Боже, спаси русских!

Андрей Ястребов, Ольга БутковаБоже, спаси русских

ПРО НАС, «ПРО ПОЛНОЕ ГУМНО»

Мировая литература – от папирусов до электронных книг – полна таких обидных выражений и мыслей, от которых могла бы побледнеть даже ночь. Немцы глумятся над бюргерами. Англичане напропалую издеваются над королевой. Американцы ржут над демократией. Французы осмеивают своих правителей. Ругают не только себя, с большим удовольствием потешаются над соседями. Посетив иноземные страны, путешественники жестоко критикуют и насмешничают над туземцами, обрушивая на них сатиру. Так как-то сложилось – ну нельзя пройти мимо чужих недостатков, не ткнув ими в глаза.

Понятное дело, критикуемым не до улыбок и совсем не до спокойствия. В ответ, как правило, раздаются встречные оскорбления. Говорите, что у нас воруют? На себя посмотрите! Утверждаете, что пьем больше всех? Чья бы корова мычала! Примерно так...

Распространен также и сравнительно-оценочный подход: у нас все очень большое, знатное и героическое, а у них – ничтожное, хиленькое, пигмеистое. Образчиков не счесть: в то время как у нас, в России, что-нибудь уж очень славное происходит, в какой-нибудь Англии пахнет чахоточными испарениями жестокости. У нас героизм, ширь и даль, а во Франции пространство клубится тошнотворными ароматами засохших цветов упадничества. У нас Масленица и блины, а в Португалии – мрачная тишина, зловещая, как завтрак таксидермиста, и т. д.

Прочитав какую-нибудь историю о том, что в России лучше лучшего, чем где-нибудь, любой постовой милиционер громко захохочет в адрес посрамленных недоброжелателей: «Ну что, обсевки, обмочили портки! Крыть-то нечем!» И любой отоларинголог сможет заглянуть ему едва ли не в самые дивные тайны пищевода. Как бы наивно слова о нас, лучших из лучших, ни звучали, они находят очень много поклонников.

Самокритику мы, русские, еще как-то с грехом пополам принимаем. С грехом, но все же... Сходит очередной царь на представление театральной сатиры и печально обронит: дескать, всем досталось, а больше всего – мне. А если вдруг какой иностранец вздумает в путевых заметках поделиться наблюдениями над Россией, чего только не услышишь в ответ: «Ложь, наглая, беспардонная, убогая!» Редко кому удастся с душевной трезвостью и умственным спокойствием отнестись к обидным словам, высказанным в наш адрес. Федору Михайловичу Достоевскому, к примеру, удается. Наш гений дал остроумный комментарий «Путевым впечатлениям в России» А. Дюма:

«Француз ничего не станет переводить на санскритский язык, не потому чтоб он не знал санскритского языка – француз все знает, даже ничему не учившись, – но потому, во-первых, что он приезжает к нам окинуть нас взглядом самой высшей прозорливости, просверлить орлиным взором всю нашу подноготную и изречь окончательное, безапелляционное мнение; а во-вторых, потому, что он еще в Париже знал, что напишет о России; даже, пожалуй, напишет свое путешествие в Париже, еще прежде поездки в Россию, продаст его книгопродавцу и уже потом приедет к нам – блеснуть, пленить и улететь. Француз всегда уверен, что ему благодарить некого и не за что, хотя бы для него действительно что-нибудь сделали; не потому что в нем дурное сердце, даже напротив; но потому что он сам одним появлением своим осчастливил, утешил, наградил и удовлетворил всех и каждого на пути его.

Самый бестолковый и беспутный из них, поживя в России, уезжает от нас совершенно уверенный, что осчастливил русских и хоть отчасти преобразовал Россию. Иные из них приезжают с серьезными, важными целями, иногда даже на 28 дней, срок необъятный, цифра, доказывающая всю добросовестность исследователя, потому что в этот срок он может совершить и описать даже кругосветное путешествие».

Чем же француз-путешественник занимается в России? – задается вопросом Ф. М. Достоевский. И отвечает: «В Москве он взглянет на Кремль, задумается о Наполеоне, похвалит чай, похвалит красоту и здоровье народа, погрустит о преждевременном его разврате, о плодах неудачно привитой цивилизации, о том, что исчезают национальные обычаи, чему найдет немедленное доказательство в перемене дрожек-гитары на дрожки-линейку, подходящую к европейскому кабриолету; сильно нападет за все это на Петра Великого и тут же, совершенно кстати, расскажет своим читателям свою собственную биографию, полную удивительнейших приключений.

С французом все может случиться, не причинив ему, впрочем, никакого вреда, до такой степени, что он после своей биографии тотчас же начинает рассказывать русскую повесть, конечно, истинную, взятую из русских нравов, под названием "Petroucha“, имеющую два преимущества: во-первых, что она верно характеризует русский быт, а во-вторых, что она в то же время верно характеризует и быт Сандвичевых островов».

Иными словами, глупостей иностранными наблюдателями будет наговорено сотни страниц, обидностей, колкостей, собачатинки всякой. «Повторяем, говоря это, мы вовсе не шутим, – развивает мысль отечественный гений, – вовсе не преувеличиваем. Между тем мы сами чувствуем, что слова наши как будто отзываются пародией, карикатурой. Правда ведь и то, что нет такого предмета на земле, на который бы нельзя было посмотреть с комической точки зрения. Все можно осмеять, скажут нам, сказать то, да не так, передать почти те же самые слова, да не так их выразить. Согласны. Но возьмите же сами самое серьезное мнение о нас иностранцев; и вы убедитесь, что все сказанное нами нисколько не преувеличено».

Конечно же не преувеличено, соглашаемся мы с Федором Михайловичем. Но отчего же так больно режут сердце слова иноземцев про нашу родину!? Какое-то неприятное послевкусие... Оттого, видимо, что пониманием: не все сказанное ложь. Далеко не все.

Как же мы отвечаем иностранцам-критиканам? О, у нас есть испытанные приемы. К примеру, говорят нам, что чиновники отечественные совсем обнаглели или в истории нашей какая-то сплошная жестокость – на эти случаи ответы заготовлены, опять-таки про то, что у нас все самое лучшее. И первобытно-общинный строй у нас был менее первобытным и более общинистым, чем где-либо. Крепостное право? Ха! Крепостное-то оно крепостное, но все-таки право! Супостаты цари? Да вы на Запад посмотрите – там посупостатнее сыскать можно. И так далее.

Сами чувствуем, что-то не то говорим, а продолжаем настойчиво говорить.

Конечно же можно сказать, что есть еще пятьсот стран, история которых выглядит еще более безысходной. Но разве от этого станет легче?

ГЛАВА 1РУССКИЙ ХАРАКТЕР

Кто только не наблюдает за русскими...

В слове «Россия» для многих иностранцев так и слышится грубое обаяние ледяной водки, меховых шапок, девушек по имени Natasha, черной икры и баснословных денег. Героиня Фэнни Флэгг мечтает отправиться в Россию и стать шпионкой, а потом вернуться в Америку в норковой шубе, богатой дочерью невероятно успешного бизнесмена.

Мы, русские, наверное, больше всех любим наблюдать за собой. Наблюдать – это какое-то бесполое и безвольное слово, что-то вроде союза. Поэтому мы любим глубокомысленно рассуждать.

Сколько самими нами сказано высокохудожественных и критических слов о России! Высокохудожественные написаны с такой страстностью, которая может сравниться разве что с религиозным пылом. Писатели, обозревая родину, интересуются самыми разнообразными вещами, заставляют своих героев встречаться с интересными людьми, вести душераздирающие беседы о том и о сем. О мироздании. О Родине.

Лирики веками нагнетают всякими интимностями свой личный поэтический словарь, объясняясь в любви то к березке, то к осинке, то к ракитке, к которым испытывают особую привязанность, обремененную романтическими оттенками грусти и отчаяния.

Художники слова любят пускаться в эффектные лирические отступления. Оглядываются назад, к истории, заглядывают в будущее, мечтают, фантазируют, гнобят действительность. Проходит несколько лет, наши писатели вдруг прозревают и убеждаются, что раньше все было как-то лучше, они были молодыми и красивыми, и Родина была хоть куда, и теперь их угнетает мысль, что раньше им не хватило сообразительности или смелости понять что-то очень важное. В том, что ошиблись, признаваться как-то не желается. Писателям нравится смаковать упущенные возможности, сожаления придают их жизни философический аспект – очень удобное оправдание для жалости к себе, которых Родина так и не поняла.

Писатели, конечно, допускают, что ответственность отчасти лежит на них, хотя основную вину неизменно приписывают Родине. От этого взгляда исходит запах, свойственный отсыревшим чемоданам. Да кто станет принюхиваться? Писателям хочется изменить мир и хочется научить читателей изменять мир.

Страстное желание изменить мир рождается из нашего неумения изменить себя. Все идеи, предлагающие человеку стать орудием борьбы за что-нибудь, – это попытка отождествить охотника и ружье, из которого он стреляет. В итоге получается порочный круг, который ни один мыслительный парадокс не способен разорвать. Возможно, писателям следовало завести роман не с Родиной, а с березкой-осинкой-ракиткой. Так или иначе, цитаты из писателей оседают в школьной программе, и подростки проникновенно цитируют что-нибудь про Русь, про жену, про что-нибудь до боли...

Все эти жеманные блоковские сравнения России с женой напоминают картинку из эротического сна – все такое раздетое и заманчивое. Сексуальный потенциал в стихе зашкаливал за астрономические цифры. Даже обидно, что ничего не произойдет. Хотя, если честно, не обидно.

Тематика критических работ при видимом разнообразии очевидно скудна: люблю без оговорок, хотя куда без них; ненавижу, как соседа с верхнего этажа; печалюсь о себе; пусть родина сама меня полюбит. Пафос многих критических штудий традиционен, но с курсивной поправочкой: «Не повезло мне родиться в этой стране». Настроение других критических работ более радикально: «Запад есть Запад. Все остальное – Восток... Во всем, что у меня плохо, виновата Россия, именно в этом корень ее проблем».

Некоторые авторы видят все наши горести в том, что мы так и не стали частью мирового процесса. Да полно, вспомним, как мы стали. Россия 1990-х – нулевых гордилась, что стала частью этого самого мирового экономического процесса, и была настолько одержима судьбой доллара, что достаточно было кому-нибудь на нью-йоркской бирже не вовремя чихнуть, на улицах Костромы или Томска начинали плакать старушки и дети. Видимо, какого-то другого мирового процесса мы стали частью. Но не того, какого надо.

Есть теоретики, которые с рассудочным сочувствием рассуждают о том, как было бы здорово, если бы Россия взглянула на их идеи и приняла их. Сразу. Не раздумывая. Тогда бы возникла чаемая интеллектуальная и духовная совместимость, которая непременно породила бы непринужденность и спокойное удовольствие, испытываемые в присутствии друг друга. Хочется им, чтобы России нравилось смотреть, как они что-то делают: заваривают чай, терзаются немыслимыми мыслями, переворачивают страницы книг, томно потягиваются на диване. Чтобы в этой их дружбе не было и намека на чувство вины. Потому ни один из них не будет считать себя зависимым от другого. Им нравится смотреть на Россию во сне, потому что в первую очередь их дружбу-созерцание скрепляет очень редкое чувство любви, точнее, его отсутствие.

Эта позиция напоминает восьмидесятипятилетнего профессора-игруна, который с трудом находит собственные колени и часто его рука попадает на колено сидящей рядом аспирантки.

Отдельная тема – истории про отечественную историю.

Есть истории, прочитав которые сразу же представляешь автора – этакий сумасшедший ученый из фильма ужасов, долго просидел в одиночке, и теперь ему нужно высказаться. От таких историй исходит порыв нарастающей силы, рядом с ними трудно дышать, как во время грозы, наводнения, пожара, торжественного мероприятия.

Есть и идеи, настолько притянутые-растянутые, что кажутся снятыми с плеча борца сумо. Многие авторы исторических произведений о России на самом деле сказители, несостоявшиеся былинники, обладающие эго размером с трехтомник сказок Афанасьева. В этих концепциях русской истории все как-то нагромождено, весь обеденный стол устлан торжественными цитатами, но приобщиться к пышной трапезе не выйдет, нет даже места, куда девать локти – сплошные торжественности.

Слушать легендарные истории из легендарного прошлого России невыносимо. О боже, что угодно, только не это. Лучше уж предаваться несбыточным мечтаниям, чем пересказывать нелепейшие благостности. Поверить в них даже не пытайтесь. Сплошная гимноргастика. И ничего более. Все эти легенды про безутешную вдовицу, бредущую с сыном-малолеткой по снеговой пустыне, про встречу с царем, про подаренный рубль.

У авторов этих рассказов вид человека, который наблюдает деревья и траву только по телевизору. Эти истории подыгрывают желанию каждого из нас – иметь честную, справедливую предысторию – и внушают пасторальное видение прошлого. Нас кормят горсткой сладеньких мифов, нам пытаются внушить мысль о распрекрасном прошлом. Родина не в этом. Совсем не в этом.

От этих мифов несет скукой, как от белья с высохшим, застарелым потом, скукой смертной, способной нагнать тоску на развеселого Петрушку, и он с трудом сдерживает зевоту, даже челюстям больно.

Ну как, скажите, может человек, вместо того чтобы думать о будущем, столь настойчиво бальзамировать прошлое, сокрушаясь по ушедшим старым добрым дням прошлого года, прошлого месяца, прошлой недели.

Наша история часто похожа на дымящийся пистолет. Чей-нибудь труп лежит неподалеку. Человека убили, идею ухлопали, надежду завалили. Всегда дымящийся пистолет. Не все так просто.

Нельзя обойти вниманием и критиков-печальников. Раньше им родина нравилась, им было что сказать друг другу. Теперь печальники не ощущают былого душевного комфорта, лишь недосказанность, лишь ощутимая холодность на демонстрации, лишь очевидная вялость в лозунгах, лишь безвольное усилие, которое требуется, чтобы поинтересоваться: куда несешься ты?.. И все, пока все. Скандалы, обиды, подозрения, прямые обвинения, внезапный страх – эти удовольствия еще только ждут.

Особая статья – рок-н-ролл о России. Здесь мало не покажется. Эти парни просто чума. На уме только ураган, слезы, кровь и всякая подобная дребедень.

В песнях обязательно осенние декорации, чтобы этак философски сказать: ах, на кого ты нас оставил, Александр Сергеич! Непременная эпитафия Руси. Припев: Русь, встань с колен. Снедающая тревога о себе, некрасивом, нелюбимом девушкой и ею же непонятом. Депрессивные муки эгоистического раскаяния, слезы о том, что осенью с девушкиной любовью как-то хреновато получается. Любовь стекает в канализацию. Вновь эпитафия Руси. И обязательно под коду: «Русь, встань с колен!»

Все это мифы, все это мысли, все это песни о Родине. Какую бы стратегию в выборе правильных мифов, мыслей, песен мы ни выбрали, чему бы ни доверили свою судьбу и надежду, ничего хорошего не жди. В жизни мифов нет компаса, нечем измерить их широту и долготу. В этой жизни точно одно – человек, в полусне сознания, рассматривает себя. И Родину.

Нужно быть строже, честнее. Надо признать, что в истории было все, и доказать, что прошлое, которое достанется нашим внукам, будет красивым и оптимистичным.

Нет никакого желания усомниться в правоте традиционной цепочки «причина – следствие»: я гражданин России, поэтому я люблю Россию. Все это так, но при этом... При этом все существует не потому, что действует, и даже не потому, что мыслит (в принципе это и есть разновидность действия), а лишь потому, что уже связано некими отношениями со всем остальным. Причина и следствие есть лишь частное проявление существующих отношений.

Вот примерно этими словами хочется описать свою любовь к Родине.

О том, какие мы

Примером самой обидной книги о русских вот уже более полутора столетий служат путевые записки маркиза Астольфа де Кюстина, написанные им после посещения России в 1839 году. Сам маркиз был уверен: наиболее оскорбительной явилась бы книга «Русские глазами самих же русских». В искусстве ругать себя ни один иноверец и инородец с нами не сравнится. Кто, к примеру, выглядит симпатичнее – крестьяне в рассказах Ивана Бунина или представители народа, описанные Астольфом де Кюстином? Язвительный француз считает русский народ трудолюбивым, талантливым, одаренным художественным чутьем, а Бунин отказывает этому самому народу даже в умении пахать, сеять и печь хлеб.

С другой стороны, если мы, русские, начинаем себя хвалить, тоже не можем удержаться в рамках здравого смысла – непременно договоримся до того, что Иван Грозный – святой, или еще чего-нибудь в этом роде. Как будто нужно непременно оправдать все, что творилось в русской истории.

Возникает закономерный вопрос: можем ли мы увидеть себя объективно, без самобичевания и самовосхваления? Каков русский национальный характер, что такое пресловутая загадочная славянская душа, которая так удивляет иностранцев? Каждый народ жаждет хоть в чем-то отличиться: французы прославились как галантные и изысканные любовники, англичане гордятся своими традициями и чопорностью, испанцы – страстностью в решении даже самых ничтожных вопросов и так далее. Нации выбирают из ограниченного объема добродетелей, свойств, привычек и причуд наиболее оригинальные, безопасные и симпатичные. Русские же, по меткому наблюдению иноземца, гордятся своими недостатками, а потому рисуют свой нелицеприятный портрет размашистой кистью. Хоть и нельзя сказать, что такие-то черты свойственны всем или большинству представителей нации, существуют определенные стереотипы, которые сами по себе представляют немалый интерес, потому что позволяют понять, как мы сами видим себя и что о нас думают другие.

Быть может, наиболее кратко, емко и притом сдержанно описывает распространенное представление о русском характере французский ученый Жюль Легра: «Русские наименее дисциплинированный народ в Европе, но народ этот отличается смутным влечением к высшему, и это, по-своему, – глубокая религиозность, более мистическая, чем во Франции. Основные свойства русского народа: природное изящество, обаятельность, гостеприимство, мягкость, любовь к детям, женственность, ловкость, ум, способность к публичной речи, любовь к пассивным удовольствиям, гуманность, доброжелательность, жалость к страдающим, широкая натура, щедрость, неорганизованность».

Говоря о наиболее известной русской черте, отечественная литература, философия, публицистика, прежде всего, заверяют нас в том, что русские в любом вопросе отличаются максимализмом и ни в чем не знают удержу. Любят играть с опасностью, причем всерьез. И не только тогда, когда предаются радостям быстрой езды. Наши русские страсти гибельны, на какую область жизни они бы ни были направлены. Вспомним хотя бы «русскую рулетку» – игру на жизнь и смерть. Можно подумать, что это мнение недоброжелателей. Тем не менее, похоже, нам, русским, нравится такая репутация. Нам хочется быть исключительными, как в добродетели, так и во грехе. Словосочетания «русская умеренность» и «русская аккуратность» режут слух.

«Широк человек, я бы сузил»

Один из героев Достоевского размышляет о мировой истории. К ней применим, считает он, любой эпитет, кроме одного: «благоразумно». «На первом слоге поперхнетесь», – ехидничает он. Его рассуждения являются прекрасной иллюстрацией к русской истории и русскому характеру. Добрые мы – и жестокие. Ленивые – и трудолюбивые. Вольнолюбивые – и покорные. Какие угодно. Никак не ложится в ряд слово: «благоразумные».

В первую очередь о русском человеке говорят, что он широк. Его душа словно маятник с очень большой амплитудой: грешит – потом кается, нынче ругает Русь-матушку – завтра за нее жизнь отдаст, сегодня веселится – проснется в жуткой тоске.

Русская мысль и русская жизнь движутся по такой же амплитуде – между фанатичной верой и безбожием, западничеством и славянофильством, деспотизмом и анархией, потому что все среднее неинтересно. Русский упорен в стремлении, по шекспировскому выражению, «переиродить самого Ирода», он хочет не только дойти до черты, но и переступить ее. «Это потребность хватить через край, потребность в замирающем ощущении, дойдя до пропасти свеситься в нее наполовину, заглянуть в самую бездну и – в частных случаях, но весьма нередких – броситься в нее как ошалелому вниз головой», – уверяет Ф. М. Достоевский. На примере своих героев писатель показал, как в характере русского народа соседствуют низменное и возвышенное, святое и греховное, и притом сочетается в какой-то бесстыдной органичности. Вот как в монологе Дмитрия Карамазова: «Перенести я не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил».

Наш коллективный портрет, написанный Астольфом де Кюстином, выглядит следующим образом: «Россия – страна необузданных страстей и рабских характеров, бунтарей и автоматов, заговорщиков и бездушных механизмов. Здесь нет промежуточных степеней между тираном и рабом, между безумцем и животным».

Доброжелательно настроенный англичанин Морис Бэринг в своей работе «Русский народ» говорит, что в русском человеке сочетаются Петр Великий, князь Мышкин и Хлестаков. Иван Бунин в «Окаянных днях» прибегает к такой метафоре: «Крестьянин говорит: народ – как древо, из него можно сделать и икону, и дубину, в зависимости от того, кто это древо обрабатывает – Сергий Радонежский или Емелька Пугачев». Так вот и выходит: Россия – страна единства самых непримиримых противоположностей.

Георгий Флоровский переносит особенности русского характера на историю русской культуры: «Вся она в перебоях, в приступах, в отречениях или увлечениях, в разочарованиях, изменах, разрывах. Всего меньше в ней непосредственной цельности».

Крайние выражения человеческих эмоций – смех и слезы. Рожденные Н. В. Гоголем крылатые слова «смех сквозь слезы» сводят их воедино, будучи неразрывно связаны с русской действительностью. «Когда россиянин улыбается, он готов расплакаться, так как действительность вовсе не смешна. Есть три способа с ней справиться: пить, сойти с ума или смеяться» – таков глубокомысленный комментарий к нашей жизни немецкого публициста Бориса Райтшустера.

Сцены русской жизни, которые кажутся нам привычными, вызывают у иностранцев интерес, недоумение и если не ужасают, то, как ни странно, порождают воодушевление. Райтшустер прожил в России достаточно долго: «Я жил в русской семье на окраине. Муж был местным пьяницей и каждые три месяца уходил в запой. Он приходил ночью, требовал денег и водки, а жена запрещала ему пить и кричала. Я был свидетелем драматичных сцен, сильных колебаний эмоций. Для немца такая синусоида – это шок». Вы думаете, европеец с отвращением отворачивается от подобных сцен? Ничего подобного: «Я был восхищен интенсивностью переживаний, постоянными изменениями. В сравнении с российскими джунглями Германия – это скучный и упорядоченный зоопарк».

Вот они – оппозиции: русская эмоциональность – западная рассудочность, русская хаотичность – западная упорядоченность. В глазах европейца русские становятся олицетворением первозданной дионисийской стихии.

Широта – титульное свойство русского характера. Широкий человек любит широкие жесты, действует с размахом, живет на широкую ногу – словом, человек широкой души. Это щедрый и великодушный человек, не знающий мелочности, готовый простить другим людям их мелкие прегрешения. Он щедр и хлебосолен, он нерасчетлив и расточителен. Ах, как русский расходует себя: не только материальные блага, но и чувства, – не задумываясь о последствиях.

Лингвист А. Д. Шмелев отмечает при этом, что «в системе этических оценок, свойственных русской языковой картине мира, широта в таком понимании – в целом положительное качество. Напротив того, мелочность безусловно осуждается, и сочетание мелочный человек звучит как приговор». Расчетливость также встречает неодобрение. Человек должен делать добро, повинуясь душевному порыву, и ни в коем случае не считать своих благих дел. Лингвисты отмечают, что слово «попрек» довольно трудно перевести на любой другой язык. «Попрек» – это укоризненное напоминание другому о своих благодеяниях. При этом русское языковое сознание решительно осуждает «попрекающего». Вот, например, разговор актеров Счастливцева и Несчастливцева в пьесе «Лес», где широта души приравнивается к безграничной доброте и щедрости:

«Счастливцев. Уж вы не хотите ли мне взаймы дать, Геннадий Демьяныч? Надо правду сказать, душа-то нынче только у трагиков и осталась. Вот покойный Корнелий, бывало, никогда товарищу не откажет, последним поделится. Всем бы трагикам с него пример брать.

Несчастливцев. Ну, ты этого мне не смей говорить! И у меня тоже душа широкая; только денег я тебе не дам, самому, пожалуй, не хватит. А пожалеть тебя, брат Аркашка, я пожалею».

В то же время понятие «широта» не обязательно связано со щедростью. Оно вообще может обозначать тягу к крайностям и даже экстремизму. Широкая душа – это следование лозунгу «Все или ничего», максимализм, отсутствие сдерживающих начал, «центробежность», отталкивание от середины, связь с идеей чрезмерности или безудержности. Заметим, что обозначения таких качеств, как щедрость и расхлябанность, хлебосольство и удаль, свинство и задушевность, легко сочетаются с эпитетом «русский» (в отличие, к примеру, от слова «сдержанность»).

Что мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший сер?
Где вдохновенье хранят, как в термосе?
С этой безмерностью
В мире мер?

патетически вопрошает Цветаева, а вслед за ней тысячи и тысячи русских душ.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ДЕДА МОРОЗА НЕ СУЩЕСТВУЕТ... СЕНО СПАСЛО ЛОШАДЬ

Есть в русской литературе такой художественный прием, который с полным правом может считаться отдельным жанром, – лирическое отступление. Его назначение многообразно, например создать иллюзию энциклопедического воспроизведения русской жизни. Вот писатель пишет: «Какое наслаждение прийти к живописному пруду с чистой водой, куда на водопой слетаются всякие диковинные птички...» Прервем цитату. Можно, конечно, ограничиться обобщением «диковинные птички», но писателю оно видится недостаточным, и поэтому он расскажет все без утайки про синиц, снегирей, удодов, коноплянок, страусов, чаек, фламинго и т. д. Сделано это для того, чтобы энциклопедически явить все богатство родной природы. Продолжим цитату (хотя для чего это ненужное продолжение?): «...просто сидеть и молча созерцать эту удивительную картину».

Иное назначение лирических отступлений: создание фигуры контраста. Рассуждаешь о птичках, вроде о мелюзге какой рассуждаешь, затем, как бы невзначай, рисуешь картинку легонького апокалипсиса («На фоне неба в оранжевых трещинах, налитого гневом, он увидел черного ангела. Его огромные крылья, развевавшиеся подобно парусам, издавали тихий тревожный шелест»), а потом как дашь по читательским мозгам: «А тебе, негодяй, приходилось слышать слово "правда"?!» И всем понятно, что эта мелюзга пернатая совсем никого не волнует, писатель о правде печется.

Лирические отступления дают писателю свободу говорить о чем угодно в промышленных количествах. Взялся, к примеру, писатель рассуждать о женщинах красивых, ан удержаться не может, все его тянет на проблемы войны и мира, отцов и детей, войны и отцов, преступления и детей, мира и наказания. Например: «Глядя на ее мраморные плечи, я поправил эполеты и вспомнил недавний разговор с отцом: "Послушай, сынок, пора бы тебе понять, что никакого деда Мороза не существует. Он попал под автобус". Мне стало стыдно. Как-то раз в школе – мне было семь лет – я замечтался и удовлетворенно ковырялся в носу. Учительница это отметила вслух, и весь класс повернулся, чтобы увидеть все своими глазами. Меня застукали прямо на месте преступления, когда мой палец находился глубоко в носу. Стыд и страх сковали меня по рукам и ногам так, что я даже не мог вытащить его оттуда. Весь класс стал глумиться, хохотать, благодарить Господа, что не они оказались на моем месте. И тогда я понял: когда летишь, поглощаешь пространство так быстро, что даже забываешь дышать. Вот тебе и асфиксия. Происходит нечто ужасное. Ситуация выходит из-под контроля. Будь у меня когти, я бы, как кот из мультфильма, вцепился в потолок и ни за что не спустился бы вниз. Я слишком поздно понял истину истин: никогда не позволяй правде испортить хорошую историю. Судьба продолжает говорить четко и спокойно, как будто на уроках ораторского искусства: "Карл у Клары украл кораллы"». И т. д.

Лирическое отступление может иметь познавательный или назидательный характер: «Слушай, боец, любопытство сгубило кошку. Тоска сгубила тарантула, а сено спасло лошадь. Знание – сила».

Книга о самих себе подобна головоломке. Иногда последняя часть головоломки аккуратно ложится на свое место, часто вся головоломка целиком падает с неба и прямиком человеку на голову с двумя вопросами: «Зачем заводить собаку, если сам за нее лаешь?» и «С чего начинается Родина?»

В этой книжке будет немало лирических отступлений «И какой же русский...», задача которых – хотя бы отчасти ответить на вопрос «Кто мы? И почему мы такие?»

Неистовые и безбрежные

Можно привести множество исторических иллюстраций к тезису о «широкой русской душе», в которой непостижимым образом уживаются контрасты и крайности. Один из самых ярких примеров – Иоанн Грозный. В душе царя бушевали самые противоречивые страсти, и он с невероятной быстротой переходил от всяких зверских поступков к самому искреннему раскаянию. Плакал, как известно, молился об упокоении души всех, кого убил. А потом начинал все сначала. Жестокость монарха, безусловно, была патологической, но, кроме того, он отличался яркими талантами, в том числе литературными и музыкальными. Писатель Марк Алданов, называя Иоанна «чудовищем», считает, что его личность нехарактерна, нетипична для русской истории. При этом писатель упускает из виду, какой сильный след этот «нетипичный» царь оставил в народной памяти, как охотно русские включили его в число фольклорных героев.

Поражает воображение мощная фигура протопопа Аввакума, жившего в XVII веке. Он был одним из главных духовных вождей старообрядчества, написал необычайно талантливые воспоминания. В вопросах веры священник отличался крайней нетерпимостью, категоричностью и страстностью. И могуч был, должно быть, – рассказывает о том, как собственноручно разогнал приехавших скоморохов, одного медведя кулаком зашиб, а другого у них отнял и в лес выпустил. Разумеется, такие личности не могли быть «характерными» или «типичными», но они были определяющими для русских.

Убедительнейший пример бескрайности и щедрости русской души – светлейший князь Потемкин, сподвижник Екатерины Великой. Его переходы от веселья к тоске, от апатии к гневу, от лени к труду внушали изумление европейцам. Об этом, между прочим, пишет современник, князь де Линь: «Это самый необыкновенный человек, которого я когда-либо встречал. С виду ленивый, он неутомимо трудится, он пишет на колене, чешется пятерней, вечно валяется на постели, но не спит ни днем, ни ночью. Он весьма озабочен в ожидании невзгоды, но веселится среди опасности и скучает среди удовольствий. Несчастный от слишком большого счастья, разочарованный во всем, ему все скоро надоедает. Угрюм, непостоянен; то глубокий философ, искусный администратор, великий политик, то десятилетний ребенок. Он вовсе не мстителен, он извиняет в причиненном горе, старается загладить несправедливость. Одной рукой он делает условные знаки женщинам, которые ему нравятся, а другой набожно крестится; то, воздевши руки, стоит перед образом Богоматери, то обнимает ими своих любовниц. Императрица осыпает его своими милостями, а он делится ими с другими; получая от нее земли, он или возвращает их ей, или уплачивает государственные расходы, не говоря ей об этом. Купит имение, устроит в нем колоннаду, разобьет английский парк – и продаст. То играет день и ночь, то не берет карт в руки; любит дарить, но не любит платить долгов; страшно богат и постоянно без гроша; недоверчив и добродушен; завистлив и признателен; скучен и весел. Его легко убедить, как в дурном, так и в хорошем; но он так же точно легко и разубеждается».

Приходит на ум наблюдение Жюля Легра, который в своей книге «Русская душа» отмечает нередко встречающуюся у русских людей резкую и неожиданную смену чувств и интересов. Поэтому, отмечает он, русские, дав обещание, часто не выполняют его. Только понадеешься на русского – глянь, а настроение поменялось, и теперь обо всем придется договариваться заново.

Вернемся к Потемкину. Екатерина характеризовала его довольно точно: «Он имел необыкновенный ум, нрав горячий, сердце доброе; глядел волком, и потому не был любим, но, давая щелчки, благодетельствовал даже врагам своим». Сохранившиеся бумаги его свидетельствуют о десятках, а может быть, и сотнях тысяч, которые были им розданы, то в уплату чужих долгов, то просто в виде пособий.

Однажды, на веселом пиршестве в своем пышном дворце князь сказал окружающим: «Может ли человек быть счастливее меня? Все, что я ни желал, все прихоти мои исполнялись как будто каким очарованием. Хотел чинов – имею, орденов – имею, любил играть – проигрывал суммы несметные, любил давать праздники – давал великолепные, любил покупать имения – имею, любил строить дома – построил дворцы, любил дорогие вещи – имею столько, что ни один частный человек не имеет так много и таких редких... Словом, все страсти мои в полной мере выполняются». Сказав это, Потемкин ударил кулаком по фарфоровой тарелке, разбил ее вдребезги, вышел из-за стола и удалился в свою опочивальню. Даже по этому эпизоду понятно, насколько естествен для русской души переход от разгула к хандре.

Иррациональность нашего русского характера проявляется во всем – в частности, таком качестве, которое получило название «самодурство». Это когда человек ставит свои капризы выше логики и здравого смысла. Вот, к примеру, М. И. Пыляев пишет о графе Разумовском: «С крестьянами своими он был суров; каждую его прихоть приходилось исполнять немедленно и во что бы то ни стало. Так, весною граф из Почепа вдруг всем домом поднялся в Баклан, чтобы там слушать соловьев. Это было во время разлития рек, и несколько тысяч крестьян строили дамбы и насыпи для его проезда».

Заглянем в XIX век. Почти каждому из русских гениев свойственна «бескрайность» каких-либо душевных проявлений. А были такие люди-легенды, чья бурная жизнь становилась произведением искусства. Среди них – Федор Толстой, по прозвищу Американец. Другое прозвище – Граф Безбрежный. Отличался необыкновенным темпераментом, прославился картежным азартом, пристрастием к дуэлям (бретерством) и путешествиям в Америку, наполненным многочисленными приключениями. Был знаком со многими знаменитыми людьми своей эпохи и, должно быть, сильно поразил их воображение: послужил прототипом для персонажей произведений Грибоедова, Пушкина, Льва Толстого. «Умен он был, как демон, и удивительно красноречив», – писал современник. Женился Федор на цыганке. Лев Толстой гордился своим знаменитым родственником, несмотря на его скандальное прошлое.

А уж XX век! Можно назвать десятки русских душ, метавшихся из крайности в крайность, среди них Сергей Есенин, Василий Шукшин, Владимир Высоцкий. И каждый из них писал о русском разгуле и русской тоске.

Тезис о широте, бескрайности и безмерности русской души имеет немало сильных противников, среди которых, к примеру, писатели русского зарубежья Марк Алданов и Борис Башилов. Отказываясь видеть в русских тиранах и бунтарях что-либо исключительное, они справедливо указывают на то, что злодейства и бунты бывали во всех странах. Однако при этом из виду упускаются детали, а в них-то вся соль – в удивительных сочетаниях, совмещениях противоположностей. Где еще бывали мучители, столь славные своим покаянием, как Иван Грозный? Какой религиозный деятель мог, подобно Аввакуму, повалить медведя ударом кулака? Где еще бывали такие набожные развратники, гениальные разгильдяи, как у нас, в России?

И чем ближе был тот или иной гений к народу, тем сильнее кидало его в разные крайности. Вот, скажем, уже упомянутые Есенин и Шукшин были настоящими заложниками «безмерности» своих натур.

Уникальными русскими словами являются «тоска» и «удаль». Переход от «сердечной тоски» к «разгулью удалому» – это постоянная тема русского фольклора и русской литературы, и не случайно, по пушкинскому замечанию, во всем этом «что-то слышится родное». Русские понятия тоски и удали едва ли можно адекватно перевести на какой-либо иностранный язык. Русское сознание склонно к одобрению разного рода крайностей. К труднопереводимым русским словам относится слово хохот. В английском языке есть слово guffaw (гоготать, ржать), но это слово включает в себя неодобрительную оценку и означает несдержанный, громкий смех. Русский хохот безоценочен. Он природен. Инстинктивен. Искренен.

Хочется заметить, что специфически русское настроение, подмеченное Гоголем и выражающееся в словах «пропади все пропадом» или «черт побери все», отнюдь не безобидно. Под его влиянием человек начинает испытывать на прочность мир и собственную душу. Об этом свидетельствует Михаил Бакунин, когда пишет: «Страсть к разрушению есть творческая страсть». Вспомним русский перевод «Интернационала» – «Весь мир насилья мы разрушим...». Писатель Ф. А. Степун в книге «Прошедшее и непреходящее» формулирует ту же мысль более оптимистично: «В душе русского человека есть наклонность все разрушать до дна и тогда создавать новое, светлое». Звучит замечательно, да только дойдет ли очередь до нового и светлого?

Сомнение в творческом потенциале разрушения высказывает Иван Ильин: «Русскому народу необходимо дисциплинировать волю и мышление; без этой дисциплины русский человек легко становится беспомощным мечтателем, анархистом, авантюристом, прожигателем жизни».

Иногда кажется, что в русском характере заложена некая пиромания – стремление «сжечь все, чему поклонялся». Это ведь очень русское выражение и образ жизни – «жечь свечу с обеих сторон», или «прожигать жизнь». Речь идет не только о тех, кто, подобно Репетилову, «пьет мертвую» и «не спит ночей по девяти». Как часто восклицают герои отечественной литературы: «Пропала жизнь!» или «Погиб!» И неважно, чем загубили ее – гульбой или беспросветным трудом, как чеховский дядя Ваня. Важен результат: герой осознает, что не свершил того, что было действительно важно и нужно. Остался «человеком, который хотел», но так и не осуществил. Как говорит герой Бунина, Тихон Красов («Деревня»): «Пропала жизнь, братуша! Была у меня, понимаешь, стряпуха немая, подарил я ей, дуре, платок заграничный, а она взяла да и истаскала его наизнанку... Понимаешь? От дури да от жадности. Жалко налицо по будням носить, – праздника, мол, дождусь, – а пришел праздник – лохмотья одни остались... Так вот и я... с жизнью-то своей. Истинно так!»

Саморазрушение и «умиление над своей погибелью», протест и смирение – вот она, загадка русской души?

«Россия – Сфинкс»

Великий политик и острослов У. Черчилль говорил о России: «It is а riddle wrapped in а mystery inside an enigma» («Это загадка, облеченная в тайну, в которой скрывается необъяснимое)».

Мы, русские, охотно поддерживаем миф о своей непостижимости – вот, к примеру, философ Борис Вышеславцев в докладе «Русский национальный характер» отметил, что «мы интересны, но непонятны для Запада и, может быть, поэтому особенно интересны, что непонятны; мы и сами себя не вполне понимаем, и, пожалуй, даже непонятность, иррациональность поступков и решений составляют некоторую черту нашего характера».

«Для Европы Россия – одна из загадок Сфинкса. Скорее изобретется perpetuum mobile или жизненный эликсир, чем постигнется Западом русская истина, русский дух, характер и его направление. В этом отношении даже Луна теперь исследована гораздо подробнее, чем Россия», – писал Достоевский с некоторой гордостью. А уж то, что умом Россию не понять, даже цитировать стыдно.

Возможно, необъяснимость русской души связана со странным географическим положением России и, соответственно, ее особой историей. Для европейцев Россия слишком азиатская страна, а для азиатов – почти что Европа.

Разумеется, загадочно то, что не поддается простому логическому объяснению, а потому для Запада загадочны в первую очередь странные, неожиданные, непредсказуемые реакции русских на вполне типичные ситуации. При этом создается впечатление, что подобное поведение «как бы противоречит здравому смыслу». По мнению С. Г. Тер-Минасовой, для русских в национальной системе ценностей на первом месте стоит духовность, «"душа", главное, стержневое понятие, превалирующее над рассудком, умом, здравым смыслом. Англоязычный же мир, наоборот, поставил в основу своего существования Его Величество Здравый Смысл, и поэтому body (тело) противопоставляется не душе (soul), а рассудку (mind), в то время как в русском языке две основные ипостаси человека – это тело и душа или, вернее, душа и тело, потому что устойчивое словосочетание требует именно такого порядка слов (предан душой и телом)».

Это прекрасно иллюстрирует монолог Гамлета:

То be, or not to be: that is the question:
Whether 'tis nobler in the mind to suffer
The slings and arrows of outrageous fortune...

В оригинале во второй строке присутствует слово «ум». В русских переводах это «душа» или «дух».

Константин Романов:

Быть иль не быть, вот в чем вопрос.
Что выше:
Сносить в душе с терпением удары
Пращей и стрел судьбы жестокой или...

Владимир Набоков:

Быть иль не быть – вот в этом
Вопрос; что лучше для души – терпеть
Пращи и стрелы, яростного рока...

Михаил Лозинский:

Быть или не быть, – таков вопрос;
Что благородней духам – покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы...

Иными словами, когда у русских болеет душа, у представителей англоязычного мира болеет mind. «Душевное спокойствие» переводится на английский язык как peace of mind (мирный ум), душевное расстройство – как mental derangement (умственное расстройство). Там, где у русских «камень сваливается с души», у носителей английского языка груз сваливается сума-, а load (weight) off one's mind.

Подобное наблюдение, нет сомнения, понравилось бы Н. А. Бердяеву, который объяснял загадочность русской души ее иррациональностью, проистекающей от близости русских, не так задавленных цивилизацией, как западные европейцы, к природе: «В России духи природы еще не окончательно скованы человеческой цивилизацией. Поэтому в русской природе, в русских домах, в русских людях я часто чувствовал жуткость, таинственность, чего я не чувствую в Западной Европе, где элементарные духи скованы и прикрыты цивилизацией. Западная душа гораздо более рационализирована, упорядочена, организована разумом цивилизации, чем русская душа, в которой всегда остается иррациональный, неорганизованный и неупорядоченный элемент... Русские гораздо более склонны и более способны к общению, чем люди западной цивилизации».

Иностранцы не оставляют попыток осмыслить русскую душу как на философском уровне, так и на обывательском. Совокупную точку зрения можно представить примерно так: русская душа – это нестабильное равновесие между желаемым и действительным, где спонтанно возникает и затухает чувство совести, заставляя носителя этой души постоянно мучиться и страдать от всего им уже сделанного и даже не сделанного.

Иностранец смотрит на нас слишком уж рационально. А ведь нельзя сбрасывать со счетов и то, что носитель русской души мается не только от того, что сам сделал или не сделал, но и от того, что вообще делается во Вселенной. Чувствует свою вину и ответственность за грехи и беды мира. А может, просто любит мучиться...

