряя неимоверно окружающую среду, призадумался и выдал техническое решение. Артем Дмитриевич Соснин, очень уважаемый мной человек, бывший директор по производству объединения «Гидроуголь», ныне пенсионер. Это техническое решение возникло у него в голове, когда она болела у него за «план», трудно выполнимый, но за выполнение которого он «отвечал» как директор по производству.

Его предшественники тоже пользовались «подспорьем» из отстойников, когда «горел» план, но делали это по–дилетантски. Они вычерпывали экскаватором желеобразную массу угля из отстойников и складывали в большие кучи, летнее солнце их довольно быстро высушивало до приемлемого уровня, при котором эту массу можно было транспортировать самосвалами до железнодорожных путей и отгружать потребителям по низкой цене. Этот уголь 30–процентной зольности и 20–25- процентной влажности шел в счет выполнения плана добычи по шахте, и его с охотой покупали близлежащие электростанции. Но это было возможно только в летний бездождливый сезон, а лето в Сибири короткое, а атмосферные осадки нормальные, не как в Туркмении. Поэтому этот спорадический процесс не всегда совпадал с трудностями в выполнении плана.

Инженер Соснин нашел решение, чтобы не сушить этот уголь на солнышке, а отгружать его круглый год. Он договорился с ТЭЦ Запсиба, которая находилась километрах в трех от отстойников, об эксперименте. Эксперимент состоял в том, что к желеобразному углю из отстойников подмешивали отходы обогащения отсадочных машин, которые также содержали большой процент угля, но были крупной фракции и сухие, так как воду дренировали сквозь себя. Соотношение того и другого продукта изменяли, пока он не перестал смерзаться зимой и перестал залипать в мельницах электростанции. Это оптимальное соотношение продуктов имело зольность около 40 процентов и соответствующую цену, которую электростанция согласилась платить за него. По традиции эта смесь должна была идти в выполнение плана добычи, ибо она и была давно добыта на этих же шахтах, но потом ее выбросили при обогащении и продолжали выбрасывать по день этого технического решения. Так что, инженер Соснин был вправе включать эту своеобразную «добычу» в план. Но министерские работники так не считали. Они пожелали увеличить план добычи угля Соснину на величину его «рацпредложения». Овчинка для Соснина не стоила выделки, и хорошая идея была на корню подрублена. По сей день уголь качества, много лучшего, чем тот, ради которого работают в Экибастузе, лежит без дела, никому не нужный в нашей великой державе. А «новые русские», они же без образования. Им, во–первых, невдомек, а, во–вторых, не те масштабы, украсть можно и больше и проще.

Эпопея с приборами учета добычи угля при гидротехнологии.

«Озабоченные» невозможностью учета угля, высокие начальники приказали Мучнику создать приборы, которые бы могли в потоке воды определять количество «проплывавшего» угля и его зольность. Создали во ВНИИгидроугле специальную лабораторию, посадили во главе умного еврея Зарецкого Льва Абрамовича или Моисеевича, сейчас уже и не помню. Просидел он над этой проблемой лет 20–25, потом понял, все бросил и ушел на преподавательскую работу в Сибирский металлургический институт.

Я уже говорил и еще повторяю: никого на гнилом Западе такие проблемы не интересуют. Их интересует добытый уголь в вагонах, а в них считать его – плевое дело. Поэтому их опыт и книжки Зарецкому помочь не могли, сколько он их не заказывал специально назначенному для этого дела переводчику. Начали думать своим умом, и пришли к простому решению. Сделать отводок от трубы в корыто и время от времени весь поток направлять туда, наполняя его за строго заданное время. Затем, пульпу из корыта разделить на твердую и жидкую фазы, измерить, сколько жидкого и сколько твердого, определить консистенцию. Затем твердую фазу сжечь и определить, какова ее зольность. Просто и достоверно. Одна беда, что делать это надо каждую минуту, как минимум, тогда достоверность будет очень высока и приемлема для Госстандарта. На это надо будет принять на работу человек 100 и построить им лабораторию с обогатительную фабрику. Не подошло, и стали думать дальше, так как Госстандарт сказал, что процесс контролироваться должен непрерывно и интегрировано давать показания на всевозможные табло. Дело запахло вычислительным центром, как в Центре управления полетом спутников. Но не бросать же? За этим следит высокое начальство, зная, что таких приборов в мире нет, но, не зная, что они миру и не нужны. Были бы нужны, – создали бы, не дожидаясь, когда первая в мире страна победившего социализма сделает это.

Обдумывание этой проблемы показало, что надо точно определять расход пульпы, концентрацию твердых частиц по объему в пульпе и плотность (по–старому удельный вес) твердой фазы, зная заранее, что плотность воды – единица. Расход воды в трубопроводе довольно точно определяли и до Зарецкого по скоростному напору воды с помощью дифференциальных манометров, да, кстати, он не очень сильно и изменялся во времени. Мешала твердая фаза, подпорчивая показания датчиков приборов от удара частиц. Я уже не помню, как, но управу на частицы нашли, и расходомер начал работать как часы. Но это самая легкая часть проблемы.

Концентрацию твердых частиц (фазы) пытались определить с помощью от эхолота (ультразвук) до рентгеновских лучей. На чем остановились, не помню, но как будто проблему решили. Дальше пошло еще труднее. Для определения плотности, а точнее зольности, твердой фазы перепробовали все коротко живущие радиоактивные изотопы, на какие удалось достать разрешение. Начались 90–е годы, и с радиоактивными изотопами стало сложнее, не то, что в 60–х. На одни разрешения всякие ушло несколько лет, что не помешало, конечно, сегодня ребятишкам и любознательным мужикам играть с ними на свалках после ухода Зарецкого на преподавательскую работу.