Русский не может примириться с чужой болью и несправедливостью, по крайней мере, он должен отыскать во всем высший смысл. Вот, скажем, чудикам Шукшина до всего есть дело. Вот живут они в своей деревне, бедно, скудно, трудно живут, а думают о том, как наладить общение с внеземными цивилизациями. И волнуются. И правду ищут. «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», – говорит парнишка из стихотворения Михаила Светлова. Испания, видите ли, его беспокоит. В. Пьецух в книге «Русская тема» объясняет эту особенность русской души так: «Наша избранность в том, чтобы томиться от всемирных несовершенств. Если землянам и есть за что нас по-настоящему уважать, так именно за то, что мы в лучшем своем проявлении – больная совесть земли, добровольные ответчики за первородный грех, уязвленная душа, настроенная на всемирность».

Некоторые считают, что во всем виновата русская литература. Можно предположить, что понятие о русской загадочности возникло во Франции в конце XIX века, после того как французы ознакомились с романами Толстого и Достоевского. Запад, уставший от рационализма и позитивизма, с удовольствием подхватил мысль о русской инаковости. Западному миру не хватало чего-то стихийного, непредсказуемого, необузданного, неподвластного разуму. Когда в Европе появились книги русских писателей, все поняли, что эти эпитеты как нельзя лучше подходят славянской душе.

Есть версия, что русскую загадочность придумали сами русские, причем значительно раньше Достоевского. Пушкин говорит о «русской душе» франкоязычной барышни Татьяны Лариной, а Гоголь размышляет о таких основополагающих чертах русской души, как желание «закружиться, загуляться, сказать иногда: "черт побери все!"»

Можно утверждать, что русская литература создает основные черты национального мифа еще в XVIII веке! Александр Радищев писал: «Посмотри на рускаго человека; найдешь его задумчива. Если захочет разогнать скуку, или как он сам то называет, если захочет повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем порывист, отважен, сварлив. Если что либо случиться не по нем, то скоро начинает спор или битву». Что видим мы? Меланхолию. И буйную головушку, обладатель которой-то и лезет на рожон. Н. И. Тэффи уверяла, что русский роман гораздо беспокойнее французского. Во французском романе легкомысленная сорокапятилетняя дама меняет любовников, и все идет своим чередом, а в русском – «изменившая мужу попадья начала вдруг зыбиться огненными столбами». Русская душа, представленная в литературе, любой вопрос делала вечным и неразрешимым, а приземленные философией рационализма европейцы смотрели на такую ее особенность со страхом и уважением.

Иностранцы удивляются широчайшему диапазону русской души. Один русский украдет полгосударства и поубивает беззащитных, а другой постненько живет, мухи не обидит. Удивляет больше всего заморских гостей то, что мерилом безобразия и святости является все та же русская душа. Русская душа становится стандартом поступка. Любого поступка, греховного или добродетельного. Так или иначе, именно она оправдывает все, что угодно. Безусловно, это упрощенный взгляд на русский характер. Большинство русских знает: душа нужна не для того, чтобы оправдывать разные гадости, а для того, чтобы вечно сомневаться, метаться и страдать.

Призадумаемся над словами русского философа Н. О. Лосского: «Достоевский выделяет одну коренную потребность русского народа – потребность страдания всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этой жаждой страдания он заражен искони; страдальческая струя проходит через всю его историю, не только от внешних несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного. У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты своей истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, и лишь умиленный до страдания вид; он воздыхает и возносит славу свою к милости Господа. Свои размышления Достоевский венчает формулой: "Кто не понимает Православия, тому никогда не понять и Россию"». Ну почему, почему православные идеи так тесно связаны со страданием?

Сердце не камень

В Интернете нет конца и края дискуссиям по поводу того, что русские считают главным свойством своего характера. Раз-два в год выходят заметки с говорящими заголовками вроде следующего: «Секрет русской души раскрыт». Согласно свежим данным, русские в конце 2010 года считают основным своим положительным свойством доброту, а главной отрицательной чертой – пьянство. Пьянство – это все-таки не черта характера, а дурная привычка или же образ жизни, и о нем будет отдельный разговор. А вот доброта... Всякий легко согласится с простой мыслью: «Русский человек добр». И всякий призадумается, если надо будет ответить на вопрос, добры ли его соседи и сослуживцы. Рассмотрим различные мнения о доброте русских.

Маркиз де Кюстин в данном вопросе, как и во многих других, демонстрирует недоброжелательность: «"Русский народ добр и кроток!" – кричат одни. На это я отвечаю: "Я не вижу в том особого достоинства, а лишь привычку к подчинению". Другие мне говорят: "Русский народ кроток лишь потому, что он не смеет обнаружить свои истинные чувства. В глубине души он суеверен и жесток". – "Бедный народ! – отвечаю я им. – Он получил такое дурное воспитание"».

Не согласился бы с маркизом его соотечественник Жан Франсуа Ансело, посетивший Россию на полтора десятка лет раньше: «Русский крестьянин от природы добр, и лучшее свидетельство тому – его бурная веселость и экспансивная нежность ко всем окружающим, когда он под хмельком. В этом положении, снимающем внешние запреты и обнажающем сердце человека, он не выказывает ни злонравия, ни стремления задеть других. Теряя рассудительность, он сохраняет свою наивную доброжелательность».

Рассуждая о русской доброте, Ансело проводит сравнения не в пользу своих соотечественников: «Француз, оказывая вам помощь, следует своей природной живости, но его важный вид непременно дает вам понять, что он знает цену делаемому им одолжению. Русский же помогает вам в силу некоего инстинкта и религиозного чувства. Один исполняет обязанность, налагаемую обществом, другой – акт христианского милосердия. Чувство чести, эта добродетель цивилизованных наций, составляет одновременно и побудительный мотив, и награду первого; второй не думает о своей заслуге, но просто выполняет то, что сделал бы на его месте всякий, и не видит возможности поступить иначе. Если речь идет о спасении человека, француз понимает опасность и рискует сознательно; русский же видит только несчастного, готового погибнуть. Мужество одного рассудочное, храбрость другого – в его природе».

Философ Иван Ильин считает доброту одним из основных качеств русского народа: «О доброте, ласковости и гостеприимстве, а также и о свободолюбии русских славян свидетельствуют единогласно древние источники и византийские и арабские. Русская народная сказка вся проникнута певучим добродушием. Русская песня есть прямое излияние сердечного чувства во всех его видоизменениях. Русский танец есть импровизация, проистекающая из переполненного чувства. Первые исторические русские князья суть герои сердца и совести (Владимир, Ярослав, Мономах). Первый русский святой (Феодосий) – есть явление сущей доброты».

Доброта, милосердие, сострадание – это, пожалуй, главная мудрость, о которой говорят русские сказки. Е. Трубецкой писал о том, что сказочным героям свойственно «любящее жалостливое отношение к животному миру», что сказка приближается к христианской «тайне солидарности всей живой твари». Герой спасает котенка, которого хотят утопить, щенка, которого тащат на живодерню. Иван-царевич голоден, но не ест пойманных им зверей. Жалеет. А они потом его спасают. Иванушка-дурачок может последним куском хлеба поделиться с каким-нибудь зайцем. В русской сказке такие мотивы встречаются особенно часто. «Посеянное добро, хотя бы маленькое семячко добра, расцветает потом на пути посеявшего человека благоуханными цветами – то благодарности и ответного добра, то пожизненной преданности, то прямо спасения от лютой беды», – поэтически резюмирует Трубецкой.

Кстати, вспомним бунтовщика-кузнеца из «Дубровского»? Во время пожара, авторство которого принадлежит ему же, он спасает котенка. Заметим особую жалостливость к животным – все эти рассказы, над которыми проливают слезы русские дети: «Муму», «Каштанка», «Белолобый».

«Коль простить, так всей душой» – подсказывает А. К. Толстой. Умение прощать, жалость к несчастным, «милость к падшим», к побежденному врагу – эти черты, по многочисленным свидетельствам, как нельзя более свойственны русским. Достоевский писал о том, как русские солдаты проявляли доброту на войне – в отношении к неприятелю. Во время Севастопольской кампании, пишет он, раненых французов «уносили на перевязку прежде, чем своих русских», говоря: «Русского-то всякий подымет, а французик-то чужой, его наперед пожалеть надо». Писатель восклицает: «Разве тут не Христос, и разве не Христов дух в этих простодушных и великодушных, шутливо сказанных словах?» И во время Русско-турецкой войны 1877 – 1878 годов солдат кормит измученного в бою и захваченного в плен турка: «Человек тоже, хоть и не хрестьянин».

Даже режим советской власти, по мнению философа Николая Лосского, не мог искоренить русской доброты. Австрийский немец Отто Бергер, бывший в России в плену в 1 944 – 1949 годах, написал книгу «Народ, разучившийся улыбаться». Он говорит, что пленные поняли, «какой особый народ русский. Все рабочие, а особенно женщины, относились к нам как к несчастным, нуждающимся в помощи и покровительстве. Иногда женщины забирали нашу одежду, наше белье и возвращали все это выглаженным, выстиранным, починенным. Самое удивительное было в том, что сами русские жили в чудовищной нужде, которая должна была бы убивать в них желание помогать нам, их вчерашним врагам».

В детской повести Б. Алмазова «Посмотрите, я расту», где речь идет о послевоенных годах, показано, как мальчик, оказавшись рядом с лагерем для военнопленных, жалеет их и начинает с ними дружить, видя в них безвинных жертв войны.

Надежда Мандельштам писала о человеке, арестованном по доносу в сталинские годы. Он страстно мечтал: вот выйдет на свободу и отомстит врагу. Освободившись, первым делом отправился к доносчику. Увидел его жалким, испуганным, постаревшим – и махнул рукой.

Н. О. Лосский отмечал, что «нередко русский человек, будучи страстным и склонным к максимализму, испытывает сильное чувство отталкивания от другого человека, однако при встрече с ним, в случае необходимости конкретного общения, сердце у него смягчается, и он как-то невольно начинает проявлять к нему свою душевную мягкость, даже иногда осуждая себя за это, если считает, что данное лицо не заслуживает доброго отношения к нему». Довольно распространено мнение, что «русские долго ненавидеть не умеют». Может, и есть в этом известная бесхарактерность. Не хватает, мол, сил и воли на упорную ненависть. А быть может, это великодушие и христианское понимание: человек слаб и грешен, что с него строго взыскивать? Бог с ним. Плохие из нас Монте-Кристо – впрочем, наверное, оно и к лучшему. Мы не то что мстить, мы долго злиться не умеем.

О русской любви к нищим и убогим бытуют разные мнения. Как известно, существовали такие сердобольные барыни, к которым со всей России стекались бедные и всякая сомнительная братия, а слугам приходилось поминутно докладывать: «Сударыня, странный человек пришел!» В литературе Древней Руси «нищелюбие» князя было одним из самых главных достоинств. Англичанин Джайлс Флетчер в XVI веке писал о русских: «Бродяг и нищенствующих у них несчетное число: голод и крайняя нужда до того их изнуряют, что они просят милостыни самым ужасным, отчаянным образом, говоря:"Додай и зарежь меня, подай и убей меня", и т. п. Отсюда можно заключить, каково обращение их с иностранцами, когда они так бесчеловечны и жестоки к своим единоземцам».

Довольно суровые суждения о русской благотворительности высказывает протоиерей М. Медведев: «Чувство истинного милосердия заставляет предупреждать нужду ближнего, а не ждать, когда он будет клянчить под окном или идти следом по улице». Священник считает, что «подачка куска хлеба нищему – весьма незначительная добродетель», потому что «такая доброта связана с сентиментальной жестокостью», с тем, что человеку «приятно видеть нужду другого и сознавать свои преимущества перед ним». Священник резюмирует: «Уже само наличие класса нищих свидетельствует не о доброте народа, а о равнодушии к отвратительной нищете». И все-таки лучше подать. Потому что сам можешь завтра оказаться на его месте – по русской пословице, «от тюрьмы и от сумы не зарекайся». Нищета и темница, согласно русским представлениям, даются не по заслугам, а по прихоти судьбы. Поэтому заключенного жалеют наравне с нищим.

Кстати, напрасно мы думаем, что убогих всегда жалели. Не надо забывать, что над ними еще и потешались. Почитайте бунинскую «Деревню» – про бедного дурачка Мотю Утиную Головку, которого специально привозили в богатые дома на потеху.

А это уже прелюдия к теме русской жестокости. Почему добрый русский мужик «сечет свою клячу по кротким глазам», как об этом пишет Достоевский? Или вот история Кюстина о загнанном жеребенке... Малыш принял за свою маму лошадь, запряженную в экипаж, который вез Кюстина. И побежал вслед, а быстро бежать не мог. Фельдъегерь спешил, и жеребенка загнали. Кюстин говорит, что лишь позже осознал, до чего же это было жестоко. Где ты, «солидарность всей живой твари»?

Чехов в поздних рассказах из крестьянской жизни «Мужики» и «В овраге» изображает и вовсе извергов в людском обличье. Нет, не о какой-то исключительной жестокости речь, а о самой обыденной, повсеместной, повседневной: жестокость детей, издевающихся над новенькими или непохожими, страшное оттолкновение здорового от хворого, молодого – от старого.

Вот Кузьма, герой повести Бунина «Деревня». У него в доме живет крестьянка по прозвищу Молодая, к которой он относится как к дочери. Заболев, Кузьма не слышит от Молодой ни единого слова сочувствия. Полное равнодушие: «А, да ну его! Умрет – похоронят!» Вообще, русская жестокость, похоже, наболевшая тема у Бунина. Его Кузьма страдает от грубости и диких нравов односельчан: «Вот ты и подумай: есть ли кто лютее нашего народа? В городе за воришкой, схватившим с лотка лепешку грошовую, весь обжорный ряд гонится, а нагонит, мылом его кормит. На пожар, на драку весь город бежит, да ведь как жалеет-то, что пожар али драка скоро кончились! Не мотай, не мотай головой-то: жалеет! А как наслаждаются, когда кто-нибудь жену бьет смертным боем, али мальчишку дерет как Сидорову козу, али потешается над ним? Это-то уж самая что ни на есть веселая тема».

Этот герой не умеет быть равнодушным. Столь же пристрастен и автор. «Мажут бедным невестам ворота дегтем! Травят нищих собаками! Для забавы голубей сшибают с крыш камнями! А есть этих голубей, видите ли, – грех великий. Сам Дух Святой, видите ли, голубиный образ принимает!»

Свидетельства русской жестокости бунинские герои находят и в истории, и в фольклоре: «Да-а, хороши, нечего сказать! Доброта неописанная! Историю почитаешь – волосы дыбом станут: брат на брата, сват на свата, сын на отца, вероломство да убийство, убийство да вероломство... Былины – тоже одно удовольствие: "распорол ему груди белые", "выпускал черева на землю"... Илья, так тот своей собственной родной дочери "ступил на леву ногу и подернул за праву ногу"...»

Кажется, что бумага не выдержит веса таких ужасных слов, да еще идущих подряд. И все-таки скрепя сердце добавим еще два бунинских наблюдения, на сей раз от его собственного имени, из «Окаянных дней»:

«Дочь Пальчикова (спокойная, миловидная) спрашивала меня:

– Правда, говорят, барин, к нам сорок тысяч пленных австрийцев везут?

– Сорок не сорок, а правда, везут.

– И кормить их будем?

– А как же не кормить? Что ж с ними делать?

Подумала.

– Что? Да порезать да покласть...»

И последнее – снова о «солидарности живой твари»: «Мужики, разгромившие осенью семнадцатого года одну помещичью усадьбу под Ельцом, ощипали, оборвали для потехи перья с живых павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с пронзительными криками куда попало». Что-то вроде немотивированной агрессии – тупой и оттого особенно страшной.

История тоже может дать нам множество примеров жестокости. Чего стоит хотя бы знаменитая помещица Салтычиха, находившая удовольствие в изощренных издевательствах над крепостными. Чего стоят и наши родные правители старых и новых времен.

Джайлс Флетчер в XVI веке пишет о Москве: «Жизнь человека считается ни по чем. Часто грабят в самих городах на улицах, когда кто запоздает вечером, но на крик ни один человек не выйдет из дому подать помощь, хотя бы и слышал вопли».

В англоязычном интернет-журнале «Russia Profile» приводятся страшные факты: «...уровень агрессии в стране зашкаливает, число самоубийств, преступлений, убийств (большинство из которых совершается близкими друг другу людьми) страдающих алкоголизмом невероятно велико».

Все сказанное отнюдь не свидетельствует о том, что русские зверства какие-нибудь исключительные. В других странах тоже всего дурного хватало, с этим никто не спорит. Разговор о нашей отечественной жестокости порою вызывает отторжение, а порой – возражения вроде следующего: «А вот в Европе еще больше зверств творилось!» Еще как творилось. Но это не делает наши зверства более симпатичными.

Представьте, идет суд над серийным убийцей. Адвокат говорит: «Предлагаю оправдать, так как обвиняемый убил всего семь человек! Гораздо меньше, чем Джек-потрошитель!» Вот примерно так и рассуждают наши историки – апологеты Ивана Грозного и прочих мучителей.

И кстати, не думайте, что Бунин был такой уж злой или что он не любил русский народ. Он написал, между прочим, рассказ «Лапти» о мужике Нефеде, который ценой жизни пытается помочь больному ребенку – сыну своей барыни. Нефед идет в страшную метель пешком, чтобы принести из города красные лапти, которые мальчик просит в бреду.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ПОЗОЛОЧЕННОЙ РОГОЖКЕ

Книг о России и русских пишется изрядно. Разных книг. Обидных и не очень обидных. В ответ мы часто подменяем понятие истории набором историй, которые перекрывают доступ кислорода к истинной истории. Мы по привычке подменяем истину очередной историей и прописываем ее в разряде патриотических. А дальше, как у нас принято, без удержу: из генномодифицированных, опасно оптимистических утверждений клюются неробкие тезисы о нашей эксклюзивной особости. Из балагана повседневности несется развеселенькая песня «Мас-сква-зва-анят-кала-кала». В этом исполнении вид у Родины с иголочки, такой торжественный, что хочется пойти и переодеться в бальный зипун и парадную шапку-ушанку.

Мы так и делаем, а потом беремся рассуждать: если и есть что-то примечательно обидное в наших палестинах – так это возмутительные случаи опоздания троллейбуса номер VXXII.

Все хорошо в России-матушке, утверждаем, и таращимся в закопченный неоштукатуренный потолок (как будто это творение рук Микеланджело), где неутомимый паучок мушек в сети заманивает, и внутренним взором трудолюбиво созерцаем разливы рек, подобные морям, полное гумно, избу, покрытую соломой, далее по тексту.

Как сказал один неплохой писатель: «Конечно, здоровый оптимизм и добрая бравада уместны. Но, кажется, мы чересчур увлекаемся, закрывая глаза на неприятные обстоятельства. Разве капитан "Титаника" говорил своим пассажирам и экипажу: "Айсберги? Плевать я на ниххотел!"? Нет, я так не думаю».

Неужели патриотизм в том, чтобы с лицами, спокойными и безмятежными, такими благостными и просветленными лицами, перед тем как перерезать горло оппоненту, вдохновенно зачитать цитату из сборника «Мы самые лучшие»?

Есть, есть польза в том, чтобы понаблюдать за собой глазами заморских путешественников. Всякие гости к нам приезжали. Не следует думать, что иноземцы, описывая Россию, стремились что-нибудь намеренно передернуть, преувеличить признаки слабости народной и разложения страны. Подобное, безусловно, встречается, но не оно показательно. Если кто-либо пишет о жестокости властей, произволе чиновников, забитости людишек, это вовсе не означает, что западных странников переполняет желание очернить Россию. Они просто рассказывают о том, что видят, восторгаются людьми, обычными русскими людьми, их трудолюбием, открытостью, хлебосольством, при этом путешественники неустанно говорят о преступности и вседозволенности чиновников. Таким образом они объясняют незавидность судьбы русского человека. Путевые заметки многих иностранцев по настроению близки мысли «Не слишком ли я жесток, не слишком ли предвзято и пренебрежительно мое описание?». Нет, следует ответ, я не слишком жесток и предвзят, когда вижу такое...

В нашей книге мы попытались дать непредубежденный портрет России, нашей Родины. Процитировать не только критику, нередко обидную, часто справедливую, но и вполне честные и достоверные оценки нашего российского общежития.

Это вовсе не патриотизм, когда раскрашиваешь позолотой рогожку, безуспешно прячешь беды Отечества за половичок и, с ужасом обнаружив, что цирк сгорел, клоуны разбежались, пытаешься с оставшимся составом сыграть «Гамлета». Или «Боже, царя храни». Патриотизм – это когда ощущаешь сердечную потребность в Родине.

Человеку очень нужна Родина – чтобы не затеряться в повседневности, чтобы было куда возвращаться.

Родина... В этом слове есть что-то подлинное и большое. Человеку даже неловко становится за свою всегдашнюю мелочную суету.

Любить Родину... Значит, безгранично удивляться в душе. Самому себе удивляться. Масштабу чувства.

Мудрецы учат: если смело посмотреть в глаза тому, что вселяет в вас ужас, а вместо страха попытаться ощутить здоровое человеческое любопытство и заинтересованность, то этот ужас испарится без следа.

Будем наблюдать за русскими. За собою.

С эпохальными оголяльщиками России нам не по пути. Бродят их пыхтящие идеи, как тень отца Гамлета, и не внемлют просьбам: «Проходите, проходите, не толпитесь здесь, к нам новые гости пришли, светлые и радостные!»

Не по пути нам также с сусальными воспевателями. «Добрава здоровьичка, гой еси», – говорит кто-нибудь из них, сладенько так ехидничая, чистенький такой, в парче слов и жемчугах благостей. В ответ нужно отвечать: «Сам ты это слово!»

Как хочется действительно полюбить и суметь понять Родину. Себя самого. Никто не сможет устоять перед такой роскошной приманкой: стать больше, чем заслуживает, осознать себя лучшим, чем тот, каков он есть сейчас.

Никто не знает, кто он такой. Никто по-настоящему этого не знает, а человеку, который не знает себя, нужно, очень нужно узнать: кто он такой? Не только как частность, но, более того, как часть чего-то такого, что больше частности, – часть Родины, к примеру.

Продолжаем говорить о нас, о русских. Наблюдать. Удивляться. Отчаиваться. Восторгаться. Не соглашаться... становясь лучше...

Россия – щедрая душа?

Какие бы гадости ни писали иноземцы о нашем русском характере, скупыми они нас никогда не называли. Приезжие дивились: как только они попадали в Россию, денег на еду тратить не приходилось. Из русского дома их никто не выпускал без обильного угощения.

Знаменитый Джакомо Казанова, посетивший Россию в XVIII веке, с изумлением рассказывает, как жили московские баре: «Это единственный в мире город, где богатые люди действительно держат открытый стол. Для этого не нужно быть приглашенным, достаточно быть известным хозяину. Бывает также, что друг дома приводит многих из своих знакомых: их принимают так же хорошо, как и других. Нет примера, чтобы русский сказал: "Вы являетесь слишком поздно". Они неспособны на такую невежливость. В Москве целый день готовят пишу. Три повара частных домов так же заняты, как рестораторы Парижа, а хозяева дома подвигают так далеко чувство приличий, что считают себя обязанными есть на всех этих трапезах, которые зачастую без перерыва продолжаются до самой ночи. Я никогда не обзавелся бы домом в Москве: мой кошелек и мое здоровье одинаково были бы разорены».

Русские вельможи, конечно, имели средства, чтобы удивить заезжую знаменитость. А иногда были хлебосольны не по средствам, как отец Онегина, который «давал три бала ежегодно». И надо отметить, что даже в брежневскую эпоху, когда все вкусное являлось дефицитом, мы умели накрывать для гостей роскошные столы.

Однако вернемся к старым временам. Очень понравилось русское хлебосольство Александру Дюма, кстати, писатель был не дурак хорошо поесть: «Гостеприимство русских тем приятнее для иностранцев, что в русских домах бывает весело благодаря именинам, рождениям и различным праздникам, которых в России множество. Таким образом, имея более или менее обширный круг знакомых, человек может обедать по два-три раза в день и столько же раз бывать вечером на балах. Нужно отобедать у русских вельмож, чтобы иметь представление об их роскоши. Была середина декабря, и, когда я вошел в столовую, меня больше всего поразило великолепное вишневое дерево, усыпанное вишнями, которое стояло посреди стола. Можно было подумать, что находишься во Франции в середине лета. Вокруг этого дерева лежали горы апельсинов, ананасов и винограда – такой десерт трудно было бы найти в Париже даже в сентябре. После первого блюда в залу вошел метрдотель, неся на серебряном блюде двух неизвестных мне живых рыб... то были две стерляди. Так как стерляди водятся только в Волге, расстояние от нее до Петербурга не меньше трехсот пятидесяти лье, и могут жить только в волжской воде, пришлось везти их в течение пяти дней и пяти ночей в крытом и отапливаемом возке, чтобы вода в той посудине, где они помещались, не замерзла».

Князь Александр Борисович Куракин жил в своем имении Надеждине в екатерининские времена. У него всегда проживали десятки гостей – друзья друзей. Это Куракина не волновало, он заботился лишь о том, чтобы гости не беспокоили его в неурочное время. Для этого гостю при въезде давалась специально отпечатанная инструкция, в которой каждому разрешалось жить на всем готовом и распоряжаться прислугой по своему усмотрению, но хозяина навещать лишь в строго определенные часы.

О хлебосольных барах с большим удовольствием повествует любитель русской старины Михаил Пыляев, например, о петербургском богаче Всеволоде Андреевиче Всеволжском, принимавшем на своей мызе «Рябово» в дни именин около 500 гостей, причем каждого устраивал в особом помещении. Русской щедростью и широтой души отличался и фаворит Екатерины II, серб по национальности, Зорич: в своем шкловском поместье летом он устраивал поездки в санях по рассыпанной по дороге соли, а на подготовку богатых фейерверков уходило несколько месяцев. Уже упомянутый нами Григорий Потемкин в 1791 году праздновал взятие Измаила. Он устроил для народа не только угощение, но и бесплатную раздачу платья, обуви, шапок. Произошла, разумеется, давка. Приглашенных было три тысячи человек.

В дни коронации торговцы обязаны были поить народ даром. Один купец, Савва Яковлев, отказался от этого славного обычая при вступлении на престол Екатерины П. Возмущенный народ, по словам Пыляева, «произвел буйство на улицах». Державин написал про этого жадину стихотворение «К Скопихину». А народ придумал легенду: дескать, государыня пожаловала прижимистому купцу пудовую чугунную медаль и повелела носить по праздникам.

И разумеется, русские богачи ничего не жалели на цыганок. «Женщины эти, мой дорогой Ксавье, как я уже сказал, оказывают магическое влияние на молодых русских дворян: нет такой жертвы, такого безумия, на какое они не пошли бы ради них. Когда, окончив танец, они обходят зал, взывая к щедрости зрителей, те, под действием пережитого возбуждения, высыпают им в руки содержимое своих кошельков и за малейший знак благосклонности готовы отдать все, чем располагают в данный момент», – пишет француз Ансело.

Эти сведения подтверждает Александр Дюма: «Есть две вещи, ради которых даже самый скупой русский готов на любые безумства, – икра и цыганки».

Европейцу непонятно русское увлечение вольными красавицами степей: «Для меня было совершенно непостижимо, каким образом эти цыганки с медными лицами и бесцветными губами могут внушать такие страстные чувства, но г. Исленьев назвал мне нескольких русских, что разорились ради них, а указав на самую юную, добавил: "Взгляните на нее. Один офицер, к несчастью располагавший состоянием, за два года проел с нею две тысячи крестьян!"», – пишет Ансело. Эта фраза несколько покоробила француза: «Вероятно, в стране, где крестьянин представляет собой товар стоимостью от трехсот до четырехсот франков, такой способ выражения, справедливо нас возмущающий, считается обычным и не свидетельствует о злонравии того, кто к нему прибегает».

Суровый Бунин нашел нелицеприятные слова даже о русском хлебосольстве и искусстве принимать гостей: «А у нас все враги друг другу, завистники, сплетники, друг у друга раз в год бывают, мечутся как угорелые, когда нечаянно заедет кто, кидаются комнаты прибирать... Да что! Ложки варенья жалеют гостю! Без упрашиваний гость лишнего стакана не выпьет...»

Лингвист Ирина Левонтина обращает особое внимание на русские слова «хлебосольство» и «потчевать», которые замечательно вписываются в русскую языковую картину мира. Ведь не скажешь «французское хлебосольство», а слово «потчевать» (то есть настойчиво и радушно угощать) вообще трудно перевести.

А сегодня – где она, русская щедрость? Не путаем ли мы ее с тщеславной расточительностью? Добавим ложечку дегтя от Эдуарда Лимонова: «Есть реклама конфет: "Россия – щедрая душа!" Это неправда. Люди у нас жадные...» Наш богач «может оставить в кабаке много денег, но это не щедрость – это тщеславие». А вот на настоящие добрые дела щедрости не хватает: «По ящику я услышал вчера о спонсоре юного одиннадцатилетнего вундеркинда-музыканта. Спонсор, оказывается, выплачивает пацану 250 рублей в месяц! С сокамерником Иваном мы смеялись, ну щедрый спонсор, и на канифоль, наверное, для скрипки на месяц не хватит».

Лимонов, конечно, экстремист, пусть уже очень ленивый экстремист, но какая-то правда в его словах ощущается. «Кто внушил русским, что они добрые и широкие? Фильмы-подделки под XIX век, где патлатые и бородатые купцы спьяну приклеивают ко лбу полового ассигнации Государственного банка? Но в российских газетах постоянно натыкаешься на слезные просьбы о помощи: речь идет о сборе средств на хирургические операции или ребенка, или беспомощного инвалида». И это, замечает писатель, при большом количестве богатых людей в стране. Заключения неутешительны: «...русские давно не щедры, они давно не лучшие солдаты, они давно не добры, они далеко не самые лучшие спортсмены...»

Обидно, но правда... Но обидно. Добавим: русские стали меньше принимать гостей. Уходят в прошлое частые и долгие посиделки с разговорами. Можно считать это отрадным свидетельством того, что русский народ стал более деловитым и ценит свое время. А можно понять и по-другому: прижимистее стали – и на угощение, и на душевные излияния.

«Мы все поем уныло»

В одном из рассказов П. Г. Вудхауса мимоходом говорится о фразе, произнесенной «таким тоном, как в русской пьесе сообщают присутствующим, что дедушка повесился в сарае». В другом рассказе он сообщает, что всякая русская пьеса заканчивается подобной репликой. Столь пессимистичные финалы надолго отвращают жизнелюбивых героев Вудхауса от русской литературы. А что? Наверняка английский писатель посмотрел то ли «На дне», то ли «детей Ванюшина, то ли «Чайку», то ли «Иванова» – там везде в финале самоубийства.

Если в чем и можно упрекнуть русскую литературу, так это в унынии. Разумеется, тому есть глубинные причины. Таковы традиции русского искусства. «Национальные песни русских отличаются грустью и унынием», – утверждает маркиз де Кюстин. Впрочем, в XVIII веке об этом уже писал Радищев: «Извощик мой затянул песню по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто скорбь душевную означающее».

И Пушкин с ним спорить бы не стал:

От ямщика до первого поэта
Мы все поем уныло. Грустный вой —
Песнь русская...

Дюма чувствует сопутствующую русским «безмолвную меланхолию», когда смотрит на девушек, которые «готовят квашеную капусту, напевая заунывную русскую песню».

Писательница Франсуа Каванна не согласна со всеми, кто видит в русских песнях лишь уныние: «Русские поют так, как любят. Как надо бы было любить: дальше оргазма, до исступления». Как известно, любим мы с печалью, переходящей в истерику.

Нагнетание трагических событий в русской литературе – вещь нам, русским, привычная. Вспомните хоть «Антона Горемыку» или некрасовскую поэму «Мороз Красный нос». Да и в романах Достоевского сплошные болезни, нищета, голодные дети, падшие девушки, безумные убийцы.

Этот безостановочный трагизм порождает множество пародий. Вот Даниил Хармс: «Однажды Орлов объелся толченым горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов перестал причесываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом и сошел с ума. А Перехрестов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы».

Наш современник Макс Фрай воображает такой финал некоего гипотетического русского романа: «Следующим летом я вернулся в Дубраву и узнал, что Степан помер, свалившись с лошади. Месяц промаялся, да потом помер. И Анюта его померла от какой-то неведомой хвори в Великий пост. И дети их померли. Только младшенький Егорка остался, его взяли к себе сердобольные соседи. Впрочем, на следующий год, перед самой Пасхой, помер и Егорка».

Откуда же этот наш пессимизм? От мрачной действительности? А действительность чего такая мрачная? Не от пессимизма ли?

Было бы идеально, если бы каждый человек пытался утешить себя самыми нелепыми способами, чтобы он, к примеру, говорил себе: «Твое личное горе ничто в сравнении с катаклизмами мировой истории. Твои любовные печали – ничто с падением благосостояния россиян. Твой семейный бюджет – так, заусенец, рядом с долгом Отечества какому-нибудь западному сообществу и т. д.».

И все же... Личное нельзя соотнести ни с чем. Многие пытались. Не выходит...

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ПРОСТО ВСЕ МЫ ВЫШЛИ ИЗ ШИНЕЛИ «КРАСНОГО ДЕРЕВА КРАСНОГО СЧАСТЬЯ»

Чтобы понять себя, иногда следует посмотреться в зеркало другой культуры.

В качестве экспозиции темы понимания себя через другого хотелось бы вслед за Достоевским произнести: «Странные люди, эти японцы...» Дальше наш великий писатель говорил о харакири и о таланте русского человека свести себя в могилу всякими изощренными самокопаниями и печальностями. Как он был прав!

При упоминании Японии первая ассоциация, приходящая на ум, это харакири. Вторая ассоциация – телевизор, смотреть который можно только в микроскоп. Нас, однако, интересует другое. Хокку, к примеру.

Лучше всего у нас, у русских, выходит жанр хокку про любовь. Например:

Файф-о-клокти в России...

Натуральный бразильский кофэ, сделанный в Малаховке.

Потемки русско-японской души...

Не беда, что с количеством слогов и с любовью как-то корявенько выходит. Зато правда.

По-русски писать хокку очень легко – душа сама подсказывает, любовь диктует:

Ухитрись соединить чуть денег, пиар и надежду —
Изобрети машину «Ё»...
Брачный обычай берез...

Русские люди, которые первый день изучают японский язык, авторитетно свидетельствуют, что сочетание японских иероглифов «бусидо» и «тядо» переводится на русский язык как «искусство красиво и воодушевленно умирать возле самовара в городе Костроме, так и не дочитав до половины список рецептов приготовления чая, который приведет к окончательной стадии философского просветления и самопознания».

Вооружимся книгами К. Рехо и толстыми монографиями по культуре очень Дальнего Востока и пустимся в саморазбирательство.

Отечественный поклонник японской культуры в попытке понять иноязычную образность сталкивается с многочисленными проблемами, хотя нутром ощущает близость культур. И все же сталкивается... Например, можно утверждать, что русские и японские писатели и читатели обожают природу – редкий текст обойдется без пейзажей. Однако именно здесь таится подвох, который непонимаем отечественным поклонником японцев. Европейский читатель в своем отношении к природе следует руссоистским традициям, отождествляет натуру с собственными душевными переживаниями и внутренним миром литературных персонажей. Что же касается японца, то дзен-буддистское миросозерцание утверждает иной, монистический взгляд на природу: натура обезличивает человека, заставляет его раствориться в пейзаже, жить настроениями природы, не внося в нее свои чувства.

Японец не сравнивает себя с природой и не очеловечивает ее. Природа поглощает человека, сводя его роль и назначение в мире к несущественной случайности. Прокомментируем данное положение. Если бы Шишкин был японец, то известная картина «Утро в сосновом бору» была бы исполнена художником в следующей эстетике: вершина туманной Фудзи, ворчливые мишки, подобные самураям, наблюдают за перемещением облаков – и все это отграничено рамой картины из лепестков сакуры или хвойных иголок, а зритель-художник отстраненно наблюдает за дзен-буддистским покоем мироздания, сидя в тепленькой ванне.

Другим аспектом затруднительного прочтения русскими японской культуры является отличия в функции диалога. В европейской культуре диалог является средством развития действия. Скудость диалога в японской литературной традиции опять-таки восходит к художественной практике дзен-буддизма, настаивающего на интуитивном и мгновенном постижении сути вещей. Истина в ее дальневосточной версии не нуждается в словах, и ей чужды интеллектуальные дискуссии.

С другой стороны, напряженный диалог не согласуется с психологическим складом японцев. Для русских героев диалогическое сосуществование – повод заявить о своей индивидуальности. А задача японского героя – ускользнуть от столкновения мнений. Именно поэтому в японской литературе столь распространен «разговор втроем», в котором третий никогда не бывает лишним, напротив, именно он самый главный, так как является посредником, своего рода улаживателем взаимных отношений спорщиков. В нашей литературе эта функция нередко передоверяется читателю, с намеком, будто тот владеет некоей истиной, с помощью которой можно примирить бунтующие мнения. «Японцы, – пишет Бернард Рудофски в "Мире кимоно", – довели свой язык до уровня абстрактного искусства. Им не нравятся поэтому дотошные иностранцы, которые добиваются от них разъяснений и уточнений, хотят докопаться до сути дела. Японец же считает, что не беда, если мысли не высказаны или если слова не переведены. Нюансы этикета для него куда важнее тонкостей синтаксиса или грамматики. Вежливость речи ценится выше ее доходчивости. И неудивительно, что высшим средством общения становится, таким образом, молчание».

Молчание... Только не для нас. Мы, русские, обожаем поговорить о судьбах России и поболтать о законах мироздания.

Отдельная статья – переводы русских названий романов на японский. Восторг, и только восторг вызывает перевод тургеневского «Рудина» – «Плывущая трава». Не меньше повезло повести «Тарас Бульба» – она переводилась несколько раз. Вначале как «Просторы России», затем как «Банью» («Безрассудная храбрость»). Казалось бы, чего проще перевести на японский фамилию и имя главного героя, подобрав соответствующий аналог. К примеру, имя Тарас можно дать в транскрипции, а фамилии найти местный эквивалент-батат. Но переводчики отказались от Тараса Батата и японизировали героя. Тарас Бульба стал Тадацугу Фуруба, что означает «верный продолжатель традиций старины». Остап превратился в Окитада («поднявший высоко дело Тадацугу»), а Андрий – в Ясутоси, то есть «извлекающего душевную выгоду для себя».

Японской редактуре подвергся финал повести Гоголя. Следует отметить, что перевод был выполнен накануне Русско-японской войны и поэтому завершающие слова («Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая пересилила бы русскую силу!») казались нецензурными для милитаристского японского духа, уверенного, что такие силы отыщутся, и не где-нибудь, а в Японии. Поэтому финал в переводе выглядит следующим образом: «Дует предрассветный ветерок, тихо колышутся тростники, а птицы галдят без умолку, будто о судьбе старого предводителя. О, куда же направился дух Тадацугу Фуруба – старого казака-атамана?»

В результате Тарас уподобился знаменитому генералу Ноги, олицетворяющему принципы самурайского кодекса чести.

А теперь, дорогой читатель, задачка. Предупреждаем сразу: не для слабых и впечатлительных умов. Итак, отгадай, какое произведение русской словесности было переведено на японский под следующим названием: «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Кровавый прах последних битв в Северной Европе». Ответ отыщется в финале лирического отступления.

Любима японцами гоголевская «Шинель». Пик ее популярности выпадает на 1860-е годы, на эпоху правления сегуната Токугава, когда японцы, смиряясь с ужасами жизни, читали про Башмачкина и признавали высокую правду гоголевского образа, воспринимая его в духе восточного страдательного долженствования: человек приходит в этот мир, чтобы пессимизировать по поводу своего горестного удела. Японское имя Акакия Акакиевича, Акаки Акакити (здесь сыграло шутку созвучие слов), означает «Красное дерево Красное счастье».

Отлична направленность русской и японской критики. Япония не имеет своего античного Аристотеля. Само понятие критики («хихе») появляется лишь в начале XX века, и оно отлично от европейского термина. «Хихе» состоит из двух компонентов: «хи»– ударять, колотить (о, как это понятно в России) и «хе» – оценка. Если цель европейской критики – творческое стимулирование авторов в жестких формах рецензий, то задача японской «хихе» долгое время оставалось комплиментарным комментированием стихотворных текстов. И только в XX веке Япония прониклась русской идеей зубодробительной критики, так что сегодня опасно приглашать японцев рецензировать отечественные романы.

Не следует обольщаться и думать, что японцы более понимают русскую литературу, чем русский человек японскую. Что же непонятно японцам в русской литературе? Отвечая на этот вопрос, следует взять эпиграф из Одзаки Кое: «Русская литература – это бифштекс, сочащийся кровью, а японцы любят суши». Японец никогда не поймет интеллектуальной недужности героя русской литературы, не ясно ему, почему, к примеру, Раскольников убил старуху процентщицу. Это удивление квалифицированно выразил театральный критик Еда Гаккай: «Убить старуху процентщицу... Это, конечно, выдумка, в жизни так не бывает... Писатель задался целью блеснуть мастерством изображения душевных переживаний убийцы, но не раскрывает причин, побудивших совершить преступление...» Искреннее моральное возмущение критика вызвала сцена исповеди Мармеладова, рассказ героя о том, что его дочь стала проституткой: «Мармеладов все же чиновник, хотя и мелкий. Как же он может опуститься до того, чтобы в пьяном виде публично говорить о том, что его дочь Соня получила желтый билет в полиции?! И при этом он ничуть не стыдится. Это несовместимо с человеческой моралью».

О несовместимости и поисках компромисса говорят переводы пословиц, например: «Со свиным рылом да в калашный ряд» японцы перевели как «Поросенок в костюме».

Пора дать ответ задачки: «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Кровавый прах последних битв в Северной Европе». Под таким названием в 1888 году был издан на японском языке роман Толстого «Война и мир».

Мы знаем о японцах очень немного, но главное. Традиции самурайской красивой смерти «бусидо» – ах, вот как, оказывается, переводилось это слово! – и обряд «тядо» – мирный ритуал чаепития, метафора искусства жить, путь чистоты и достижения гармонии с миром искусства, – ушли в прошлое. С бусидо – это, наверное, хорошо, а вот с тядо – препоганенько.