Каждый из этих трех приборов в отдельности Госстандарт одобрял, но в целом система этих приборов никак не дотягивала до заданной точности отображения действительности, которую уже задали экономисты. Общая ошибка не должна была быть выше, чем, если бы пробы брались в «сухом» угле и сжигались по всем правилам 100–летней давности. Иначе овчинка не стоила выделки. На многочисленные попытки «довести» приборы учета до ума ушло еще лет 5–6, но тут терпение Зарецкого кончилось. Он понял, что до точности прямого отбора проб и их сжигания для получения результата, приборы ему не довести до конца жизни, а потому и нечего стараться, Нобелевская премия ему не нужна посмертно. Если принять во внимание, что он сделал приборы только для вертикального вверх потока, а предстояло еще сделать и для горизонтальных труб, а также для открытого потока, чтобы замерять пульпу из каждого забоя, то он, разумеется, сделал правильно, что бросил эту затею.

Конструкторские потуги ВНИИгидроугля.

Как немедленно оказалось после опытного внедрения гидродобычи, она вовсе не малооперационна, и, тем более не однооперационна, а еще менее универсальна, как ее продекларировал В.С.Мучник в своем дипломном проекте. Все выработки на гидрошахте должны были быть пройдены с наклоном 3.5–4 градуса в сторону главного ствола, а единственный ствол для экономии капитальных вложений должен был вмещать только одну клеть для спуска–подъема немногих людей (производительность труда высока), немного леса для крепления выемочных выработок, отрезков труб для технологической воды и гидромониторов, очень незначительных по габаритам и весу.

Первый облом произошел со стволом. Никто из «основоположников», гордых своей технологией, не вспомнил, что двигатель углесоса мощностью 1600 киловатт, который нужно спустить в шахту, не входит в «экономичную» клеть. Кроме того, сам подъемный канат и сама подъемная машина не могут спускать–поднимать по правилам безопасности десять тонн, которые заключены в этом электродвигателе. «Ученые» разводили руками, а практики нашли решение: они сняли клеть, прикрепили электродвигатель непосредственно к подъемному канату, приварили к нему направляющие «башмаки» от клети и таким образом спустили 6 электродвигателей, чтобы не сорвать введение в эксплуатацию готовой, построенной уже гидрошахты. «Ученые» же запроектировали задним числом новый ствол, наклонный, который и был построен впоследствии только для спуска–подъема этих электродвигателей. Ничего себе, каков коэффициент использования этого ствола, сколько нулей перед первой значащей цифрой после запятой в этом коэффициенте? Двигатели эти спускают–поднимают раз в году по одной штуке. Но без нового ствола шахта вообще не могла работать по «Правилам безопасности в угольных и сланцевых шахтах», раздел «Водоотлив».

Второй облом – это доставка различных грузов в забои: крепежного леса, металла, оборудования, наконец, людей, ибо это предусмотрено все теми же «Правилами…», как говорит Жириновский, однозначно. В слабо наклонных выработках не может действовать рельсовый транспорт, вагонетка по рельсам самопроизвольно разгоняется до бешеной скорости. Центральная часть выработки занята, кроме того, желобами для гидротранспорта. Подземные электровозы не могут буксировать не только состав вагонов, но даже двигать сами себя вверх по уклону. Кроме того, в «малооперационной» гидрошахте по «задумке» Мучника не предусмотрено вообще применение электроэнергии. ВНИИгидроуголь в срочном порядке, не являясь специалистом в области конструирования специальных горных машин, взялся конструировать целую их гамму. Что из этого вышло, я и хочу рассмотреть в некоем порядке. Начну с шахтного подземного вспомогательного транспорта.

В среднем шахта имеет от 50 до 200 километров действующих выработок, гидрошахта не является исключением. Почти по всем из них в обычной шахте проложен рельсовый путь, по которому ездят вагонетки, в основных выработках с помощью электровозов, во вспомогательных – с помощью лебедок, а в иных – с помощью шахтерского плеча. Толкать одну 1–3–х тонную вагонетку по рельсам не такая уж трудная работа, как может показаться на первый взгляд, недаром эту работу выполняли раньше женщины и подростки. В гидрошахте рельсы прокладывать бессмысленно, да и там уже проложены желоба для гидротранспорта угля. Не знаю, думал ли об этом «основоположник», когда изобретал технологию, но первые же опыты гидротехнологии показали, что с доставкой по шахте – неразрешимая проблема. Надо добавить, что, например, на крутом залегании мощных пластов со слоевой их разработкой, только крепежного леса расходуется 50–60 кубометров на 1000 тонн добычи, а при гидродобыче – не меньше. Одной взрывчатки только одним взрывником расходуется за смену от 30 до 100 килограммов. На пологозалегающих пластах средней мощности при комплексной механизации только комбайн весит 12–15 тонн, а весь комплекс весит 300–500 тонн железа, а единичный вес неделимого на части оборудования составляет от 0.2 тонны до 7–10 тонн. Весь грузопоток этот, направленный навстречу углепотоку, составляет от 8 до 10 процентов от этого углепотока. А в целом шахта добывает от 1000 до 10000 тонн в сутки угля. Значит, в забои должно быть доставлено от 80 до 1000 тонн различных грузов в сутки. И гидрошахта практически ничем не отличается в этом смысле от обычной «сухой» шахты. Я это хорошо посчитал, потому что около двух лет работал начальником внутришахтного транспорта именно на гидрошахте.

ВНИИгидроуголь, разумно отказавшись от рельсового транспорта по везде наклонным выработкам, выдал идею монорельсового транспорта, когда монорельс подвешивался к кровле выработки, а вагонетки, очень похожие на люльки канатно–кресельных дорог на горнолыжных курортах, подвешивались к монорельсу на колесиках. Грузоподъемность этих люлек составляла 500 килограммов, а я уже говорил, какие грузы надо было возить. Выдал идею и тут же ее нарисовал, а в качестве локомотива для этих люлек тут же выдумал, так называемые, гиротельферы на монорельсе, так как электроэнергии в гидрошахте не предусматривалось. Это чудо 20 века тоже нарисовали. В нем был гиромаховик, который должен был запасать энергию. Раскручивать маховик надо было специальной турбиной, на которую действовала струя воды от высоконапорного водовода. На водоводе через определенное расстояние должны были быть сооружены отводы с задвижкой и шланг. Видите ли, гиромаховик делал возможным не разогнаться гиротельферу на уклоне сверх меры, ведь при движении вниз он должен был раскручивать этот самый маховик, что не давало ему сильно разгоняться. Идея, в общем–то, красивая, но беда в том, что вся эта конструкция не была отработана ни в конструкторском, ни в технологическом, ни в эксплуатационном аспектах, а поэтому ломались то турбина, то задвижка, то сам маховик, то, редуктор, то еще что–нибудь. Притом стыки монорельса были разработаны так плохо, что на каждом из тысяч этих стыков гиротельфер начинал буксовать.

Но гидрошахта–то работала, и ей был дан план–закон по добыче угля. В общем, выбросили шахтеры гиротельферы, поставили лебедки через каждые 300 метров, провели «не предусмотренную проектом» электроэнергию и стали тягать эти люльки канатом, перецепляя от лебедки к лебедке. Но проявился в полную силу «закон подлости». Очень часто, когда одну из люлек заклинивало на стыке монорельса, рвался канат и ничем не удерживаемые люльки, набирали «сверхзвуковую» скорость, гладко проходя те же самые стыки монорельса и круша все вокруг, в том числе и людей, попадавшихся на их пути. Горнотехническая инспекция запретила эту самодеятельность, но «голь на выдумки хитра», монорельс сдали в металлолом, люльки – тоже, а вместо этого сварили лодки, точную копию речных плоскодонок, и того же приблизительно размера, но не плавающих, а волочащихся по почве горной выработки канатом с помощью лебедки. Правда, лебедки пришлось заменить другими лебедками, раз в десять более мощными. Сами по себе не заскользят, космической скорости не наберут. Вот в этих лодках и возили многие тысячи тонн многие годы, с 1967 года. По–моему, и сейчас на гидрошахте «Юбилейная» возят. А институт ВНИИгидроуголь, под руководством «основателя», напрочь забыл о проблеме, как только шахтеры «изобрели лодки по сухому месту», наверное, посчитав ее решенной раз и навсегда. Грузы двигались со скоростью от 14 до 21 сантиметра в секунду, т.е. от 500 до 700 метров в час, что равно 0.5–0.7 км/ч, ровно в 10 раз меньше, чем идет никуда не спешащий человек.

«Сбросивший с плеч» эту проблему, как решенную, ВНИИгидроуголь забеспокоился о другой транспортной проблеме гидрошахт. Причиной было то, что в институте узнали о серийно выпускаемом гировозе на рельсовом ходу. Этот гировоз был разработан другим институтом специально для очень опасных по метану шахт, на которых на вентиляционном горизонте все еще применяли лошадей, а не электровозы, даже аккумуляторные, так как малейшая искра грозила взрывом всей шахте. Маховик там был весом в 1.7 тонны, а раскручивался он сжатым воздухом. Правда, шахтеры предпочитали лошадей, а не этот гировоз, так как он ломался беспрерывно. ВНИИгидроуголь тут же купил гировоз, снял с него пневмодвигатель и заменил водяной турбиной, а затем притащил на шахту «Юбилейная», где я работал начальником внутришахтного транспорта, для промышленных испытаний. Раскрутив маховик до 1000 оборотов в минуту, этот гировоз мог затащить две вагонетки с кирпичем (опытная нагрузка) на 1200 метров вверх на уклон в 3.5 градуса и маховик у него терял почти всю свою энергию, сокращая обороты с 1000 до 200. Но и эта работа была лучше, чем знаменитая на гидрошахтах лодка на сухом месте.

Однако, непосредственно отвечая за безопасность своих рабочих, я предъявил ряд условий безопасности, которые надо было обеспечить в этой машине в связи с использованием ее на уклоне пути, саморазгон машины на котором мог привести к тяжелым последствиям. Без устранения этих претензий я не соглашался даже близко подпускать гировоз к своей шахте. А недостатки были существенные. 10–ти тонная машина удерживалась от саморазгона по наклонным рельсам соединением ее колес специальной зубчатой муфтой, в свою очередь, соединенной с маховиком через редуктор. Маховик, обладая инерцией, гасил возможность неконтролируемого разгона. Но муфта, то вводилась в зацепление, то выводилась из него вручную, рычагом. Это можно было терпеть, если рельсовый путь горизонтальный, машина далеко не уедет, если муфту расцепили с маховиком, сама остановится. На уклоне – совсем другое дело, машина начинает стремительно набирать скорость на рельсах при расцеплении муфты с маховиком и после набора определенной скорости муфту вообще нельзя ввести в зацепление, так как синхронизаторов не было, раздавался скрежет зубьев, шестеренки не входили в зацепление. Оставалось выпрыгивать из мчащейся машины, а она, 10–тонная громадина, пролетала молнией и, сойдя с рельсов, ломала все вокруг. Случаев таких было несколько, я успевал выпрыгивать, а на пути ее следования стояли посты, никого не пропуская на место испытаний. Я предложил поставить синхронизаторы и «эластичную» муфту сцепления типа гидравлической, обеспечивающей 100–процентное включение муфты в любых условиях. Кроме того, потребовал, чтобы был создан аварийный, не связанный с маховиком тормоз, действующий автоматически, как только гировоз набирал определенную критическую скорость. Мои требования не имели ничего сверхневозможного. Принципиальные решения таких вопросов давно известны. Гировоз увезли и больше его ни на одной из гидрошахт не видели.