Видимо, просто «все мы вышли из шинели "Красного дерева Красного счастья"».

Так или иначе, слава богу. И слава дзен-буддизму. И ему же банзай, бусидо и тядо и «поросенок в костюме»!

Напоследок хотелось бы вслед за Достоевским вновь произнести: «Странные люди, эти японцы...» Все же на ум приходит позаимствовать у восточного соседа фразу из японского прошлого, которая для России может стать формулой повседневности и отношения к Родине: «Это моя страна – права она или нет».

«Ты, Зин, на грубость нарываешься»

По свидетельству иноземцев, в XVI – XVII веках московиты отнюдь не отличались милым и кротким характером. Немецкий ученый Адам Олеарий уверяет: «Они вообще весьма бранчивый народ и наскакивают друг на друга с неистовыми и суровыми словами, точно псы. На улицах постоянно приходится видеть подобного рода ссоры и бабьи передряги, причем они ведутся так рьяно, что с непривычки думаешь, что они сейчас вцепятся друг другу в волосы. Однако до побоев дело доходит весьма редко, а если уже дело зашло так далеко, то они дерутся кулачным боем и изо всех сил бьют друг друга в бока и в срамные части».

Особенно возмущает Олеария русское сквернословие: «При вспышках гнева и при ругани они не пользуются слишком, к сожалению, у нас распространенными проклятиями и пожеланиями с именованием священных предметов, посылкою к черту, руганием "негодяем" и т. п. Вместо этого у них употребительны многие постыдные, гнусные слова и насмешки, которые я – если бы того не требовало историческое повествование – никогда не сообщил бы целомудренным ушам. Говорят их не только взрослые и старые, но и малые дети, еще не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать, уже имеют на устах это: "...б т... м...ть", – и говорят это родителям дети, а дети родителям. В последнее время эти порочные и гнусные проклятия и брань были сурово и строго воспрещены публично оповещенным указом, даже под угрозою кнута; назначенные тайно лица должны были по временам на переулках и рынках мешаться в толпу народа, а отряженные им на помощь стрельцы и палачи должны были хватать ругателей и на месте же, для публичного позорища, наказывать их.

Однако это давно привычная и слишком глубоко укоренившаяся ругань требовала тут и там больше надзора, чем можно было иметь, и доставляла наблюдателям, судьям и палачам столько невыносимой работы, что им надоело как следить за тем, чего они сами не могли исполнить, так и наказывать преступников».

В петровское время оказался в России Генрих Седеберг, полковой священник шведской армии, попавший в плен. Он также не замечает за нашими соотечественниками особого благонравия: «Они признают, что до́лжно почитать отца и мать, также тех, кто заступает их место; но так мало соблюдают они эту заповедь, что сын нападает на отца, а дочь на мать, точно так же братья и сестры "грызутся" между собой и ругаются такими ужасными словами, что омерзительно слышать. Я могу привести для примера следующие слова: блядин сын (bledizin), курвица (scurnitze) и еще два наиболее употребительные между простонародья».

В XVIII веке люди, судя по путевым запискам иноземцев, по крайней мере в высшем обществе, стали обходительнее. Однако прусский посол Финкенштейн, который был вообще неважного мнения о русских, считал так: «Учтивость и обходительность для них суть таланты заимствованные и недолговечные, а посему, кто не хочет их грубость на себе испытать, должен теми приличиями довольствоваться, кои соблюдать они умеют».

В XIX веке народ приобрел невиданную ранее учтивость. Так, по крайней мере, считает француз Ансело: «Умные и услужливые, они употребляют все свои способности, чтобы понять вас и оказать вам услугу. Иностранцу достаточно нескольких слов, чтобы объяснить свою мысль русскому крестьянину; глядя вам прямо в глаза, он стремится угадать ваши желания и немедленно их исполнить. При первом взгляде на этих простых людей ничто так не поражает, как их крайняя учтивость, резко контрастирующая с их дикими лицами и грубой одеждой. Вежливые формулы, которых не услышишь во Франции в низших классах и которые составляют здесь украшение народного языка, они употребляют не только в разговоре с теми, кого благородное рождение или состояние поставило выше их, но в любых обстоятельствах: встречаясь друг с другом, они снимают шапки и приветствуют друг друга с чинностью, которая кажется плодом воспитания, но на самом деле есть результат природного благонравия».

Наш народ, по мнению француза, не только вежлив, но еще и смирен: «Если же между простолюдинами разгорается спор или перепалка, возбуждающая гнев, они осыпают друг друга оскорблениями, но, сколь бы яростной ни была ссора, она никогда не доходит до драки. Никогда вы не увидите здесь тех кровавых сцен, какие так часто можно наблюдать в Париже или Лондоне. Сколько ни пытался я найти объяснение этой умеренности, полагающей пределы гневу и останавливающей их в этом столь естественном движении, которому подчас невозможно сопротивляться и которое заставляет нас поднимать руку на того, кто кажется нам врагом, – ни одно не кажется мне убедительным. Быть может, эти рабы полагают, что терпят достаточно побоев от господ, чтобы колотить еще и друг друга?» Иностранцы XVI – XVII веков частенько видели, как русские колотят друг друга, и предполагали, что это своего рода репетиция – чтобы легче было потом терпеть господские колотушки.

Придется констатировать, что в наше время уличная драка с кровавыми последствиями в России не является редкостью. Да и учтивости поубавилось. «Неистовые и суровые слова» снова в ходу. Наблюдения Ансело вызывают изумление, смешанное с завистью: повезло же кому-то жить в вежливые времена: «На каждом шагу по здешним улицам иностранец встречает примеры этого удивительного благонравия русского народа. Мужик, несущий тяжесть, предупреждает прохожего вежливым обращением. Вместо грубого "посторонись", которое вырывается у наших носильщиков часто уже после того, как они толкнули или повалили вас, здесь вы услышите: "Сударь, извольте посторониться!", "Молодой человек, позвольте мне пройти!" Иногда эта просьба сопровождается даже обращением, заимствованным из семейного обихода, – например, "отец", "братцы", "детки". Даже стоящий на часах солдат сообщает вам о запрете двигаться дальше с учтивостью: требуя отойти от места, куда запрещено приближаться, он взывает к вашей любезности. Эта вежливость показалась мне особенно странной в военном государстве, а поскольку я не встречал ее ни в одной другой стране, то заключаю, что она коренится в самом характере народа».

Александр Дюма размышлял о том, как грубость и вежливость отражаются в русском языке: «Русский язык не имеет промежуточных определений. Либо ты "брат", либо "дурак"; если ты не "голубчик", значит, "сукин сын". Перевод этого слова я поручаю кому-нибудь другому. Робкий и покладистый характер людей низшего сословия также находит выражение в славянской речи. Народ называет императора "батюшкой", императрицу – "матушкой". Ассортимент ругательств столь же разнообразен, как и обороты речи, выражающие нежную любовь; никакой другой язык так не приспособлен к тому, чтобы поставить человека намного ниже собаки. Заметьте к тому же, что это нисколько не зависит от воспитания. Благовоспитанный и утонченный аристократ выдаст "сукина сына" и "твою мать" с той же легкостью, каку нас произносят "Ваш покорный слуга"». Значит, не все были так учтивы, как о том писал Ансело?

Перед революцией нравы, судя по всему, стали еще грубее. Не будем приводить примеров из Бунина, чтобы не ранить ушей чувствительных читателей. Обратимся к повести М. Булгакова «Собачье сердце». Как общался Шариков с окружающими? «Отлезь, гнида». Язык рабочего класса иногда удивительно выразителен.

Коммунальные квартиры и общественный транспорт стали питательной почвой для агрессии и стрессов. Появилось понятие «трамвайное хамство», а человека, отличавшегося полным отсутствием бытовой культуры, характеризовали как «хама трамвайного». Не могли приучить нас к изысканной вежливости и хмуро-лаконичные объявления типа «Не курить!» или «По газонам не ходить!».

В этом плане за последние годы, по наблюдениям Тер-Минасовой, наметились положительные сдвиги: «На входной двери в Лингвистический университет Нижнего Новгорода просьба-требование "Не хлопать дверью!" имеет форму несколько фамильярного (на "ты") комплимента:

"Человек хороший!

Спасибо, что не хлопаешь дверью!"».

На декоративном кактусе в цветочном магазине много лет висела надпись: «Руками не трогать!» Недавно неожиданно для посетителей на том же кактусе появилась новая надпись: «Я живой! Не трогайте меня, пожалуйста».

На Ярославском шоссе появились необычные и нетипичные обращения к водителям, призывающие их к соблюдению правил безопасности движения:

«Ты в ответе за жизнь других.

Мы ждем тебя дома.

У водителей тоже есть семьи».

Читатель, ты наверняка, в последнее время также сталкивался с подобными примерами неожиданной и непривычной вежливости. Например: «Спасибо, что вы не курите».

«В нашей стране поиск новых форм запретов и призывов имеет особое значение. Действительно, то ли из-за клишированности традиционных команд, то ли от черты национального характера – не верить начальству и сопротивляться общественным предписаниям – запреты и призывы в России выполняются плохо», – комментирует Тер-Минасова.

Вообще, международные нормы вежливости в нашей стране прививаются плохо. Начнем с того, что у нас в принципе не существует формы вежливого обращения к незнакомцам. «Товарищ» – устарело, «гражданином» тебя назовут лишь в милиции, «дамы и господа» не приживаются. Все дело в том, что мы не ощущаем себя дамами и господами. И сами себе-то мы не господа, и своей жизни, а уж тем более окружающим. Вот и называем друг друга – «женщина», «мужчина», «сынок», «дед» и так далее. Если Ансело в XIX веке умилялся «родственным» обращениям, то сегодня они приобретают оттенок грубоватой фамильярности.

А может быть, грубость – изнанка искренности? Проникает в нашу жизнь западное лицемерие, вот и грубить стали меньше? Даже продавщицы понемножку обучились искусству вежливого разговора, и самые вредные церковные бабушки стали говорить меньше обидных слов. Может быть, цивилизация побеждает ценою нашей природной непосредственности?

С другой стороны, никогда на Руси столько не ругались матом. Все страшные ругательства московитов – ничто по сравнению с сегодняшним повседневным языком русского человека. Даже Петр Великий не употреблял столь часто свой большой матерный загиб. Сегодня все непечатные слова стали печатными, они звучат с экранов и сцен, и не потому, что режиссеры такие охальники, а потому, что современный язык без мата выглядит как-то ханжески-неестественно. Судя по всему, русский человек понял, что мат – это самый доступный способ снять стресс. Даже доступнее водки.

От чистого сердца

Еще в XIX веке американский путешественник Юджин Скайлер отмечал: «Русские во время путешествия становятся очень словоохотливы, и так как они также любопытны, как шотландцы, они также искренни и сообщительны о своих делах, даже самых интимных, до такой степени, что нам трудно вообразить». Русская литература подтверждает мнение американца. Во время путешествия Князь Мышкин и Рогожин выкладывают друг другу всю подноготную. Позднышев из «Крейцеровой сонаты» рассказывает попутчику, как жену убил. Шамохин из чеховской «Ариадны» сообщает всю историю своих отношений с любовницей.

Лосский считает, что русские предпочитают руководствоваться душою или сердцем, а не разумом и не внешними, поверхностно усвоенными правилами поведения: «"Жизнь по сердцу" создает открытость души русского человека и легкость общения с людьми, простоту общения, без условностей, без внешней привитой вежливости, но с теми достоинствами вежливости, которые вытекают из чуткой естественной деликатности».

Ну, иногда с деликатностью дело обстоит не так хорошо. Американский путешественник Прайм рассказывал о своих русских попутчиках: «Они хотели курить и разговаривать всю ночь; мы были несчастными, пытавшимися хоть немного сомкнуть глаза. По мере продвижения ночи они становились все задушевнее». Русская задушевность может иногда стать тяжким испытанием для окружающих.

Именно задушевностью и искренностью объясняет профессор Владимир Нарежный в своей статье о русском характере отсутствие у наших соотечественников дежурных улыбок: «Русскому человеку совершенно чуждо повседневное – так сказать, бытовое – лицемерие, наличие маски вежливости». К лицу европейца или американца эта маска уже приросла, а русский человек чувств своих скрыть не может, да и не желает: если уж у меня плохое настроение – пусть весь мир об этом знает.

Улыбка в западном мире – не просто биологическая реакция на приятные события, но знак культуры, формальный, условный. У нас такого знака нет. Если все плохо – к чему улыбаться?

Исследователи отмечают, что для русского менталитета характерна искренность реакций, эмоциональность, сентиментальность. Они стремятся вложить в общение нечто большее, чем пустые ритуальные формы. Английский вопрос How are you?(Как поживаете?) предполагает практически только один ответ: Fine, thank you (Спасибо, хорошо), даже если отвечающий при смерти. Это пустая формула, за ней не стоит реального содержания. Нам, русским, это сложно понять. Нас тянет действительно рассказать о своих делах.

Русские формального общения не приемлют, и возникает конфликт культур. Иностранцев раздражают пространные и неуместно эмоциональные разговоры русских; русские обижаются на сухость и холодность иностранцев. Известен следующий случай. Г. Волчек, главный режиссер московского театра «Современник», рассказывала, как, находясь в Америке, она провела своеобразный эксперимент. На вопрос How are you? поспешно выпалила: «У меня муж утопился». На что услышала обычное «Рада слышать». Если это и не правда, то хорошо придумано. Во всяком случае, досада Волчек – настоящая. Чувствуется, как хотелось ей высечь из американцев хоть какую-то эмоцию.

В вопросе о русской искренности едины мыслители старых времен и современные исследователи. И. А. Стернин, описывая русское коммуникативное поведение, отмечает следующие характерные черты, которыми оно отличается от поведения жителей западноевропейских стран:«... приоритетность "разговора по душам" перед другими видами общения, приоритетность неофициального общения, нелюбовь к светскому общению, бескомпромиссность в споре, отсутствие традиции "сохранения лица" побежденного в споре собеседника...»

Как ни странно, любовь русских к искренности и откровенности никак не влияла на склонность к обману и плутовству. Во всяком случае, путешественники XVI – XVIII веков были уверены, что более хитрого и коварного народа, чем русские, в целом свете не сыскать.

Английский моряк Ричард Ченслер в XVI веке глубокомысленно замечал: «Русские по природе очень склонны к обману; сдерживают их только сильные побои».

Немецкий ученый Адам Олеарий (XVII век) также не стремился польстить русским: «Что касается ума, русские правда отличаются смышленостью и хитростью, но пользуются они умом своим не для того, чтобы стремиться к добродетели и похвальной жизни, но чтобы искать выгод или пользы и угождать страстям своим... они лукавы, упрямы, необузданны, недружелюбны, извращенны, бесстыдны, склонны ко всему дурному, пользуются силой вместо права, распростились со всеми добродетелями и скусили голову всякому стыду. Их смышленость и хитрость наряду с другими поступками особенно выделяются в куплях и продажах, так как они выдумывают всякие хитрости и лукавства, чтобы обмануть своего ближнего. А если кто их желает обмануть, то у такого человека должны быть хорошие мозги. Так как они избегают правды и любят прибегать ко лжи и к тому же крайне подозрительны, то они сами очень редко верят кому-либо; того, кто их сможет обмануть, они хвалят и считают мастером».

Иоганн Корб, австрийский дипломат, посетивший Россию в конце XVII века, полагал: «Так как москвитяне лишены всяких хороших правил, то, по их мнению, обман служит доказательством большого ума. Лжи, обнаруженного плутовства они вовсе не стыдятся».

В петровские времена оказался в России Ларс Юхан Эренмальм, шведский военный и государственный деятель. Его умозаключения звучали так: «Склонность русской нации к обману вполне может быть названа заразной болезнью, так как я замечал, что люди иных благонравных наций, долго живя в России, постепенно приобретают тот же порок и наконец утрачивают свою прежнюю честность и неподкупность.

Я еще раз советую всем иностранцам, когда они будут иметь дело с русским, будь то знатным или простым, остерегаться, чтобы не быть обманутым».

Трудно сказать, почему именно, но в русскую честность на Западе до сих пор как-то не очень верят. Во всяком случае, остерегаются.

О мудрецах, глупцах и умельцах

По мнению иноземцев, посетивших Россию в XVI – XVII веках, наши соотечественники «необразованны, слабы и тупы умом; они иногда, разинув рот и вытаращив глаза, с таким любопытством глядят на иностранцев, что даже себя не помнят от удивления. Однако к числу этих невежд не принадлежат люди, образовавшиеся государственными или деловыми занятиями, равно как и те, которым недавнее путешествие показало, что не в одной только Московии светит солнце». Так, по крайней мере, говорит Иоганн Корб.

В полном равнодушии к наукам упрекает русских Адам Олеарий: «Так как они несведущи в хвальных науках, не очень интересуются достопамятными событиями и историею отцов и дедов своих и вовсе не стремятся к знакомству с качествами чужих наций, то в сходбищах их ни о чем подобном и не приходится слышать. Не говорю я при этом, однако, о пиршествах у знатнейших бояр. Большею частью их разговоры направлены в ту сторону, куда устремляют их природа и низменный образ жизни: говорят они о разврате, о гнусных пороках, о неприличностях и безнравственных поступках, частью ими самими, частью другими совершенных».

Между тем уже в Древней Руси был очень недурной по средневековым меркам уровень образованности. Об этом свидетельствуют знаменитые новгородские берестяные грамоты, которые были написаны не только знатными людьми, но и простолюдинами. Русь унаследовала богатую византийскую книжную традицию. В городах, при монастырях и даже в некоторых деревнях существовали школы.

Не забудем также, что нередко различие культур принимают за отсталость. Впрочем, как мы уже заметили, иностранцы, если и признавали в чем-то умственное превосходство русских, так это в искусстве обмана: «В Русской земле не знают и не употребляют ни латинского, ни еврейского, ни греческого языков ни митрополит, епископы, монахи или священники, ни князья или бояре, ни дьяки или подьячие. Все они пользуются только своим собственным языком. Однако и самый последний крестьянин так сведущ во всяких шельмовских шутках, что превзойдет и наших докторов-ученых, юристов, во всяческих казусах и вывертах. Если кто-нибудь из наших всеученейших докторов попадет в Москву, придется ему учиться заново!» – так писал Генрих Штаден, немецкий авантюрист, служивший при дворе Ивана Грозного.

Реформы Петра Первого имели целью народное просвещение, однако вместо этого насадили в людских головах полную путаницу. Высшие слои населения начали усваивать европейскую культуру, остальные ориентировались на прежние, допетровские, культурные и религиозные ценности. В каждом социальном кругу были свои мудрецы и простаки.

Народное невежество очень часто огорчало представителей образованного сословия. Островский в своих пьесах нередко передает нелепые разговоры купчих и свах о том, что «новый Бонапарт народился» и какое страшное слово «жупел». Особенное раздражение невежество вызывало у полуобразованных людей, которые недалеко продвинулись в науках, но научились презирать темный народ. Вот, к примеру, лакей Яша из чеховского «Вишневого сада», который то и дело фыркает: «Невежество!» А потом умоляет барыню, чтобы она взяла его с собой в Париж. Аргументы у него железные: в России он оставаться не может, потому что «страна необразованная, народ безнравственный».

Впрочем, русские образованные люди также подвергаются критике: «Они не лишены природного ума, но ум у них подражательный и потому скорее иронический, чем созидательный. Насмешка – отличительная черта характера тиранов и рабов. Каждый угнетенный народ поневоле обращается к злословию, к сатире, к карикатуре. Сарказмами он мстит за вынужденную бездеятельность и за свое унижение» – так комментирует Кюстин извечную русскую способность подмечать в жизни смешное.

А что сказать о русских талантах? Даже такие недоброжелатели, как Кюстин, отмечали талант и художественное чутье, которым были наделены русские крестьяне. «У русского народа, безусловно, есть природная грация, естественное чутье изящного, благодаря которому все, к чему он прикасается, приобретает поневоле живописный вид». Он же уверял: «Русский крестьянин трудолюбив и умеет выпутаться из затруднений во всех случаях жизни».

Пьер-Шарль Левек писал: «Русским удаются фабрики и ремесла. Они делают тонкие полотна в Архангельске, ярославское столовое белье может сравниться с лучшим в Европе, стальные тульские изделия, быть может, уступают только английским. Русская шерсть слишком груба, чтобы можно было фабриковать из нее тонкие сукна; они некогда получали от иностранцев все сукно для обмундирования войск, а теперь иностранцы начинают получать его из фабрик этой страны. Русские настолько даровиты, что они сравняются и превзойдут в смысле индустрии другие народы, если они когда-нибудь получат свободу». Не всегда, значит, в России дело с промышленностью обстояло плохо.

Александр Дюма также отдает должное нашим умельцам: «Русские мастера – лучшие оправщики драгоценных камней в мире, никто лучше них не владеет искусством оправки бриллиантов».

Особенно интересны восторженные слова Франсуа Ансело, довольно язвительного и придирчивого французского путешественника, о русских работниках: «Способность русского простолюдина к ремеслам невероятна. Наугад выбранные хозяином для исполнения той или иной работы, эти крепостные всегда справляются с возложенными на них обязанностями. Им просто говорят: ты будешь сапожником, ты – каменщиком, столяром, ювелиром, художником или музыкантом; отдают в обучение – и спустя некоторое время они уже мастера своего дела!» Замечательные способности, по мнению Ансело, соединяются у русских с привычкой подчиняться: «Внимательные и преданные, они никогда не обсуждают полученное распоряжение, но беспрекословно выполняют его. Быстрые и ловкие, они не знают такой работы, которая была бы им не по силам».

Ансело поет хвалебную песнь русскому умельцу, который «не носит с собой множества специальных инструментов, необходимых теперь нашим рабочим для любого дела, ему довольно топора. Острый как бритва топор служит ему как для грубых, так и для самых тонких работ, заменяет ему и пилу и рубанок, а переворачиваясь, превращается в молоток». Разнообразные задачи «выполняются русским крестьянином в кратчайшее время с помощью одного-единственного орудия. Нет ничего проще, чем соорудить леса для покраски здания или для строительных работ: несколько веревок, несколько балок, пара лестниц – и работа выполнена быстрее, чем наши рабочие окончили бы необходимые приготовления. Эта простота в средствах и быстрота исполнения имеют двойное преимущество, сберегая и время и деньги владельца, а экономия времени особенно ценна в стране, где теплый сезон так недолог». Однако! Кто бы подумал, что русские могут быть более быстрыми и ловкими, чем французы!

Философ Иван Ильин считал, что русский народ наделен исключительной способностью к творчеству. «Отсюда наше неутолимое взирание, наша мечтательность, наша созерцающая "лень" (Пушкин), за которой скрывается сила творческого воображения. Русскому созерцанию давалась красота, пленявшая сердце, и эта красота вносилась во все – от ткани и кружева до жилищных и крепостных строений. От этого души становились нежнее, утонченнее и глубже; созерцание вносилось и во внутреннюю культуру – в веру, в молитву, в искусство, в науку и в философию».

После знакомства с русским искусством и наукой XIX – XX веков европейцы больше не отказывают нашему народу в уме и таланте. Тем большее недоумение вызывает русская бедность и всевозможные лишения, которые сопутствуют нам по сей день.

Левша подковал блоху – и мы гордимся. Вот, дескать, русский умелец – зоркий глаз, верная рука. А забываем его дальнейшую судьбу. Ведь вернулся он с чужбины в Россию пьянехонек, и оставили народного героя помирать под забором. Вот такая участь суждена в России умельцам и талантам. И не то чтобы нарочно гнобили – а так, просто забыли о нем. Много их, умельцев, в России. Поэтому России их не жаль.

«И к тому ж мы терпеливы»

Неприхотливость и выносливость русских, судя по запискам иностранцев, била все рекорды. В описаниях этой черты преобладает изумление – почему, дескать, эти московиты соглашаются жить в таких ужасных условиях?

Английский моряк Ричард Ченслер сам наверняка не был изнеженным сибаритом, однако писал: «Я думаю, что под солнцем нет людей, способных к такой суровой жизни, какую ведут русские. Хотя они проводят в поле два месяца, когда промораживает землю уже аршина на два вглубь, но простой солдат не имеет ни палатки, ни чего-либо иного над своей головой; обычная их защита – войлок, выставляемый против ветра и непогоды; когда навалит снегу, солдат сгребет его, разведет себе огонь, около которого и ложится спать. Так поступает большая часть из них, включая и дворян, доставляющих себе на собственный счет другие припасы. Но и такая жизнь в поле не так удивительна, как их крепость: каждый должен добыть и привезти провизию для себя и своей лошади на месяц или на два; сам он питается водой и овсяной мукой, смешанной вместе (т. е. толокном); лошадь его ест зелень, ветки и тому подобное; несмотря на все это, русский работает и служит хорошо. Спрошу я вас: много ли найдется между нашими воинами таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы один месяц? Не знаю я ни одной страны около нас, которая славилась бы такими людьми и животными».

Через два с лишним века ему вторит де ла Турбиа, сардинский посол в России: «Задержка в уплате жалованья, всевозможные виды кражи со стороны офицеров, которые сводят это жалованье на ничто, дурное качество пищи, убивающее нередко тысячи людей, не мешают солдатам идти всюду, куда ведут их начальники». Звучит лестно для подчиненных, но весьма нелестно для начальников.

Нашим русским людям, как известно, самые тяжелые испытания нипочем. Об этом свидетельствует ливонский хронист Бальтазар Рюссов: «Русский с юности привык поститься и обходиться скудной пищей; если только у него есть вода, мука, соль и водка, то он долго может прожить ими, а немец не может». Заметим, что водка – один из предметов первой необходимости.

Франсуа Ансело также восхищается русской выносливостью – как в походе, так и на пиру: «Я уже имел случай говорить, мой друг, и должен снова повторить, что русский народ, закаленный деятельной жизнью и тяжелым климатом, с легкостью переносит тяготы и лишения. Прекрасно обходящиеся без вина, когда того требует положение, и неудержимые, когда могут дать волю своей наклонности к излишествам, презирающие роскошь и наслаждающиеся ею, когда она доступна, они переходят от самой строгой аскезы к наслаждениям и снова оставляют их, словно никогда не ведали. Эта легкость перехода от крайности к крайности делает русских солдат и офицеров в высшей степени пригодными к военным действиям и помогает им переносить тяготы суровой дисциплины».

По мнению французского путешественника, русские легко могут обойтись без кровати и почти без еды: «Кажется, что привыкший к любым лишениям русский крестьянин вовсе не имеет потребностей: ему достаточно огурца, луковицы и куска черного хлеба; он спокойно засыпает на камнях или на снегу, а разбудите его – и он вскочит, готовый повиноваться».

Кроме того, русские безропотно терпят мучения, считает Рюссов: «Подобную же выносливость обнаруживают русские и в отношении боли. Почти невероятно то, что говорят о терпении этого народа в перенесении самых изысканнейших мучений. До путешествия царя какой-то соучастник в мятеже в 1696 году, четыре раза подвергаемый пытке в застенке, с твердостью перенес мучительнейшие истязания и не повинился в преступлении».

Даже сегодня иностранцы считают русских самым терпеливым народом. Так полагает, в частности, американская пианистка Эдит Финтон-Ребер: «Наше внимание подстраивается под то, как идут телевизионные передачи: каждые 20 – 25 минут нужна разрядка для рекламы. У вас же все очень долгое, длинное. Длинны ваши дороги, длинны ваши очереди. А как долго идет служба в церквах! Правда, и история куда продолжительнее, чем наша. Вы очень терпеливы, очень».

А хорошо ли это – быть настолько терпеливыми? Этой теме посвящен своего рода поэтический диалог между Ф. И. Тютчевым и А. К. Толстым. Итак, из знаменитого стихотворения Тютчева:

Эти бедные селенья,
Эта скудная природа,
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!

Ответ Толстого завершался такими словами:

Мы беспечны, мы ленивы,
Все у нас из рук валится,
И к тому ж мы терпеливы
Этим нечего хвалиться.

Может быть, мы, русские предпочитали идти по более легкому пути? Иногда легче стерпеть зло, чем бороться с ним. А ведь это русская лень заставляет нас постоянно задумываться: стоит ли стараться, стоит ли бороться?

Илья Обломов как национальный герой

«Мы ленивы». И это сказал А. К. Толстой, любивший Россию самой трепетной любовью. А действительно ли мы ленивы?

Английский купец XVI века Джайлс Флетчер дал очень материалистическое объяснение лени московитов: «Большей частью они вялы и недеятельны, что, как можно полагать, происходит частью от климата и сонливости, возбуждаемой зимним холодом, частью же от пищи, которая состоит преимущественно из кореньев, лука, чеснока, капусты и подобных растений, производящих дурные соки».

Сами русские считали, что капуста тут ни при чем. Они нередко соглашались с обвинениями в лени, но причины для нее видели самые возвышенные. Известно признание Герцена: «Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного».

Русская литература создала грандиозный образ лентяя – привлекательный и трагический. Со времен Гончарова неспособность к действию стала называться именем героя романа «Обломов». Н. О. Лосский так объясняет природу «обломовщины»: «...русскому человеку свойственно стремление к абсолютно совершенному царству бытия и вместе с тем чрезмерная чуткость ко всяким недостаткам своей и чужой деятельности. Отсюда возникает охлаждение к начатому делу и отвращение к продолжению его; замысел и общий набросок его часто бывает очень ценен, но неполнота его и потому неизбежные несовершенства отталкивают русского человека, и он ленится продолжать отделку мелочей. Таким образом, обломовщина есть во многих случаях оборотная сторона высоких свойств русского человека – стремления к полному совершенству и чуткости к недостаткам нашей действительности...»

Интересно, что сам Гончаров видел черты Обломова в себе, вообще же считал лень и апатию «стихийной русской чертой».

Мы, русские, выдвигаем философские обоснования своей лени. Она сродни восточному «недеянию». В кризисные моменты, считает русский, самое мудрое ничего не предпринимать, потому что всегда есть шанс, что все уладится само собой. Образуется. Утрясется. Устаканится.

Как отмечают в статье «Ключевые образы русской языковой картины мира» лингвисты Левонтина, Шмелев и Зализняк, «чрезмерная активность выглядит в глазах русского человека неестественно и подозрительно. Русскому человеку очень естественно среди энергичной деятельности вдруг остановиться и задаться вопросом о ее экзистенциальном смысле. В этом контексте бездеятельность может восприниматься как проявление высшей мудрости, а лень – чуть ли не как добродетель».

Исследователи отмечают, что в русском языке есть ряд слов и синтаксических конструкций, выражающих идею «что то, что происходит с человеком, происходит как бы само собой». Примеры достаточно просты: человек говорит «постараюсь» вместо «сделаю» и «не успел» вместо «не сделал». Обстоятельства наделяются особой активностью: «образуется», «обойдется», «успеется», «мне не работается» и т. п. В подобных формулах есть две составляющие: «я не должен предпринимать усилий, чтобы нечто сделать (потому что в конечном счете от меня ничего не зависит)» и «если я ничего не буду делать, это все равно само произойдет». Ну зачем тогда развивать бурную деятельность?

Иностранцы в XIX веке воспринимали русскую лень без особого сочувствия. Особенно деловитые американцы. Их поражало использование рабочего времени русскими. Как известно, воскресенье – день, в который работать нельзя. В субботу наш человек готовился к празднику, в понедельник приходил в себя, а так как на неделе случался, как правило, еще хотя бы один религиозный праздник, то времени для работы оставалось совсем мало.

Не меньшее удивление испытывала наша соотечественница Надежда Тэффи, пригласив маляра для окраски двери. Ее беседа с работником протекала так:

« – Так вот, не можете ли вы сейчас приняться за дело?

– Сейчас?

Он усмехнулся и отвернул лицо, чтобы не обидеть меня явной насмешкой:

– Нет, барыня. Сейчас нельзя.

– Отчего же?

– Теперича десятый час. А в двенадцать я пойду обедать. А там то да се, смотришь, и шесть часов, а в шесть я должен шабашить. Приду завтра в семь, тогда и управлюсь».

А как же замечательные работники, о которых писал Ансело? И как смогли ленивые русские освоить территорию своей огромной страны, отличающейся суровым климатом? Эти закономерно возникающие вопросы заставляют нас усомниться в вековой русской лени. И все же вспомним бунинских крестьян – ведь они с натуры писаны. Богатейшая земля, чернозем – и лень, и бедность, и грязь. «Хлеба ни единая баба испечь не умеет...»

Чем объяснял Бунин этот парадокс? Разумеется, русским характером: «Да, уж чересчур привольно, с деревенской вольготностью, жили мы все (в том числе и мужики), жили как бы в богатейшей усадьбе, где даже и тот, кто был обделен, у кого были лапти разбиты, лежал, задеря эти лапти, с полной беспечностью, благо потребности были дикарски ограниченны».

Именно лень и безалаберность, считает писатель, стала главной причиной всех русских бед: «"Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь". Да и делали мы тоже только кое-что, что придется, иногда очень горячо и очень талантливо, а все-таки по большей части как Бог на душу положит – один Петербург подтягивал. Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать. И вот:

– Ах, я задыхаюсь среди этой николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, – карету мне, карету!

Отсюда Герцены, Чацкие. Но отсюда же и Николка Серый из моей "Деревни", – сидит на лавке в темной, холодной избе и ждет, когда подпадет какая-то "настоящая" работа, – сидит, ждет и томится. Какая это старая русская болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность – вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!»

Может, с самого раннего детства портят нас сказки, которые внушают веру в чудесное спасение, которое придет неожиданно и без всяких усилий с нашей стороны? Судьба дает нам какие-то подсказки, шпаргалки, подсовывает шансы – а мы их гордо отвергаем. Потому что мы согласны только на чудо. Которое произойдет без нашего участия, само собой.

В гостях у сказки

«Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса», – заявил русский поэт. А философ Борис Вышеславцев подвергает анализу стремление русских перенестись «за три моря, в иное царство, в иное государство». Как пишет философ, это есть, наверное, «главная и самая красивая мечта русского народа». Она, конечно, связана с надеждой заполучить Василису Премудрую, которая полюбит, подарит счастливую и безбедную жизнь. «Однако в сказочных путешествиях "за три моря" содержится и нечто более возвышенное, а именно стремление к новому, неизведанному. У наиболее мыслящих представителей русского народа это однажды выразилось в мечте о космосе, который не просто "за тремя морями", а гораздо дальше и недоступнее, а потому еще более заманчив», – уточняет философ.

Иван Ильин восхищается русской любовью к сказочным чудесам: «Все люди делятся на живущих со сказкой и живущих без сказки. Люди, живущие со сказкой, имеют дар и счастье по-младенчески вопрошать свой народ о первой и последней жизненной мудрости и по-младенчески внимать ответам его первозданной доисторической философии. Такие люди живут в ладу со своею национальною сказкою. А сказки русские – просты и глубоки, как сама русская душа».

Многие исследователи считают, что сказка повествует о нравственных ценностях народа. В этом смысле особое внимание привлекают образы Емели и Иванушки-дурачка. Совершает Иванушка какие-то бессмысленные поступки, бестолков он, непрактичен, а в конце сказки получает и царевну, и полцарства в придачу. А «умные» его братья, честолюбивые, деловитые, в дураках оказываются. И все наши симпатии на стороне Иванушки, потому что добрый он, жалостливый.

Не стоит забывать, что сказочные сюжеты находятся в тесной связи с мифологическими представлениями народа, а у русских особенно развито представление о «священном безумии» и «священной глупости», о том, что в бессмысленных поступках может быть заключен некий высший смысл – вспомним хотя бы юродивых.

Что касается лентяя Емели, то он уже давно служит упреком русскому народу. Вот, мол, воплощенная мечта бездельника – чтобы ничего не делать, на печи лежать и царскую дочку в жены получить! Осуждение также вызывают всякие плутоватые солдаты и воры, которых тоже хватает в русской сказке. При этом упускается из виду, что все они находятся в непосредственной связи с образом трикстера, героя-плута, присутствующего в мифах всех народов мира.

При этом особый укор со стороны исследователей вызывает приземленность и примитивность крестьянской мечты – есть, пить, отдыхать, жить богато. Как будто у людей, чья жизнь состояла из тяжкого труда и голодухи, могли быть другие мечты.

Е. Н. Трубецкой полон горького негодования: «Венцом этой солдатской и мужицкой мечты является образ простолюдина, который, по завершении опасных и трудных подвигов, от ран "скоро поправлялся, зелена вина напивался, заводил пир на весь мир, а по смерти царя начал сам царствовать, и житие его было долгое и счастливое". Большое внимание уделяется сказкой и жизненному идеалу простого человека, который очерчивается довольно яркими штрихами. Это, прежде всего, мечта о том веселом житье, которое олицетворяется царским пиром: "Свадьба королевича была веселая, все кабаки и трактиры на целую неделю были открыты для простого народа безденежно". В сказке о безногом и слепом рассказывается, как царь поручил мужику добыть ему невесту "краше солнца" и посулил за то сделать его первым министром, но наперед разрешил мужику "погулять", выдал ему "открытый" лист за своим подписом, чтобы во всех трактирах и харчевнях отпускали ему безденежно всякие напитки и кушанья. Мужик прогулял три недели. Народный разгул вообще одна из любимых тем русской сказки; вся социальная утопия сказки окрашивается прежде всего стремлением наесться и напиться вволю».

Статья Трубецкого была написана вскоре после революции. «Нужно ли удивляться, что эти сказки полны образов, которые уже стали действительностью? На наших глазах осуществилась утопия бездельника и вора и мечта о царстве беглого солдата. Захватывают "трехэтажные дома" и чужие кошельки; печатный станок уже давно воплотил в жизнь мысль о кошеле неистощимом, кругом мелькают сапоги-скороходы да ковры-самолеты; все они полны ворами да беглыми солдатами, а дезертир успешно проходит в "набольшие министры" и вместо царя правит царством».

С идеалом безбедной и бездельной жизни связывают русскую любовь к халяве – любому бесплатному угощению или удовольствию. Исследователи подчеркивают, что слово «халява» – нерусское, но тем не менее у народа действительно сложились с ней какие-то драматические отношения. По наблюдению Франсуа Ансело, трагедия Ходынки могла произойти гораздо раньше. Он рисует страшную картину бессмысленного и беспощадного народного праздника (по случаю коронации Николая I): «На этом обширном лугу было возведено множество изящных павильонов из еловых досок, покрытых разноцветными тентами». Все в нетерпении: «Накрытые длинные столы отличались невероятным обилием всевозможных блюд и возбуждали алчность толпы, которая, удерживаемая веревочной оградой, с нетерпением ждала момента, чтобы наброситься на приготовленные для нее яства».

Наконец толпа слышит слова царя: «Дети мои, все это для вас!» Ой, что тут началось: «Двести тысяч человек ринулись к столам. Меньше чем за минуту они заполнили все палатки. Все, что можно было съесть или унести, было расхватано, разодрано и поглощено с невообразимой стремительностью. После этого они набросились на фонтаны, извергавшие потоки вина, и все, кто мог дотянуться до них, напились вина так, что полностью утратили человеческий облик». Для увеселения народа был надут воздушный шар, и то не слава богу: «Едва оторвавшись от земли, он лопнул, и то удовольствие, какое предвкушали зрители, исчезло в густом черном дыму. Но и это еще не все! Осевшее полотно накрыло множество людей, которые из-за давки не смогли отбежать в сторону, а теперь не могли выбраться из-под гигантского савана, пока не разорвали его в клочья под улюлюканье окружающих».

Дальше – хуже: «Чернь начала овладевать банкетками и стульями и срывать драпировку и украшения, невзирая на вмешательство гвардии и полицейских, которые, с самого утра орудуя кнутами, могли оказывать лишь слабое противодействие. Не довольствуясь мебелью, народ, чья алчность разжигалась опьянением, стал крушить помосты, раздирая их на части и вырывая друг у друга доски, когда прибыл извещенный о беспорядках обер-полицеймейстер генерал Шульгин во главе эскадрона казаков. Однако все их старания и жестокие наказания грабителей по-прежнему не приносили успеха. Тогда генерал призвал пожарных, располагавшихся на краю поля, и вскоре, преследуемые казаками и опрокидываемые струями воды, разбойники отступили.

Вот как закончилось то, что называется здесь народным праздником, хотя рассказ мой дал тебе лишь отдаленное представление об этом жутком зрелище», – заключает Ансело.

Так же неприятно выглядят в западных фильмах изображения русских фуршетов, где люди набрасываются на еду, словно дикие звери. Не без печали следует признать, что такое изображение нередко весьма близко к действительности.

Можно предположить, что мы, русские, начитавшись сказок, одержимы идеей получить что-нибудь даром. И не потому, что такие жадные. А просто верим, что на самом деле достойны подарков судьбы. Халява – это как приз самому удачливому, везунчику. Кому не хочется стать любимцем фортуны, хоть на часок, хоть на минуту. По тем же сказкам мы, русские, знаем: дары судьбы иногда внезапно исчезают. Глянь, а перед тобой опять разбитое корыто.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О РУССКОЙ ДУШЕ

Уже было сказано, что русский человек способен притягивать молнии даже в ясную погоду. Такие случаи чертовски несправедливы, но их стоит ожидать каждую минуту. Такой уж у нас характер. Наша русская душа норовит все утрировать или, скорее, театрализовать. Мы часто слишком капризны, чрезмерно разборчивы, болезненно тщеславны и склонны к мрачному скепсису.

Мы слишком поздно понимаем, что мир нелицеприятен и по большому счету ему все равно, кто ты там внутри. Для него важно только одно – кто ты есть для всех.

Как надоели все эти оскорбления жены:

– Ты, негодяй, опустился, ты только посмотри на себя.

– Уже два раза смотрел, третий не перенесу.

Лежит человек, выселенный из спальни, на продавленном диване, и глаза его наблюдают некое действо, проистекавшее на потолке и в нем самом. Паучки какие-то, трещинки.

Иногда кажется, что белесые глаза судьбы не замечают тебя. Как это обидно и прискорбно, потому что если кто-то пристально смотрит на тебя, он делает тебя ярким; если смотрит с любовью, делает тебя возлюбленным; презрение делает тебя озлобленным; а если на тебя не смотрят, значит, ты даже не родился.

Заработать, накопить, отожраться – не для нашего человека.

Подобные мысли, как правило, напоминают об избитой истине, что ошибки стоят дорого, а самомнение – дешево, проигрыш может обернуться катастрофой. Тягучие мысли тянутся и тянутся, они становятся частью нашей истории болезни и превращают нашу жизнь в круговерть печальностей.

На ярмарке тщеславия, как в любой человеческой драме, глупость кричит о себе, честность мирно посапывает, слабость лижет задницу силе, невостребованность пичкает водкой одиночество.

Если верить акту строительно-философского обследования, в таком состоянии душа человека похожа на здание, которое готово рухнуть, как только кто-то посильнее хлопнет дверью в подъезде.

Жизнь преподносит свои сюрпризы лишь тем, кто не сумел овладеть ею, кто беспокоится и не уверен в себе. О, эта истина знакома каждому русскому мужчине. И женщине.

Слишком много обстоятельств против меня, подумает русский человек, надо на время, только на время, спрятаться, согнуться, чтобы никто не увидел, а то как-то на виду боязно. Пока, а потом, там видно, что потом... Душа с горечью спросит: «И как сильно ты намерен согнуться, прежде чем начнешь разгибаться?»

Скоро, скоро я разогнусь полностью, до самоотречения, до полного забытья.

Авось да небось

Мы, русские, и сами не отрицаем того, что нередко отличаемся разгильдяйством, неорганизованностью и недисциплинированностью. Иностранцев поражает свободное отношение русских со временем. Им непросто усвоить мысль, что «в России опоздание на встречу не является признаком неуважения или пренебрежения», как поясняет в специальном руководстве для иностранцев Анна Павловская. Предупрежден – значит вооружен. Прежде всего, нужно учитывать, что 10 – 15 минут вообще не считаются опозданием. Ученые, прослеживая изменения в сознании человека Средних веков, отмечают постепенное возрастание интереса к отсчету точного времени. Похоже, у нас в России этот процесс не закончен до сих пор.

Одна из фраз, которую нередко услышишь в России: «Не будем загадывать заранее». Или в таком старинном варианте: «Загад не бывает богат». Или еще: «Даст Бог день – даст Бог пищу». Или: «Утро вечера мудренее». Короче, мы не хотим ничего планировать заранее. У нас даже какой-то суеверный страх перед этим, как будто тщательно спланированное дело непременно должно провалиться.

Финская журналистка Анна-Лена Лаурен задается вопросом: «В чем причина этого русского нежелания решить что-то окончательно? Оно проявляется во множестве ситуаций. Если о чем-то уже договорились, надо обязательно перезвонить в день встречи и еще раз уточнить, что договор в силе. Иначе может оказаться, что планы вдруг изменились – и тогда пеняй на себя».

Эту загадочную русскую особенность Лаурен объясняет тем, что «русские веками жили в обществе, где ни в чем нельзя быть уверенным и где резкие повороты есть часть повседневной жизни». Ход мыслей русского, по мнению журналистки, выглядит примерно так: «Зачем основательно ремонтировать дом, если тебя в любой момент могут выкинуть из него? Зачем договариваться о встрече за целые сутки, если я завтра могу умереть?»

Эти рассуждения перекликаются со строками венесуэльского генерала Франсиско Миранды, посетившего Россию в XVIII веке: «Рассуждая о том, что люди слишком торопятся со строительством домов и оттого те получаются непрочными, великий князь заметил: "Причина состоит в том, что в этой стране нет ничего надежного, а потому все хотят наслаждаться, ибо что будет завтра, неизвестно, и нужно успеть воспользоваться моментом". Какая дьявольская мысль! Хотя в ней, без сомнения, заключена большая доля правды».

Русские даже путешествовать любят без какого-либо проработанного плана. Выражение «"мы решим на месте" лучше всего описывает, что обычно бывает, когда едешь куда-нибудь с русскими друзьями», – продолжает удивляться Лаурен.

Эта русская особенность иногда выводит иностранцев из себя. Вполне логично они объясняют ее фатализмом, а привыкнув к русской жизни, даже начинают видеть во всем этом положительные черты: «Русский фатализм делает жизнь гораздо более гибкой и оставляет больше пространства для маневров».

Точно так же русские не любят заботиться о предотвращении какой-либо будущей опасности, потому что знают: подстерегающих неприятностей все равно гораздо больше, чем можно вообразить заранее.

Философ Н. О. Лосский упоминает о том, что «беспечность русского человека выражается в нередко слышимых авось, небось, ничего». Непредсказуемость русской жизни оставляет лишь надежду на счастливый случай. К примеру, у Пушкина читаем о попе: «Но понадеялся он на русский авось». Если жизнь представляется игрой, то всех возможных поворотов игры все равно не предусмотреть, можно лишь уповать: «Бог даст, все обойдется» или «Бог не выдаст, свинья не съест». Если же события разворачиваются по худшему сценарию, мы досадливо восклицаем: «Ох уж этот русский авось!», понимая, что в следующий раз все равно придется полагаться именно на него.

Об этом пишет и Франсуа Ансело: «Совершенно уверенные в своей ловкости, русские возницы обычно пренебрегают предосторожностями, часто так необходимыми в дороге. Оказывается, что и в самом деле почти нет такой поломки, которую они не могли бы устранить. В их искусных руках в дело идет все, что подвернется под руку: ось они сооружают из ветви дерева, прочную веревку – из березовой коры. Как бы серьезно ни было происшествие, первое, что скажет русский крестьянин, это "ничево" (то есть ничего страшного), и добавит: "небось" (не бойтесь). В деревнях эти люди сохраняют детскую наивность, жизнь кажется им игрой».

Иван Ильин говорит в своей книге «Сущность и своеобразие русской культуры», что русский человек обыкновенно преодолевает затруднения не путем дальновидного расчета и по заранее выработанному плану, а посредством импровизации и в последнюю минуту. Иностранцы нередко думают, что русские очень любят риск, даже и в деловых отношениях. Основания для подобного умозаключения находят в русских пословицах («Риск – дело благородное» и т. д.). Осмелимся в свою очередь предположить, что русские не столь любят, сколь вынуждены рисковать, и довольно часто. Они пользуются опасными для жизни средствами передвижения, ездят по скверным дорогам, ходят по неосвещенным улицам. А что поделать? Других нету.

Франсуа Ансело пишет: «Что прежде всего поражает иностранца в русском крестьянине, так это его презрение к опасности, которое он черпает в сознании своей силы и ловкости. Можно видеть, как во время перерыва в работе люди спят на узких парапетах или на шатких дощечках, где малейшее движение грозит им гибелью. Если, испугавшись за них, вы укажете им на опасность, они только улыбнутся и ответят вам: "Небось" («не бойтесь»). Это слово постоянно у них в ходу и свидетельствует о неустрашимости, составляющей основу их характера». Приятно, конечно, слышать о нашей неустрашимости, но сдается, что ее основа – тот же фатализм. Просто оттого, что другого выхода нет. Негде вздремнуть – ну хоть на жердочке. Авось не упаду.

Национальный русский разгул тоже становится одним из опасных для жизни аттракционов. Забавно, но именно разгул русские иногда планируют заранее. «Запью я дней на пятнадцать», – говорит Горецкий в «Волках и овцах».

Маркиз де Кюстин возмущается: «Невоздержанность достигает здесь таких пределов, что, например, один из самых популярных людей в Москве, любимец общества, ежегодно недель на шесть исчезает неизвестно куда. На вопросы о его местопребывании отвечают: "Он уехал покутить и попьянствовать" – и такой неожиданный ответ никому не кажется странным». Это из тех забав, о которых говорится: «Что русскому хорошо, то немцу смерть».

Да, в общем-то, и русскому от таких забав может прийти смерть. Однако он не унывает, увлеченно рискуя своим здоровьем. Он надеется: авось все обойдется.

Слова «авось» и «небось» стали сегодня устаревшими. Но дело их живет. Ведь у нас в запасе много других слов и выражений, осуществляющих сходные функции. Одной из основных идейных составляющих русской языковой картины мира является представление о непредсказуемости мира: человек не может ни предвидеть будущее, ни повлиять на него, – и это отражается в ряде специфических слов и выражений, связанных с проблемой вероятности, таких как «а вдруг?», «на всякий случай», «если что». Все эти слова опираются на представление о том, что будущее предвидеть нельзя, поэтому нельзя ни полностью застраховаться от неприятностей, ни исключить, что вопреки всякому вероятию произойдет что-то хорошее.

Человек знает, что результат его собственных действий непредсказуем. «Русский язык обладает удивительным богатством средств, обеспечивающих говорящему на нем возможность снять с себя ответственность за собственные действия», – не без иронии отмечает лингвист А. Зализняк. Мы нередко говорим «собираюсь» там, где европеец сказал бы «сделаю». Слово «постараюсь» становится несколько неопределенным обещанием. А множество слов помогают оправдаться за прошлое: не удалось, не довелось, не вышло, не получилось, не сложилось.

И действительно, это самое убедительное, исчерпывающее объяснение: «Как-то не сложилось». Само собой. Не сложилось – и все тут.

На миру и смерть красна

Иностранцы до сих пор уверены в том, что русские все любят делать сообща. В какой-то степени это действительно так: сказывается многовековое наследие крестьянской общины. Община защищала крестьян от внешнего мира. Все важные вопросы решались на общей сходке – кому сколько выделить земли, кому оказать помощь, кого наказать, – и даже семейные конфликты порой выносились на всеобщее обсуждение.

Разумеется, не стоит идеализировать общину и считать, что все ее суждения были справедливы. Община не давала упасть слабым, но и не давала подняться сильным. В начале XX века Столыпин вполне сознательно пытался разрушить общину, которая не позволяла вырасти мужику-капиталисту. Результат реформ был плачевен: социальное расслоение привело к зависти, озлобленности, росту революционных настроений.

Не следует думать, что коллективизация – идея Октябрьской революции. Вопреки распространенному убеждению, система социального равенства была распространена у нас задолго до 1917 года. Социализм, который пытался не только сохранить идею коллективизма, но и возвести ее в абсолют, все же проиграл. Одно дело работать сообща на своих ближних, другое дело – на государство. Коллективизм, насаждаемый искусственно, вызывал инстинктивный протест. Так и появились первые робкие ростки индивидуализма...

Чувство братства, присущее русским людям, вызывало недоумение, а иногда и восхищение иностранных наблюдателей во все времена. Американский сенатор Биверидж в самом начале XX века писал: «Индивидуализм – ...неискоренимая черта англосаксонского характера. Русские имеют расовую тенденцию работать, основываясь на общественных принципах. В тех случаях, где подобные начинания, предпринятые американцами, англичанами или даже немцами, сначала будут прерваны ссорами, а в конце концов распадутся из-за неспособности членов объединения договориться между собой, русские прекрасно работают сообща, практически без всякого антагонизма». Ну, может быть, русское миролюбие и согласие он и преувеличил...

И немножко грустно читать у Дюма о том, как он наблюдал тушение пожара в России:

« – Почему вы не установите цепочку? – спросил я обер-полицмейстера.

– Что такое "цепочка"?

Я объяснил ему, что во Франции, как только начинается пожар, все без какого бы то ни было приказа спешат к фонтану, колодцу, реке, чтобы встать живой цепочкой до места пожара – ведра передаются из рук в руки. И не нужно бегать с насосом к воде: вода сама подается к насосу, который таким образом может работать непрерывно.

– Хорошо придумано, даже прекрасно, – проговорил он. – Я понимаю. Но у нас не существует закона, который мог бы заставить людей этим заниматься.

– У нас тоже нет такого закона, но помогать готовы все. Я сам видел, как принцы стали в цепочку. Когда начался пожар Итальянской оперы.

– Дорогой господин Дюма, – возразил мне обер-полицмейстер, – это настоящее братство, русский же народ до братства еще не дорос.

Это какой-то очередной русский парадокс. Куда же, спрашивается, девается в таких случаях наша соборность?»

Финская журналистка Лаурен удивляется: «Чувство коллективизма заставляет русских свободно вмешиваться в дела знакомых, соседей и просто прохожих на улицах». Иностранцы удивляются советам от посторонних людей, а для нас это – дело привычное.

Иногда кажется, что русским больше нравится встревать в чужие дела, чем оказывать друг другу реальную помощь. Наш человек равнодушно проходит мимо в тех ситуациях, когда иностранец стремится оказать помощь. Кстати, слово «помощь» – очень русское. Очень красивое.

Уроки русского

«Любить родину – значит всеми силами споспешествовать осуществлению ее идеала». Это Белинский. Читатель, прикинь, оцени, отметь, восторгнись, всплакни: с-п-о-с-п-е-ш-е-с-т-в-о-в-а-т-ь! Красота-то какая.

Кстати, это слово является самым красивым в русском языке. А сам язык – самой красивой частью нашей жизни.

С русским языком что-то происходит. Нет, он по-прежнему великий и могучий, правдивый и свободный, но все меньше и меньше людей, умеющих на нем правильно разговаривать, а тем более писать. Все больше словечек, заимствованных из уголовного жаргона, ругательств больше.

Русский язык – тема, вызывающая беспокойство. Вот недавно вышли новые правила, где разрешили считать «кофе» словом не только мужского, но и среднего рода. Что тут поднялось! Возмущены были даже те, кто двух слов без ошибок не напишет. И это не случайно. На что еще можно опереться «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий»? Даже первоклассники инстинктивно чувствуют, что букварь надо уважать, чтобы небо, налитое гневом, не раскололось надвое и не разверзлись хляби небесные.

Русский язык остался единственным ориентиром в нашей непроясненной действительности. Поэтому всякие там эксперименты со словом «кофе» вызывают потрясение.

А что касается всяких там скверных слов, то проблема в порче нравов, социальных инстинктов или даже в кризисе мировоззрения. Мир, описываемый данной лексикой, – это мир, в котором крадут и обманывают, бьют и боятся. По мнению А. Д. Шмелева, с помощью повседневного сквернословия нам преподносится «циническое представление о мире как нечто само собою разумеющееся, не имеющее альтернатив». Обилие словечек из уголовного жаргона или просто сниженной, «приблатненной» речи (разборки, кидалово, разводить, лохи) также навязывает специфический, «блатной» взгляд на жизнь и соответствующую систему ценностей: «Умри ты сегодня, а я завтра». Подлинные ценности заменяются блатными. Таким образом, опасность, отмеченная блюстителями языка, имеет отнюдь не лингвистический характер. Скорее, язык отмечает опасность, грозящую нам, нашей жизни.

Самое грустное, что выражения «отморозки», «разборки», «зачистки» и прочие-разные бытуют на самом верху. Может быть, употребляющие их господа думают таким образом напугать тех самых отморозков? А пугают главным образом своих граждан, которые ежатся под стремительным вихрем врывающейся в нашу жизнь криминальной лексики.

А заимствования – ну что заимствования? Это всего-навсего наша «всемирная отзывчивость», зафиксированная еще Достоевским. Со временем се лишнее, ненужное отсеется.

Наш язык спасут не запреты. Его спасет лишь возможность жить. Это как в следствии: если ты мыслишь узко, то имеешь все шансы зайти в тупик. Нужно не бояться нового, дать волне подхватить тебя, разрешить себе скользить вниз по склону, взлетать вверх по самым неожиданным траекториям. Так что давайте мыслить шире. И жить лучше. И говорить красиво.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ЛЮБОВЬ К РОДИНЕ, ИЛИ КВАДРАТНЫЙ КОРЕНЬ ИЗ СТА СОРОКА ПЯТИ

Представьте себе такую ситуацию. На очень важном свидании девушка вымученно улыбается и интересуется у смущенного молодого человека: «Ты о чем-то хотел меня спросить?.. Можешь спросить меня что угодно!..»

Юноша, преодолевая замешательство: «Я... Я... хотел... спросить... назови квадратный корень из ста сорока пяти...»

Очевидно, девушку не будет интересовать правильный ответ.

Так и нас в вопросе о нашей Родине интересует не правильный державный ответ, а человеческий, который помогает нам жить, любить ближнего и Родину.

Ничто не существует само по себе, все так или иначе взаимосвязано, всегда есть что-то такое, что требуется присоединить к остальному. Всему свой срок и свое время. Время критиковать оппонентов, не соглашаться. Время признавать. Время для фитнеса и время молитв. Время печалиться или размышлять о себе.

С каждым столетием. Годом. Неделей. Днем. Оптимизм убавляется, видимо, на четверть. Однако человек нуждается в искренней эйфории от своего Отечества. А потому что это по-человечески. Потом – по-граждански. Человек знает, что делает. И не знает. Он подводит итоги, производит переоценку ценностей. И надеется, что он не один, что за его плечами страна. Какие-то вещи имеют приоритет, значат больше, чем другие.

Некоторые люди значат больше, чем континенты, вместе взятые.

Русский характер... Это, как говорится, совершенно особый подвид пернатых. Русского человека всегда бросает из крайности в крайность. Русский характер – это сумма очень больших слагаемых – человека и Родины.

Любовь к Родине – это или лекарство, или наркотик, или плацебо.

Лекарство, как у графа Монте-Кристо: любовь и ненависть. И все же любовь.

Наркотик, как у зверька, попавшего в капкан, – спастись нельзя, но можно снять боль.

Или плацебо... У плацебо светлое будущее. Это бурно развивающаяся индустрия. Пока существуют человеческие беды и горести, пока люди подвержены непониманию происходящего (чему будут подвергаться всегда), вряд ли они смогут найти лучшее средство для успокоения, чем плацебо. Принял – и вроде все в порядке. Последние пятьдесят поколений выросли на питательной пустоте плацебо, пустоте всегда старых мифов.

Мы привыкли восторгаться героями единицами, которые стоят на капитанском мостике и храбро смотрят вперед, которые завоевывают чужие города, которые в лайковых сапогах бредут по бездорожью. О них все песни и пляски.

Читая о славном прошлом, хочется, уподобившись одному литературному персонажу, сказать: «На меня не рассчитывайте, благородные герои. Вы храбрые воины, и вам не нужен такой никчемный придурок, как я. Вы прекрасно управитесь и без меня, а я лучше не буду путаться под ногами».

Вот если бы поставить памятник прошлому, такой, чтобы без капитанского мостика, а просто тысячи досок днища корабля. Такой, чтобы не помпезный мужчина на коне, а тысячи и тысячи подков, принесших славу помпезному мужчине на коне. Такой, чтобы не первопроходцу в енотовой шубе и лайковых сапожках, а той земле, в которую превратились миллионы людей, чтобы потомкам ходить было удобно.

Нет никакого желания обмениваться изощренными или ленивыми оскорблениями в адрес прошлого, пестовать свое негодование. Есть лишь желание обнаружить в прошлом себя, из этого прошлого помечтать о себе сегодняшнем и увидеть в современности воплощенную мечту наших предшественников.

Как не хочется исторического суррогата, позолоты, помпезности. Надо озаботиться жизнью при жизни. Чтобы наши потомки, устанавливая памятник доскам, подковам, земле, могли произнести, обращаясь к нам: «Мы гордимся нашей Родиной, потому что вы сделали ее совершенной, обитаемой для человека. Для человека сделали».

Как хотелось бы сказать: «Дома, на родине, мы в безопасности, даже когда аромат дождя играет на наших душах печальную мелодию».

Иногда у русского человека появляются весомые основания жаловаться на свою Родину. Именно в такую минуту Пушкин признался: «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом». Глинка умолял: «Увезите меня из этой гнусной страны!» Гоголь писал из Италии: «Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине». Тем не менее этих гениальных людей не запишешь в русофобы – они созидали славу Отечества.

Любовь к родине – это книга, первую страницу которой ты читаешь каждый день. Многие мыслители считают, что русским в подавляющем большинстве свойствен искренний патриотизм. Русская самокритика – оборотная сторона уязвленной гордости.

В. В. Розанов в работе «Несовместимые контрасты жития» признается: «Сам я постоянно ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их. "Пренесносный Щедрин". Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает? И даже почти только и ненавижу тех, кто русских ненавидит и особенно презирает. Между тем я, бесспорно, и презираю русских, до отвращения. Аномалия».

Страсть к разрушению русский нередко переносит и на свою родину. Красноармейцы в поэме Блока «Двенадцать» призывали: «Пальнем-ка пулей в святую Русь!» Андрей Белый (или же его лирический герой) восклицал: «Исчезни в пространстве, исчезни, Россия, Россия моя!» Чего не скажешь в запальчивости. Та, прежняя, Россия действительно взяла и исчезла. И сразу показалось, что была она невообразимо прекрасной.

А теперь встанем и послушаем гимн. Содержание, как у всех гимнов всех стран. Тема: «Вечная, как скала!» Музыкальное оформление: опера о добре и зле. Слова Ивана Ильина: «Народ мой! Я рожден из твоих недр плотию и духом. Во мне горит тот самый дух, который горел в моих предках. Его национальный интерес есть мой, личный. Я радостно приобщаюсь к его славе и терзаюсь в дни его крушения и позора. Его друзья – мои друзья. Его враги – мои враги. Ему принадлежит моя жизнь. Его язык есть мой язык. Его земная территория есть моя территория, и армия, верная ему, есть моя родная армия. Я не избирал его, ибо это он сам родил меня из недр своих. Но, будучи рожден им, я избрал его и принял его в последнюю глубину моего сердца. И потому я верен ему; и верен именно ему – во всех положениях, трудностях и опасностях жизни. Этого чувства я не могу питать сразу к двум народам. Нельзя человеку иметь двух матерей или исповедовать две различные веры. И если народ мой велик и многообразен и принял в себя струи многих кровей, то всякая из этих кровей может и должна найти свое крещение в его духе; и всякая из них призвана связать свою судьбу с его судьбою, и мыслить, и чувствовать себя в духовном тождестве с ним».

К чему иронизировать? Хорошие слова. Правильные слова. И замечательно было бы, если б каждый наш соотечественник мог под ними подписаться. И все-таки нам чаще свойственна другая любовь к Родине. Негромкая.

Родина – это место, где слышно, как падают листья и снежинки.

Нужно полюбить в Родине что-нибудь простое. Какой-то уголок, дорогой только тебе. Нужен один-единственный кусочек – и тогда вся вселенная собирается в единое целое. При условии, что ты ограничишь вселенную разумными рамками, рамками вселенной, которая каждому из нас доступна. Нельзя требовать от Родины чего-то непомерного, когда ты сгибаешься под непосильным бременем вопросов к Родине и требований к себе, – ничего не выйдет (во всяком случае, хорошего). Надо просто облегчить ношу, чтобы не чувствовать себя человеком, привязанным за ноги к черному дереву нерешаемых вопросов: «Что делать?» «Кто виноват?», «Война или мир?», «Отцы или дети?».

Кстати, вот правильный ответ о квадратном корне из ста сорока пяти: «Двенадцать целых, ноль – четыре – один – пять – девять – четыре – пять – семь – восемь – восемь...» Только зачем нам этот правильный ответ?! На свидании? С Родиной?

Любить Родину. Искренне и без публичного пафоса, счастливо содрогаясь от одной мысли, что ты не одинок. Путешествовать по истории. Быть свободным от неискренности официозных мероприятий, свободным вместе с культурой. Мыслить восхитительно. Предаваться неописуемым фантазиям, которые дремали в «подсознании» слова Пушкина. Да и в самом Пушкине. Постигнуть, наконец, дразнящую, недоступную тайну, прочувствовать которую однажды дается всем. Даже тебе. Даже мне. Просто любить Родину...

ГЛАВА 2РУССКАЯ ВЛАСТЬ

Странные отношения у русского человека с властью. Любовно-враждебные. Счастлива та страна, говорили древние, где народ не помнит имя своего правителя. В этом смысле нам до счастья далеко. На правителей устремлено самое пристальное внимание. Потому что власть в России – это нечто священное, великое и ужасное. Потому что она – главный источник всех наших бед. Потому что она – наша единственная надежда на спасение. Потому что на протяжении веков мы верили: все было бы иначе, если бы «батюшка царь всю правду ведал». Хотя, как известно, до Бога высоко, а до царя далеко. Ой, как высоко-далеко...

Были времена, когда власть не воспринималась чем-то сверхъестественным. Вот, скажем, в Древней Руси князья увлеченно воевали друг с другом, отнимая у братьев и племянников города. То один правитель, то другой. Менялись князья, а основы русского мира оставались теми же. Было среди правителей множество достойнейших людей и защитников земли, но изначально в самом титуле князя ничего сакрального не заключалось. Власть им давалась не от Бога, а от людей. В Великом Новгороде, если князь чем-то не устраивал горожан, его прогоняли и назначали другого. «Ты, княже, нам не подходишь» – и все тут. При таких условиях правителям срочно требовалось обзавестись не-от-мира-сего статусом. Это и произошло в XVI веке. Тогда и появилось слово «царь».

Неформально этот титул (в виде «цесарь», а затем и «царь») время от времени употреблялся правителями Руси начиная с XI века, а со времен Ивана III – при дипломатических сношениях. Наследовавший Ивану III Василий III довольствовался старым титулом «Великий князь». Его сын Иван IV – тот самый Грозный – по достижении совершеннолетия короновался как Царь Всея Руси (1547), показывая себя суверенным правителем и наследником византийских императоров. За границей это никакого впечатления не произвело: титул либо не признавали, либо оставляли без перевода. Зато подданные идеей величия власти прониклись.

Именно в XVI веке возникла идея «Москва – третий Рим». Высказал ее архимандрит псковского монастыря Филофей в письме к Великому князю, а смысл этой емкой формулы заключался в том, что было, дескать, раньше два мировых центра, две столицы великих империй: первая – собственно Рим, захваченный в свое время варварами, вторая – Константинополь, завоеванный турками. Падение Константинополя стало большим ударом для всего христианского мира, особенно православного.

Городом, который мог бы взять на себя миссию столицы мира, в понимании русских людей, стала Москва. Русь ощутила себя последним оплотом истинной веры, единственным центром вселенной. Потому что... да хотя бы потому, что четвертому Риму не бывать.

Отсюда и пошло представление об особенном русском пути: во всем отец Филофей виноват. А вот увлеченный историей депутат Думы Владимир Мединский всю ответственность за идею о русской особости взвалил на ученого Лейбница. Немец, дескать, все это придумал на нашу беду. Милый Мединский, дорогой наш, поймите: немец первым никогда до такого бы не додумался. Мы это дело сами изобрели. Ну как русскому человеку не чувствовать свою особость? С востока – мусульмане подпирают, с запада – католики. Были единомышленники-соседи, православные греки, да и тех турки завоевали...

Русь в XVI веке остро почувствовала свое одиночество и ответственность за спасение мира. Это же чувство возникло и в XX веке. Во времена СССР предполагалось, что рано или поздно Москва станет столицей всего мира. Поэтому в перспективе советская власть мыслилась как вселенская. Мы снова должны были спасать мир – на сей раз с помощью коммунизма, а не православия. А для того, чтобы спасти мир, нужна сильная власть.

Эскиз к биографии сильной власти

Исследователь отечественной культуры Б. А. Успенский отмечает, что само слово «царь» выступает в Древней Руси как сакральное. Он цитирует записки капитана Маржерета, оказавшегося на Руси в начале XVII века: «В рассуждении титула русские думают, что слово царь, употребляемое русскими государями, важнее всех титулов на свете. Императора Римского они именуют цесарем, производя это имя от Цезаря; прочих же государей королями, подражая полякам; владетеля персидского называют кизель баша, а турецкого – великий господарь Турский, т. е. великий господин Турецкий. Слово царь, по их мнению, находится в Священном Писании, где Давид, Соломон и другие государи названы: царь Давид, царь Соломон. Посему они говорят, что имя царя, которым Богу угодно было некогда почтить Давида, Соломона и других властителей иудейских и израильских, гораздо более прилично государю, нежели слово "цесарь" и "король", изобретенное человеком и присвоенное, по их мнению, каким-нибудь завоевателем».

Из этого, согласно Успенскому, следует, что «имя царя признается созданным не человеком, но Богом; соответственно, царский титул противопоставляется всем остальным титулам, как имеющий божественную природу», соответственно, именование себя царем означает претензию на сакральные свойства.

Уподобление земного правителя небесному сознанию европейца кажется кощунственным. Но во многих древних культурах оно мыслится вполне естественным – стоит почитать хотя бы «Золотую ветвь» Джеймса Фрэзера о царях-жрецах. «Еще более существенно, – уточняет Успенский, – что данное слово применяется к самому Богу: в богослужебных текстах Бог часто именуется царем». Вот и возникает параллель «Царь» и «Бог». Она выражается в таких словосочетаниях, как «Небесный Царь» – «земной царь», «Нетленный Царь» – «тленный царь». Мало того, в России с XVI века царя даже иногда именуют «земным богом»!

Многое удалось переменить в русской жизни царю Ивану Васильевичу Грозному. Утвердил он в сознании соотечественников священный статус власти и накрепко вбил в русские головы мысль о беспрекословном ей подчинении. Потому что пути власти неисповедимы, подобно божеским. Тиранствует власть, душегубствует, грабит – надо терпеть. Иначе грех. Для понимания этой ситуации важна следующая мысль, приведенная Успенским: царь может быть злодеем, но это ни в коей мере не говорит о том, что он не на своем месте, потому что его определяет «не поведение, но предназначение». Кроме того, кто может, кто смеет судить его поступки?

Обратимся к труду И. Яковенко «Сакрализация власти в советскую эпоху». Еще из XVI века идет представление о власти, предстательствующей перед творцом. Разумеется, не может быть других инстанций, перед которыми должен отвечать носитель власти, следовательно, он неподсуден. Заметим также, что в отношении власти Россия часто сближается с архаическими культурами, где власть полностью «срастается» с богом.

Кроме того, поскольку до царя далеко, в народе нередко возникали и такие предположения: может, царь-то у нас справедлив, потому что он царь, а все зло идет от бояр? И остались в народе такие сказания: «Когда на Москве был царем Иван Грозный, он хотел делать все дела по закону христианскому, а бояре гнули все по-своему, перечили ему и лгали». Читатель, не кажется ли тебе, что ты так же думаешь о Д. Медведеве, В. Путине? Хороши парни. Ой, как хороши! Да вот чиновники-мерзавцы, как всегда, негодяйствуют.

Вновь история. Царствование Ивана Грозного было отмечено не только пытками, казнями и войнами, но и многочисленными бедствиями. Генрих Штаден пишет об этих временах: «Был тогда великий голод; из-за кусочка хлеба человек убивал человека. А у великого князя по дворам в его подклетных селах, доставлявших содержание дворцу, стояло много тысяч скирд необмолоченного хлеба в снопах. Но он не хотел продавать его своим подданным, и много тысяч людей умерло в стране от голода, а собаки пожирали их трупы». Однако народ не бунтовал.

Только ли почитание царя было причиной покорности народа Ивану Грозному? Или находились другие, более прозаические причины? Вот что пишет мыслитель Георгий Федотов: «Весь русский народ был не только жертвой царя Ивана, но и соучастником его преступлений. Один из древних историков смуты видел общую народную вину в «безумном молчании» перед царем. Но молчанием не ограничивалось потворство злу. Всеобщая деморализация была последствием опричного режима. На ложных доносах люди строили свое благополучие, обогащаясь имуществом казненных и опальных. Выгоды опричной службы были соблазнительны не только для проходимцев, но и для представителей старого дворянства, даже княжат (Вяземский). И монастыри старались приписываться к опричнине, ради материальных благ».

Именно в XVI веке власть поняла – можно быть жестокой. Терпеть будут. Даже сильнее любить будут. И не случайно потом следующие тираны не без уважения оглядывались на фигуру Ивана Грозного.

Земные боги

Как известно, правление Петра, прозванного Великим, стало еще одним переломным моментом в нашей истории, противоречивой и жестокой. Обратимся к мнению историка культуры Виктора Живова, который считает, что сакрализация власти в России особенно возросла именно при Петре, который успешно внушал подданным, «что он прямо от Бога получил некоторый и совершенно особый статус». Когда Петр выходил из ворот Спасского монастыря, дети бросали ему под ноги одежды и ветви и пели: "Благословен грядый во имя Господне!" Таким образом, царь уподоблялся Христу, входившему в Иерусалим». Жизнь при Петре становилась все более светской, влияние церкви вытеснялось на задний план, а вокруг фигуры царя распространялся все более яркий ореол. Почитание царя в России все возрастало, принимая порой пугающий размах.

Интересно воспоминание Н. Макарова об одном чухломском помещике и его кощунственной выходке, известной под названием «Въезд в Иерусалим»: «Собрал он однажды своих крепостных крестьян и дворовых обоего пола и даже детей, расставил их в два ряда между своей усадьбой и ближайшею деревнею на протяжении нескольких сот шагов. Приказал им взять в руки по вербной ветке, а сам, усевшись верхом на кляче, проезжал шагом из деревни в усадьбу между двумя рядами своих подданных, которые махали на него вербными ветками».

Понятное дело, что у себя в поместье этот господин был все равно что царь, то есть все равно что Бог. Власть любого уровня на Руси любит величаться, демонстрируя свою священную иррациональность. Б. А. Успенский, комментируя этот эпизод, предполагает, что «в поведении этого помещика как-то отразились воспоминания о ритуальном "шествии на осляти", совершавшемся патриархом в Вербное воскресенье (этот обряд не совершался с 1696 года), или же о триумфальной встрече Петра в Москве после Полтавской победы (21 декабря 1709 года), когда дети, одетые в белые подстихари, с вербными ветками в руках встречали царя пением "Благословен грядый во имя Господне..."; при этом в одном случае Христа изображал патриарх, в другом – царь».

Дикие и кощунственные Всешутейшие и Всепьянейшие соборы – любимые развлечения Петра – шокировали и оскорбляли многих. И не только упертых ревнителей старины. И просвещенные люди, и иноземцы удивлялись нраву и забавам самодержца. Петр охотно принимал участие в розыске, пытках, казнях. В нем причудливо сочетались мрачный юмор и жестокость. Перечислим лишь несколько фактов, приведенных Борисом Башиловым в его книге о Петре.

– В январе 1725 года восьмидесятилетний старик из известной фамилии, Матвей Головнин, должен был согласно приказу участвовать в шествии одетым чертом. Так как он отказался, то его по приказанию Петра схватили, раздели догола, надели ему на голову картонный колпак с рожками и в продолжение часа заставили сидеть на льду на Неве. Он схватил горячку и умер.

– Предок знаменитого археолога Снегирева, Иван Савин, рассказывал, что в его присутствии Петр убил слугу палкой за то, что тот слишком медленно снял шляпу.

– У Ромодановского и Зотова, пытавшихся унять Петра во время приступа ярости, оказались тяжелые раны: у одного были перерублены пальцы, у другого – раны на голове.

– Когда адмирал Головкин сказал, что ему не нравится уксус, Петр схватил большой пузырек с уксусом и влил содержимое в рот своему любимцу.

– 26 июня 1718 года в каземате умер – скорее всего, был убит – единственный сын царя, а на следующий день Петр праздновал годовщину Полтавской «виктории», и в его саду все «довольно веселились до полуночи».

– Врагам своим, даже мертвым, Петр жестоко мстил. Он приказал вырыть гроб Милославского и везти его на свиньях. Гроб был поставлен около плахи так, чтобы кровь казненных стрельцов лилась на останки Милославского. Трупы казненных стрельцов по приказу Петра сваливали в ямы, предназначенные для дохлых животных.

Просим прощения за обилие неприятных эпизодов, это лишь иллюстрации к тому, как проявляет себя в России сильная власть.

Венесуэльский генерал Франсиско Миранда, посетивший в XVIII веке Россию, вспоминал: «Обедал у господина Бецкого. И каких ужасных вещей он мне только не порассказал о пьянстве и жестокости нашего великого Петра! Последний заставил императрицу смотреть, как отрубают голову ее фавориту Монсу, чего она ему до смерти не могла простить. Принуждал окружающих пить водку, даже придворных дам, пока все не напивались... а тех, кто не хотел пить, обзывал мошенниками и бил палкой, невзирая на то, мужчины это или женщины. И когда он бывал в таком состоянии, а это случалось с ним почти ежедневно после обеда, то становился жестоким и, более того, начинал приставать к юношам, среди которых несколько раз оказывался и рассказчик, чудом спасшийся от этих домогательств». Простодушный иноземец, изумленный этой информацией, добавляет: «Но в том, что касается предприимчивости и упорства, Петр был поистине велик».

Предположение о том, что русские – люди крайностей, постоянно находит подтверждение в истории. Во всяком случае, власть любила доводить любую ситуацию до абсурда. Многие представители рода Романовых прославились как страстные поклонники дисциплины и муштры. Особенно император Павел I. Сохранился ряд характерных анекдотов: полк, который проявил недостаточное усердие на параде, получил от государя немедленный приказ: «Шагом марш в Сибирь». Ничего не поделаешь, прямо в парадной форме полк маршировал на восток, и родным пришлось посылать вдогонку теплые вещи. Говорят, полк успел дойти до Новгорода, пока его вернули.

Опасаясь распространения в России идей Французской революции, Павел I запретил выезд молодых людей за границу на учебу. Был полностью запрещен импорт книг, вплоть до нот, закрыты частные типографии. Регламентация жизни доходила до того, что устанавливалось время, когда в домах полагалось тушить огни. Специальными указами некоторые слова русского языка изымались из официального употребления и заменялись на другие. Так, среди изъятых были имеющие политическую окраску слова «гражданин» и «отечество» (замененные на «обыватель» и «государство»). Ряд лингвистических указов Павла был не очень понятен, например слово «отряд» менялось на «деташемент» или «команда», «выполнить» – на «исполнить», а «врач» – на «лекарь».

Показателен анекдот о Василии Капнисте – сочинителе едкой сатиры на засилье в России мздоимцев. Павел захотел посмотреть спектакль по его пьесе «Ябеда». Играли ночью, для одного лишь императора. Начало так разгневало самодержца, что он немедленно повелел сослать комедиографа в Сибирь. Однако финал, где добро победило зло, успокоил властителя, и он послал вслед гонца, чтобы вернуть Капниста и наградить.

К представителям сильной власти Павла отнести не удастся – отходчив был, прощал многих, а потому и не удержался надолго на троне.

«В надежде славы и добра»

Этой строчкой, вынесенной в подзаголовок, начинается стихотворение Пушкина, посвященное императору Николаю I. Надежды поэта были связаны, в частности, с тем, что государь простит декабристов. Не сбылось. Рассказы об этом императоре не поднимают настроения. Его любовь к порядку порождала в обществе уныние и страх. Был злопамятен, в отличие от отходчивого Павла, и декабристов преследовал до конца дней своих. Впрочем, простым бунтовщикам приходилось при нем куда хуже. А бунтовали не от хорошей жизни.

Приведем фрагмент из книги Г. Чулкова «Императоры». Мемуарист описывает расправу после бунта в военных поселениях 1832 года:

«Приговоренных клали на "кобылу" по очереди. (...) Мне казалось, что палач с первого же раза глубоко прорубил кожу, потому что после каждого удара он левой рукой смахивал с кнута полную горсть крови. При первых ударах обыкновенно слышен был у казненных глухой стон, который умолкал скоро; затем уже их рубили, как мясо.

При казни присутствовали священник и доктор. Когда наказываемый не издавал стона, никакого звука, не замечалось даже признаков жизни, тогда ему развязывали руки, и доктор давал ему нюхать спирт. Когда при этом находили, что человек еще жив, его опять привязывали к "кобыле" и продолжали наказывать.

Под кнутом, сколько помню, ни один не умер. Помирали на второй или третий день после казни».

Вновь просим у читателя прощения за неприятные сцены, но сегодня приходится встречать такую апологетику Николаю, что ее хочется разбавить свидетельствами повседневной трагедии.

Г. Чулков продолжает: «Шпицрутены были не менее страшны, чем кнут. Ежели человека прогоняли сквозь строй в тысячу человек три-четыре раза, смерть почти всегда была неминуема.

Любопытно, что на одном рапорте, где граф Пален просил назначить смертную казнь нарушившим карантинные правила, Николай собственноручно написал: "Виновных прогнать сквозь тысячу человек двенадцать раз. Слава богу, смертной казни у нас не бывало и не мне ее вводить"».

Вот так... Никаких комментариев...

По уверению современников, государь обладал леденящим взглядом василиска. Генерал Б. В. Геруа в своих мемуарах приводит такой рассказ: «По поводу караульной службы при Николае I вспоминаю надгробный памятник на Волковом кладбище в Петербурге. Показывал мне его отец, когда мы ездили с ним на поклонение могилам его родителей и проходили мимо этого необычного памятника. Это была превосходно исполненная из бронзы – наверно, первоклассным мастером – фигура молодого и красивого офицера лейб-гвардии Семеновского полка, лежащего как бы в позе спящего. Голова его покоится на ведрообразном кивере николаевского царствования, первой его половины. Воротник расстегнут. Тело декоративно покрыто наброшенным плащом, спустившимся на пол живописными, тяжелыми складками.

Отец мой рассказал историю этого памятника. Офицер прилег в карауле отдохнуть и расстегнул крючки своего огромного стоячего воротника, резавшего шею. Это запрещалось. Услышав сквозь сон какой-то шум, открыл глаза и увидел над собой государя! Офицер так и не встал. Он умер от разрыва сердца».

Мы не хотим сказать, что все государи российские были тиранами – многие из них отличались добрым сердцем или, по крайней мере, благими намерениями, но память народная избирательна, любит она воспоминания о тиранах. Причем в фольклоре их истинные черты заменяются мифическими. А либеральных правителей в нашем Отечестве никогда не привечали – харизмы им не хватало. В них подозревали слабость – черту, для царя неприемлемую.

В своем труде «Характер русского народа» Н. О. Лосский отмечает, что «вера в царя, как источник правды и милости, постепенно стала исчезать даже у крестьян». Он приводит слова В. Г. Короленко: «Цари сами разрушили романтическую легенду самодержавия, созданную вековой работой народного воображения». Это могли засвидетельствовать все, кто жил в России в начале XX века, в том числе и сам Лосский: «В 1909 году наша семья наняла на лето дачу... в Новоторжском уезде Тверской губернии. Увидев среди деревенских домишек унылое каменное здание, я спросил у извозчика, что это такое. "Романовская гостиница, – ответил извозчик, – тюрьма"».

Не стоит преувеличивать жестокость царской власти. Мирно существовали в Российской империи всякие вольнодумцы. Смущали они умы, как хотели, и никакая цензура помешать этому не могла, а репрессиям подвергали их в очень редких случаях. «Палачи, сатрапы, вешатели!» – голосили на всю Европу русские революционеры. Что бы они могли сказать, увидев масштаб репрессий, предпринятых советской властью? Никакой самодержавной власти не удавалось установить столь полный контроль над населением, как коммунистам.