Хочу здесь заметить, что в Соединенных штатах идеальные горно–геологические условия, системы разработки, поэтому дедовские, но очень эффективные из–за имеющегося у них комплекса механизации. Так, во многих случаях, уголь из забоев они вывозят самоходными дизельными вагонетками на резиновом ходу, и проблем с доставкой материалов и оборудования в забои у них нет. Оттуда уголь – туда, что потребуется. Почему не позаимствовали у них опыт, не пойму? Зато в начале девяностых годов ВНИИгидроуголь изобрел, так называемый, шнекоход. Они почему–то посчитали, что на колесах ездить можно только в Америке, а в СССР нужен новый движитель. Представьте себе два шнека от мясорубки, лежащих рядом. Только один шнек с левой винтовой линией, а другой – с правой винтовой линией, а вращаются они в разных направлениях, но объединены одной платформой. Вращаясь, они приобретают и поступательное движение, цепляясь за почву. Это, если представить, что фарш стоит на месте, тогда шнек будет ввинчиваться в него как болт в гайку. Красивая идея? Но она до гидрошахт так и не дошла, не успела. Гидрошахты, кроме двух, закрыли, устав от выкрутас ВНИИгидроугля, а ВНИИгидроуголь и поныне жив, сдавая свои площади кооперативам, или по–современному «ООО», «АО» и т.д.

Чтобы закончить с разработками ВНИИгидроугля в области вспомогательного транспорта в гидрошахтах по слабонаклонным выработкам, надо упомянуть дизелевоз и погрузочно–доставочную машину. Дизелевоз спроектировали монорельсовый вместо бесславно почившего в бозе гиротельфера. Все в нем оставили прежнее, а вместо маховика вмонтировали дизель. Машина эта немного поездила по монорельсу, но так как сам монорельс не могли сделать «гладкопроходимым» на стыках, то и эта идея потерпела крах. Погрузочно–доставочная машина, сокращенно ПДМ, также представляла собой дизель, но на гусеничном ходу и возила только себя, да еще немного груза на своей «спине». Она сильно напоминала трелевочный трактор с лесосеки, только сильно уменьшенный в размерах. Успеха не добилась. Ее работа смахивала на еду человека, который сидел в столовой, затем брал ложку, шел с ней на кухню, зачерпывал в кастрюльке и нес эту ложку в столовую, здесь он отправлял ложку в рот и опять шел на кухню. Дизель же применили потому, что он взрывобезопасен и меньше чем карбюраторный бензиновый отравлял замкнутую атмосферу. Американцы применяли его успешно, но все равно ставили на выхлоп довольно дорогую каталитическую очистку, каковой в СССР, разумеется, не было.

Широко развернулись работы по конструированию горных выемочных комбайнов. Ведь и саму гидродобычу бы закрыли на первой же ее промышленной гидрошахте, не сообрази ее главный инженер заменить гидроотбойку механической отбойкой, которую «основоположники» лихо переименовали в механогидравлическую. К этому смелому решению тут же примазались «ученые» и начали скрещивать опять же монитор с зубком, как жирафу с тигром. На проходческий комбайн навесили гидромонитор, потом гидромонитор заменили импульсным водометом, потом – повысителем давления воды. Все эти модернизации, безусловно, имели смысл и право на жизнь. Беда в том, что для их конструкторской «доводки» требовались многие годы и много испытаний в самых различных горно–геологических условиях, чтобы выработать оптимальный вариант безотказной и ремонтопригодной конструкции. Но объемы гидродобычи были малы, а горные инженеры–практики из–за вышеприведенных недостатков очень скептически воспринимали саму идею гидродобычи, с энтузиазмом воспринимая только гидротранспорт. «Основоположники» же, встав в позу непонятых толпой гениев, не желали хоть сколько–нибудь критически оценить свои притязания на «универсальность» своей технологии. И неплохие идеи конструкторов комбинированных машин заглохли. Я считаю, что в этом сыграла и национальная принадлежность заведующего лабораторией горных машин – одного из немногих, русского, из почти двадцати лабораторий. Ему не хватало еврейской наглости, некоторой доли цинизма и пробойности. Он только работал на свои идеи, но не толкал их и, тем более, не дрался за них, хотя, по большому счету, они этого и заслуживали, не в пример другим, еврейским.

Особых успехов добился Отто Майер, стареющий инженер, насильно переселенный из Поволжья в годы войны в Сибирь, создавший механогидравлическую породопроходческую машину, сокращенно МГПП. Весь фокус состоял в том, что для тунелепроходческих машин, какими впоследствии пробуравили три дырки под Ла–Маншем, из Франции в Англию, требовалась очень большая мощность электродвигателей, осуществить которую можно было только в очень большой машине, для угольных шахт непригодной по размерам. Майер создал очень маленькую машину с гигантской мощностью. Вместо электропривода он применил реактивную водяную турбину, работающую на технологической воде гидрошахты. Главной прелестью турбины являлось то, что она очень «плавно», автоматически изменяла число оборотов и усилие резания без изменения мощности в зависимости от крепости разрушаемой породы. На крепких породах она сама по себе уменьшала обороты, увеличивая усилие резания и, наоборот, на слабых породах уменьшала усилие, увеличивая число оборотов, а значит и скорость проходки. Асинхронный электродвигатель, всегда применяемый для таких целей, практически не изменяет оборотов, чуть изменяя «скольжение» ротора относительно статора, но сразу же и «опрокидывается», останавливается и без предохранительных устройств (реле максимального тока) у него «сгорает» обмотка статора от запредельного электрического тока. Саму конструкцию комбайна и его рабочего органа рассматривать нечего, все они приблизительно одинаковы. Жалко, что отсутствие высоконапорной технологической воды на обычных шахтах сузило область применения МГПП, и он никому не понадобился, за исключением «Полысаевской–Северной», где и износился дотла опытный образец. Майер ушел на пенсию, и идея заглохла.