Советская власть принялась довольно успешно развивать такое качество русского характера, как смирение, вкупе с единомыслием. Все непокорные были нейтрализованы. Пришли новые деспоты, да такие, по сравнению с которыми Петр I и Иван ГУ показались детишками в песочнице.

Представление о священной власти перешло по наследству от Российской империи к Советскому Союзу. Сакральная сущность власти – один из самых устойчивых элементов нашего традиционного сознания. Носитель власти в Советской России все более походил на древнего восточного владыку – загадочного, непроницаемого, всесильного.

И. Яковенко перечисляет основные атрибуты сакральной власти, присущие ей во все времена: она «отделена от общества, скрыта от взора; находится вне ответственности». Она «источник права, находящийся над законом; держательница мира, т. е. владетельница всего сущего; источник и податель благ и их распределитель». Власть – «источник бытия; источник истины; совершенство и благо»; «источник нравственности, пребывающий над нравственностью». Она «едина и неразделима; наделена высшим непререкаемым авторитетом; всемогуща; вечна; необъемлема человеческим рассудком...».

Мы не будем говорить о сталинских зверствах. Об этом много сказано. Отметим только, что сохранился богатейший архив писем простых людей к Сталину. Большая часть народа продолжала верить в «доброго царя» и стремилась открыть ему глаза на истинное положение дел. Ведь все зло, уверены были люди, от тех нехороших людей, которые творят беззакония за спиною вождя. А он узнает и во всем разберется, защитит невинного, накажет виновного. Как мы наивны... Как мы покорны...

«Внизу – власть тьмы, а наверху – тьма власти»

С давних времен дивились иноземцы русской покорности. Для них-то власть никогда не была до такой степени священной. Слова всякие обидные про нас писали: дескать, русские – рабы и все такое прочее. Здесь нам придется привести некоторые из этих оскорблений. Обидчивых и ранимых просим пропустить две следующие главы.

«Трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится таким грубым, бесчувственным и жестоким», – пишет в XVI веке Сигизмунд Герберштейн, австрийский дипломат в России.

Об особенностях русского отношения к власти рассказывает «немец-опричник» Генрих Штаден: «У них существует немного законов, и даже почти только один – почитать волю князя законом. О князе у них сложилось понятие, укреплению которого особенно помогали митрополиты, что через князя, как бы посредника, с ними вступает в единение сам Бог, – и, смотря по заслугам их перед Богом, князь их бывает или милостивым, или жестоким».

А сейчас нехорошие предчувствия относительно того, что скажет о русских дипломат Адам Олеарий, живший в XVII веке: «Рабами и крепостными являются все они. Обычай и нрав их таков, что перед иным человеком они унижаются, проявляют свою рабскую душу, земно кланяются знатным людям, низко нагибая голову – вплоть до самой земли и бросаясь даже к ногам их; в обычае их также благодарить за побои и наказание. Подобно тому, как все подданные высокого и низкого звания называются и должны считаться царскими "холопами", то есть рабами и крепостными, так же точно и у вельмож и знатных людей имеются свои рабы и крепостные работники и крестьяне».

Австриец не упускает из внимания и такой подробности: «Князья и вельможи обязаны проявлять свое рабство и ничтожество перед царем еще и в том, что они в письмах и челобитных должны подписываться уменьшительным именем, то есть, например, писать "Ивашка", а не Иван, или "Петрушка, твой холоп". Когда и великий князь к кому-либо обращается, он пользуется такими уменьшительными именами. Впрочем, и за преступления вельможам назначаются столь варварские наказания, что по ним можно судить о их рабстве. Поэтому русские и говорят: "Все, что у нас есть, принадлежит Богу и великому князю"».

Олеарий конечно же муж ученый, а потому пытается дать русскому характеру правления научное определение: «Что касается русского государственного строя, то, как видно отчасти из вышеприведенных глав, это, как определяют политики, monarchia dominika et despotica... Государь, каковым является царь или великий князь, получивший по наследию корону, один управляет всей страною, и все его подданные, как дворяне и князья, так и простонародье, горожане и крестьяне, являются его холопами и рабами, с которыми он обращается как хозяин со своими слугами. Этот род управления очень похож на тот, который Аристотелем... изображен в следующих словах: "Есть и иной вид монархии, вроде того, как у некоторых варваров имеются царства, по значению своему стоящие ближе всего к тирании". Если иметь в виду, что общее отличие закономерного правления от тиранического заключается в том, что в первом из них соблюдается благополучие подданных, а во втором – личная выгода государя, то русское управление должно считаться находящимся в близком родстве с тираническим». Итак, диагноз: тирания. Деспотизм.

Масла в огонь подливает К. де Бруин: «Государь, правящий сим государством, есть монарх неограниченный над всеми своими народами; что он делает – все по своему усмотрению, может располагать имуществом и жизнью своих подданных, с низшими до самых высших, и, наконец, что всего удивительнее, что власть его простирается даже на дела духовные, устроение и изменение богослужения по своей воле».

А вот и еще порция жестоких слов, на сей раз от австрийского подданного Иоганна Корба (конец XVII века): «Весь московский народ более подвержен рабству, чем пользуется свободой, все москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности находятся под гнетом жесточайшего рабства. Те из них, которые занимают почетное место в Тайном совете и, имея величавое название вельможи, справедливо присваивают себе первое в государстве достоинство, самой знатностью своей являют еще в более ярком свете свое рабское состояние: они носят золотые цепи, тем тягостнейшие, чем большей пышностью ослепляют глаза, самый даже блеск этих холопов упрекает их в низости судьбы. Если бы кто в прошении или в письме к царю подписал свое имя в положительной степени, тот непременно получил бы возмездие за нарушение закона касательно оскорбления царского величества. Нужно себя называть холопом или подлейшим, презреннейшим рабом великого князя и все свое имущество, движимое и недвижимое, считать не своим, но государевым».

В общем-то, и в XX веке ничего в этом плане не изменилось. Советская власть владела всем, что находилось в границах советского государства, в том числе и нами, и нашим имуществом. Сакральная власть всегда мыслится как владетель. Потому и не было у нас на Руси частной собственности, что человек не становился чем-то самоценным, не был хозяином даже самому себе.

«При таких понятиях москвитян... – сурово резюмирует Иоганн Корб, – пусть царь угнетает людей, созданных для рабства, да покоряются они своей судьбе, что кому до того!»

Иоанн Барклай был не менее категоричен, характеризуя русских как «народ, рожденный для рабства и свирепо относящийся ко всякому проявлению свободы; они кротки, если угнетены, и не отказываются от ига... Даже у турок нет такого унижения и столь отвратительного преклонения перед скипетром своих Оттоманов».

Может быть, все не так плохо? По крайней мере, историки свидетельствуют о том, что находились храбрецы, которые говорили правду в лицо даже Ивану Грозному. Не только юродивые, которых сам царь боялся. Не только князь Курбский, который бежал в Польшу, а оттуда было очень легко обличать царя Ивана. Был и верный слуга Курбского, стремянный Василий Шибанов, который не побоялся привезти грозному владыке письмо своего господина. Царь вонзил ему посох в ногу и, опершись на посох, слушал чтение письма, а потом повелел предать Василия пыткам.

Или, например, князь Михайло Репнин. Он отказался принять участие в царском веселье, скоморошьих плясках, и откровенно высказал Грозному все, что он думает о подобном времяпрепровождении. Он был убит прямо в церкви.

И наконец, митрополит Филипп, причисленный к лику святых, который в самой церкви принародно отказал царю в благословении. Митрополит увещевал царя: «Соблюдай данный тебе от Бога закон... Ты поставлен от Бога судить в правде людей Божиих, а не образ мучителя восприять на себя... Всякий не творяй правды, и не любяй брата своего, несть от Бога». Он был сослан в дальний монастырь, а там убит.

Всегда находилось кому «истину царям с улыбкой говорить». Или без улыбки, но все-таки говорить...

У человека, низводящего себя до части большого организма, есть опасность однажды проснуться и обнаружить, что он превратился в один из наименее важных внутренних органов общества.

В его селезенку.

В его поджелудочную железу.

И не дай бог, в его печень.

Или во что-нибудь еще – нечто неопределенное. Нечто такое, что не догадывается о своей роли в организме, не осознает, а если и осознает, то смутно, что является частью некоего тела. Нечто такое, что если его удалить, то оно не выживет, более того, не приспособится... А в это время организм, не заметив потери, продолжит так же неисправно функционировать. Как и раньше. Функционировать. Как и раньше. Неисправно.

Храбрецы были, но имя им не легион, а единицы. Обычаи и характеры большинства московских вельмож, готовых унижаться, лишенных всякого аристократического гонора, представали перед иноземцами во всей своей неприглядности. Об этом с печалью пишет В. О. Ключевский в своем «Кратком курсе русской истории»: «Неудивительно, что люди, привыкшие к другим порядкам, побывав при московском дворе, уносили с собой тяжелое воспоминание о стране, в которой все рабствует, кроме ее властелина».

Англичанин Джайлс Флетчер (XVI век) увязывает деспотизм и жестокость нравов с народным невежеством. Он пытается вывести целую теорию: «Образ их воспитания (чуждый всякого основательного образования и гражданственности) признается их властями самым лучшим для их государства и наиболее согласным с их образом правления, которое народ едва ли бы стал переносить, если бы получил какое-нибудь образование...»

Русская власть, по мысли Флетчера, в полной мере осознает, что подданным лучше как можно меньше думать и знать. Опять же она старается не допустить тлетворных иноземных веяний. «Такие действия можно бы было сколько-нибудь извинить, если б они не налагали особый отпечаток на самый характер жителей», – добавляет англичанин. И дальше пытается показать, что в России деспотизм и рабство царят во всех слоях общества.

Цепочка выглядит так: «Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц и других начальников, они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчиненными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх. От этого бывает здесь множество грабежей и убийств».

Сейчас, сидя над страницами, написанными иноземцами, вчитываясь в обидные словечки, ловишь себя на разных поскрипывающих негодованием мыслях, а в голове всплывают слова «ах, как все нехорошо» и «ну почему ничего не меняется...».

Кого винить? Деспотичную власть или безропотно подчиняющихся ей обывателей, которых язык не поворачивается назвать гражданами? Большинство иноземцев считает, что немалая доля вины лежит на самих русских, какого бы рода и звания они ни были. Вот что пишет в XVIII веке жена английского посла Джейн Рондо: «Здесь, когда подвергается опале глава семьи, вся семья также попадает в опалу, имущество, принадлежавшее им, отбирается, и они из знатности опускаются до условий самого низшего круга простолюдинов; и если замечают (в свете) отсутствие тех, кого привыкли встречать в обществе, никто не справляется о них».

В вопросе об отношении к власти ожидать приятных слов о России – все равно что поверить, что Мик Джаггер увлекся производством русского кваса. Ждешь неприятностей – и справедливо. Тем не менее что-то все равно оказывается неожиданностью. Француз Жан Франсуа Ансело посетил Россию во время декабристского восстания: «Все мы полагали, что эта кровавая катастрофа, случившаяся почти накануне церемонии коронования, омрачит празднества, ибо в России почти нет семьи, где не оплакивали бы ее жертв. Каково же было мое изумление, мой друг, когда я увидел, что родители, братья, сестры и матери осужденных принимают самое живое участие в этих блестящих балах, роскошных трапезах и пышных собраниях! У некоторых из этих аристократов естественные чувства были заглушены самолюбивыми притязаниями и привычкой к раболепству; другие, пресмыкающиеся перед властью, опасались, что проявление печали будет истолковано как бунт; их унизительный страх был несправедлив по отношению к государю».

Вот где пролегла граница между смирением и рабством. Верноподданнические чувства заглушили родственную любовь. Как известно, смирение – христианская добродетель. Долготерпение – также. «Христос терпел и нам велел», – говорит русская пословица. И все же есть ситуации, когда эти благие качества оборачиваются полным безобразием. Как у шварцевского короля. При нем душили его любимую жену, а он уговаривал: «Потерпи, может, все обойдется!»

Ну почему, ну почему? Давайте еще раз: ну почему базовым вопросом нашей культуры и истории стало «Что делать?», а не «Что делается?»?!? Впрочем, по мнению Виктора Пелевина, главные вопросы сегодня и всегда – «Где я?» и «Кто здесь?».

А теперь об истоках фрейдизма. Начитавшись, видимо, русской истории, Зигмунд отказался от беседы глаза в глаза и стал укладывать пациентов (особенно русских) на кушетку, а сам устраивался в темноте. Потому что пациент более откровенен, когда видит перед собой пустоту, то есть самого себя, поставленного на колени перед нерешаемыми «русскими» вопросами...

Между просвещением и деспотизмом

Разумеется, многие государи российские хотели казаться просвещенными европейцами. Екатерина II даже переписывалась с самыми модными писателями и философами (Вольтером, например). О характере их переписки недурно написал Марк Алданов: «Вольтер был убежден в том, что лесть никогда не бывает, да и не может быть, слишком грубой, а в обращении с женщинами – всего менее. Он сравнивал императрицу с Божьей Матерью, млел от восторга перед ее ученостью, которой она далеко превосходила, по его словам, всех философов мира, и выражал в письмах скорбь по поводу того, что не умеет писать по-французски так, как она». При этом он не забывал просить императрицу о денежных одолжениях. «Таким образом, – заключает писатель, – оба корреспондента – императрица и Вольтер – были почти всегда довольны друг другом».

Все же эта переписка не могла сама по себе создать образ просвещенной монархини. Нищета, невежество, бесправие народа удручали многих как в России, так и за ее пределами. Вот записки венесуэльца Франсиско Миранды, посетившего Россию в екатерининское время. Он рассказывает о беседах с московским архиепископом Платоном: «Мы рассуждали о политике и философствовали с той свободой, какая встречается лишь среди просвещенных и добродетельных людей. "Ее министры, – говорил он мне, имея в виду императрицу, – обманывают ее, а она, в свою очередь, обманывает их всех". У нас завязалась беседа, и он признался, что крайне тяготится своим положением и что его весьма удручает деспотизм в стране».

Верные сложившимся стереотипам, иноземцы воспринимают Россию как деспотическую страну. Американец Дж. Адамс писал в конце XVIII века: «Правительство России совершенно деспотическое». Авраам Линкольн в частном письме заявил: «Я предпочел бы эмигрировать в какую-нибудь страну, где не притворяются, что любят свободу и независимость, – в Россию, например, где мы видим деспотизм в чистом виде, не затуманенном лицемерием».

Неограниченная власть российских монархов поражала воображение, особенно американское, воспитанное на демократических принципах. Марк Твен, побывав в России, писал о своей встрече с Александром II: «Право же, странно, более чем странно сознавать, что вот стоит под деревьями человек, окруженный кучкой мужчин и женщин, и запросто болтает с ними, человек как человек, – а ведь по одному его слову корабли пойдут бороздить морскую гладь, по равнинам помчатся поезда, от деревни к деревне поскачут курьеры, сотни телеграфов разнесут его слова во все уголки огромной империи, которая раскинулась на одной седьмой части земного шара, и несметное множество людей кинется исполнять его приказ».

Американцы искали оправдания сильной деспотической власти в России, объясняя ее неблагоприятным климатом, природой, необходимостью удерживать империю от распада.

Роскошь и богатство двора, церемонии и обряды производили на иноземцев сильное впечатление. Но засилье казенщины и принуждения, особенно в Петербурге, выглядело угнетающим. Маркиз де Кюстин восклицал: «Здесь движутся, дышат только с позволения или по приказу, поэтому все мрачно и имеет принужденный вид; молчание царит в жизни и парализует ее!»

В пазлах под названием «Любовь к Родине» всегда недостает каких-то очень важных частей. Обычно бреши образовываются на месте фигурок правителей.

Антихристова власть

Русская покорность очевидна. Очевидно и другое: власть в России не любят. Терпят, но не любят. Могут любить царя – как мифическую фигуру. А власть, с которой сталкиваются каждодневно, русские по традиции терпеть не могут.

Уже в XVII веке власть сильно подорвала свой авторитет, произведя церковную реформу. Тут большая часть населения засомневалась – от Бога ли эта власть? А вдруг от дьявола? Правило «всякая власть от Бога» имеет исключения. А именно – перед самым концом времен должен править Антихрист. А вдруг он уже пришел?

Ему-то повиноваться ни в коем случае нельзя. Даже Иван Грозный признавал единственное ограничение власти: властям нужно повиноваться во всех вопросах, кроме веры.

Монахи Соловецкого монастыря, подобно тысячам верующих, восприняли церковную реформу как катастрофу. Покориться они не могли, а бунтовать против власти считали грехом, и видели из сложившейся ситуации один выход: написали письмо царю с просьбой, чтобы он прислал солдат и убил их: «Вели, государь, на нас свой меч присылать царьской и от сего мятежного жития переселити нас на оное безмятежное и вечное житие...» Многие ревнители старой веры сожгли себя в срубах. Но к смерти были готовы не все противники реформы... Часть населения ударилась в бега, чтобы зажить своей жизнью, абсолютно независимо от государства. И молиться по-старому.

Страна большая. В Сибирь бежали, на Урал. Государство хоть и деспотическое было, а не умело еще заставить всех мыслить одинаково. Особенно тех, кто далеко убежал. Вот и жили они там по-своему, да как еще эти земли суровые сумели освоить. Большая часть крупных русских капиталистов-промышленников – из старообрядцев.

Петр I, как нарочно, пытался утвердить в народе подозрения, что он Антихрист-то и есть.

Доказательства? Вот они! 4 января 1700 года всем жителям Москвы было приказано одеться в иноземные платья. На исполнение приказа было дано два дня. На седлах русского образца было запрещено ездить. Купцам за продажу русского платья были обещаны кнут, конфискация имущества и каторга.

Как отмечает Б. Успенский, «обязав людей носить «немецкую», т. е. европейскую, одежду, Петр в глазах современников превратил свое окружение в ряженых (подобно тому как ряжеными представали в свое время и опричники Ивана Грозного); говорили, что Петр «нарядил людей бесом»; действительно, европейское платье воспринималось в допетровское время как «потешное», маскарадное, и бесы на иконах могли изображаться в немецкой или польской одежде.

«Не понимая происходящего, – констатирует историк С. Платонов, – все недовольные с недоумением ставили себе вопрос о Петре: "Какой он царь?" – и не находили ответа». Поведение Петра подталкивало к выводу: "Никакого в нашем царстве государя нет". Многие решили так: "Это не государь, что ныне владеет". Дойдя до этой страшной догадки, народная фантазия принялась усиленно работать, чтобы ответить, кто же такой Петр или тот, "кто ныне владеет". А с фантазией у нашего народа всегда было все в порядке».

Историк русского Зарубежья Борис Башилов рассказывает, что уже в первые годы XVIII века появилось несколько ответов: «Стали рассказывать, что Петр во время поездки за границу был пленен в Швеции и там "закладен в столб", а на Русь выпущен вместо него царствовать немчин, который и владеет царством. Был и такой вариант: настоящий Петр посажен в бочку и пущен в море (вспомним князя Гвидона!). Существовал рассказ, что в бочке погиб за Петра верный старец, а Петр жив, скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина. Ходила в народе легенда о том, будто Петр родился от "немки беззаконной", он замененный. "И как царица Наталья Кирилловна стала отходить с сего света и в то число говорила: ты-де не сын мой, замененный". Понятно, на чем основывался рассказ: "Велит носить немецкое платье – знатно, что родился от немки". В-третьих, среди раскольников выросло убеждение, что Петр – Антихрист, потому что гонит православие, "разрушает веру христианскую"».

В 1705 году вспыхнуло восстание в Астрахани. Бунт начался из-за того, что губернатор поставил у дверей церквей солдат и приказал у всех, кто приходит с бородами, вырывать их с корнем.

«Стали мы в Астрахани, – писали в своих грамотах астраханцы, – за веру христианскую, и за брадобритие, и за немецкое платье, и за табак, и что к церкви нас и жен наших и детей в русском старом платье не пущали, а которые в церковь Божью ходили, и у тех платье обрезывали и от церквей Божьих отлучали, выбивали вон и всякое ругательство нам и женам нашим и детям чинили воеводы и начальные люди».

В своей челобитной царю астраханские люди жаловались на притеснения со стороны поставленных Петром иностранцев, которые «по постным дням мясо есть заставляли», служилых людей и жен их «по щекам и палками били». Полковник Девин тех «челобитчиков бил и увечил на смерть, и велел им, и женам, и детям их делать немецкое платье безвременно, и они домы свои продавали и образа святые закладывали; и усы и бороды брил и щипками рвал насильственно».

Один из вождей восстания говорил: «Здесь стали за правду и христианскую веру... Ныне нареченный царь, который называется царем, а христианскую веру нарушил: он уже умер душою и телом». Восстание в Астрахани продолжалось восемь месяцев.

В 1707 году по тем же религиозным и национальным мотивам поднимает восстание на Дону казак Булавин. К Булавину собирались все, кто хотел постоять «за истинную веру христианскую» против «худых людей и князей и бояр, и прибыльщиков и немцев и Петровых судей». Во время восстания тысячи русских отдали свои жизни в борьбе за «старую веру и дом Пресвятой Богородицы». Восстание было ликвидировано только к осени 1708 года. Часть восставших, не желая подчиниться царю, вместе с атаманом Некрасовым (около 2000 человек) ушла в Турцию.

Как и следовало ожидать, особенно сильное сопротивление предпринятой Петром ломке основ русской национальной жизни, оказали старообрядцы. Возникает небывалое до тех пор еще в мировой истории событие – народ начинает противиться царю как Антихристу.

В раскольническом сочинении «Собрание святого писания об Антихристе» давалась следующая оценка деятельности Петра I: «И той лжехристос нача превозноситися паче всех глаголемых богов, сиречь помазанников и нача величатися и славитися пред всеми, гоня и муча православных христиан».

По мнению неподготовленного к реформам народа, Петр дома и парки поганил идолами языческими, мраморными голыми девками. Помните эпизод в «Сказе о том, как царь Петр арапа женил»? Идет вечерок чин-чином в доме у боярина. Девушки прядут, песни русские поют. И вот – царь едет! Все скорехонько переодеваются в дурацкое и неудобное немецкое платье, спешат взгромоздить на стену картину с обнаженной женщиной: «Толстомясую сюда, толстомясую!!!»

От всех петровских безобразий ряды старообрядцев крепли. Отмежевывались, отгораживались от всех этих безумств и от государства вообще. По мнению Н. Лосского, от неприятия политических новшеств возникло и казачество – «результат бегства смелых предприимчивых людей, ищущих свободы от государства».

Данной ситуации дал комментарий Н. А. Бердяев: «Уход из государства оправдывался тем, что в нем не было правды, торжествовал не Христос, а Антихрист. Государство, царство кесаря, противоположно Царству Божьему, Царству Христову. Христиане не имеют здесь своего града. Они взыскуют града грядущего. Это – очень русская идея».

Тем не менее старообрядцы свои действия объясняли никак не вольнолюбием, а просто тем, что власть неправильная. Была бы правильная – повиновались бы.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ОБ ИЗМЕНЧИВОМ И МНОГООБРАЗНОМ ЗЛЕ

Все наши горькие беды оттого, что власть нас не любит.

Человеку нужна вера. В Бога. В Отчизну. Хотя бы для того, чтобы умножить себя, убить все ненужные ощущения, которые он не случайно испытывает, глухие эмоции, чьих названий он не знает. Справиться с жизненной паникой, от которой сердце колотилось о ребра, словно животное, внезапно осознавшее, что надо было бежать из клетки, пока ту не закрыли. Внезапно осознавшее, что теперь она захлопнулась навсегда. Как вчера. Как сегодня. Возможно, навсегда.

Так вот, для этого человеку нужна вера. В Бога. В Отчизну. А ее часто не случается. Потому. Что. На. Пути. К. Родине. Стоит. Власть.

Власть неумолима в своем бессердечии. Издали она напоминает вялую особу с неровно накрашенными губами. Что-то в ней не так: то ли ей платье на десять размеров мало, то ли груди с бедрами на пять размеров велики. Не понять.

Чуть присмотришься – так это мутант, прилетевший из космоса. Подойдешь ближе...

Не подходи ближе. Ни в коем случае!

До власти никогда не докричаться. Она никого никогда не слышит. Она всегда пребывает за пределами слышимости. Как хочется русскому человеку вложить свои социальные беды в уши нового доброго царя. Не выйдет. Никогда не выходило. Чувствует человек обиду – еще одно предательство. Не первое и не последнее. И молчит. Рука власти сжимает сердце, вдобавок отключает голос.

У власти, кстати, нет проблем с порядочностью. У нее она просто отсутствует. Плотность насилия власти на квадратный метр всегда непомерна.

Самое страшное зло, исходящее от отечественной власти, – это то, что она заставляет думать не о том, о чем надо думать, не о человеческом – о прошлом или будущем, но только о настоящем. В настоящем сплошные кризисы и революции. Вообще, думать – значит планировать. Планировать – значит испытывать к себе некое уважение: смотреться в зеркало и знать, что тот, кто смотрит на тебя, что-то значит в этой жизни. У власти нет проблем с настоящим. И порядочностью. Поэтому в прошлом и настоящем сплошные кризисы и революции.

Самое чудовищное словосочетание в русском языке: любить власть. У нас в языке есть несколько слов, которые всем не нравятся: уполномочивать, совершенствовать, выборы, четвертовать, перепись населения, делать эпиляцию, власть.

Иногда власть улыбается так ярко, что гражданину нужно надевать солнечные очки. Власть любит людей, подобных пассивным какашкам, которые только слушают и согласно кивают. Это аксиома.

Тополь и тот питает больше чувств к своему пуху, чем власть и ее политтехнологи – к России.

Иногда власти нужен гражданин для того хотя бы, чтобы решать свои геополитические проблемы. Тут на гора поднимаются все мифы – от территориальных до националистических. В эти моменты в собственной ненавистной манере гражданин научается любить власть так, как человек без рук любит сиделку, которая кормит его с ложки овсянкой: со смесью стыда за свою неполноценность и благодарности, что нашелся хоть кто-то, достаточно терпеливый или ненормальный, чтобы помочь ему через это пройти. Не только пройти, но осознать, что он – часть великого мифа.

Власть апеллирует к патриотизму, к индивидуальному мужеству, к коллективной решимости и, как правило, мало заботится о тщательно разработанной стратегии. Хороши все средства: фальшивые ловушки, Троянские кони – в общем, любые уловки: если не можешь убить врага своими руками, используй чужие. Отечественная власть в этом преуспела. От того так печальны русские песни.

У власти даже походка медленная, типа а-мне-все-по-фиг походка.

Власть – очень умная женщина. Она ухаживает за собой и так сильно себя любит, что ей плевать на окружающих. Ей настолько все безразлично... безразлично все – ты, я, мы с тобой, эта книга. Власть производит лишь разочарование. Когда она выходит, красивая, ухоженная, довольная собой, она заставляет тебя, жителя этого городишки по имени Москва, Тула, Владивосток, Калининград, чувствовать себя распоследним говном. Власть генерирует ежедневную квоту безнадеги. Вопрос в количестве. Хотя не все ли равно? Фабрики власти всегда работают в полную силу.

Власть бывает очень красива. Она похожа на мясную тушу с мордочкой хорька, но чаще она другая. Ее волосы туго зачесаны назад. Без макияжа, морщины выдают годы. Но ее «гусиные лапки» в уголках глаз кажутся несказанно прекрасными. Что-то вроде почетной тяжести. Наличие духа самой себя – власти.

Власть одевается с элегантностью международного мафиози.

Власть – это женщина с мужским характером. Она может вести разговор на три-четыре стороны, а потом попросить тебя заткнуться и дать ей хоть слово вставить. А затем после пятичасового чая набить тебе морду новыми налогами.

Сказать, что власть очень жестока, все равно что сказать, что серийный маньяк переходил улицы в неположенном месте.

Как любая женщина, власть ненавидит стариков и обожает дееспособных членов общества. Неожиданный каламбур.

Обыкновенный человек в общении с властью теряет философскую ориентацию. Множество путаных мыслей соединяются в одно общее ощущение, кажется, что ты уже добрался до корней зла. Зла, в которое никогда не верил. Изменчивого и многообразного зла. Торжествующего от понедельника ко вторнику и так до нового понедельника. Мир начинает как-то с глумливой поспешностью делиться на черное и черное, на зло и зло.

Но хуже дезориентации и боли чувство унижения. Человек ежедневно начинает выигрывать конкурс дураков. В этом его убеждают СМИ.

Маленькая душа человеческая таращится в телевизор, ерзает и ворочается, словно у нее жмут трусы. И ничего понять не может. Ведь все эти картинки противоречат здравому смыслу. Ему каждый день с утра до вечера показывают танцы-пляски, жрачку-убийства. Озвучивательницы новостей, всевозможные теледурищи, погодные девушки, которые про циклоны-антициклоны – хором говорят об одном: Тот, Кто Принадлежит К Сильным, не больший псих, чем акула, или лев, или любой другой хищник на вершине лестницы добывания корма. Тот, Кто Принадлежит К Сильным, намного выше тебя и всего остального мира, потому что знает, чего хочет, и знает, как это добыть.

Призывы власти дружить с ней столь же абсурдны, как приглашение отобедать в Мавзолее.

Однажды человек устает от всего, и наступает необратимое: по мере возрастания-угасания общения с обществом, человек научается имитировать публичные эмоции, так чтобы не выделяться. На самом деле он ощущает себя наблюдателем в неведомом мире, хамелеоном, который может слиться с окружающей средой, но не является и не желает являться на самом деле ее частью.

Спрашивается: как человечку родить в себе энтузиазм? Как еще не удержаться от желания взвыть? Или выпить? Или куда-нибудь убежать? Но куда убежишь, если власть – неотъемлемая часть нашего русского мира...

Эти вольнолюбивые русские

Н. О. Лосский рассуждает, рассуждает, а потом приходит к парадоксальной мысли – именно потому и сложилась в России абсолютная, а подчас и деспотическая монархия, что «трудно управлять народом с анархическими наклонностями». Ему вторит Бердяев: «У народа анархического по основной своей устремленности было государство с чудовищно развитой и всевластной бюрократией, окружавшей самодержавного царя и отделявшей его от народа».

Кто же такие русские – покорные рабы или анархисты? Откуда анархизм в этих смиренных душах и не они ли беспрекословно повинуются своим царям-богам?

Н. А. Бердяев считал, что анархизм – русское главным образом изобретение: «Интересно, что анархическая идеология была по преимуществу создана высшим слоем русского дворянства. Таков главный и самый крайний анархист Бакунин, таковы князь Кропоткин и религиозный анархист граф Л. Толстой».

Вспоминаются строки Некрасова:

В Париже сапожник, чтоб барином стать,
Бунтует – понятное дело!
У нас революцию сделала знать —
В сапожники, что ль, захотела?

Речь шла не только о знати. Н. А. Бердяев так описывал русскую жизнь и преобладающие умонастроения: «Наряду с низкопоклонством и рабством обнаруживается бунтарь и анархист. Все протекало в крайних противоположностях. И всегда есть устремленность к чему-то бесконечному. У русских всегда есть жажда иной жизни, иного мира, всегда есть недовольство тем, что есть».

Между прочим, Адам Олеарий (напоминаем, это XVII век) в своих оценках «московитов» был достаточно тонок: он считал, что они «не знают свободы» и в то же время «хотят полной воли». Едва ли не первым из европейцев Олеарий почувствовал разницу между понятиями svoboda (приведенным им в транслитерации и переведенным им как libertas) и volia (voluntas). Подобную «неоформленность понятий» Олеарий приписывал всем «варварам». Да нет, ошибся голштинец! Не в «неоформленности понятий» тут дело! Русские различают эти понятия, но решительно предпочитают волю.

Русские песни – тоже исключительно о воле.

Вот и писательница Надежда Тэффи, чуткая к своеобразию русской души, также разграничивала понятия свободы И ВОЛИ:

«Свобода законна.

Воля ни с чем не считается.

Свобода есть гражданское состояние человека.

Воля – чувство».

И далее: «Мы, русские, дети старой России, рождались с этим чувством воли».

Однако надо заметить, что слово «воля» имеет, по выражению Анны Павловской, «оттенок беспорядка». Даже разгула. В фольклоре есть устойчивое выражение «гулять на воле». Разночинец Белинский, знавший мужика лучше, чем его друзья из дворян, высказывался на эту тему достаточно прямо: «В понятии нашего народа свобода есть воля, а воля – озорничество. Не в парламент пошел бы освобожденный русский народ, а в кабак побежал бы он, пить вино, бить стекла и вешать дворян, которые бреют бороду и ходят в сюртуках, а не в зипунах».

И в момент преобладания здравого смысла русский понимает, что ни к чему хорошему такая воля привести не может.

О современной российской свободе – или воле? – говорят примерно следующее: «У русских свобод больше, чем обязанностей, но их беда не в этом – они своими личными свободами постоянно ущемляют свободы окружающих людей и тиранят друг друга на азиатский манер. В России люди душат друг друга свободами и правами».

Один кричит: «Имею право!» Второй лезет в драку: «Что хочу, то и делаю!» Третий пугает: «Возьму, что могу!» Сплошная азиатская вольность. В России нужно не защищать права человека, а отбирать у него право на вседозволенность. Один из западных парламентариев справедливо заявил: «Моя свобода размахивать руками кончается в пяти сантиметрах от вашего носа».

А. Д. Шмелев в своем труде «Широта русской души» отмечает: «Свобода (слобода) означает свод цеховых правил и признание того, что твой сосед имеет не меньше прав, чем ты. Русская "слобода" допускает несколько более вольное обращение с чужим носом. Но все равно главное в том, что десять или сто персональных свобод вполне уживались в ограниченном пространстве ремесленной улочки. "Свобода" – слово городское.

Иное дело воля. Она знать не желает границ. Грудь в крестах или голова в кустах; две вольные воли, сойдясь в степи, бьются, пока одна не одолеет.

Тоже очень по-русски. Не говорите воле о чужих правах – она не поймет.

Божья воля, царская воля, казацкая воля... Подставьте "казацкая свобода" – получится чепуха. Слово степное, западному менталитету глубоко чуждое».

«Что есть свобода гражданская? Совершенная подчиненность одному закону, или совершенная возможность делать все, чего не запрещает закон», – писал В. А. Жуковский. Он, безусловно, был европейцем. Звучит как-то бедно. «Такая ли своя воля бывает?»

Показательно сравнения понятий о свободе Радищева и Пугачева. Как известно, Радищев требовал для народа гражданских свобод и равенства. Но сам народ мечтал о другом. В пугачевских манифестах самозванец жалует своих подданных «землями, водами, лесом, жительством, травами, реками, рыбами, хлебом, законами, пашнями, телами, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали. И пребывайте, как степные звери».

Вот это житье! Вот это настоящая народная воля – воля степных зверей, не руководствующихся ничем иным, кроме собственной природы. А при этом еще иметь деньги, жилье и законы. Только к чему тогда законы?

«Радищев пишет о свободе, – отмечают П. Вайль и А. Генис, – Пугачев о воле. Один хочет облагодетельствовать народ конституцией; другой – землями и водами. Первый предлагает стать гражданами; второй – степными зверями. Неудивительно, что у Пугачева сторонников оказалось значительно больше».

Отмена крепостного права большинством крестьян не была понята. Их освободили, а земли-то не дали! При таких условиях воля превратилась в несчастьем. Эхом распространенного мнения стал старый слуга Фирс из чеховского «Вишневого сада». Он вспоминает, что «перед несчастьем и сова кричала, и самовар гудел бесперечь». Его спрашивают: «Перед каким несчастьем?» – «Перед волей».

Николай Лосский называет свободолюбие (не отделяя его от вольнолюбия) одной из главных черт русского национального характера. Он приводит слова немецкого мыслителя Вальтера Шубарта: «Русскому и вообще славянам свойственно стремление к свободе, не только к свободе от ига иностранного народа, но и свободе от оков всего преходящего и бренного». Вот она, самая праведная русская воля – свобода в философском понимании этого слова. Свобода, которая не зависит от внешних условий.

Вспомним слова Александра Блока:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!

В ранней пушкинской оде «Вольность» есть строка «хочу воспеть свободу миру». Поэт говорил о европейской, политической свободе. В одном из поздних стихотворений – «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Воспета свобода творчества. Свобода от вранья, от угождения сильным и слабым мира сего. Внутренняя свобода, тайная свобода. И любой деспотизм ей не помеха.

Пушкин! Где ты?

Русский бунт

Для многих вещей Пушкин нашел единственно верные слова. Вот, например, о русском бунте: «Бессмысленный и беспощадный». Многим пришлось убедиться в этом лично.

Еще Астольф де Кюстин (проницателен был француз!) предчувствовал, что русский бунт может быть ужасен: «Вот бедствие, постоянно угрожающее России: народная анархия, доведенная до крайностей, – в том случае, если народ восстанет, месть народа будет тем более ужасна, что он невежествен и исключительно долготерпелив». Не народ осуждает маркиз, а властителей: «Здесь всякий бунт кажется законным, даже бунт против разума». Резюме звучит так: «Россия – котел с кипящей водой, котел крепко закрытый, но поставленный на огонь, разгорающийся все сильнее и сильнее. Я боюсь взрыва. И не я один его боюсь!»

Ивану Бунину довелось увидеть все, предсказанное Кюстином, своими глазами: «...встретил на Поварской мальчишку солдата, оборванного, тощего, паскудного и вдребезги пьяного. Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и сказал:

– Деспот, сукин сын!

Говорят, матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от своеволия. Пьяные, врываются к заключенным в чрезвычайке без приказов начальства и убивают кого попало. Недавно кинулись убивать какую-то женщину с ребенком. Она молила, чтобы ее пощадили ради ребенка, но матросы крикнули: "Не беспокойся, дадим и ему маслинку!" – и застрелили и его. Для потехи выгоняют заключенных во двор и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно делая промахи».

Зародыши русской революции, по мнению Бунина, прячутся в глубине столетий: «В том-то и дело, что всякий русский бунт (и особенно теперешний) прежде всего доказывает, до чего все старо на Руси и сколь она жаждет прежде всего бесформенности. Спокон веку были "разбойнички" муромские, брянские, саратовские, бегуны, шатуны, бунтари против всех и вся, ярыги, голь кабацкая, пустосвяты, сеятели всяческих лжей, несбыточных надежд и свар. Русь классическая страна буяна. Был и святой человек, был и строитель, высокой, хотя и жестокой крепости. Но в какой долгой и непрестанной борьбе были они с буяном, разрушителем, со всякой крамолой, сварой, кровавой "неурядицей и нелепицей"».

Агитаторы, брошюры и листовки сделали свое дело. Русский человек попытался воплотить анархический идеал в общественную жизнь. Подарить волю всем. Собственно, пытались переменить жизнь и раньше – чего стоит смута или пугачевщина! – но все прежние бунты никогда не ставили под сомнение монархию и государство как таковое. И даже самые заядлые бунтовщики считали, что вся беда в том, что эта монархия плохая, а нужна другая, хорошая. Царь ненастоящий, а поставим настоящего – и все пойдет как по маслу.

Идея о том, что царя вовсе не надо, распространилась лишь в XX веке, и произвела действия самые разрушительные, приведя в конце концов к новой тирании. Это, кстати, было Буниным предсказано: «Разве многие не знали, что революция есть только кровавая игра в перемену местами, всегда кончающаяся только тем, что народ, даже если ему и удалось некоторое время посидеть, попировать и побушевать на господском месте, всегда в конце концов попадает из огня да в полымя? Главарями наиболее умными и хитрыми вполне сознательно приготовлена была издевательская вывеска: "Свобода, братство, равенство, социализм, коммунизм!" И вывеска эта еще долго будет висеть – пока совсем крепко не усядутся они на шею народа».

А еще часто русский бунт напоминает нам строчку Грибоедова: «...поспорят, покричат и разойдутся». Известен анекдот. Крестьяне бунтуют, идут с дубьем и кольем к помещичьему дому. Барин в халате выходит на крыльцо: «Ну, чего вам?» Все сразу затихли и начали расходиться. И только на другой день зачинщик бунта Ермолай, обедая, ударил ложкой по столу и закричал: «А ничего!»

Взгляд на историю России – это чаще всего взгляд на шторм, который налетел и скрылся; ураган, который, все разметав, постепенно растерял всю свою силу, растаял, как весенний снег. Убытки так и не подсчитали, ущерб не ликвидирован. И все это досталось в наследство последующим поколениям. В виде мифов. Часто торжественных. Нередко низких. Чаще – обидных.

Имперские амбиции

Нам, русским, нравится мысль, что Россия – великая и многонациональная. Мы гордимся имперским прошлым. Мы помним о том, что большинство народов вошли в состав Российской империи по доброй воле, никто их не завоевывал.

Образованные слои населения в большинстве получили интернациональное воспитание. Тем не менее в последние годы растет и русский национализм.

Прислушаемся к мнению Н. А. Бердяева: «Важнейшее свойство характера русского народа – терпимость к инородцам». Философ развивает мысль: «Россия – самая не шовинистическая страна в мире. Национализм у нас всегда производит впечатление чего-то нерусского, наносного, какой-то неметчины. Немцы, англичане, французы – шовинисты и националисты в массе, они полны национальной самоуверенности и самодовольства.

Русские почти стыдятся того, что они русские; им чужда национальная гордость и часто даже – увы! – чуждо национальное достоинство.

Русская интеллигенция всегда с отвращением относилась к национализму и гнушалась им как нечистью... Национален в России именно ее сверхнационализм, ее свобода от национализма; в этом самобытна Россия и не похожа ни на одну страну мира. Россия призвана быть освободительницей народов. Эта миссия заложена в ее особенном духе».

Эти качества русского народа – среди тех, которым грозит вымирание. В России появляется все больше националистических организаций, которые становятся привычной деталью социального пейзажа. В качестве лозунга большинство этих движений охотно взяли бы «Самодержавие, православие, народность». Однако не совсем ясно, что сегодня понимать под народностью. Да и президентам нашим корона не к лицу. Остается православие, но и с ним не совсем все ясно, поскольку это религия кротости и прощения, которая призывает любить своих врагов. Националистам это не очень-то подходит. А потому некоторые наиболее экстремистские движения выдвинули лозунг возвращения от православия к язычеству.

Историк культуры Виктор Живов сомневается в существовании имперского сознания в современной России: «У нас есть имперская ностальгия. Это да. А имперское сознание предполагает стройную организацию имперской жизни. Это, вообще говоря, исключает национализм. Все империи основаны на имперском гражданстве, а не на национальной идентичности». Националисты, ратующие за империю, противоречат сами себе: «Когда в Москве убивают таджика, это антиимперское действие, которое показывает, что вот "эти сюда понаехали" – наехали чужие люди. А для империи это свои люди: она основана на том, что мы разные, зато мы такие громадные и сильные».

Еще Николай I – жестокий, но отнюдь не глупый человек, – любя все русское, гордился имперским интернационализмом, с гордостью указывая Кюстину на окружающих людей самых разных национальностей.

«У нас же каким-то странным образом, – продолжает Живов, – имперская ностальгия сосуществует с национализмом. Власть маневрирует в этих двух направлениях. Судя по росту преступлений на национальной почве, это у нее получается плохо».

Тем не менее русские имперские амбиции до сих пор пугают впечатлительных иностранцев. Они с ужасом замечают, что «русские хотят жить только в мировой державе, хотят, чтобы о них говорили со страхом, чтобы Россия обладала военным могуществом и делала "большую" историю».

В нашей русской душе действительно живет удивительное существо, которое сложно понять иностранцу. Русский способен многое выдержать – бедность, голод, холод, изоляцию, одиночество, – он способен приносить себя в жертву, умирать. Что не может стерпеть большинство русских, так это ощущение незначительности своей страны в мире. В этом есть определенный комплекс, мания величия. Мы по-прежнему непредсказуемы и противоречивы. Что-то постоянно доказываем сами себе.

Быть может, лучше бы нам, русским, взять в качестве лозунга тезис Достоевского о «всемирной отзывчивости»? Или прислушаться к мыслям Бердяева: «Русскому народу совсем не свойственен агрессивный национализм, наклонности насильственной русификации.

Русский не выдвигается, не выставляется, не презирает других.

В русской стихии поистине есть какое-то национальное бескорыстие...»

По душе или по закону?

С исключительным интересом писали иноземцы о диковинных обычаях Московской Руси: «У них есть присутственные места, которые называются приказами, и решения судов обыкновенно бывают произвольны, потому что мало писаных законов. Недостаток законов заменяется обыкновениями, но чаще всего действуют деньги.

Русские истребляют множество бумаги: они излагают свои дела так же пространно, как наши писаря, пишут на длинных свитках, и хотя столы стоят перед ними, они не могут писать иначе, как на коленях, следуя древнему обыкновению.... Все дела совершаются посредством просьб... Дьяка проситель должен одарить, чтобы он напоминал боярину о просьбе».

Ну тут, конечно, кое-что изменилось. Во-первых, сейчас пишут не на коленях, а во-вторых, писаных законов сейчас более чем достаточно. Другое дело, что вместо них все равно действуют «обыкновения», а еще чаще – деньги, как и встарь.

В замечательной комедии А. Н. Островского «Горячее сердце» есть показательный диалог. Городничий Серапион Мардарьич Градобоев спрашивает у провинившихся: «Так вот, друзья любезные, как хотите: судить ли мне вас по законам или по душе, как мне бог на сердце положит?» Его помощник для наглядности выносит кипы законов. Подавленные их количеством и строгостью, простые люди в один голос просят: «Суди по душе, будь отец, Серапион Мардарьич».

Данное решение объясняет другой герой Островского, Боровцов из «Пучины»: «Если всех нас под закон подводить, так никто прав не будет, потому мы на каждом шагу закон переступаем. И тебя, и меня, и его, надо всех в Сибирь сослать. Выходит, что под закон-то всякого подводить нельзя, а надо знать кого».

Финка Анна-Лена Лаурен, наша с вами современница, в изумлении: русские не считают зазорным жульничать на разного рода экзаменах, давать взятки. С удивлением иностранцы отмечают: «Все, что у русских прописано в официальных правилах поведения, начиная от конституции и заканчивая инструкцией по проезду в общественном транспорте, подвергается постоянному нарушению».

На Западе почему-то думают, что законы придуманы для упорядочивания жизни. Нет и еще раз нет, говорят русские. Это все происки власти, которая вечно занята вопросом, как бы нас поэффективнее мучить и тиранствовать.

Русский уверен: чтобы жить хорошо, надо нарушать законы. Он оглядывается вокруг себя – и видит: лучше всех живут те, кто нарушает законы. Выводы напрашиваются сами собой.

Нам приходилось своими ушами слышать от знакомых: «Были мы в Сикстинскогой капелле. Увидели табличку: лежащий человек, перечеркнут. Значит, нельзя ложиться на пол. Ну мы сразу и легли. И действительно – очень удобно роспись на потолке рассматривать!»

Зато у нас, русских, есть милосердие, которое мы ставим выше закона. Всем известна русская народная привычка жалеть обиженного. Вспомним, сколько людей, гонимых властью, вызывали симпатию народных масс. Достаточно было власти косо взглянуть, к примеру, на Ельцина – электорат с ходу перемещал на бунтаря вектор своих самых искренних чувств. Сколь привычке ни виться, все равно когда-нибудь и прекратится. В нулевые годы XXI века ситуация меняется. Бывший мэр Москвы Ю. Лужков, став «гонимым», не вызвал народного расположения. «Меньше воровать надо», – прозвучал электоральный приговор.

И все же русское сознание воспринимает многих преступников – не душегубцев кровавых конечно же! – как пострадавших. Русский человек всегда смотрел на преступника как на жертву некоей экзистенциальной ситуации, как на жертву судьбины злой, греховной природы человека или власти несправедливой. Виктор Живов объясняет: «У русских нет тех плодов западноевропейской социальной дисциплины, которые заставляют их отшатываться от преступника. У нас власть – чужая, а преступник – свой. А у какого-нибудь англичанина власть – своя, да и власть, прежде всего, местная, а преступник – чужой».

Всем известно, что Толстой не мог смириться с существованием смертной казни, «как и Достоевский, как и Тургенев, как и Вл. Соловьев, как и все лучшие русские люди. Западные люди не потрясены, и казнь не вызывает в них сомнения, они даже видят в ней порождение социального инстинкта. Мы же, слава богу, не были так социализированы. У русских было даже сомнение в справедливости наказаний вообще», – говорит Живов. Достоевский вообще-то считал, что больная совесть преступника сама требует кары. А Толстой последовательно шел до логического предела, отрицая государство, суд, уголовные и прочие наказания. Он буквально верил в евангельские слова «Не судите, да не судимы будете». Так и многие русские верят в то, что праведный суд будет только на том свете.

Крапивное семя

Белинский (быть может, в минуту досады) называл Россию страной, где «нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей».

Таковы были традиции, зародившиеся еще в Московской Руси.

Из XVII века хорват Юрий Крижанич свидетельствует: «Приказным людям не дают соответствующей платы. Бедный подьячий должен сидеть весь год в приказе целыми днями, не пропуская ни единого дня, а часто сидит и целыми ночами, а из казны ему идет алтын в день, или 12 рублей в год.... Как же ему прокормить и одеть и себя, и жену, и челядь? Но однако же живут. А на что живут? Легко догадаться: живут, торгуя правдой. Поэтому неудивительно, что в Москве так много воров, разбоя и убийств, а гораздо удивительнее, как могут еще жить в Москве честные люди». Российская система чинов была узаконена Петром I в «Табели о рангах», изменившей и систематизировавшей чиновничью иерархию. Ранг по Табели получил название «чин», а лицо, обладавшее чином, стало называться «чиновник». «Золотым веком» российского чиновничества стал XIX век, когда Россия, по выражению В. О. Ключевского, «управлялась уже не аристократией, а бюрократией». Так появился мощный инструмент императорской власти в России, именуемый государственной службой, – жестокая, ориентированная на верноподданничество, но не лишенная разумных принципов система. Бумаготворчество – отличительная черта деятельности всех российских учреждений, ведь результат их работы определяется количеством бумаг и толщиной служебных журналов. В губернских учреждениях особенно ценилось умение чиновника писать и переписывать, а также «отписываться» (такое искусство ценилось – и сейчас ценится – особо высоко). В делопроизводстве накапливались горы бумаг, что создавало порой непреодолимые сложности в понимании сути дела. Контроль существовал лишь на бумаге, на практике каждый чиновник, особенно из мелких, действовал бесконтрольно, в меру собственных понятий и представлений. Сложившуюся к середине XIX века систему управления страной как нельзя лучше характеризует выражение, приписываемое Николаю I: «Россией управляют столоначальники».

Вот что говорил Александр Дюма о русском слове «чин»: «В России все определяется чином. Напоминаю, что "чин" – это перевод французского слова "ранг". Только в России ранг не заслуживают, а получают... Не в соответствии с заслугами. А так, как полагается им по чину. Потому, по словам одного русского, чины – настоящая теплица для интриганов и воров».

Наблюдательный француз выводит правило: «Надо иметь в виду, что в России есть такое правило: подчиненный никогда не может быть прав перед своим начальником». Писатель забыл еще об одной аксиоме: рядовой гражданин всегда бесправен перед чиновником.

Всем известно, в чем состоит задача русских чиновников: как можно более усложнять жизнь рядовому человеку. До тех пор, пока она, жизнь, не станет совершенно невыносимой.

Об этом, в частности, написана пьеса А. В. Сухово-Кобылина «Дело». Там чиновники мучают безвинных людей, честную семью.

С тех пор, по мнению большинства русских, в этом плане ничего не изменилось. Не верите? Проведите на улице небольшой блиц-опрос на тему «Что вы думаете о чиновниках?», – и вы улучшите свои познания в области русского мата.

Чиновники поступают так не из врожденной любви к подлостям, а потому, что это их ремесло, и еще потому, что хотят получить взятку. Кто бы сомневался! Об этом можно подробнее прочитать в главе, посвященной деньгам. Иногда вышестоящие власти производят среди чиновников проверки, и тогда чиновники взятку не берут, а дают. Вспомним комедию Гоголя «Ревизор».

Многое поражало в Российской империи любопытного Александра Дюма. Писатель упоминал о «Табели о рангах», о всяческих советниках – титулярных, надворных, статских, тайных, – что дало ему основание ехидно заметить: «В России больше советников, чем где бы то ни было, но здесь меньше всего просят совета».

Замечательно характеризует русскую бюрократию история о поручике Киже, которая дошла до нас благодаря писателю и автору-составителю знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимиру Ивановичу Далю. Он является автором «Рассказов о временах Павла I», записанных им со слов своего отца.

Однажды некий военный писарь, составляя приказ по производству офицеров в следующий чин, выводя слова «прапорщики ж такие-то в подпоручики», совершил ошибку – перенес на следующую строку окончание слова «прапорщики» («ки»), написав его с большой буквы и слитно с последующим «ж». Так появился некий «прапорщик Киж».

Император Павел, подписывая этот указ о производстве прапорщиков в подпоручики, решил почему-то особо выделить Кижа и начертал собственноручно «Подпоручик Киже в поручики». И этот свежеиспеченный поручик почему-то пришелся царю по душе: на другой день Павел произвел его уже в штабс-капитаны. Вскоре вышел указ о присвоении Киже звание полковника, с царской пометкой на приказе: «Вызвать сейчас ко мне». Все военное руководство переполошилось, но отыскать Киже смогли, только найдя первый, с писарской ошибкой, приказ, и тогда лишь поняли, в чем дело. Но никто не посмел доложить императору, что столь любимый им офицер – плод писарской ошибки. А поскольку Павел торопил с аудиенцией, то решились наконец доложить о полковнике Киже – он-де скоропостижно помер и посему прибыть не может. «Жаль, был хороший офицер...» – сказал с грустью Павел.

Так появляются у нас в России люди и события, существующие только в канцелярских бумагах.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ЧИНОВНИКАХ

Представитель власти на местах – чиновник. Не просто начальник, а чи-нов-ник. Почувствуй разницу.

Начальник в России – тот, кто если даже икнет или пукнет посреди философской беседы, то каким-то образом это деяние окажется к месту и может стать аргументом, наподобие силлогизма.

Начальник, конечно, мерзавец, но это необходимое условие существования. Усилим мысль: гадкого существования, которое складывалось веками нашей истории.

Начальники и чиновники в России – очень живучи. Это та порода, у которой очень трудно отнять социальную жизнь. Чиновник – особая статья. Чиновник – это тот, у кого доступ к тому, кто имеет доступ. Деньги, деньги, деньги.

В России если хочешь поиграть в Бога, стань чиновником.

У всех начальников лица созданы для указания правил, тонкие губы – для высказывания единственно правильной точки зрения.

Чиновники даже Россию любят иначе, чем ты и я. Они любят ее действенно, настойчиво, по-мужски, как мачо, потому что у их чувства есть реальная точка опоры и приложения усилий – власть. В центре же нашей любви – твоей, моей – туман мифов и пустота метафор.

Мечта каждого русского босса одна: когда его уволят, преданные подчиненные в реальном отчаянии порыва преданности делают себе харакири. К примеру, сняли начальника метро – заглохли недра подземной жизни. Или, не дай бог, уволили министра здравоохранения – капец котенку...

Если российский чиновник захочет, он с утра отменит законы земного притяжения, после обеда выведет из оборота таблицу умножения как дешевую фальшивку, а четырехрублевая монета сделается средством оплаты или передвижения. И главное, 99 % из нас с ним согласятся. Подумают про себя: «Как меня только угораздило попасть в пьесу Адамова, Ионеско или Беккета? Я и не видел-то ни одной. И даже не знаю, кто они такие».

Русские, полиция и охранка

К полиции в России тоже издавна сильная нелюбовь. В ней едины интеллигенция и простой народ. Вообще, разговоры об оторванности интеллигенции от народа кое в чем преувеличены. Недоверие ко всякой власти – вот чувство, которое веками сплачивает русскую нацию.

7 июня 1718 года Петр I учредил в Санкт-Петербурге Главную полицию. Полиция не только следила за порядком в городе, но и выполняла ряд хозяйственных функций, занималась благоустройством города – мощением улиц, осушением болотистых мест, уборкой мусора и т. п. Ее стараниями в 1721 году в городе были поставлены первые фонари и скамейки для отдыха. Была организована пожарная служба. Кроме того, полиция обладала полномочиями судебной инстанции и имела возможность назначать наказания по уголовным делам. Но с тех пор функции полицейских служб сильно изменились.

На протяжении последних двухсот лет полицейские считались особенно неприятными представителями власти. Они не только любили брать взятки, но и имели возможность применить грубую силу. И пользовались этой возможностью. Кроме того, полицейские всегда были людьми небогатыми, что делало их особенно алчными. Очень хотелось бы написать, что все это осталось в далеком прошлом. Очень хотелось бы.

Однако, по словам финской журналистки Лаурен, «всем в России известно, что большинство милиционеров хотят одного – денег».

«Полицейское государство» – так называли Советский Союз иностранцы во времена холодной войны.

Неприязненное отношение к полиции обладает старинными и богатыми традициями. Вот, например, стихотворение Лермонтова:

Увы! как скучен этот город
С своим туманом и водой!..
Куда ни взглянешь, красный ворот
Как шиш торчит перед тобой.

Это потому что полицейские носили зеленые мундиры с красными воротниками.

Что может вызвать восторг полицейских? Мысль о том, что можно безнаказанно мучить и грабить людей.

Читаем «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина:

«Расплюев. ...Все наше! Всю Россию потребуем.

Ох. (Весело смеется и машет руками.) Что ты, что ты!..

Расплюев. Я-а-а теперь такого мнения, что все наше отечество – это целая стая волков, змей и зайцев, которые вдруг обратились в людей, и я всякого подозреваю; а потому следует постановить правилом – всякого подвергать аресту.

Ох. Еще бы!

Расплюев. Да-с. Правительству вкатить предложение: так, мол, и так, учинить в отечестве нашем поверку всех лиц: кто они таковы? Откуда? Не оборачивались ли? Нет ли при них жал или ядов? Нет ли таких, которые живут, а собственно уже умерли, или таких, которые умерли, а между тем в противность закону живут?

Ох. Пожалуй, и оказалось бы.

Расплюев. Вот так пошла бы ловля!.. С одних купцов что можно взять!..»

И поверьте, они своих возможностей не упускают. После этого очень трудной задачей было создать в кино образ хорошего милиционера. Похоже, в этот образ так никто всерьез и не поверил. Ну, конечно, приняли – как поэтическую условность.

Все до сих пор уверены, что человека, задержанного милицией, могут... Мы знаем, что с этим самым человеком могут... Не стоит проверять на собственном опыте.

Лондонских полицейских ласково зовут «бобби». У нас нет ласковых уменьшительных имен для милиционеров. Их называют «мент», «мусор». С «ментами» часть правоохранителей смирилась (особенно после выхода одноименного сериала), к словечку «мусор» привыкнуть сложнее. Хотя выражение произошло не от слова «мусор», а от аббревиатуры МУС – Московский уголовный сыск. Некоторые остроумные русские считают, что слово «мусор» есть не что иное, как американское словосочетание ту сор.

Милиции мы боимся, ждем от нее вымогательства и немотивированной агрессии. Особенно не по себе стало нам, когда один майор расстрелял из табельного оружия нескольких посетителей супермаркета. Без всякой причины. Экспертиза признала его вменяемым.

А это снова Лермонтов:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.

Мундиры голубого цвета носили жандармы Третьего отделения Канцелярии российского императора Николая I («охранка»)...

Еще в XVIII веке существовали различные установления для специального преследования и расправы по политическим преступлениям. Таковы были при Петре Великом и Екатерине I Преображенский приказ и Тайная канцелярия, слившиеся потом в одно учреждение; при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне – Канцелярия тайных розыскных дел; в конце царствования Екатерины II и при Павле I – Тайная экспедиция. При Александре I существовала особенная канцелярия, сначала при Министерстве полиции, а потом при Министерстве внутренних дел. Учреждения эти время от времени то смягчались в своей форме, то совершенно отменялись, как, например, при Петре II и Петре III и в начале царствования Екатерины II.

Император Николай I преобразовал особенную канцелярию в самостоятельное учреждение, под названием Третьего отделения Собственной Е. И. В. канцелярии, поставив во главе его графа Бенкендорфа, снабженного чрезвычайными полномочиями. В основании отделения сыграли важную роль, с одной стороны, политические события того времени (и прежде всего восстание декабристов), а с другой – убеждение императора в могуществе административных воздействий не только на государственную, но и на общественную жизнь.

Третье отделение занималось сыском и следствием по политическим делам, осуществляло цензуру, боролось со старообрядчеством и сектантством, расследовало дела о жестоком обращении помещиков с крестьянами и т. д.

Третье отделение... КГБ... ФСБ... Все эти явления вызывали мистический ужас. Простой народ, к счастью, редко сталкивался с ними, но окружил их мифами и легендами.

Методы допросов были одними и теми же в царское время и в советское. Они (в довольно мягком варианте) описаны в стихотворении А. К. Толстого «Сон Попова». Несчастный и совершенно безобидный чиновник Попов, идя на прием к министру, забыл надеть панталоны, был обвинен в вольнодумстве, покушении на свержение власти и препровожден в Третье отделение, а там изрядно напуган. Полковник жандармерии обрабатывает его с удовольствием и знанием дела: «Когда б вы знали, что Вас ждет, Вас проняло бы ужасом и дрожью...» Главное, от него требуют, чтобы он назвал сообщников! И вот Попов...

Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!

К счастью, это был только сон. В фильме «День выборов» один из сотрудников радио выдает себя за офицера ФСБ, и перед ним распахиваются все двери. Ой... Не пора ли поговорить о русском самозванстве...

О национальных особенностях смены власти

Историю России без обсуждения этой проблемы написать просто невозможно; по словам Ключевского, «у нас с легкой руки первого Лжедмитрия самозванство стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть не до конца XVIII в. редкое царствование проходило без самозванца». С начала XVII и до середины XIX века едва можно обнаружить два-три десятилетия, не отмеченные появлением нового самозванца на Руси; в некоторые периоды самозванцы насчитываются десятками.

Не будем врать, что это чисто русское изобретение. На Западе появлялись Лже-Нероны и даже ложные Орлеанские девы, но нигде явление не приобретало такого размаха, как в России.

Почему же у каждого авантюриста находились последователи, какую бы нелепую ложь он ни плел? Да потому что самозванство связано с утопической легендой о возвращающемся царе-избавителе. А миф всегда сильнее здравого смысла.

Б. А. Успенский в своей работе «Царь и самозванец» сообщает, что наряду с самозванцами, принимавшими имя того или иного царя, в России существовали хитрецы, принимавшие имя того или иного святого или же претендовавшие на какие-то специальные полномочия, полученные свыше. Так, например, в первой половине XVIII века в Сибири появляется самозванный Илья-пророк.

Но случалось и ровно наоборот: настоящего царя считали самозванцем. Петр I, поведение которого представляло собой, с точки зрения современников, не что иное, как антиповедение, воспринимается в сущности как самозванец: народная молва еще при жизни Петра объявила его не подлинным («природным»), а подмененным царем, не имеющим прав на царский престол.

Психология самозванчества основывается в той или иной степени на мифологическом отождествлении. Характерно в этом смысле, что Пугачев, называя самого себя царем Петром Федоровичем, именует своего ближайшего сподвижника И. Н. Зарубина-Чику графом Чернышевым. Другая самозваная царица называла свою подругу графиней Дашковой.

Ничего удивительного нет в том, что в нашей литературе появляется самозванство поневоле. В знаменитой гоголевской комедии незначительного чиновника Хлестакова принимают за грозного ревизора, хотя он сам и не думал никого вводить в заблуждение.

Русский народ «обманываться рад», и обмануть его можно даже нечаянно. А нарочно – тем более. И кто только не пользовался нашей доверчивостью!

Иноземцам иногда удается удивительно точно уловить суть происходящих процессов. Анна-Лена Лаурен, финская журналистка, уверена: «В российской политической игре проигравший уже не сможет вернуться во власть. В старые времена его лишали жизни, изгоняли из страны или ссылали в монастырь. У того, кому посчастливилось захватить власть, только одна задача: любым способом удержать ее».

Развивает мысль писатель Дмитрий Быков: «Вот так и вертелось у нас колесо последних веков десяти: начальники могут практически все, однако не могут уйти. Диктатор, пока он во власти сидел (гарантии тут не спасут), наделал таких сверхъестественных дел, что если уйдет, то под суд; на троне сменивший его либерал, которому жизнь дорога, такого наделал и столько набрал, что если уйти – то в бега; вояка, пришедший на смену ему, являлся таким смельчаком, что если уйдет – то уже не в тюрьму, а просто в петлю прямиком».

Дело еще и в том, что уход руководителя с поста дискредитировал идею вечной, незыблемой и непогрешимой власти. После снятия руководителя с поста его полагалось забыть. Из библиотек исчезали его произведения, из галерей – портреты, даже из кинохроники он как-то испарялся. Словно и не было человека. «Снятие кого-либо из высших руководителей с поста разрушало мифологическую модель, поэтому об этом факте следовало забыть», – пишет И. Яковенко. Ведь власть должна быть вечной!

В этом-то и состоит одна из главных особенностей русской власти. Ее также подметил зоркий маркиз де Кюстин: «В России в день падения какого-либо министра его друзья должны стать немыми и слепыми. Человек считается погребенным тотчас же, как только он кажется попавшим в немилость. Я говорю "кажется", потому что никто не решается говорить о том, кто уже подвергся этой печальной участи».

Немилость постигает внезапно. Живут себе в стране нехорошие начальники. Все знают, что они нехорошие, и никто не беспокоится. Так и надо. И вдруг обрушиваются на страну некие беды: жуткие морозы, тропические ливни или, наоборот, засуха. И всем понятно: небеса прогневались, и одного из нехороших начальников надо принести в искупительную жертву, предварительно оглушив дубиной народного гнева.

Все хорошо, прекрасная маркиза

Некоторые русские обычаи вызывали у замечательного писателя Александра Дюма искреннее удивление, особенно неприкрытое воровство чиновников: «Сами русские рассказывают о неслыханном воровстве, совершенном администрацией. Особенно военной.

Все знают об этом воровстве. Знают и воров, а все-таки воры продолжают воровать, и воровство становится все более явным.

Единственный человек, который ничего не знает ни о воровстве, ни о ворах, – это император».

Рассказывая о случаях чудовищных злоупотреблений в России, Дюма всякий раз заключает: «И все это скрывают от императора, чтобы не огорчать Его Величество».

Далее следует обобщение: «Не огорчать хозяина – это главная забота каждого русского. От крепостного до премьер-министра». Дюма рассказывает историю, известную у нас по песне «Все хорошо, прекрасная маркиза».

« – Что у вас нового? – спрашивает помещик у мужика, прибывшего из деревни.

– Ничего, батюшка, – отвечает крестьянин, – только вот кучер сломал ваш нож.

– А как этот дурак мог сломать мой нож?

– Да когда он сдирал шкуру с вашей белой кобылы.

– Так, значит, белая кобыла подохла?

– Да, когда везла вашу матушку на кладбище, она сломала ногу, и ее пришлось прикончить.

– Да отчего же умерла матушка?

– От разрыва сердца, когда увидела, что горит ваша деревня.

Вот как хозяин узнал о постигших его несчастьях».

А еще власть очень не любит огорчать своих подданных. И если происходит какое-то несчастье, власть пытается скрыть его истинные масштабы. Таковы привычки власти еще с советских времен.

В советское время власть любила держать в секрете любые сообщения о каких-то неудачах, крупных авариях на предприятиях. Это понятно, так как в подобных событиях, как правило, виноваты начальники. Интересно, что от народа скрывали и стихийные бедствия – землетрясения, наводнения. Их старались вообще не освещать. Ведь власть, как мы помним, – это сила, предстоящая перед божественными и космическими стихиями. А если случается голод, разруха – значит, власть свою магическую силу утратила. Голод во время правления Годунова в массовом сознании был свидетельством того, что он не настоящий царь, ибо не смог уберечь народ от несчастий. В общем, о бедствиях нельзя сообщать, и советские владыки хорошо это понимали. А то получается, что власть невсесильна. Ересь какая...

Сегодня утаить что-либо гораздо сложнее – появился Интернет. По телевидению нас успокаивают, веселят, развлекают, а откроешь Интернет – и узнаешь всю неприглядную правду.

Вот собрали один раз в Новосибирске гуманитарную помощь погорельцам. Через всю Россию везли. А чиновники взяли эти вещи да и выбросили, чтобы не возиться с такими неинтересными делами. Так и лежали на громадной свалке новые вещи. И никто бы об этом и не узнал, кроме жителей близлежащих деревень. Да один парень сфотографировал всю эту свалку – и в Интернет. Об этом заговорила вся Россия, и чиновников уволили. Бывает и так.

Еще власть по сей день очень любит редактировать историю. Замечательно, что всегда находятся чуткие умы, готовые переписать ее заново, в соответствии с пожеланиями сегодняшних правителей. Один остроумец уже называл Россию страной с непредсказуемым прошлым. Зато историкам всегда есть работа. К примеру, писать новые учебники, ибо старые решительно непригодны. Кроме того, в новых книжках непременно будут опубликованы смелые идеи и оригинальные выражения – так, в учебнике истории Сталина сегодня называют «успешным менеджером». Утешает лишь мысль, что тиран-генералиссимус, прочтя это, пришел бы в ярость. Так ему и надо, еще и не так обзовем.

Русские, политика, демократия по-нашему

Сегодня мы, русские, аполитичны. Мы заранее уверены, что ничего не можем изменить в жизни страны, потому что там, наверху, все куплено. Все без нас решено богатыми-вороватыми, и рыпаться бесполезно.

Поэтому очень большая часть нас, русских, не ходит на выборы. Гражданские чувства подавлены уверенностью в несправедливости происходящего.

При этом русские (большей частью мужчины) обожают поговорить о политике, особенно с иноплеменниками. И уж тем более с приезжими из других стран. Одна из главных тем бесед – «Как тут у нас и как там у вас». И еще: «Как нам обустроить Россию». В этих беседах множество замечательных идей высказывается с чувством горечи, что все равно этим идеям не суждено стать действительностью. Просто таков русский способ мечтать.

Каждый русский знает, что делать и кто виноват. Нет, он чаще всего понятия не имеет, что делать со своей жизнью, но зато очень хорошо представляет, чем в первую очередь должны заняться президент, премьер-министр и депутаты. У них всегда наготове программа выхода из кризиса. Но только не из своего личного кризиса, а государственного или, на худой конец, экономического.

Иностранцы изумляются, видя такую озабоченность русского человека делами государственными. Они считают, что русские впали в непростительную ошибку, имя которой – подмена своих интересов (этнических и даже личных) интересами государства. Винят советское образование, давшее людям слишком обширные отвлеченные познания.

Просто иностранцы слишком практичны. Им кажется, что слова обязательно должны иметь некое отношение к делу. А у нас в России слова существуют отдельно. Сами по себе. Для эстетического и морального удовлетворения.

Любого гражданина России судьба собственного вклада в сберегательном банке интересует куда больше, чем самые обстоятельные рассуждения специалистов о макро-и микроэкономике. Русский человек никогда не слышал от отечественных экономистов и политиков добротных рекомендаций, что сделать, чтобы сбережения не обесценились. В ответ на просьбу объяснить, как накопить, к примеру, на старость, звучат пышные разглагольствования о ВВП государства, о мировом кризисе и прочая масштабная дребедень, не имеющая к гражданину ни малейшего отношения. «Презрение к политикам безмерно», – считает финка Лаурен. И тем не менее взрослые русские мужчины обожают играть в политиков.

Беседуя со случайными попутчиками, водителями такси и прочими рядовыми гражданами России, каждый может убедиться, что русских больше всего волнуют государственные проблемы. Ораторы-любители «всякий раз обнаруживали такой уровень познаний и понимания государственных проблем, что оставалось только даваться диву: будь они министрами, дела в стране шли бы куда лучше теперешнего». Только вот беда: они не министры.

Постигая противоречивую русскую душу, всякий иноземец может с изумлением понять, что наши соотечественники испытывают своеобразное извращенное удовольствие от сознания того, что они лучше всех знают, как жить, и что все равно все будет по-прежнему.

Чтобы удовлетворить страсть русских к игре в политику и идеологию, второй канал даже провел такой конкурс: «Имя Россия». Кто является самой выдающейся личностью в русской истории? Каждый телезритель мог голосовать. Это ж приятно – выбирать между, скажем, Пушкиным и Андреем Рублевым, а не между невразумительными современными чиновниками. Приятно и ни к чему не обязывает.

Складывается впечатление, что в России всегда существовало две действительности – пропагандистская и настоящая. Одна Россия, где все хорошо, прилично и благородно – сегодня, вчера и всегда, – где власть и народ любят друг друга и всегда объединяются против всяких супостатов. И другая Россия – где мы с вами живем. Здесь политика и администрация вторгаются в повседневную жизнь, осложняют ее, а мы ругаемся потихоньку и преодолеваем проблемы своим чувством юмора или пофигизмом.

Во времена перестройки мы были восхищены открывшимися возможностями и очень хотели жить по западному образцу. Появилось много новых книжек, газет, а также возможность ездить за границу. И все же «дикий» капитализм нас разочаровал, лишив уверенности в том самом пресловутом завтрашнем дне. Так что мы вернулись к прежней традиции: сильной авторитарной власти. Многие из нас больше всего мечтают о порядке и возвращении стране доминирующей позиции в мире. Недурно бы предварительно научиться праву и свободе.

Русские не верят в демократию. Да и как верить? Мы обожглись на молоке и теперь дуем на воду. Никто не объяснит нам, что демократии у нас еще не было, мы ее просто не видели, поэтому ругать ее нет смысла. Одновременно с частым произнесением слова «демократия» в стране произошел развал, так что слово абсолютно и бесповоротно дискредитировано.

Кроме того, мы вообще не верим, что власть может по доброй воле вот так взять и дать простым людям какие бы то ни было гражданские свободы. Мы к другому привыкли, и власть не желает нас разуверять.

Верховную власть, начиная от президента и заканчивая губернатором, сегодня можно ругать сколь угодно сурово и жестко. Однако это не приводит ни к каким результатам, ибо критика глубоко безразлична носителям властных функций.

И все же... Что-то меняется. Каждый может высказаться в Интернете. Нет железного занавеса. Это два главных демократических фактора. Они гарантируют нам какой-то минимум свободы. Власть еще цепляется за великодержавную символику, пытается харизму наращивать. Однако она перестала быть сакральной, да и просто таинственной. И что бы она ни пыталась делать, по выражению Анны-Лены Лаурен, «сегодня у русского общества гораздо больше пространства, чем за всю русскую историю».

И все же... Надо радоваться тому, что есть. Книжки любые можем читать. По Интернету ходить. По миру ездить. Не так уж мало.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О СОЦИАЛЬНОМ ИМПЕРАТИВЕ

А сейчас необходимо подать очень печальную реплику. Подадим ее: «Очень печально».

Человек живет-живет, и постепенно им овладевает очевидная безнадежность. Где-то там над ним смеются Адамов, Ионеско или Беккет.

Почему же мы такие совсем не храбрые?! Храбрыми могут быть только те люди, у кого есть выбор. Поэтому мы такие. Подумаем про себя: «В Японии с неподходящим человеком обращаются как с торчащим гвоздем. Забивают молотком в доску. Я не позволю, чтобы со мной так поступали. Да это не со мной, а с земным притяжением, таблицей умножения. А мне, собственно, какое дело?..»

Душевная травма каждого из нас стекает с социального тела как с гуся вода. В больном мире наше стремление не видеть абсурд прямо пропорционально сваливающейся на нас трагедии.

И шествуем мы из века в век по спирали отрицательной морали, преследуемые угрызениями совести.

Мы заставляем себя отключаться, трудимся на приусадебном участке, покупаем какую-нибудь дрянь, делаемся дергаными и лабильными, как лабораторные инфузории, о чем-то мечтаем, и нам снится, что нам не больно.

Встречаясь взглядом со своим отражением, мы испытываем неловкость. Мы слишком поглощены ощущением собственной вины и собственной недостаточности, и когда мы пытаемся вести гражданский диалог, эта беседа обыкновенно вырождается в упреки, упреки – в гнев, гнев – в молчание, молчание – в разобщение.

Моральный императив – это немцы придумали, а вот социальный императив – русское изобретение. Это когда чиновник над головой и суетливый постыдный страх внутри.

Стратегическое искусство жизни в России – это понимание, что наши судьбы вершатся тайным и неправедным судом, судом феодальным. Тактика жизни – понять, кому целовать задницу и как мастерски ее целовать.

Чтобы понять власть, нужен какой-нибудь опыт, самая малость опыта, немного более чем достаточно. Дальше – все то же самое.

А народ, признаться, в России какой-то неподходящий. Все ему чего-то не хватает, все чего-то надо. Ни здравься тебе, ни благодарствуйте, барыня власть.

Власть очень сентиментальна, достаточно народу чуток возроптать, к примеру поинтересоваться «а как жить дальше?», власть заламывает холеные руки и театрально произносит: «Ох уж этот народ, такой душка непутевый. Вот и заботься о нем... неблагодарный. Делаешь ему добро, а он тебе все равно хочет глаз выколоть».

Посматривает она на народец и не может решить, какую часть социального тела ампутировать первой: пенсию, культуру, материнские? Чего мелочиться? Гильотинируй нас, барыня.

Всякое бывает, конечно. Вот терпение народное лопнуло. Где вилы? Топоры подавай! Как возропщет народ! Как засомневается! Как поинтересуется! Как тихонечко прошепчет... как поблагодарит... как поцелует...

В противном случае протестный диалог народа с властью напоминает сцену из голливудского фильма:

– Мне нечего терять. Тем более что гроб уже занят.

– Ха! Всегда найдутся свободные гробы.

Лишь в сердцах народ посетует: «Думаю, России здорово повезло, что Бог прогневался на Содом и Гоморру».

Чтобы собрать машину, нужно не менее 20 000 деталей. Чтобы собрать русскую идею, обычно обходятся тремя. К примеру, «Православие. Самодержавие. Народность».

Если ты голосуешь за монархию, то на повестке дня сразу же объявится крепостное право.

Как утомительно мечтать о царе-батюшке! Как чаемо... приди, приди, воссияй, а мы быстренько сбегаем в местную типографию и отпечатаем визитные карточки с надписью: «Крепостные барина...» Власть, ты только имя барина впиши.

Власть хочет, чтобы народу нравиться побольше, а любить его поменьше. Что и говорить – женщина. Наше восхищение.

Как народ хочет любить власть. Как хочет ее.

В самых эротических снах народу видится изысканный ужин при восковых свечах в ресторане национальной кухни. Стол – загляденье: рушники льняные, бокалы каслинские, вилки-ложки хохломские, тарелки жостовские. Щи наваристые, медовуха пенная. «Хор Персидского» ублажает ухи сладкими напевом: «Голосуй. Твой выбор. Только сегодня».

Власть в мерцании светил в кокошнике сидит от православных кутюрье, в расшитом сарафане с немалым декольте, такая полуголая, такая аппетитная. Такая близкая – только руку протяни. Глядя на красоту такую, народ, в сапоги смазные обутый, в косоворотке, падает на одно колено и тихо спросит: «Гой еси, красна девица, токмо моя?» В ответ прозвучит: «Еси гой, токмо».

Дальше – больше. Будет стоять власть перед зеркалом, пытаясь придумать, что бы такое надеть. Выйдет она из душа в фуфайке с портретом древнего Пскова или в миленькой черной комбинашке с логотипом народной партии. А народ уже ждет ее на полатях широченных с букетом незабудок в зубах. Ненавязчивым фоном звучат «Виртуозы Караганды».

Дверь спальни затворяется...

Просыпается народ в сладчайшей истоме, озирается подслеповато. Предвыборные лозунги сняты. Рекламная шумиха позади.

Протрет народ глаза. К зеркалу: о, ееееееееееееее! Ссадины на подбородке, нос свернут набок, шишка на лбу наливается всеми цветами радуги. Вид такой, будто он поцеловался с поездом. Или с властью.

Даже в эротических снах народу власть не дается.

Придет мысль. Каждодневная мысль: «А не устроить ли мне новогодние каникулы прямо сейчас, не дожидаясь Нового года?..»

Парень, не нужно, потому что сейчас прозвучит настоящая правда.

Ну, почти правда...

Отчасти правда. Но все же правда.

Людям предписывается любить власть, маршировать, голосовать, выбирать, развешивать портреты, истериковать, страшиться и т. д., а люди хотят найти согласие с самими собой, радоваться, влюбляться, воспитывать детей, варить борщ, совершать путешествия внутри своих душ, печалиться, мечтать, немотно познавать свое подсознание, читать всякие книжки, знакомясь со своим предрациональным разумом, да в конце концов испытывать гордость за Родину, именно ту гордость, которая существует в каждом и главенствует над миром рациональных знаков и символов. Родина – это место, где люди обитают в действительности. Это мир, который не подвластен никаким политическим проходимцам и идеологическим спекулянтам.

Родина – это свобода каждого из нас без пафоса влюбляться, варить борщ, мечтать, совершать путешествия внутри своих душ.

ГЛАВА 3ЛЮБОВЬ ПО-РУССКИ

Есть два пути для познания русской любви – литературный и, так сказать, эмпирический. Как правило, все начинают с литературного. Не будем исключением и мы.

Со школьных лет впитывают русские и мальчики и девочки истории горькой, несбыточной любви. Любовь счастливую наши писатели изображают редко, неохотно и как-то неуверенно. «Быть счастливым в любви – как это скучно!» – такое чувство возникает при близком знакомстве с литературными произведениями. Чем сильнее герои и героини любят, тем больше вероятности, что все плохо закончится. Знаменитейший пример – история любви Татьяны и Онегина.

Любовное письмо Татьяны целые поколения школьников заучивали наизусть. Татьянино послание – больше, чем литература, это мифология, это сценарий по обретению горького опыта.

Откроем Марину Цветаеву. Шестилетней девочкой она узнала историю Татьяны и Онегина: «Я с той самой минуты не захотела быть счастливой и этим себя на нелюбовь обрекла». Дальше – больше: «Если я потом всю жизнь по сей последний день всегда первая писала, первая протягивала руку – и руки, не страшась суда, – то только потому, что на заре моих дней лежащая Татьяна в книге, при свечке, с растрепанной и переброшенной через грудь косой, это на моих глазах – сделала. И если я потом – когда уходили (всегда – уходили) – не только не протягивала вслед рук, а головы не оборачивала, то только потому, что тогда, в саду, Татьяна застыла статуей».

Для русской женщины, по мнению Цветаевой, есть две перспективы: стать Татьяной Лариной или Анной Карениной. Вопрос лишь в том: какое из двух несчастий выбрать? «Да, да, девушки, признавайтесь – первые, – с горькой иронией призывает М. Цветаева, – и потом слушайте отповеди, и потом выходите замуж за почетных раненых, и потом слушайте признания и не снисходите до них – и вы будете в тысячу раз счастливее нашей другой героини, у которой от исполнения всех желаний ничего другого не осталось, как лечь на рельсы». Печально. Утешает только мысль о широте русского духа, не приемлющего жалкого земного счастья.

Цветаева любит формулы, и под ее пером возникает аксиома: «полнота страдания и пустота счастья». Татьяна для нее и для тысяч других женщин – больше, чем персонаж. Она не только пример для подражания, но и объект национальной гордости. «У кого из народов, – восхищается Марина Цветаева, – такая любовная героиня: смелая – и достойная, влюбленная – и непреклонная, ясновидящая – и любящая». Как-то так уж произошло, что в историях Анны и Татьяны вся ответственность за случившееся легла на героинь, а не на героев-мужчин. Так с тех пор и повелось. Русская женщина – героиня. От нее все и зависит.

«Разные народы дали разные образцы человеческих идеалов, – писал в сочинении "Европа и душа Востока" (1938) немецкий мыслитель В. Шубарт. – У китайцев это мудрец, у индусов – аскет, у римлян – властитель, у англичан и испанцев – аристократ, у немцев – солдат, Россия же предстает идеалом своей женщины».

Отечественные философы и литераторы также не могут удержаться от восторженных похвал. П. А. Бакунину принадлежат следующие слова: «И если мы, русские, чем и можем хвалиться в нашей убогой жизненной среде, то только образом русской женщины»; «...нигде никогда не бывало, да нигде и не может быть женского образа чище, проще, задушевнее, величавее и прекраснее».