Лаборатории систем разработки и горного давления отдельно для пологих и крутых пластов занимались сизифовым трудом. Которым, впрочем, занималось еще лабораторий сто в ста других институтах Минуглепрома СССР. Поэтому дальнейшие строки относятся не только к ВНИИгидроуглю, но и к прочим, решившим в эпоху советского детерминизма, что все можно определить однозначно математическими формулами. Горное дело, основоположник его научной интерпретации в России, Борис Иванович Бокий, всю жизнь, именно в шахтах, а не за письменным столом, изучая его, недаром назвал к концу жизни горным искусством. Он понял, что математизировать, формализовать его невозможно, ибо каждый минимальный кусок пласта, месторождения, глубины разработки и еще сотен тысяч объектов при горных разработках должен иметь свою формулу, этих формул миллионы и даже сгруппировать их в какие–то, даже очень приблизительные классы для инженерного пользования, невозможно. Они объективно существуют, каждая для своих единственных условий. Искусство тем и отличается от инженерии, что ему можно научиться, только делая дело, а, не «изучая» его. К концу жизни, став советским академиком, он написал свою выдающуюся книгу «Горное искусство». Эта книга – его завещание горным инженерам, но книгу не переиздавали, и сегодня мало кто читал эту «Библию горняков». Наступила советская эра, слова пророка были забыты.

Целая армия «естествоиспытателей» сидела в забоях и замеряла смещения кровли, наклеивала тензометрические датчики, завинчивала в скважины манометры и изводила на самописцах десятки тысяч метров рулонной бумаги с типографской разлиновкой. Потом садилась за стол и выдавала формулу горного давления и толщину стойки, чтобы противостоять ему. К этому времени данный участок был отработан, а к следующему формула абсолютно не подходила. Чтобы одновременно во всех забоях страны, сделать замеры и выдать формулы, надо было посадить в забоях вообще всех ученых в стране, от физиков до животноводов. Они бы выдали все формулы для всей страны, но именно для этого дня. На следующий день формулы уже бы не действовали. В общем, вся эта армия на практике доказывала слово великого Боки – «искусство». По–видимому, про горное давление и его исследования ВНИИгидроуглем – хватит.

Самое смешное, наконец, дождалось. Я имею в виду комплексную автоматизацию гидрошахт, уточняю, не механизация, даже не комплексная механизация, а именно автоматизация, да еще и комплексная. В начале «поветрия» автоматизации в институте, конечно, не знали, что через год–другой на гидрошахтах появятся пресловутые «сухие лодки», но уже тогда можно было, чуточку подумав, сообразить, что автоматизируются только технологические операции и процессы, которые контролируются каким–либо образом, и данные контроля являются руководящими для управления ими. Кроме того, для автоматизации нужна не инерционность процесса, то есть, попросту, чтобы управляющее решение не опаздывало, а сам датчик, посылающий управляющий сигнал, замечал отклонения возможно раньше, а не тогда, когда было уже поздно что–нибудь менять. Но мода эта только началась (начало 70–х) и всем охота была покрасоваться в коротких юбках круглыми коленками. Тем более, технология–то была «малооперационной и непрерывной».

К этому времени на «показательных для Политбюро» шахтах вообще–то существовали автоматические системы (один процент от всех шахт). Автоматизированы на них были, как правило, только главные вентиляторы, реже главные водоотливы. Это была эра магнитных реле, которые щелкали наподобие баб на завалинке семечками. Эра микропроцессоров еще не наступила. Поэтому девок–мотористок, которые сидели и ждали, когда задымит подшипник, чтобы переключиться на другой вентилятор или насос и позвонить дежурному слесарю, убрали. Вместо них посадили слесарей–автоматчиков с зарплатой в три раза выше, но с другой уже задачей – чинить постоянно «отказывающую» автоматику. Одновременно они же следили и за подшипниками, пока чинили сломавшиеся реле и контроллеры.

ВНИИгидроуголь смотрел на проблему шире. Он поставил в дежурке шахты «Байдаевская–Северная» №1 советскую ЭВМ типа «Днепр». Она состояла штук из десяти «письменных» столов, установленных в ряд, в конце их стоял триммер, напоминающий платяной трехдверный шкаф. Три инженера–электронщика дежурили около этой машины круглосуточно, а ломалась она чаще, чем автоматика на главном вентиляторе. У дежурного по шахте на панели перед ним висело штук сорок приборов со стрелочками, некоторые и с кнопочками. Такой вид любят телевизионщики, когда показывают электростанции. Но это все одна видимость, антураж «высокой автоматики». На самом деле, даже на электростанциях более половины таких приборов не работает, да они и не нужны никому, за немногим их исключением. На самом деле это не автоматика, а информация, как в сбербанке курсы валют. Современную настоящую автоматику не видно, она заключена в небольшом ящике меньше телевизора и называется он компьютер. Современный «пентиум» может управлять всей шахтой, но только к нему надо подключить тысячи концов кабеля, а вторые концы этих кабелей должны быть разбросаны на десятки–сотни километров по всей шахте, к каждой задвижке из сотен, к каждому мотору из тысяч, к тысячам других информационных датчиков, к тысячам исполнительных приводов. Вот что такое автоматика и далеко не комплексная. Кабели должны быть только медными, цепи, электродвигатели и коммутационные аппараты – взрывобезопасными или искробезопасными. Надежность всей системы выражаться цифрой 0.99, а элементы, в нее входящие – 0.9999, наработка на отказ – тысячи часов. Стоить все это будет дороже самой шахты. Забыл сказать еще, что обыкновенный выключатель, каким дома мы включаем свою люстру, во взрывобезопасном исполнении весит килограммов пять. Пускатель, которым мы, например, на поверхности включаем 5–киловаттный электродвигатель, размером с полкирпича и таким же весом, в шахте преображается в подобие письменного стола весом в 120 килограммов. А обыкновенный телефонный аппарат до изобретения искробезопасных электросхем в шахте едва отрывали от земли два дюжих мужика. И каждый датчик в шахте, если в нем есть хоть один силовой электрический контакт, должен быть заключен в стальную взрывобезопасную оболочку толщиной в палец. К каждой лампочке в шахте подходит бронированный кабель тоже толщиной в палец, сам светильник, даже люминесцентный «холодного» свечения из дюралюминия весит килограммов 8–10.

А теперь обратимся к тому, что же собрались автоматизировать. Первым на очереди стоял гидроподъем, камеру которого постоянно затапливало пульпой в первые годы эксплуатации, пока главный механик не выбросил один из углесосов, заменив его на землесос с приемлемой высотой всасывания (см. выше). Действительно, не автоматизировать же «лодку», о которой я говорил выше? Автоматизировать работу камеры гидроподъема, в которой имеется 200–процентный резерв оборудования из–за его ненадежности, можно только по принципу автоматического включения резерва в случае надобности. Но резерв в это время может находиться в разобранном виде. Компьютеру надо у кого–то спросить, не разобран ли резерв? Кроме того, зачем компьютер, если рядом с углесосом все равно стоит мужик и металлическим сачком ловит в зумпфе плавающую там деревянную щепу от топоров шахтных крепильщиков, чтобы она не попала во всас углесоса и не застряла в его рабочем колесе, после чего 6–тонная махина с 10–тонным электроприводом начинают плясать на фундаменте как детская игрушка на пружинках? Что ему трудно выключить углесос? И зачем тратить деньги на автоматику, измеряющую амплитуду «скачки» углесоса, если ловщик щепы из–за низкой зарплаты едва сводит концы с концами? Нет, я больше не могу говорить о комплексной автоматизации гидрошахт, на которую впустую и для всех очевидно, кроме разработчиков, потратили уйму денег, ничего не автоматизировав, а только разъярив мужиков, таскающих в одиночку на плечах 3–метровые бревна, и перекидывающих за смену до 20 тонн угля лопатой каждый.

Остановлюсь еще на разбазаривании электроэнергии. Я выше уже говорил, что у гидромонитора КПД ниже, чем у паровоза, у углесоса половина электроэнергии идет на никому не нужный нагрев пульпы. Скажу теперь о малой механизации с приводом от высоконапорной воды. ВНИИгидроуголь, лицемерно отказавшись от электроэнергии в шахте, правда, потом со стыдом отступивший, изобрел кроме гиротельфера, гировоза, уже упомянутых, также гидросверло, гидросветильник и гидролебедку с приводом от ковшовой турбины, работающей на высоконапорной воде из трубопровода. Ковшовая турбина – это мельничное водяное колесо, от которого отказались в конце прошлого века. КПД такой турбины также сравним с паровозным. Даже на «бесплатной» речной воде электростанции ныне применяют более эффективные реактивные турбины, не говоря уже о турбинах тепловых электростанций, где за пар надо платить. А «основоположники» сперва крутят насос электродвигателем с КПД 0.96, потом в насосе теряют 20 процентов энергии, затем теряют в трубах на трение воды о стенки, и, наконец, – в средневековых турбинах, чтобы вновь получить электроэнергию для одной лампочки в гидросветильнике.

Когда поляков, давно закрывших свою опытную единственную гидрошахту, пригласили в Кузбасс для проектирования супергигантской шахты «Антоновская» в 1985 году мощностью 20000 тонн в сутки, и они узнали у нас об энергоемкости гидродобычи, у них волосы встали дыбом, и они наотрез отказались проектировать этот вариант. После водки они согласились, сказав: «Если вам не жалко такой дорогой у нас электроэнергии, то мы сделаем и этот, ваш вариант, но дома у себя над нами бы вся страна смеялась и презирала таких проектировщиков». О поляках я еще упомяну в подходящем для этого месте.

Хронология событий в гидродобыче угля.

Как я уже писал, война приостановила развитие этой технологии. После войны, когда шахты в Донбассе почти все были затоплены, а почти все евреи переместились в Сибирь из–за Холокоста, центр гидродобычи вслед за евреями переместился в Кузбасс, получивший военный толчок для своего развития. И это было хорошо, как пишется в Библии, так как уголь здесь залегал ближе к поверхности в более мощных пластах, имел несравненно более высокое качество, особенно по вредной сере, а себестоимость добычи его была в три раза ниже, чем в Донбассе. Когда построили ВНИИгидроуголь в Новокузнецке, я еще учился в Прокопьевском горном техникуме, а затем работал в Прокопьевске, на самом сложном по горно–геологическим условиям залегания пластов и их газообильности месторождении Кузбасса. К гидродобыче отношения не имел, хотя знал, что в Прокопьевске, на шахте «Тырганские уклоны» работает опытный гидроучасток.

С гидродобычей я связался, когда в 1958 году поступил учиться на профильную кафедру гидродобычи угля на горном факультете Сибирского металлургического института в Новокузнецке. С тех пор судьба моя почти непрерывно связана с этой технологией и о ней я знаю не понаслышке.

Надо сказать сразу, что гидродобыча, возможно, развивалась бы последовательно и целеустремленно в наиболее сложных условиях Прокопьевско–Киселевского месторождения и постепенно добилась бы выдающихся результатов в таких условиях. Обычная технология здесь была неэффективна и каторжная. В те годы и в 2000 году ничего в «сухой» технологии не изменилось. Кайло, лопата, топор, кувалда, электросверло, скребковый конвейер и взрывчатка – полный набор механизации шахтера. С этим инструментарием в мощных (до 10–25 метров) крутых (45–90 градусов) пластах шахтеры делали многочисленные норы и из них добывали, как придется уголь, который не требовал шихтовки для получения доменного кокса. Только позднее коксохимики научились смешивать разные марки угля при получении прочного кокса, и ценность этого сложного месторождения снизилась, но все равно, и сегодня иностранцы, особенно японцы, с удовольствием покупают этот уголь. Энергетический уголь месторождения тоже хорош. Мощный пласт Горелый содержит, так называемый, «флотский» уголь, который горит совершенно бездымно и не демаскирует военные корабли, но это уже история. Никто сегодня не топит их углем.