В XX веке особенно часто встречается тезис об особом влиянии женщины на бытие нашей страны. Иван Солоневич подчеркивает, что роль русской женщины для России является решающей. Англичанин С. Грэхем, описывая место женщины в российском космосе, заключает: «Россия сильна женщинами».

России вообще свойствен мессианизм, и чаще всего он приобретает женское лицо. Связано это с христианскими представлениями о том, что побеждать нужно не силой, а кротостью и любовью. Женщина становится символом национального спасения. «Россию спасет Женщина», «Россию спасет Мать» – подобные высказывания бесчисленны.

Особое значение подобные мысли приобретают в период торжества тоталитарных режимов в Европе. О спасительной миссии женского начала для России в ее борьбе против тоталитаризма как порождения грубой, ложно понятой мужественности писали, например, Иван Ильин и Даниил Андреев. Свидетельство популярности этой идеи – строки из работы Шубарта: коммунизм противоречит женственной природе русской сущности; женщина – смертельный враг большевизма, и она его победит; в этом мировое предназначение русской женщины: «У нас есть серьезные основания для надежды, что русский народ спасет именно русская женщина».

Читаем Островского, Тургенева, Гончарова, Некрасова, и убеждаемся, что русская женщина – сильная, цельная натура, способна на решительные поступки и может всем пожертвовать ради любви.

А что же герой-мужчина? У него как раз с решительностью дело обстоит из рук вон плохо. Если уж он пойдет на какие-то серьезные шаги во имя любви, то именно тогда, когда уже поздно, прошлого не воротить – героиня вышла замуж за другого или вообще уехала куда-нибудь. Наш герой часто трусит прямо во время любовного свидания, дезертирует с него, точно с поля боя. Это свойство подметил еще Чернышевский в статье «Русский человек на rendez-vous». Герой страшится великой любви и делает все возможное, чтобы ее избежать. Исключения немногочисленны.

Высказывания о русском мужчине и в наше время звучат пессимистично. Виктор Ерофеев отчасти прав: «Мужчина состоит из свободы, чести, гипертрофированного эгоизма и чувств. У русских первое отняли, второе потерялось, третье отмерло, четвертое – кисель с пузырями».

Писатели, философы, фольклористы и психоаналитики в один голос говорят об «имманентной женственности» русской души и русского национального характера. «Тайна души России и русского народа, разгадка всех наших болезней и страданий – в недолжном. В ложном соотношении мужественного и женственного начала», – писал Н. А. Бердяев, отмечая недостаток «мужественности в народе, мужественной активности и самодеятельности».

В русском языке и народной культуре Россия выступает в образе матери. Образ женщины ассоциируется с образом матери, отношения строятся по модели: терпеливая мать – непутевый сын. По словам Георгия Гачева, «субъект русской жизни – женщина; мужчина – летуч, фитюлька, ветер-ветер; она – мать сыра земля».

Россия – «женская» страна, согласно исследованиям межкультурной коммуникации. Речь идет о системе ценностей, превалирующих в обществе. Так называемые «мужские» культуры ставят во главу угла соревновательность, оценочность, амбициозность и накопительство материального богатства. Для «женской» культуры важнее всего отношения между людьми и качество жизни. Именно эти ценности наши соотечественники называют наиболее значимыми. Такой расклад многое объясняет в России – почему русские женщины так заботливы, добры, почему они поддерживают мужчин и почему у них так развиты материнские инстинкты.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И ЛЮБВИ

Итак, rendez-vous.

Объяснение девушки: неподдельный испуг и поддельная бравада. В партии мужчины доминирует неуверенность. Фишка в том, рассуждает Онегин, Печорин, Рудин и прочий совокупный герой-мужчина, чтобы заставить девушку умолять тебя позволить тебе помочь. А потом ты по бесконечной доброте душевной, окажешь ей любезность – разрешишь тебе помочь.

Полюбить женщину. Ради уюта. Покоя. Детей. Безопасности. Чтобы не быть одному. По всем, как говорится, обычным причинам – не для героя русской литературы.

Мысль об обзаведении семьей, чтобы вести жизнь приличного человека, обремененного серьезными отношениями, кажется Онегину, Печорину, Рудину и прочему совокупному герою-мужчине русской литературы не менее экзотичной, чем заняться наркотрафиком из грибоедовской Персии в карамзинский Париж.

Любовь – это тема, к которой обычно русский герой-мужчина равнодушен, но может вдруг разразиться мнением. Отметим, мнением банальным: про хандру, про печаль, опять про хандру. Вновь про печаль.

Вопрос. Интересно, есть ли у героя-мужчины русской литературы какое-нибудь хобби, любимые занятия в свободное время?

Ответ. Не интересно. Нет у него хобби, кроме хандры.

Вопрос. Интересно, можно ли считать хандру любимым занятием героя-мужчины русской литературы?

Ответ. Не интересно. Нет, он слишком хандрит, чтобы у него было любимое занятие.

Вуди Аллен как-то сказал, что, если секс получается, все остальное получается также.

Похоже, у нашего человека ничего не получается. Особенно секс. Сейчас прозвучит экспозиция самого смешного анекдота: «Летит самолет, в нем сидят пьяный француз, немец-раздолбай и сексуальный русский...» Не смешно!

Вот он идет, наш герой-любовник на полставки.

Вот она, отечественная любовь – музыка природы для людей, которые не любят музыки и природы.

С любовью в русской литературе как-то тяп-ляп. Все как-то у героев неважнецки выходит.

В жизни все как-то обустраивается. Так или иначе, почти каждый находит своей душе пристанище. Девушки выходят замуж, рожают, бабятся, готовят обеды, стареют. И нет во всем этом ничего пошлого. Но только не для писателей.

Может, единственное, что в жизни отсутствует и чего в литературе избыток, – так это душераздирающие конфликты четырехстопным ямбом: чтобы встретились наши герои, повлюблялись, а потом давай друг друга психологически мутузить. Она его в четыре стопы, а он ее – ямбом, ямбом.

Конечно же бодрые литературные пророчества и грустные эпитафии куда интереснее, чем муж, обеды и дети. Редко кто из авторов наших романов предупредил: «Милая девушка, для счастья потребны характер и железная настойчивость, вера и любовь. А надежды – так этого у любого хоть отбавляй».

Безусловно, литераторы в обилии предлагают всевозможные экстремальные случаи вероятных любовных кандидатов. Появится, к примеру, какой-нибудь радикалист и прочитает лекцию об идеологическом счастье – наша девушка тут как тут, у двери с чемоданчиком стоит, ожидает. Но красивых идей не напастись, чтобы обеспечить счастье каждой героини. Точнее, каждой женщины.

Отечественной литературной женщине свойственна эксцентрика. Авторам как бы невдомек, что побудить ее совершить экстравагантный поступок, а то и сотню дерзких выходок намного легче, чем, к примеру, отправить на курсы больничных сиделок. Или устроить на любую другую добротную работу.

Упаси господь упрекать писателей в нежелании социализировать литературных героинь и побуждать девушек осваивать профессиональные высоты. Речь лишь о том, что в русской классической литературе куда более интересен образ страдающей девушки, нежели героини, тихонечко и без любовных истерик созидающей более или менее удовлетворительную повседневность.

А жизнь редактирует характер многими оскорбительными подробностями. Учатся наши женщины на своих ошибках. Некому их надоумить и образумить.

Любить – значит страдать

Идеализация русской женщины возникла в XIX столетии. По мнению Чехова, русские мужчины, будучи идеалистами, предпочитают разговаривать о высоких материях или о женщинах, причем одно сливается с другим: «Мы хотим, чтобы существа, которые рожают нас и наших детей, были выше нас, выше всего на свете. У нас в России брак не по любви презирается, чувственность смешна и внушает отвращение, и наибольшим успехом пользуются те романы и повести, в которых женщины красивы, поэтичны и возвышенны».

Возвышенности в нашей русской любви – хоть отбавляй, сама она сложная, запутанная и, как правило, невзаимная. Вуди Аллен, к примеру, создал фильм по мотивам русской классики «Любовь и смерть». Одна из героинь пытается вкратце обрисовать ситуацию в своей личной жизни: «Я влюблена в Алексея, он любит Алису, а у Алисы роман со Львом, Лев любит Татьяну, Татьяна без ума от Симкина, Симкин обожает меня... Сестра Татьяны любит Тригорина как брата ...Я люблю Симкина, но по-другому, чем Алексея». Американцу удалось схватить суть: русские женщины – существа сложные и противоречивые. Прежде всего, они уверены, что любить – значит страдать. Впрочем, не любить – это все равно страдать. Главная героиня фильма, Соня, по примеру женщин Достоевского, очень любит вести со своими воздыхателями глубокомысленные философские беседы. Тем не менее она любит Ивана, он «картежник, пьяница, неандерталец», и в нем есть «животная притягательность».

Как-то все брутальненько выходит. На деле не совсем так: у них, русских, чувственное начало не может быть на первом месте! Вуди Аллен исправляется, редактирует мотивировку. Соня полюбила Ивана, потому что он коллекционировал бечевку. Вот она, русская оригинальность! Далее по нисходящей. Ивана убивают на войне с Наполеоном, а Соня с женой Ивана вместе молятся о его душе в церкви, прижимая к сердцу мотки бечевки.

Как вы понимаете, Вуди Аллен просто иронизирует над западными стереотипами, сложившимися вокруг таинственной русской души. Мнение о русских женщинах у режиссера самое лестное. Они с изрядным интеллектуальным потенциалом сочетают неимоверную страстность.

Вернемся все же к русской литературе и философии. Как говаривал герой Островского: «Любить и страдать – вот что мне судьба велела». И Николай Бердяев того же мнения: «Мне всегда казалось странным, когда люди говорят о радостях любви. Более естественно было бы при более глубоком взгляде на жизнь говорить о трагизме любви и печали любви». После этой цитаты, читатель, следует потереть ушибленную грустным словом душу.

Как тут не вспомнить русские песни о любви: «Лучинушку», «Рябинушку», «Ноченьку», – грустные, протяжные, о разлуке и невозможности встречи. Так и писал о русском Эросе Георгий Гачев: «Выше сладострастья – счастье мучительное, дороже страсти – нежность».

Герои Тургенева в романе «Накануне» ведут беседу о том, является ли любовь «соединяющим словом». В конце концов они приходят к выводу, что является, но только не «любовь-наслаждение», а «любовь-жертва».

Почти все знаменитые любовные истории русской классики, от «Бедной Лизы» Карамзина до «Темных аллей» Бунина, заканчиваются трагически. Чего угодно ищут русские люди в любви, но только не благополучия и совсем не душевного покоя. Они знают, что любовь есть жертвенность.

Не о благополучии думала булгаковская Маргарита, когда полюбила своего Мастера: «Любовь выскочила перед ними, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!» Не о счастье, не о спокойствии мечтал доктор Живаго, влюбившись в Лару. Под маской любви к ним просто пришла Судьба.

Посмотрим на реальных исторических героинь. Жена протопопа Аввакума, смиренная протопопица, верная ему подруга во всех злоключениях. Она поддерживала мужа в его борьбе за веру: «Аз тя и с детьмя благословляю: дерзай проповедати слово Божие по-прежнему, а о нас не тужи...» И когда сослали их с малыми ребятишками в Сибирь, держалась стойко. Лишь иногда падала духом... Бредут они, ссыльные, спотыкаясь и падая, по снежной равнине, спрашивает бедная супруга у мужа: «Петрович, долго ли муку сию терпеть?» А он ей: «Марковна, до самыя смерти». Вздохнула жена и отвечает: «Добро, Петрович, ино еще побредем».

Наталия Долгорукая разделила горькую участь своего попавшего в немилость жениха, сменила в один час богатство и веселье на нищету и беды, на ссылку в Сибирь: «Я не имела такой привычки, чтобы сегодня любить одного, а завтре другого... Во всех злополучиях я была мужу своему товарищ. Я теперь скажу самую правду, что, будучи во всех бедах, никогда не раскаивалась, для чего я за него пошла... Все, любя его, сносила, сколько можно мне было, еще и его подкрепляла». После смерти мужа Наталия ушла в монастырь.

Вспомним свояченицу Радищева, последовавшего за ним в Сибирь... Не забудем и самоотверженную любовь жен декабристов...

Исследователь русской культуры Юрий Лотман выделял три типа традиционного поведения русских женщин. Первый тип, о котором уже шла речь, – женщина-героиня, защитница, покровительница, именно та, которая «в горящую избу войдет». Культ Богородицы, который занимает огромное место в православии, призывает женщину-мать к жертвенности. Всякая любовь становится у нее материнским чувством. «Такие женщины были и среди наших бабушек и мам, но их мало среди молодежи» – так считают психологи.

Журнал «Time out» провел опрос среди известных людей, с каким образом ассоциируется у них понятие «русская женщина». Ответ «декабристка» был одним из наиболее частых. К примеру, так считает журналист Максим Кононенко: «Декабристка. Хотя я не понимаю, почему всех так изумляло, что декабристки последовали за своими мужьями в ссылку, по-моему, это естественная линия поведения для женщины».

Того же мнения писатель Дмитрий Быков: «Для меня понятие "русской женщины" ассоциируется с образом декабристки». Лучшими чертами русской женщины он называет «жертвенность и героизм». Идеальный образ – «декабристка Волконская, целующая цепи мужа».

Согласен с литераторами один из лидеров оппозиционного движения «Солидарность» Илья Яшин: «Некая жертвенность, скромный бытовой героизм веками впитывался в характер наших женщин». Он вспоминает исторические эпизоды, «когда женщины проявляли себя настоящими мужиками. И на фронт в войну ходили, и на плаху за мужьями отправлялись, и на защиту дома грудью вставали. Итак, русская женщина – «латентная декабристка или Родина-мать с военного плаката».

А вот какое мнение высказывает французский исследователь культуры, профессор Даниэль Ранкур-Лаферьер: «Русские женщины посвящают себя целиком своим мужчинам – отцам, сыновьям, а больше всего своим мужьям и любовникам. В этом смысле им нет равных». Профессор признается, что иногда даже завидует русским мужчинам, и тут же добавляет: «Но если серьезно, я бы не хотел жениться на русской. Эта жертвенность отдает мазохизмом». Им, дескать, лишь бы пострадать. Не счастье им нужно, а подвиги.

Может быть, дело в том, что в русской культуре с особой силой выразилась мысль: любовь несет не только созидание нового, она разрушает старое. Это кажется странным, но в народной традиции свадебный и похоронный обряды имеют немало общего. Вот, к примеру, свадебные обряды на Русском Севере: в архангельских селах невеста под венец шла в том же «синяке», простом синем сарафане, в котором кладут в гроб. И смерть, и свадьба являются мистическим переходом из одного состояния в другое. Русская любовь – это всегда прощание. Человек прощается с собою, приносит в жертву свой прежний мир.

Русская культура никогда не забывает о том, что любовь имеет божественную природу, что, согласно Евангелию, она больше веры и надежды, что жизнь без нее неполноценна. «Только влюбленный имеет право на звание человека», – писал Александр Блок. Любовь и страдание – ступеньки к духовному совершенствованию и постижению смысла жизни. Это нечто неизмеримо большее, чем построение счастливой жизни здесь, на земле. Только то чувство достойно упоминания, которое поднимается до вселенских масштабов, возвышая человека над обыденным существованием. Вспомним Маяковского: «Любить – это с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику...»

А как насчет семейного счастья? Признаться, в русской литературе оно выглядит как-то неубедительно. Да и много ли его? Вот, скажем, толстовские Левин и Кити в «Анне Карениной». Больше всего запоминается тот факт, что в разгар медового месяца Левину хотелось застрелиться. Счастье Наташи Ростовой и Пьера Безухова в «Войне и мире» тоже кажется не очень убедительным. У большинства читателей растолстевшая Наташа, с грязными пеленками, вызывает некоторое отторжение. Во всяком случае, это не тот образ, на который хотят быть похожими юные девы. Вспоминаются герои Дмиртия Быкова, которые едут в поезде «Лев Толстой» и заказывают салат «Семейное счастие»: «Хоть в виде салата на него посмотреть».

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ОБ ИЗОБРЕТАТЕЛЕ ПЕРВОГО РУССКОГО САМОЛЕТА ЛЮБВИ

Все наши горькие русские беды оттого, что Пушкин умер.

В мире, где у человека лишь знакомые вместо друзей и лишь надежды вместо любви, понимаешь цену художественному слову.

Читатель, ты когда-нибудь был в Пушкинских горах 19 октября? По любому стилю 19 октября. Мизансцена предельно русская: осень, дождь, рядом женщина, которую любишь, но уже потерял. Ходишь, бубнишь отрывок «Осень».

Что называется, «из полей» раздается слаженный хор студентов ГИТИСа – этих славных юношей и девушек. Это они, начитавшись Пушкина, проказничают, как мальчик, как Онегин, как русское слово, как Жучка с козочкой, как плутоватая собачка Вайчик.

Подражание «Песне девушек» Пушкина – песня студентов ГИТИСа «Пушкин, я люблю тебя» (исполняется на марше по мотивам пушкинского любовного хита на мотив американской строевой песни, ямб сменяется хореем).

Мужская партия:
Помню чудное мгнове —
Предо мной явилась ты.
Мимолетное виде,
Гений чистой красоты!
Девичья партия:
Я другому отдана.
Буду век ему верна,
К счастью сердце обратя, —
Пушкин, я люблю тебя.

И ты понимаешь, понимаешь наконец, что сокращение Пушгоры, которое коробило твою душу и резало слух, на самом деле несет всегда актуальный философский смысл: «Риsнгоры» – импульс, призыв к движению, побуждение, подталкивание.

Знаешь, какие мысли приходят в Пушкинских горах 19 октября: Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений.

Знаешь, почему Пушкин гений?

Да потому что, если бы он не изобрел язык русского любовного чувства, мы бы с тобой объяснялись в любви языком Тредиаковского и писали на асфальте под окнами возлюбленной что-нибудь типа:

Размучен страстию презлою
И ввержен будучи в напасть,
Прости, что я перед тобою
Дерзну свою оплакать часть.

Знаешь, когда ты стонешь в любовной истоме, что-то шепчешь, так вот: эту истому, стон и шепот придумал Пушкин. Он еще много чего придумал: это когда глаза наполняются странными жгучими слезами, это когда любовники становятся больше, чем любовники, это когда они делаются одной душой, настолько потерянной, так далеко зашедшей в своей панике и неприкрытом ужасе, что вы даже не понимаете, то ли вы занимаетесь любовью, то ли умираете. Это все Пушкин.

Пушкин – изобретатель первого русского самолета любви. И первой русской бомбы любви. Живешь ты, живешь, как подонок. Никакой живешь. А потом к тебе приходит Пушкин, и события начинают развиваться по спирали отречений, ужаса, надежды и мечты. Завтрашний день маячит тенью атомной бомбы, сброшенной с самого высоколетящего самолета, так высоко с неба, что можно притвориться, что ее там нет, что она не падает... пока она не взорвалась, и жизнь, как ты ее знал, никогда больше не оставалась прежней.

Дурак, читай Пушкина.

Пушкинпростовзялиосвободилрусскоесловоотханжества.Отраболепияпередриторикой.ЕслибынеПушкин,читатель,тыникогдабынесказал:«Неостанавливайсязаставьменячувствоватьзаставьменяперестатьчувствоватьзаставьменяоэточудноемгновеньезаставьменязабытьвсечтобылозаставьменябытьсобоюмыизтехсумасшедшихскемнезнаешьтолионизадушатпоцелуямитолипроцитируюткапитанскуюдочкуянетакойплохойатылучшаяfrоsтinтнераsтеслитынечиталапушкинаянаучутебяпушкинузаставьменязаставьменязаставьменяподаримненадеждуединственнуюмнебольшененадомненужнатолькотывесьмирнестоитничегосмогулиялюбитьеесмогуякоготолюбитьпонастоящемуялюблюеезнаюяеебудулюбитьвсегдаэтопростолюбовьэтомы».

Это не ты. Точнее, это ты. И только ты. Это твоя-моя-его-всех страсть-волнение. Волнение за живых людей. Просто-напросто наша боль и любовь. Пушкин сделал так, что кошмары твоей возлюбленной один в один повторяют твои кошмары... Если это не любовь, то тогда это другая история про Пушкина.

Читатель, помнишь, у Пушкина про «вновь я посетил»? Каждый из нас пару раз в жизни появляется на месте преступления – на том месте, где сладко как-то, душераздирающе как-то случилась первая любовь. У всех по-разному. У кого-то в полном воздержании, у других – умирая от соучастия тел. Так или иначе, вы тонете друг в друге. Спрятаться вам негде. Вы попали в плен собственных ощущений, и ничто не может их вытеснить или ослабить. Это все лирика – пушкинская лирика.

Когда ты посещаешь место своей первой любви, вспомни Пушкина.

Любить – значит жалеть

Слова «любить» и «жалеть» в русском языке долгое время воспринимались как синонимы. В нашу жестокую эпоху идут споры о том, является ли сострадание одним из главных признаков любви. В традиционной русской культуре это было очевидным.

«Между прочим, ведь "любить" интеллигентское слово, – утверждает герой Надежды Тэффи. – Народ говорит "жалеть". Как это глубоко и горько». И далее развивает тему: «Во всех западных легендах нечисть, появляющаяся в виде женщины, появляется в самом чувственном и соблазнительном виде... Наша русская нечисть не такова. Она знает, что русскую душу одним телом не соблазнишь. Русскую душу надо брать жалостью. Поэтому что делает русалка? Она плачет... Просто бы сидела или манила, что ли, – иной бы и не подошел. А если плачет, как тут не подойти. Жалко ведь».

Любовью-жалостью любит Соня Мармеладова Раскольникова, а Мышкин – Настасью Филипповну. Впрочем, русские женщины не русалки – нечасто провоцируют на жалость, они сами на нее щедры. Согласно недавно проведенному исследованию языкового сознания, выражение «русская женщина» связано в первую очередь с образом матери. Неудивительно, что реакции женщин на выражение «русский мужчина» аналогичны высказыванию «нечто, что требует опеки и заботы».

Заключения лингвистов совпадают с выводами Г. Гачева: «...русская любовь между мужчиной и женщиной – той же природы, что и любовь к родине. Мужчина от любви к женщине ждет не огненных страстей, но того же упокоения, что дает родина = мать сыра земля. В народной ментальности в отношении женщины к мужчине преобладает материнское чувство: пригреть горемыку, непутевого. Русская женщина уступает мужчине из гуманности, по состраданию души... Не жару, сексуальной пылкости не в силах она противиться – но наплыву нежности и сочувствия».

Такая сила позволяет женщине выступить в роли ангела-хранителя мужчины, проявлять о нем заботу. Подобные отношения во многом связаны с тем, что ее сущности отвечает скорее «любовь-жаление», нежели «любовь-желание». Красота русской женщины – это не столько сексуальная привлекательность, сколько «красота сострадания».

Вспомним культовый фильм «Неоконченная пьеса для механического пианино». Героиня Евгении Глушенко бросается в воду за своим непутевым мужем, чтобы спасти, утешить, окутать любовью-всепрощением.

Впрочем, в последнее время все чаще приходится слышать о том, что «жалость унижает» и что «наша русская женская сердобольность и жалость оборачиваются против нас самих». Сегодня больше суровости и жесткости вносится в отношения, да еще и расчетливость появляется, которая считалась ранее типично западной... У нас «коль любить, так без рассудку». Вмешательство рассудка в подобные дела – новшество.

Какое любовное словечко является самым характерным для русских? Наиболее своеобразное русское обращение – родной, родная. Здесь и теплота, и нежность, и душевная близость. Это словечко говорит о том, что в понимании любви русской культурой сексуальная составляющая – отнюдь не главная.

Впрочем, эмоциональная окраска одного и того же слова может быть различной, в зависимости от контекста. Так, например, в пьесе Островского «Правда – хорошо, а счастье лучше» Барабошева обращается со словом «миленький» ко всем, даже совершенно не симпатичным ей людям. И только в финале, встретив старую любовь, она говорит с нежностью: «Ах ты... миленький!»

«Жжет и губит»

Еще один распространенный русский женский тип, по Лотману, – это демоническая женщина, та, которая разрушает общепринятые нормы и сценарии поведения, опрокидывает все ожидания мужчин. О да, женщина, этот ангел-хранитель, может быть и дьяволом!

В языческой русской культуре, как и во всех архаических культурах, существовал страх перед темным и загадочным женским началом. Взаимный страх и непроницаемость полов были весьма велики. Для того чтобы «обезвредить» невесту, в день свадьбы совершалось специальное банное действо: «смывание красоты», – причем под «красотой» понимались не внешняя пригожесть, а сила девичества, магические свойства, набранные невестой в девичьих ритуалах.

В христианстве существует двойственное отношение к женщине. Женщина по имени Мария спасает человечество, но изначально-то погубила мир женщина Ева.

Женщина опасна. Являясь воплощением чувственности, она прельщает и губит. Любопытны древнерусские «Беседы отца с сыном о женской злобе»: «Аще будет юн муж – она его оболстит, близ оконца приседит, скачет, пляшет и всем телом движется, бедрами трясет, хрептом вихляет и другым многим юнным угодит и всякого к собе прелстит».

В одном из старинных поучений приведен следующий отзыв о прекрасном поле: «Что есть жена? Сеть утворена прелыцающи человека... светлым лицем убо и высокими очима намизающи, ногами играющи, делы убивающи... Что есть жена? святым обложница, покоище змиино... спасаемым соблазн, безисцельная злоба, купница бесовская». В особый соблазн может ввести лицезрение пляшущей женщины: «О, лукавые жены многовертимое плясание! Пляшущи то жена прелюбодейца диавола, супруга адова, невеста сатанинина». Очевиден страх перед земным, плотским началом в человеке.

В своем исследовании «Русский Эрос» Георгий Гачев писал: «Что такое секс, чувственная страсть для ру? В России это – событие; не будни, но как раз стихийное бедствие, пожар, землетрясение, эпидемия, после которого жить больше нельзя, а остается лишь омут, обрыв, откос, овраг. Катерина в "Грозе" Островского зрит в душе геенну огненную и бросается в Волгу; Вера в гончаровском "Обрыве" оправляется от этого, как от страшной болезни, словно из пропасти выходит; Анна Каренина и та, что у Блока, остаются "под насыпью, во рву некошеном...". И вступившие в соитие начинают люто ненавидеть друг друга, страсть становится их борьбой не на живот, а на смерть».

Любовь земная, чувственная в русской литературе обыкновенно грозит ужасными последствиями. Примеров, кроме перечисленных Гачевым, достаточно. Лесковская «Леди Макбет Мценского уезда» из-за любви-страсти вообще убийцей стала, на каторгу пошла, потом утонула. Наташа Ростова была наказана за чувственное увлечение Анатолем, Ларису из «Бесприданницы» А. Н. Островского застрелили, Настасью Филипповну из «Идиота» Ф. М. Достоевского зарезали, Катюша Маслова из «Воскресения» Л. Н. Толстого в Сибирь отправилась, Позднышев из толстовской же «Крейцеровой сонаты» жену убил. Во «Власти тьмы» от греховной страсти произошла целая серия злодейств.

Вот как воспевал любовь русский Серебряный век в лице Константина Бальмонта: «Любовь ужасна, беспощадна, она чудовищна. Любовь нежна, Любовь воздушна, Любовь неизреченна и необъяснима... тайна Любви больше, чем тайна смерти, потому что сердце захочет жить и умереть ради Любви, но не захочет жить без Любви».

Пожалуй, самый главный философ и идеолог русской любви – Федор Михайлович Достоевский. Его противоречивые, мятущиеся героини, жертвы и мучительницы, лишили покоя многих юных – и не только юных – читателей. Бердяев восторженно восклицал: «О любви удалось Достоевскому открыть что-то небывалое в русской и всемирной литературе, у него была огненная мысль о любви». Не о христианской любви здесь речь: «Самая сильная любовь неосуществима на земле, она безнадежна, безысходно трагична, она рождает смерть и истребление». Да, так и говорит один из героев Достоевского предмету своей страсти: «Я вас истреблю!»

Вот, кстати, домашнее задание: попытайтесь вспомнить хотя бы одного западного прозаика, который спел бы в большинстве своих произведений такой исступленный гимн любви.

Достоевскому вторит Блок со своими «Скифами». Он обращается к Западу:

Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!

Эмоции захлестывают поэтов и читателей. Чувство, убеждены мы все, не должно стать обыденным, а для того, по выражению Чехова, русские любят украшать любовь «роковыми вопросами». Начитается человек книжек, и начинает его томить мечта о небывалой, роковой и губительной любви... Как англичанин Клервилль, влюбленный в петербургскую барышню Мусю, в романе Марка Алданова «Ключ»: «Он искал и находил в ней сходство с самыми необыкновенными героинями "Братьев Карамазовых", "Идиота", "Бесов", мысленно примерял к ней те поступки, которые совершали эти героини. В более трезвые свои минуты Клервилль понимал, что в Мусе так же не было Грушеньки или Настасьи Филипповны, как не было ничего от Достоевского в ее среде, в ее родителях. Однако трезвых минут у Клервилля становилось все меньше». Литература, мечты и любовь пьянят и кружат даже самые трезвые западные головы.

Вот еще одна типично русская тема. Земная любовь, венцом не покрытая, – грех и, соответственно, требует покаяния. Прилюдно кается в своем грехе Катерина из «Грозы». Сообщает всему миру о своем блуде Никита («Власть тьмы»). Признается в грехе и добровольно идет на каторгу Нехлюдов – вслед за соблазненной им крестьянкой Катюшей Масловой («Воскресение»). Отметим, что грех между аристократом и простолюдинкой, по мысли русских классиков, всегда приводит к особо тяжким последствиям. Вспомним хотя бы повесть Л. Н. Толстого «Дьявол». Лев Николаевич, сам далеко не равнодушный к прелестям пейзанок, описывает пагубное влечение в самых мрачных тонах.

А бывает, что покаяние даже опережает грех. Впрочем, как известно, кто смотрит на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Итак, XVII век, протопоп Аввакум, к которому приходит исповедоваться девица, виновная в «блудном деле». Она столь соблазнительна, что суровый протопоп держит руку над пламенем свечи, чтобы ценою ожога отвлечься от грешных мыслей. Сходную ситуацию описывает Л. Н. Толстой в повести «Отец Сергий». Монах, мучимый желанием поддаться уговорам распущенной дамы и совершить блудный грех, вместо того рубит себе палец.

Тему иронически продолжает Виктор Пелевин в романе «Т.». Граф Т. не может устоять перед обворожительной крестьянкой Аксиньей. А потому берет в руки топор. Увидев это, Аксинья в ужасе убегает и прячется. Граф зовет ее.

«Не выйду, барин! – отозвалась Аксинья. – Вы топором зашибете.

– Палец хотел рубить, – крикнул он. – Палец, не тебя!

– А зачем палец?

– От зла уберечься!

Аксинья некоторое время молчала – верно, думала.

– А че ты им делаешь, пальцем? – крикнула она наконец».

Вот оно, роковое непонимание между народом и интеллигенцией! Аксинья все-таки убегает, а совестливый граф думает: «Оскорбил эту святую женщину, эту юную труженицу, плюнул ей в душу... Хотя непонятно, что именно ее так оттолкнуло. Совсем ведь не чувствую народной души, только притворяюсь». И продолжает путь с тяжелым сердцем.

Страсть и брак

Конечно, в литературе любовные страсти бушевали сильнее, чем в действительности. В крестьянской и купеческой среде невеста с женихом нередко знакомились уже под венцом. Это Дюма всюду видел амурные безумства («Ярославль славится своими красавицами и пылким темпераментом своих уроженцев: за два года пятеро молодых людей потеряли там рассудок от любви»), а простой народ рассуждал по-другому. Примерно так, как купчиха Барабошева в пьесе Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын»: «Покоряйся воле родительской – это твое должное, а любовь не есть какая необходимая». Правда, в XIX веке на это можно было получить ответ: «Нынче уж совсем другие понятия».

В русской культуре нет пары, подобной Ромео и Джульетте, Тристану и Изольде, Геро и Леандру. Зато есть не менее красивая история святых благоверных супругов Петра и Февронии Муромских. В этой истории не было любви с первого взгляда, роковые препятствия и чувственные страсти обошли ее стороной. Зато была мудрая дева Феврония, целительница. Родилась она простолюдинкой, но муромский князь Петр взял ее в жены, потому что она его вылечила. Об этой паре не скажешь «влюбленные», а только – «соратники», «сподвижники», «близкие люди». Это история не о любви, но о браке.

С древних времен обычай предписывал договариваться о браке родственникам жениха и невесты. Иногда на смотринах обманывали – показывали красивую девушку вместо некрасивой. Жених мог увидеть свою нареченную до свадьбы только один раз. Этому правилу в допетровскую эпоху следовали и цари. Иван Грозный, например, жену выбирал себе сам (перед ним стояли шеренги красных девиц, а он ходил и рассматривал), но, повинуясь обычаю, видел невесту до венчания лишь однажды.

В XVIII – XIX веках появились романтики, которые стали воспевать чувствительность и утверждать, что брак должен совершаться лишь по страстной любви. Но многие могли об этом лишь мечтать.

Служащий дворянин должен был испросить высочайшего позволения на вступление в брак, крепостные крестьяне – получить разрешение помещика. За многих, разумеется, все решали родители. Если родители отказывали детям в благословении, могли отказать и в деньгах. «Я московская барышня, я не пойду замуж без денег и без позволения родных», – трезво оценивает ситуацию Машенька в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты».

Те, кто был готовы во имя любви мириться с лишениями, увозили невесту тайком. Так поступили в юности Афанасий Иванович с Пульхерией Ивановной («Старосветские помещики» Н. В. Гоголя). Так хочет поступить избалованная купеческая дочка Липочка («Свои люди – сочтемся!» А. Н. Островского). Наташа Ростова хочет убежать с Анатолем. Сестра Пушкина, Ольга, убежала из родительского дома и обвенчалась с дворянином Павлищевым.

Вспомним знаменитую картину Пукирева «Неравный брак». Многие знают, что изображенные на нем юная невеста и престарелый жених имели реальные прототипы. И очень немногим известно, что жених этот был старше своей невесты всего на 13 лет и что был он в высшей степени достойным и уважаемым человеком. Художник изображает сложившийся тандем с осуждением – он знает, что невесту принудили к свадьбе, что она любит другого. Это был русский брак. Не любовь.

Члены царской семьи были также обречены на брак без любви. Их свадьбы зависели от государственной необходимости налаживать связи с той или иной державой. Жених и невеста были до свадьбы знакомы друг с другом только... по портретам.

В русской литературе не было персонажа, подобного Дон Жуану, Ловеласу или Вальмону. Не было авантюриста-соблазнителя, подобного Казанове. Зато у нас были поэты. А поскольку они у нас всегда «больше, чем поэты», то женщины их обожали. Даже тех, кто был нехорош собой. Всем известен «донжуанский список» Пушкина. Поэт записал на отдельный листок имена всех женщин, которых любил. Таковых оказалось тридцать семь. Пушкину на тот момент было почти 30 лет. Так как в списке были лишь имена, исследователи до сих пор ведут споры: а это кто? А кто это?

Лермонтов и вовсе был злостным разбивателем сердец. Барышни сходили по нему с ума, отказывали из-за него достойным женихам, а потом оставались с разбитым сердцем. В XX веке любовные истории Блока, Брюсова, Есенина, Маяковского стали легендами.

Только вот любовь и брак у нас всегда были как-то отдельно. Уж как любил Толстой «мысль семейную», а в последние годы жизни частенько думал, как бы вырваться из семейного круга. В браке русским писателям не везло – за исключением, пожалуй, Достоевского, которому уже в зрелые годы судьба послала добрую и преданную Анну Григорьевну Сниткину.

Ну а крестьяне часто смотрели на брак прагматически – дескать, надо женить сына, потому как в доме нужна работница.

«Доля ты, русская долюшка женская»

Здесь самое место поговорить о смирении и долготерпении русской женщины. Эти качества в крестьянской культуре считались главным залогом счастливой семейной жизни.

Часто под венец шли в таком возрасте, когда еще было не до любви. К примеру, няня Татьяны Лариной.

Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.

Няня венчалась в XVIII веке. В 1774 году церковь установила брачный возраст в 13 лет для женщин и в 15 лет для мужчин. В соответствии с императорским указом 1830 года, минимальный возраст для вступления в брак был повышен до 16 лет для невесты и 18 лет для жениха. Разумеется, эти законы далеко не всегда соблюдались.

А если говорить о более ранних временах, то дело обстояло так. Часто возраст новобрачной едва достигал двенадцати лет, а мог быть и еще меньшим. Мальчики были на несколько лет старше. Дольше всего такая низкая возрастная граница сохранялась среди дворянских фамилий, у которых были самые весомые причины не пренебрегать экономическими факторами вроде приданого или сохранения служилого поместья. Датский посол Юст Юль сообщает, что он гостил у одного крупного провинциального чиновника, жене которого было всего одиннадцать лет. Когда брак преследовал политические цели, девочку могли выдать замуж и «младу сущу, осьми лет». «Достаточно яблока и немного сахару, чтобы она оставалась спокойной», – записал свои впечатления о семейных разладах русского человека с юненькой женой «немец-опричник» Генрих фон Штаден в середине XVI века.

А вот теперь пришла пора поговорить о самом распространенном типе – о несчастной русской женщине. Ее участь – терпеть и покоряться. Что бы ни происходило в жизни такой женщины, она редко жалуется, не ждет от жизни ничего хорошего, хотя и считает, что достойна награды за свое терпение. Сформировался этот тип, судя по всему, еще в древности.

Положение женщины в Древней Руси было незавидным. По древнерусскому праву дочери не получали наследства, их нужно было выдать замуж еще при жизни родителей, иначе девушки оказывались без всякой материальной поддержки. Их содержала община, или они должны были нищенствовать. Убийство женщины высокого рода влекло за собой «виру» (штраф) в половину того, что следовало выплатить за убийство мужчины того же ранга. Изнасилование порицалось и наказывалось в случае знатности рода женщины или девушки.

Историк В. Иваницкий в работе «Русская женщина в эпоху домостроя» пишет: «Степень откровенности, доверия в супружестве была низкой. Мужчины боялись своих жен, ожидая от них лжи, подвохов, измен, отравления. Так же мало ценили своих мужей и женщины. Браки редко совершались по любви, взаимного уважения ждать было трудно. Отношения полов понимались часто как вражда двух родов, к каким принадлежали он и она». В свадебных песнях-причитаниях невесты «чужая сторона» – чужой дом, куда ее выдают, – рисуется мрачной и темной, «горем насеянной, слезами поливанной». По крайней мере, в Древней Руси был возможен развод, в этом случае женщина возвращалась в родительский дом. Позже, когда каждый брак стал церковным, оставались только самые радикальные пути выхода из ситуации: убийство, бегство, измена с социально более высоким партнером (муж-крестьянин был бессилен перед боярином) или донос на мужа. Мужьям низших сословий случалось «пропивать» своих жен; весьма часто муж и жена не жили вместе и годами не видели друг друга. Неудивительно, что любовь в русских песнях – всегда любовь на стороне, любовь ворованная. Любовник обозначен положительно, муж и семейная жизнь – отрицательно. Не существует песен о счастливом замужестве.

Тем не менее в древние времена женщины на Руси пользовались некоторой самостоятельностью. Болыпуха (жена отца или старшего сына) имела определенную власть над младшим мужским населением дома. Женский авторитет обеспечивался властью над священным очагом и едой, влиянием на детей, мастерством в изготовлении одежды.

Однако в Московской Руси XV – XVI веков все изменилось. Трудно переоценить влияние на православие России XVI – XVII веков переводной византийско-болгарской литературы, которая развивала взгляд на женщину как на существо нечистое, «сосуд диавольский». Возникла «теремная система». Боярышни коротали век в тереме, в полной изоляции от внешнего мира. Выйдя замуж, женщина не смела никуда пойти без позволения мужа, даже если шла в церковь, и тогда обязана была спрашиваться.

«Положение женщины весьма плачевно, – пишет австрийский дипломат XVI века Сигизмунд Герберштейн. – Они (московиты) не верят в честь женщины, если она не живет взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Они отказывают женщине в целомудрии, если она позволяет смотреть на себя посторонним или иностранцам».

Герберштейн искренне удивляется такому положению вещей, ведь в Европе в это время дамы посещали светские мероприятия и пользовались уважением. Обычаи же московитов представлялись ему дикарскими: «Всем, что убито руками женщины, будь то курица или другое животное, они гнушаются как нечистым. (У тех же, кто победнее, жены исполняют домашние работы и стряпают.) Если они хотят зарезать курицу, а мужа или рабов нет дома, то они становятся у дверей, держа курицу и нож, и усердно просят прохожих мужчин, чтобы те зарезали животное. Весьма редко допускают женщин в храм, еще реже на беседы с друзьями, и только в том случае, если эти друзья совершенные старики и свободны от всякого подозрения».

Положение женщин в Московской Руси со слов иноземцев описывает историк Николай Костомаров в очерке «Домашняя жизнь и нравы великорусского народа в XVI и XVII столетиях»: «По законам приличия считалось предосудительным вести разговор с женщиной на улице. В Москве, замечает один путешественник, никто не унизится, чтоб преклонить колено перед женщиною и воскурить пред нею фимиам. Женщине не предоставлялось права свободного знакомства по сердцу и нраву, а если дозволялось некоторого рода обращение с теми, с кем мужу угодно было позволить, то и тогда ее связывали наставления и замечания: что говорить, о чем умолчать, что спросить, чего не слышать».

В XVI веке священником Сильвестром была написана книга «Домострой», которая, по выражению Даниила Андреева, явилась попыткой «создания грандиозного религиозно-нравственного кодекса, который должен был установить и внедрить в жизнь именно идеалы мировой семейной, общественной нравственности». Предписания «Домостроя» мягче, чем наказы других сочинений, но идеал дома во многом сближался с идеалом монастырской жизни, а роль игумена играл хозяин. Слабой половине человечества предлагалось «спасение через смирение».

Женщин, конечно, угнетали, но сами они, признаться, тоже бывали не сахар, как, собственно, и сейчас. Вновь обратимся к Костомарову: «Иностранцы рассказывают замечательное событие: жена одного боярина, по злобе к мужу, который ее бил, доносила, что он умеет лечить подагру, которою царь тогда страдал; и хотя боярин уверял и клялся, что он не знал этого вовсе, его истязали и обещали смертную казнь. Жена взяла свое. Но еще случалось, что за свое унижение женщины отомщали обычным своим способом: тайною изменой. Как ни строго запирали русскую женщину, она склонна была к тому, чтоб положить мужа под лавку, как выражались в тот век. Рабство всегда рождало обман и коварство».