Но тут вмешалась случайность. На бросовом для обычной технологии участке на пологом залегании пластов средней мощности в Ленинске–Кузнецком, там, где обычная технология стремительно совершенствовалась, но еще не хватало денег для ее повсеместного внедрения, построили гидрошахту «Полысаевская–Северная» по традиционной схеме ВНИИгидроугля, но главный инженер шахты Степанов ее радикально поломал, оставив в действии только гидротранспорт, о чем я уже говорил выше.

Технико–экономические показатели работы ее оказались столь хороши, что съехался весь мир, и многие передовые в горном деле страны построили свои гидрошахты, а «основоположники» из ВНИИгидроугля, совершенно безосновательно и на чужой счет, столь возгордились, что тут же придумали и «универсальность», и прочие хвалебные эпитеты своей технологии, о которых я много говорил выше. Эта гордыня основоположников технологии быстро завела их в тупик, а саму технологию уничтожила, но надо по порядку.

Если уж весь мир откликнулся, то в нашей стране, всегда гипертрофированно все совершается. На этой волне, поднятой инженерной находчивостью Владимира Федоровича Степанова, ВНИИгидроуголь изнемогал над многочисленными проектами гидрошахт. Донбасс, всегда ревниво воспринимающий более эффективные от самой матушки–природы шахты Кузбасса, создал у себя УкрНИИгидроуголь, благо Никита Хрущев был оттуда и всегда половина всех капиталовложений на добычу угля оставалась в Донбассе, несмотря на то, что в те времена он давал не больше четверти всего угля страны. Донбасс даже опередил Кузбасс, первым построив Яновский гидрорудник, но первый же и разочаровался в новой технологии, закрыв его. Но махина, подогреваемая международными амбициями нашего правительства и евреями, захватившими гидродобычу в свое владение, как ныне телевидение, а чуть раньше кинематограф, набрала уже обороты, и остановить ее было невозможно. В 1965 заработала в Кузбассе гидрошахта «Байдаевская–Северная №1, на следующий год – «Байдаевская–Северная» №2, еще через пару лет – «Грамотеинская» №3–4, начато проектирование гидрошахт «Есаульской», «Антоновской», «Чертинской», две «Карагайлинских», последнюю даже почти построили, но тут случился, как ныне говорят, «облом».

«Байдаевская–Северная» №1, запроектированная на добычу 1млн. 200 тыс. тонн угля в год, никак не могла добыть более 500 тыс., 40 процентов от своей мощности, «Грамотеинская» №3–4 «освоила» свою мощность только на 25 процентов, Яновский гидрорудник вообще закрыли. ЦОФ «Кузнецкая, обогащавшая уголь из гидрошахт, взорвалась. Хрущев лежал в могиле, молодому Брежневу, занятому целиной, вообще не было дела до гидродобычи. Умный, неторопливый и осторожный министр угольной промышленности Б.Ф. Братченко, сняв В.С. Мучника с работы на полном официальном основании после взрыва обогатительной фабрики, тихо и планомерно готовил почву для приструнения остальных, не в меру разбушевавшихся еврейских инженеров, слишком уж свысока смотревших на остальных, так сказать, «сухих» горных инженеров. Во ВНИИгидроугле директора менялись как перчатки. Ни один из них никогда, до того как стать директором, не занимался гидродобычей, да и навряд ли досконально знал, что это такое.

Наиболее колоритной фигурой был Геннадий Иннокентьевич Разгильдеев, горный электромеханик по образованию и предыдущей деятельности, занимавшийся вакуумными выключателями, темой, в общем–то, достойной. Только он тут же в гидравлическом институте создал большой отдел вакуумных установок, и, забыв проблемы института в целом, начал заниматься своим любимым делом. Кроме того, он был человек пронырливый, нигде долго не задерживающийся после «снятия сливок». «Сливками» в данном случае была должность директора, которая позволяла добиваться избрания в члены–корреспонденты Академии наук СССР. До этого он добился творческой годовой командировки в США, вещи фантастической в те времена, конца семидесятых–начала восьмидесятых годов. С воцарением во ВНИИгидроугле Разгильдеев развил бурную деятельность по своему избранию в «член–корры», местные газеты наполнились призывами «коллективов» за его избрание, его рекомендовали для избрания все, от шахтерских бригад неизвестных забойщиков до малоизвестных, совсем не горняцких коллективов. Мой неофициальный руководитель моей диссертации в Москве, в Институте горного дела им. А.А. Скочинского, благожелательный, скромный, умный 70–летний симпатичный старичок проф. Герман Павлович Никонов, много чего сделавший в гидротехнологии на поверхностных работах, с нескрываемым удивлением и с некоторым ужасом спрашивал меня: «Правда ли…». Я отвечал: «Правда», ибо работал в это время заведующим сектором пульпоприготовления лаборатории гидротранспорта ВНИИгидроугля под руководством Разгильдеева.

В общем, стареющая элита гидротехнологии, как поверхностной, так и подземной, была немного раздосадована «выходкой выскочки» и принялась за дело. В академических кругах у них были обширные знакомства и связи. Разгильдеева не избрали, из ВНИИгидроугля он сразу же ушел, о вакуумных выключателях с его именем не слышно. Второй директор ВНИИгидроугля, специалист по закладке выработанного пространства, которая в гидротехнологии никогда не применялась, и применяться не могла, да и вообще, насколько я знаю, использовалась только на одной шахте «Коксовая» в Прокопьевске, в первые дни своей работы разогнал отдел Разгильдеева по вакуумным установкам и на его месте создал отдел по закладке, которая для гидродобычи, как пятая нога для собаки. Пробыл он недолго, запил со своим ученым секретарем на почве недостаточного внедрения закладки выработанного пространства и его уволили, направив в Москву под надзор какого–то родственника, всюду его проталкивающего. Третий директор, уволенный с руководящей должности в производственном объединении «Прокопьевскуголь», по–моему, за снижение безопасности работ на вверенном его руководству предприятии, просто отсиживался во ВНИИгидроугле, ожидая нового назначения. Отсиделся. Первоначально его назначили чисто номинально, не отвечая ни за что, а только передавать статистические сведения в министерство, руководить всем Кузбассом, а потом, с этими же полномочиями и ответственностью – всем зауральским угольным комплексом, но уже не из Кемерова, а из московского министерства. О своей «работе» во ВНИИгидроугле он, наверное, вспоминал с содроганием.

Предреволюционное состояние в гидротехнологии я уже описал немного выше, перед директорами. Единственная гидрошахта хорошо работала – «Байдаевская–Северная» №2, это та, на которой работал главным механиком уже упомянутый неоднократно Гонилов, а фактическим главным инженером, которого номинальный главный инженер слушался беспрекословно, был «отступник» ВНИИгидроугля, бывший главный инженер проекта этой гидрошахты умнейший и квалифицированнейший Анатолий Прокофьевич Ефремов. Гонилов создал более–менее работоспособный гидротранспорт вопреки чужому проекту, а Ефремов, вопреки собственному проекту, широко использовал механическую выемку угля и впервые на гидрошахтах применил «сухой» очистной механизированный комплекс при работе, не короткими, а длинными забоями, чем снизил объем подготовительных работ и их трудоемкость. Гидротранспорт начинался в лаве. Надо полагать, что, находясь в стенах ВНИИгидроугля, он не мог включить это в еврейский проект. Проектная мощность этой шахты составляла 1.8 млн. тонн в год, добывала она более 2 миллионов.

Недавно созданный трест «Гидроуголь» снимал «квартиру» во ВНИИгидроугле, поэтому нет ничего удивительного в том, что гидрошахты №1 и №2 объединили, слишком рано для того, чтобы скрыть просчеты ВНИИгидроугля в строительстве двух шахт вместо одной (см. выше), но вовремя, чтобы завуалировать, что одна из них, №1, освоила мощность только на 40 процентов. Директор объединенной шахты повесился в садике перед Кемеровским обкомом партии, вызванный туда за то, что его заместитель по быту украл у государства 4 колеса для «москвича» и был посажен в тюрьму. Как потом говорили мне обкомовцы, его собирались пожурить за плохой подбор кадров, а он подумал, что хуже и повесился в ночь перед визитом в обком. Я это пишу не потому, что смакую нравы обкомовские, а для того, чтобы перейти к новому директору объединенной шахты, который сделал революцию, но недоделал и был уволен.

Новый директор объединенной гидрошахты «Байдаевская–Северная», переименованная вскоре в «Юбилейная», Александр Егорович Гонтов, полуеврей и это сразу было видно. Хотя бы из того, что он открыто презирал своих сотрудников, даже почти равных ему по должности. Следующий случай, неоднократно повторившийся. Гонтов назначает совещание на 16–30, когда рабочие первой смены уезжали с работы домой на электричке – единственном транспорте между шахтой и городом Новокузнецком (15 км) – и не отвлекали нас своими проблемами. Время выбрано правильно. Следующая электричка шла в 18–50, через 2 часа 20 минут, времени для любого совещания хватит. Затем наступал перерыв до 23–40. Ни разу совещание Гонтов не мог уложить в 2 часа 15 минут, чтобы дать возможность своим коллегам уехать на электричке в 18–50, но и позднее 19–00, как нарочно, совещания никогда не затягивались. Сам он садился в персональный автомобиль, и уезжал, а человек 20–30 его ближайших сподвижников ждали около 5 часов следующую электричку и являлись домой в первом часу ночи, чтобы выехать опять на работу в 6 часов утра. Нет, он не забывал, увлекшись, он просто не считал нужным укладываться в срок из–за каких–то там…

Я бок о бок проработал с ним почти 20 лет, позднее я даже был его ближайшим советником, я восхищался им, но никогда не уважал и не любил его. Еще в институте он поставил себе целью забраться как можно выше по служебной лестнице. Забирался он на нее своим трудом, энергией, высовыванием, но не обширным интеллектом. Учился он неважно и в инженерном плане был посредственностью, зато много внимания уделял организации своего, как сегодня говорят, имиджа. Начал он горным мастером, как все. Через полгода он был заместителем начальника участка, через год – начальником участка. К 29 годам он прошел все ступеньки инженерно–технических должностей и, если не ошибаюсь, в конце 1968 года был назначен к нам, на «Юбилейную», директором взамен повесившегося. Никаких толкачей у него не было, на шахте он почти жил и только на нашей шахте позволил себе некоторую передышку, пока освоился.

Вскоре, однако, нашлась для него работа по продвижению вверх. Я работал начальником подготовительного участка, по проходке капитальных горных выработок с металлической крепью. Однажды Гонтов меня спросил, сколько я могу максимально пройти за месяц выработок, если будут мне вовремя давать воду, крепь, кабель, пускатели и прочее. Я прикинул и сказал, что на один комбайн могу пройти километра два – два с половиной. Он почему–то сильно обрадовался, хотя шахта не чувствовала недостатка в выработках, проходимых моим участком. А я удивился, когда он предложил мне сделать детальный расчет скоростной проходки по новому пласту бремсберга с двухсотметровой глубины прямо на дневную поверхность и сопровождающих этот бремсберг горных выработок общей длиной около четырех километров. Я удивился вслух, ибо знал, что такой нужды у шахты нет. А он сказал: «Дурак, это же мировой рекорд. Все узнают и Леонид Ильич пришлет нам телеграмму».

В общем, рекорды за рекордами производили мы до тех пор, пока старенького директора треста не отправили на пенсию, а на его место поставили Гонтова, директора нашей шахты. Дальнейшее описано у меня в «Автобиографии» и в «Лицах…». Отсюда же я перейду к деградации технологии, которая не была, отнюдь такой плохой, чтобы стоило ее закрывать напрочь. Но ее все же закрыли, и вину за это я лично возлагаю только на ее основоположников, и в первую очередь, на самого Мучника