Крестьянки, в отличие от боярынь, могли свободно ходить по улице, но положение их было немногим лучше. Вот как описывается семейная жизнь в русских песнях (подбор цитат – на совести Ивана Бунина, рассказ «Деревня»): «Все одно, все одно: мачеха – "лихая да алчная", свекор – "лютый да придирчивый", "сидит на палате, ровно кобель на канате", свекровь, опять-таки "лютая", "сидит на печи, ровно сука на цепи", золовки – непременно "псовки да кляузницы", деверья – "злые насмешники", муж – "либо дурак, либо пьяница", ему "свекор-батюшка вялит жану больней бить, шкуру до пят спустить", а невестушка этому самому батюшке "полы мыла – во щи вылила, порог скребла – пирог спекла", к муженьку же обращается с такой речью: "Встань, постылый, пробудися, вот тебе помои – умойся, вот тебе онучи – утрися, вот тебе обрывок – удавися"».

И еще одна цитата из бунинской «Деревни». Описан быт начала XX века: «А дети хнычут – и орут, получая подзатыльники; невестки ругаются – "чтоб тебя громом расшибло, сука подворотная!", – желают друг другу "подавиться куском на Велик день"; старушонка-свекровь поминутно швыряет ухваты, миски, кидается на невесток, засучивая темные, жилистые руки, надрывается от визгливой брани, брызжет слюной и проклятиями то на одну, то на другую... Зол, болен и старик, изнурил всех наставлениями...» Вот так бывает у нас в России: что верно, то и скверно.

В традиционном русском быту бывали и такие вещи, о которых классическая литература скромно умалчивала. Этнографические экспедиции на Русский Север неоднократно отмечали факты... двоеженства.

Слово исследователю А. Б. Морозу: «Первое, что бросается в глаза, – это то равнодушие (а иногда и сочувствие), с которым рассказывается о многоженцах. Подобное явление не вызывает не только гнева или осуждения, но даже и удивления, а наш вопрос, были ли в селе мужчины, имевшие по несколько жен, воспринимается как должное». Крестьяне обычно рассказывают, об односельчанах, «что мужик был женат, а потом привел в дом другую жену». При этом они подчеркивают, что жены жили одной семьей, одним хозяйством.

Причины понятны: «Он взял одну – она ему не родила, взял вторую – тоже, родила третья»; «первая жена она уж заболела...»; «...у него было много скотины. Две лошади было, две коровы было. Этих... два теленка, да одна там не справляласи, старовата стала, а он-то еще дебелый...»; «Дядя, вот он был жонат на одной, а потом привел к ей другую жену. Та уже постарше стала, помоложе навязалась просто».

К вещам, которые сегодня кажутся нам невозможными, крестьяне относились терпимо. Этнографы записали разные варианты этого странного сюжета: «По одним рассказам, муж жил по очереди со всеми женами (Спрашивают: "Как ты успеваешь спать-то?" – "Очередь веду".) По другим, он спал только с одной, более молодой, что рассматривается как ее хозяйственная обязанность. Сексуальные отношения с мужем и деторождение равноценны в таких рассказах уходу за скотом, работе в поле, приготовлению пищи», – сообщает А. Б. Мороз.

К поведению замужних женщин крестьянская мораль относилась очень строго, к вольностям незамужних девиц – по-разному. В большинстве губерний девственность ценилась высоко. Если жених после свадьбы узнавал, что целомудрие невестой не сохранено, на молодую жену могли надеть хомут и в таком виде с позором водить ее по деревне. Обнаружение нечестности невесты редактировало весь ход свадебных ритуалов, радость сменялась всеобщим негодованием и унынием. Однако так было не везде! Исследователь конца XIX века А. Загоровский писал: «Любопытно, что и в теперешней России есть местности и племена, среди которых невинность девушки совсем не ценится. В Мезенском уезде потере девушкой невинности до брака не придается значения, напротив, родившая девушка скорее выходит замуж, чем сохранившая девственность. В Пинежском уезде Архангельской губернии и в уссурийских казачьих станицах на вечеринках имеет место полная свобода половых сношений». А сегодняшние ревнители морали утверждают, что нынешняя молодежь безобразит, а в прошлом все было чинно и целомудренно!

Тут не миновать темы института отечественной гаремности. Не секрет, что у знатных господ вплоть до XIX века имелись крепостные гаремы. Михаил Иванович Пыляев рассказывает о том, как путешествовали такие господа в сопровождении всех своих наложниц, разбивая по дороге шатры и предаваясь там радостям жизни. Помните «Тупейного художника» Лескова? Каждая очередная «избранница» эстета барина представала перед ним в виде «святой Цецилии». Чего только не творилось!

В бунинской «Деревне» рассказано о женщине, которую муж продал барину.

« – Что ж делать-то, – говорила она, легонько вздыхая. – Бедность была лютая, хлебушка и в новину не хватало. Мужик меня, правду надо сказать, любил, да ведь покоришься. Целых три воза ржи дал за меня барин. "Как же быть-то?" – говорю мужику. – "Видно, иди", – говорит. Поехал за рожью, таскает мерку за меркой, а у самого слезы кап-кап, кап-кап...»

Кстати, многим ли известно такое явление русской жизни, как снохачество? Можно только надеяться, что оно было не слишком распространено, но тем не менее хорошо известно и приводило в изумление иноземцев. Что это такое? Откроем записки Франсиско Миранды: «Бытует среди крестьян обычай: отец часто женит своего десятилетнего сына на восемнадцатилетней девушке и сожительствует с нею, пока сын еще маленький, успевая сделать ей трех или даже четырех детей. Мне подтвердили, что такое случается... Поразительнейшая вещь!»

Жан Франсуа Ансело толкует подобные ситуации как помещичий произвол: «Говорят, что когда во владениях какого-нибудь помещика родится намного больше девочек, чем мальчиков, то, получая переизбыток этих неполноценных созданий (основное богатство составляют мужчины), хозяин легко находит выход из создавшегося положения. Достигших зрелости девочек он выдает замуж за принадлежащих ему маленьких мальчиков, а чтобы как можно скорее получить плоды от этих преждевременных браков, поручает отцу мальчика, пока тот не подрастет, выполнять обязанности сына. Говорят, что из всех приказов этот выполняется крестьянами с наибольшей радостью».

Похоже, Ансело в данном случае не прав – крестьяне действовали не по приказу, а по собственной инициативе. Этносоциологический опрос, проведенный Бюро Тенишева в 1890-х годах, отметил случай снохачества в девяти губерниях российской империи. А бывали деревни, где такое творилось почти в каждом доме. В Орловской губернии сельский сход уговаривал молодуху, «чтобы не брыкалась и не фыркала, потому что это у них заведено исстари, не ими, а их стариками, а также Господь приказывает слушаться родителей, не сердить их, а покоряться их власти и их желаниям». Да, есть в России и такие традиции, которые лучше не хранить.

Пушкин в «Истории села Горюхина» говорит о малолетних мужьях в несколько ином аспекте: «Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течение четырех или пяти лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и таким образом, оба пола имели свое время власти, и равновесие было соблюдено». Такое, можно, сказать, равноправие.

Разумеется, в XVIII – XIX веках образованные слои общества полностью переменили стиль обращения с женщинами. Множество историй о самой нежной любви сохранилось в мемуарах и людской памяти. Однако наследие домостроевских времен нет-нет и дает о себе знать в нашей современности.

«Плетка свистнула...»

В Московской Руси считалась нормальной ситуация, когда муж бил жену. Ревность и демонстрация власти над женой воспринимались как привычка и необходимость. Ритуал свадьбы говорит о том же: передавая дочь на руки мужу, отец символически стегал ее плетью, говоря: «По этим ударам ты, дочь, знаешь власть отца; теперь эта власть переходит в другие руки; вместо меня за ослушание тебя будет учить этою плетью муж!» С этими словами он передавал плеть жениху, а тот, приняв плеть, обещал: «Я не думаю иметь в ней нужды, но беру ее и буду беречь, как подарок». Потом закладывал плеть за кушак. Таким образом переходили отцовские права, и муж становился как бы вторым отцом.

Специально в назидание для жены на стене висела плеть, которая называлась «дурак». Нередко глава семейства таскал жену за волосы, раздевал донага и сек «дураком» до крови – это называлось «учить жену». Иногда вместо плети использовались розги, и жену секли, как маленького ребенка. А иногда дубиной били. Всяко бывало.

Побои жены не преследовались и даже «вменялись мужу в нравственную обязанность. Кто не бил жены, о том благочестивые люди говорили, что он дом свой не строит и о своей душе не радеет, и сам погублен будет и в сем веке, и в будущем, и дом свой погубит», – пишет Николай Костомаров. Вспоминается средневековая пословица: «Кто жалеет розгу, тот губит ребенка». Если в XIX – XX веках в культуре главенствовал образ женщины-матери, то ранее, в Московской Руси, – мужчины-отца, который учит и наказывает своих близких, как неразумных детей. «Слово о челяди» (из «Златой Чепи», XIV век) советует бить слуг и жену розгами с нанесением ран – до тридцати; в «Повести о Горе-Злосчастии» находится даже составленная виршами «Похвала розге».

«Домострой» отличается в этом вопросе редкой гуманностью: жену не рекомендовалось бить палкой, кулаком «ни по уху, ни по виденью, чтобы она не оглохла и не ослепла, а только... соимя рубашку плеткою вежливенько побить...». Причем «побить не перед людьми, наедине поучити». Цивилизованно этак. Бить плетью – «и разумно, и больно, и страшно, и здорово».

Анекдотический эпизод из семейной жизни иностранца и русской с небольшими вариациями повторяется у С. Герберштейна и П. Петрея де Ерлезунда. Вот история в исполнении С. Герберштейна: «Есть в Москве один немецкий кузнец, по имени Иордан, который женился на русской. Прожив некоторое время с мужем, она как-то раз ласково обратилась к нему со следующими словами: дражайший супруг, почему ты меня не любишь?" Муж ответил: "Да я сильно люблю тебя". Но у меня нет еще, говорит жена, знаков любви. Муж стал расспрашивать, каких знаков ей надобно, на что жена отвечала: "Ты ни разу меня не ударил". Побои, ответил муж, разумеется, не казались мне знаками любви, но в этом отношении я не отстану. Таким образом, немного спустя он весьма крепко побил ее и признавался, что после этого жена ухаживала за ним с гораздо большей любовью. В этом занятии он упражнялся затем очень часто и в нашу бытность в Московии сломал ей, наконец, шею и ноги». Так как этот случай пересказывается в книгах авторов из разных стран, которые к тому же были в Москве в разное время, можно высказать предположение, что случай этот имел широкую огласку и передавался из уст в уста, подобно анекдоту.

Поэтому повторяющиеся в описаниях замечания иностранцев о том, что русские женщины не могли жить без побоев, подобно рабам, и считали их доказательством любви, не внушают доверия.

Да и сами иностранцы в этом как-то сомневались. Адам Олеарий пишет по этому поводу: «Чтобы, однако, русские жены в частом битье и бичевании усматривали сердечную любовь, а в отсутствии их нелюбовь и нерасположение мужей к себе, как об этом сообщают некоторые писатели по русской хронике, этого мне не привелось узнать. Да и не могу я себе представить, чтобы они любили то, чего отвращается природа и всякая тварь, и чтобы считали за признак любви то, что является знаком гнева и вражды». Относительно истории с немецким (итальянским) кузнецом Олеарий, подтверждая слова автора исследования, рассуждает: «То, что произошло с этой одной женщиной, не может служить примером для других, и по нраву одной нельзя судить о природе всех остальных». Мол, за одну мазохистку все русские не в ответе.

Даже в XVIII веке ссоры и побои не считались, как и в Западной Европе, достаточным поводом для расторжения брака. В качестве примера можно привести семью Салтыковых, принадлежавших к высшим слоям петербургского общества. В 1723 году супруга обратилась к церковным властям с прошением о разводе, мотивируя это тем, что муж бил ее и морил голодом. Во время одной поездки он избил ее до полусмерти, отобрал все принадлежащие ей вещи и скрылся. Муж показал на допросе, что его жена часто проявляла непослушание и что он никогда не бил ее без причины. Разбирательство длилось несколько лет и закончилось тем, что супруга, которой было отказано в разводе, ушла в монастырь.

В крестьянском семейном быту не было такой ситуации, лучшим выходом из которой не считалось бы женское терпение. Если женщина жаловалась крестьянскому сходу, что муж ее бьет, ей советовали потерпеть.

Мужчин в таких случаях к уголовной ответственности не привлекали, разве только дело доходило до тяжких увечий. Да и женщины, судя по всему, жаловались только в самых крайних случаях. Обычно терпели. Жалели своих горемык, особенно пьяниц. Некоторые даже считали побои за особую разновидность ласки: «Бьет – значит любит». Вот такая любовь. Даже в народных пословицах это отразилось: «Люби жену, как душу, тряси, как грушу». Потому что «жена не горшок, не расшибешь». Тем более битье-то – это не просто битье, а «учение», оно ж на пользу: «Чем больше жену бьешь, тем щи вкуснее».

Просвещение принесло свои плоды: образованные господа перестают бить женщин. Во многих же слоях общества продолжает царить патриархальная простота нравов. Героиня Островского Фетинья Мироновна даже гордится своим богатым житейским опытом: «Почему я умна? Потому я женщина ученая». И с чувством удовлетворения, даже с гордостью рассказывает о своем ученье: «Чем я только не бита! И поленом бита, и об печку бита... только печкой не бита».

В советские времена многие худшие традиции получили свое продолжение. Кому не известны истории из жизни соседей ли, дальних знакомцев о том, как пьяный муж бьет жену! На фоне этих безобразий русский человек смеется над близкими ситуациями из голливудских фильмов, в которых к несчастной женщине срочно несется полиция, нарядная, в цветомузыке. У нас в стране не принято вмешивать блюстителей порядка в свои семейные разборки. О, эта русская душа...

Профессор Даниэль Ранкур-Лаферьер вспоминает чудовищный, по его мнению, случай, свидетелем которому он стал в Ленинграде в семидесятых годах XX века. Мужчина ударил свою спутницу, и этот поступок не вызвал протеста ни у окружающих, ни у самой женщины.

Как тут провести грань между кроткой, смиренной любовью-прощением и бытовой забитостью? Ведь может случиться и так, как в стихотворении Некрасова:

И в лице твоем, полном движенья —
Полном жизни, покажется вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный, вечный испуг.

Сегодня у русской женщины терпенья убавляется. А при некоторых монастырях в глубинке открылись особые приюты для жен с детьми, которых бьют мужья. Такие маленькие женские общинки. Не любит наша соотечественница судиться, свои права отстаивать. Она лучше уйдет – вот главный женский ответ на несправедливость. Только где найти убежище? Что ж, хорошо, хоть Церковь дает приют тем, кому некуда больше идти.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

СУНЬ КЭ-ОУ ПЫТАЕТСЯ ДОБИТЬСЯ РУКИ ФАНЬ ЯНЬ, СТАРАЯСЬ СТЕРЕТЬ ПАМЯТЬ О ЮЕ, ФАНЬ ЯНЬ ПРОСИТ КЭ-ОУ И ТЭ ДЭ

В любовной арифметике русский человек прибавляет один к одному, и никогда не получается пять. Девятнадцать получается. Кусочек веревки. Даже кашалот. Но никогда не получается двадцать один.

Дадим самим себе еще один бесплатный талон на попытку. Итак: ты плюс я равняется... Четыре или вечность. Что же, неплохо получилось. Правильный ответ: небо.

Все, о любви больше не говорим. Почти нечего о ней говорить. Правильный ответ: небо. Или девятнадцать. Или вечность.

Теперь прозвучит главный тезис: в русской культуре с любовью все как-то не так выходит, потому что мы все почти китайцы.

Сколько бы ни твердили о глобализации, политическая повестка современной России настаивает: «Будем как китайцы». Во всем: в работоспособности, поисках дао. А вот сердечная смута пусть останется русской.

Наша Россия находится в постоянном поиске своей Китайской стены. Вспомним программу русского сепаратизма в версии А. Грибоедова: «...хоть у китайцев бы нам несколько занять премудрого у них незнанья иноземцев». Связано это с нашей боязнью утратить самобытность и ощущением угрозы прерывания традиции. Г. П. Федотов в работе «Россия и свобода» настойчиво проводит историко-культурную параллель: «Россия (кроме Китая) была единственной страной, в которой дворянство давалось образованием».

Много еще чего было сказано о геополитической и философской рифме Россия – Китай. Немало мы иронизировали над своим соседом, а сколько всякой всячины мы оттуда импортировали.

У нас, в России, к примеру, вроде и политика в наличии, и культура есть, а с политической культурой полный провал, поэтому в поисках авторитетных аксиом мы обращаемся к словарю китайской философской алхимии. У наших депутатов «Книга перемен» соседствует с Конституцией России. А как еще объяснить очередную зиму, неурожай, дефолт, если не принадлежностью к эпохе катастроф?!

Популярная недавно в нашем Отечестве мода на «экологию сознания» является не чем иным, как дурно прочитанным фэн-шуй – китайской моделью равновесной космоэнергетической взаимозависимости.

Или вот еще: наше доверие к традиционной китайской медицине. Мы верим в чудо медицинской практики Поднебесной, хотя у нас самих есть ой какие полезные травы, но в китайские рецепты верится больше. Разъедает нас русское фаустианство – сомнение во всем: в целебных свойствах сережечных липовых почек, невинной ромашки, лопоухого подорожника, даже в самом душедробительном русском фаустианстве. А вот китайцы не сомневаются в собственных травках-былинках, в каждой видят панацею, а вот если еще иголочками уколоться, да еще ушу присовокупить – будет ой как здорово.

Ой, как телесно постно.

Ой, как сексуально!

По порядку. Начнем с постненького тела. Неоценим вклад Китая в русский телесный стандарт. Пропорции 90-60-90, конечно, не китайцы придумали, но подсказали россиянкам, как добиться гармонии. Всякие, непременно, натуральные средства типа «Как-Ай», «Срущая ласточка» и «Пингвин без задницы» были мифологизированы отечественными модницами в качестве панацеи.

Скажем и про это, что называется, про это самое. О сексе у нас в России, всегда как-то или стыдливо, или публично грязно. Конечно, многие из нас перелистывали индийскую «Камасутру» и пытались ее как-то на практике применять. Плоховато выходило: за технику американский судья из сострадания мог четверочку поставить, а вот за эмоцию – только единицу. Стараемся, стараемся, даже обязательную камасутрину программу кому-то удается выполнить, а вот с удовольствием душевным плоховато выходит. Кстати, это только мы, русские, жаждем, чтоб и в штанах-юбках все было на отлично, при этом чтоб душа смыслами наполнилась.

Вот тут и понадобились русскому человеку познания в китайском эросе. Стали всякие трактаты Поднебесной сексуальными самоучителями по перестройке русского сознания, разочаровавшегося в сказках «Камасутры».

Если подумать, что мы имели... Русский эрос – это «вечный Платон» в пересказе западноевропейских романтиков и в комментарии отечественных писателей про то, как каким-то негодяям живется весело-вольготно на Руси, про то, как делом нужно заниматься, о том, как вечность в таблицу умножения уложить... Обо всем русский эрос. Только не о любви.

А как китайский трактат прочитал – тут сразу все ясно стало. Целуешься – и знаешь, что ты не просто анонимный Иван Иванов, а активное энергетическое начало ян, а возлюбленная твоя (эх, имя запамятовал) – это женское немыслительное, но космогоническое инь. Понимаешь, что все не просто буйство недисциплинированной органики «встретились – разбежались», а психосоматическое единство систем. И телу здорово и душе спокойно.

А когда до публикации твоего чувства доходит, то тут вообще все как-то философски получается. Бежишь, счастливый, к первому попавшемуся забору и выводишь иероглифический отчет: «Ян + инь = фэн-шуй».

Кстати, а как мы по-китайски природу любим – просто пальчики оближешь. Взять хотя бы популярный некогда, да и сейчас отчасти «Клуб самодеятельной песни». Вот где раздолье для философствования. Русской классической культуре не известен этот немотивированный практическими соображениями поход в лес с целью спеть про любовь. Где искать корни-истоки? Конечно же в китайской мудрости. Эти все лесные песни про любовь – не что иное, как отечественная интерпретация дао – пути. При этом, как у нас, у русских, принято, мы все подверстываем под отечественный балалаечный лад. Песенки про «солнышко лесное», «зеленую карету» нарушают естественные пропорции между организованным ландшафтом и тематикой чувствоизлияния. Мы воспринимаем природу не по-китайски – не как разумную норму-оптимум (мин), а как декоративный «уход в себя».

Литература свидетельствует: дай русскому человеку карту звездного неба и прикажи: «Вот тебе бесконечность, дружок, выкрои из нее хоть кусочек любви», и он докажет, что именно он фэн-шуйный луч света в темном царстве.

Пора взглянуть на любовный конфликт литературы матушки-России раскосыми глазами китайского соседа.

Так и не укоренившийся в России фэн-шуй все же подсказывает набраться храбрости и поведать о том, что в Китае почти все китайцы – и даже русская литература там китайская. Чуток поговорим о китайских переводах русской классики.

Начнем с Островского. Первой переведенной пьесой Островского на китайский язык стала «Гроза». Перевели ее в 1921 году непосредственно с языка оригинала (что очень важно!), так как часто русская словесность переводилась с языков-посредников. С этого времени «певца Замоскворечья» начинают активно издавать.

В 1947 году драматург Чэнь Бай-чэнь переработал пьесу «Бесприданница» и под названием «Любовь над обрывом» (кстати, читатель, обрати внимание на слово «любовь», в русском оригинале доминирует социально-экономический аспект) выпустил ее отдельной книжкой. Сюжет и герои пьесы Островского стали китайскими.

«Китайское» содержание пьесы «Любовь над обрывом» по либретто «Бесприданницы» таково: лето 1945 года, накануне разгрома Японии. Чунцин (наш Бряхимов) задыхается от зноя. Южный берег Янцзы (наша Волга) благодаря близости гор и реки считается прохладным местом. Управляющий торговой фирмой Юй Ю-нань (наш Паратов) по рекомендации своих приятелей Ван Ци и Ху Цзыюня (наши Кнуров и Вожеватов) тоже отправился на южный берег присмотреть себе дом, и когда он обнаруживает, что поблизости живет молоденькая и красивая студентка Фань Янь (наша Лариса Огудалова), то решает приобрести в этих местах дачу.

Фань Янь учится музыке. Она молода и наивна. Большое влияние на нее оказывает ее старшая замужняя сестра Фань Цзе (заменитель Хариты Игнатьевны). Мелкий чиновник Сунь Кэ-оу (наш Карандышев) тщетно пытается добиться руки младшей. Юй Ю-нань начинает оказывать знаки внимания Фань Янь. Он дарит девушке пианино, завоевывает ее расположение и пылкую любовь.

– Ничего себе! – скажет Белинский.

– Никогда бы не подумал! – скажет Добролюбов.

– Вот это да! – скажет Чернышевский.

Сообщение о капитуляции Японии. Цены на товары стремительно падают. Страх Юя потерпеть убытки и желание нажиться на победе приводят к решению немедленно, в ту же ночь, самолетом вылететь в Шанхай. Фань Янь он бросает. В течение года Сунь Кэоу пытается добиться руки Фань Янь. Стараясь стереть память о Юе, Фань Янь просит Кэ-оу немедленно увезти ее из Чунцина в Лэшань (вероятно, наша Кострома). Сунь настаивает на том, чтобы провести церемонию помолвки в Чунцине. Помолвка назначается на следующий день. В этот момент из Шанхая (видимо, из нашей Москвы) возвращается Юй Ю-нань.

Любовь Фань Янь к нему вспыхивает с новой силой. Они тайком отправляются в Чунцин. После счастливо проведенной ночи с Фань Янь Юй снова исчезает, покинув ее навсегда. Узнав о случившемся, Кэ-оу в гневе решает отомстить Ю-наню. От угрызений совести Фань Янь кончает с собой. А Юй, оставив бесприданницу, вернется в Шанхай, где сделает блестящую партию, получит за женой большое приданое и обогатится за счет победы над Японией. Уф, переведем дыхание.

Порассуждаем. Хоть и есть в названии китайской пьесы слово «любовь», оно тоже ничего не значит, как и в русском оригинале. Что в Китае, что в России чувство как-то второстепенно. Все что угодно, главное – деньги, социалка, опять деньги, а чувство где-то там – далеко от Чунцина или Костромы.

Чехову повезло так же – ни больше ни меньше. Его переводили с английского и японского языков. Известен даже факт переложения пьес Чехова и издания их в виде рассказов. В книгу «Пьесы А. П. Чехова», которую подготовил к публикации в 1948 году Сяо Сай, вошли пересказы 12 драматических произведений. Названием некоторых послужили реплики действующих лиц: «Ни любви, ни ненависти, ни великодушия!» («Иванов»); «Зачем я живу?» («Трагик поневоле»); «Холодно, холодно, холодно!» («Чайка»). Многие переводы заглавий, как правило, слишком длинны и часто невразумительны: «Замок и ключ» («Медведь»); «Спор о Воловьих Лужках и охотничьих собаках» («Предложение»); «Счастливейшие дни и скандалистка не ко времени» («Юбилей»); «Уговор, доброе имя, опьянение и бегство» («Свадьба»); «А ты еще любишь дядю Ваню?» («Дядя Ваня»); «Три сестры плывут по течению» («Три сестры»); «Кто вырубил вишневый сад?» («Вишневый сад»).

В подобном переложении был свой резон: китайские читатели получили возможность в одной книжке сразу же познакомиться с содержанием чуть ли не всей драматургии Чехова. В Китае довольно широко популяризировались произведения иностранных писателей в огрызках, переложениях, пересказах, в виде книжек-картинок.

Произнесем с радостной патетикой: любят в Китае нашу словесность! Усилим скорбной репликой: как же они эту словесность китаизировали! Заручимся примерами других переводов названий русских произведений на китайский язык. «Капитанская дочка» – «Сон бабочки среди цветов». «Метель» удачно озаглавлена в переводе «Снег – сват». «Дубровский» назван «Месть и встреча с красавицей», «Бэла» Лермонтова – очень причудливо – «Памятник с серебряными пуговицами».

– Ничего себе! – скажет Белинский.

– Никогда бы не подумал! – скажет Добролюбов.

– Вот это да! – скажет Чернышевский.

Толстого китайцы любили переводить. Вот примеры: «Кавказский пленник» – «Дьявол» (под заголовком «Грань человека и дьявола»), «Крейцерова соната» – «Страсть и ненависть» (иной перевод – «Позднышев убивает жену»), «Воскресение» – под заголовком «Сердце в плену», «Детство, отрочество и юность» – «Убеждение личным примером».

Довольно всех этих китайских переводческих радостей. Хотя... Читатель, ты почувствовал, как много эротики в китайских переводах русской классики? Как это все звучит приятно для уха и сердца – «Сон бабочки среди цветов»! «А ты еще любишь дядю Ваню?», «Страсть и ненависть», «Сердце в плену». Сколь много в них поэзии, ожиданий, мечты. Эх! Нам бы такое...

Пора подводить совсем неутешительные любовные итоги. Хочется читателю узнать из книжки русской что-нибудь про первое и всегда единственное чувство, а наш, русский, писатель тебе расскажет про мировые проблемы, неразрешаемые дилеммы, чувственные казусы. В итоге ощущаешь себя Ли Чжун-сю на свидании с Сунь Кэ-оу. Бр-р-р-р.

Что же остается делать?! Правильный ответ: небо. Или девятнадцать. Или вечность. Но лучше: любовь.

Надо любить, читать книжки, жить, пытаться сквозь толщу психологических и философских рассуждений рассмотреть себя. И ее, единственную.

А пока громко, по-русски, произнесем: «Слава русской литературе! Слава чань-буддизму!»

Пусть у нашего русского чувства все будет фэн-шуй.

Девушка с веслом

В революционные годы многим казалось: новый социальный строй вызовет глубокие перемены в отношениях между полами, искоренит все человеческие несовершенства и даже изменит представление о красоте. Долой изнеженную хрупкость, долой купеческую пышность! Женщина и мужчина должны были стать в равной мере спортивными, здоровыми, сильными – как иначе коммунизм построишь? Известный сексолог И. С. Кон утверждает: «Советский тоталитаризм, как и всякий иной, был по своей сути мужской культурой». Доказательства этому легко найти в эпохе 1930-х годов, которая отличается «обилием обнаженной мужской плоти» – парады с участием полуобнаженных гимнастов, многочисленные скульптуры спортсменов, расцвет спортивной фотографии. Не построенный культовый Дворец Советов должны были украшать гигантские фигуры обнаженных мужчин, марширующих с развевающимися флагами в руках.

Исследователь отмечает: «В отличие от нацистского, в советском искусстве гениталии всегда закрыты, его телесный эталон больше напоминает унисекс. Но этот "унисекс", как в эстетике, так и в педагогике, был сильно маскулинизирован». Советское «равенство полов» молчаливо предполагало адаптацию женского тела к традиционному мужскому стандарту. Иначе не могло быть: все одинаково работают, все готовятся к обороне, никаких особых женских проблем и т. д. Это отразилось и на канонах изображения женщин в советском искусстве. Сегодня мы назвали бы знаменитую парковую «девушку с веслом» мужеподобной. Скульпторы и художники, изображая женщин, акцентировали внимание на широких плечах, выступающих мускулах, крепких руках и ногах. Равенство полов вело к их сходству. Взгляните на широкие улыбки, уверенные лица этих крестьянок и спортсменок – никакой женской робости, застенчивости, уступчивости. Эти труженицы словно говорят: «Будем как мужчины».

Однако все не так просто: «гипертрофия одних "маскулинных" ценностей (коллективизм, дисциплина, самоотверженность), – рассуждает И. С. Кон, – достигалась за счет атрофии других, не менее важных черт – энергии, инициативы, независимости и самостоятельности». Это, наряду с безотцовщиной послевоенных лет, превалированием женщин-учительниц в школе, обернулось подавлением мужского начала в нашей стране. Мальчики начали чувствовать себя подавленными и затерянными в бабьем царстве, тем более что женщины вокруг были все как на подбор – доминирующего типа, сильные, уверенные в своей правоте – ну, словом, воспитанные как мужчины.

Проблема «феминизации мужчин» и «маскулинизации женщин» появилась на страницах советской массовой прессы в 1970-х годах, начиная со статей И. С. Кона в «Литературной газете». С тех пор споры не затихают.

Немногочисленны варианты компенсации мужчинами своей слабой маскулинности: желание выглядеть сильным и агрессивным мужиком, утверждение себя в пьянстве, драках, жестокости, практике социального и сексуального насилия.

Оборотная сторона покорности и покладистости в общественной жизни – жестокая тирания дома, в семье, по отношению к жене и детям.

Социальная пассивность и связанная с нею выученная беспомощность компенсировалась отказом от личной ответственности и бегством в беззаботный игровой мир вечного мальчишества. Такие мужчины навсегда отказываются от личной независимости, а вместе с нею – от ответственности, передоверяя социальную ответственность начальству, а семейную – жене.

В итоге недовольны оба пола. Женщины патетически вопрошают «Где найти настоящего мужчину?», а мужчины сетуют на исчезновение истинных женщин.

Русские кинематографические истории любви семидесятых – восьмидесятых годов XX века изобилуют образами непутевых мужчин и сильных женщин. Пьяницу-сантехника («Афоня») спасает любящая медсестра. Герой фильма «Полеты во сне и наяву» мыкается в поисках спасения. Немолодой безвольный переводчик мечется между двумя женщинами («Осенний марафон»). Персонаж, сыгранный Виталием Соломиным в «Зимней вишне», постоянно не оправдывает надежд своей возлюбленной.

В то же время никого не удивляет, что героини любят этих «неправильных» мужчин. Фильмы поздней советской эпохи в один голос воспевают иррациональность чувства. Любовь, показанная в этих кинолентах, неизменно усложняет жизнь. Чувство мятежно, оно не подчиняется никаким законам, прежде всего – законам логики, и потому вполне безобидные лав-стори казались в то время слегка диссидентскими. Подвыпивший романтик Женя Лукашин торжествует над практичным и серьезным женихом Ипполитом («Ирония судьбы»). Обаятельный и безответственный герой Виталия Соломина одерживал верх над положительным и обеспеченным иностранцем в исполнении Ивара Калныньша («Зимняя вишня»). Апогея эта тема достигает в «Забытой мелодии для флейты» Эльдара Рязанова. Влюбленность чиновника-героя в медсестру оборачивается бунтом против системы. Потому что любовь – территория свободы. Ну-ну...

Попытка счастья

Куда более прагматичен XXI век. Как бы ни хотелось самым восторженным мужчинам увидеть в современных русских девушках духовных наследниц Настасьи Филипповны, ничего не получится. Наши современницы перестали грезить о несбыточной любви, активно ищут земного счастья. А счастье, решили они, немыслимо без материального благополучия. Одни с мужским упорством овладели профессиями и начали зарабатывать деньги, другие занялась поиском состоятельных мужчин.

Бытовые тяготы, которые выпали на долю наших женщин в постперестроечное время, открытие границ, многочисленные международные конкурсы красоты заставили русскую женщину сменить приоритеты. Видя, какую тяжелую жизнь прожили их матери, девочки стали искать счастья в замужестве. Идеальными мужчинами им казались богатые русские и практически любые иностранцы. Гламурные журналы научили девушек манипулировать окружающими.

Образ жертвенной женщины вытесняется женщиной-игрушкой, женщиной-призом. Социологи отмечают, что образ красивой, успешной, образованной, белокожей россиянки позиционируется как товар, который-де не оценили на внутреннем рынке. Брачные агентства и сами женщины наперебой рассказывают о достоинствах русских невест. Стать содержанкой у богатого мужа – мечта многих россиянок, уставших от ежедневной борьбы за существование.

Тем не менее демографические исследования и социологические опросы свидетельствуют о понижении ценности брака как такового. Возраст вступления в брак повышается и у женщин, и у мужчин. Средний возраст российской невесты в первом браке, по самым последним оценкам, приближается к 24 годам – недавно он составлял 21 – 22 года. В Эстонии, Венгрии, Хорватии и Чехии этот показатель равен 25 годам. В западных странах «нормальный» возраст первого замужества составляет 26 – 28 лет и продолжает увеличиваться (в Швеции, к примеру, он преодолел 30-летнюю планку).

В России уходят в прошлое ранние браки, стимулированные добрачной незапланированной беременностью. Что касается внебрачных рождений, то если в 1980 году у матерей до 20 лет доля внебрачных рождений в общем числе рождений составляла 18,7 %, в 1990 году – 20,2 %, то в 2004 году – 47,3 %. Традиционное прикрытие добрачного «позора» скоропалительным браком получает все меньшее распространение.

Социологи фиксируют решительный отказ от традиционного отношения к замужеству как безальтернативному пути для успешной самореализации девушки. По результатам последних опросов, выходит, что «хорошая работа» более важна для ее будущего, чем «удачное замужество». Отдавая предпочтение либо удачному замужеству, либо хорошей работе, опрашиваемые могли исходить не только из ценностных соображений – как, к примеру, строить свою жизнь женщине, где себя реализовать. Многие руководствовались прагматическими мотивами – стратегией, которая сегодня приносит больший выигрыш. Однако, даже если дело только в прагматизме, то это еще больше убеждает нас, что патриархальные устои – представление об обязательности брака как социальной норме – разрушены почти до основания.

Стиль одежды большинства молодых русских женщин очень женствен, наводит на мысли о любви и чувственных радостях. Лишь некоторые наши соотечественницы носят одежду в стиле унисекс, как бы показывая всем видом, что готовы жить в мужском мире и общаться на равных. Эмансипация – роскошь не по карману русской женщине, которая находится в условиях жестокой борьбы за выживание. А красота, как говаривали герои Достоевского, – страшная и ужасная сила. Оружие. И сексапильность, и кокетство – тоже оружие. Красивую женщину лучше примут, реже обидят, чаще пожалеют, проявят больше внимания. Не может она в нашем суровом мире выглядеть как «свой парень».

Многих иностранцев приводит в недоумение: почему русская женщина всегда при полном макияже, на высоких каблуках, в соблазнительной одежде? Одни считают, что причиной является неуверенность в себе, другие – стремление привлечь мужчину. Женщина сигнализирует о том, что она принадлежит к слабому полу: «Смотрите, мол, я существо слабое, беззащитное, на тоненьких шпильках, я не создана для борьбы, будьте со мной помягче...» Многие дамы подтвердят, что этот прием прекрасно работает во многих ситуациях. Потому что настоящий сильный мужчина не станет сердиться на эфирное создание...

Финская журналистка Анна-Лена Лаурен пишет, что, работая в России, стала подчиняться местным правилам поведения и дресс-коду, а потому сменила спортивные туфли на женственные сапожки, куртку – на приталенное пальто и даже стала пользоваться макияжем. При этом она уверена, что ей все равно не стать такой красивой, как русские женщины.

Потому что наши, русские, не симулируют женственность – это их истинная сущность. А всякие там томные взгляды и длинные ногти – только внешние проявления, которые, можно допустить, делают зримой душу настоящей женщины.

«Белолица, черноброва»

А действительно ли так красивы наши русские женщины? Или это только один из многочисленных мифов о России?

Русская литература и живопись создали множество портретов славянских красавиц, полных и стройных, блондинок и брюнеток. Белая кожа, румяные щеки, черные брови, толстая и длинная коса – главные признаки женской красоты в фольклоре.

По русским эстетическим канонам XVI – XVII веков красота женщины в немалой степени состояла из дородности. Для того чтобы поправиться, представительницы слабого пола натощак выпивали водки. По словам Костомарова, русские мужчины любили женщин с длинными ушами, поэтому некоторые из них вытягивали себе уши специально.

Посмотрим на русских женщин глазами иностранцев. Иоганн Корб в XVII веке писал: «Женщины в Московии имеют рост стройный и лицо красивое, но врожденную красоту свою искажают излишними румянами; стан у них также не всегда так соразмерен и хорош, как у прочих европеянок, потому что женщины в Московии носят широкое платье, и их тело, нигде не стесняясь убором, разрастается как попало».

Адам Олеарий отмечает, что женщины среднего роста, в общем, красиво сложены, нежны лицом и телом. С ним соглашается и Петр Петрей де Ерлезунда, причем в его описании явно можно почувствовать восхищение русской женщиной, ее красотой: «Что касается женщин, они чрезвычайно красивы и белы лицом, очень стройны, имеют небольшие груди, большие черные глаза, нежные руки и тонкие пальцы». Несколько иную точку зрения высказывает Яков Рейтенфельс: «Внешний вид женщин несколько более изящен (чем мужчин), но лицо у них круглое, губы выдаются вперед...» Затем он все-таки добавляет со снисхождением: «Хотя не могу отрицать того, что и у русских встречаются свои Венеры».

В чем точно у мужчин – наблюдателей прошлого – не было разногласий, так это в том, что русские женщины злоупотребляли косметикой. Об этом пишет Костомаров: «Женщины, сами по себе красивые, белились и румянились до того, что совершенно изменяли выражение своего лица и походили на размалеванных кукол». Вот что говорил по этому поводу в XVII веке голштинец Адам Олеарий: «В городах женщины румянятся и белятся, притом так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригорошнею муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску. Они чернят также, а иногда окрашивают в коричневый цвет брови и ресницы».

Нельзя сказать, что европейки вовсе не пользовались косметикой, но они делали это так искусно по сравнению с русскими женщинами, что европейские мужчины не замечали белил и красок на лицах своих жен. Вдвойне удивляло иностранцев, то, что русские женщины пользовались косметикой не тайно от своих мужей, а наоборот, «едва ли не самый беднейший во всей земле мужчина покупает жене румяна и краски», пишет Костомаров. На Руси считалось вполне обыденным, когда муж ехал на базар, чтобы купить своей дражайшей половине белила, мази, притирания. По свидетельствам некоторых иностранных путешественников, необычным было как раз неупотребление русскими женщинами косметики. Даже если женщина от природы красивее, чем после нанесения румян, она должна была краситься по моде, чтобы вид естественной красоты не затмевал искусственной и чтобы не подвергнуться насмешкам.

Со слов Олеария Костомаров приводит такой случай: «При Михаиле Федоровиче одна русская боярыня, княгиня Черкасская, красивая собою, не хотела румяниться, так тогдашнее общество издевалось над нею; так силен был обычай; а между тем церковь его не оправдывала, и в 1661 году новгородский митрополит запрещал пускать в церковь набеленных женщин».

Подтверждение этому случаю находим у Якова Рейтенфельса: «Обыкновение румяниться считается, в силу привычки, столь необходимым, что женщину, не пожелавшую покрасить свое лицо, сочли бы за надменную и стремящуюся отличиться перед другими, ибо она-де дерзко считает себя достаточно красивою и нарядною и без краски и искусственных прикрас».

Англичанин Джайлс Флетчер дает свое объяснение чрезмерному употреблению косметики русскими женщинами; он полагает, что женщины, белясь и румянясь, стараются скрыть таким образом дурной цвет лица, который приобретают из-за жарко натопленных печей в помещениях и из-за мороза. Очевидно, англичанин не знал, что от мороза бывает здоровый румянец.

А мужья, пишет Флетчер, радуются, что из страшных женщин они превращаются в красивые куклы. От краски морщится кожа, и они становятся еще безобразнее, когда ее смоют. Так же объясняет факт и английский поэт Турбервилль, упоминая о том, что женщины красят закопченную, смуглую кожу. Рейтенфельс отмечает, что русские женщины, приближаясь к старости, имеют лица, изборожденные морщинами, потому что всю жизнь неумеренно пользовались косметикой.

Самый радикальный пример того, как красились русские женщины, приводит швед Петр Петрей де Ерлезунда. Он пишет, что женщины не только лицо, но и глаза, шею и руки красят разными красками, белою, красною, синею и темною: черные ресницы делают белыми, белые опять черными или темными, и проводят линии так грубо и толсто, что всякий это заметит. С точки зрения европейца, это настоящее варварство. Отметим, кстати, что и сегодня наши соотечественницы интенсивнее пользуются макияжем, чем их западные сестры.

Что шокировало иностранцев более всего в русской моде, так это обычай чернить зубы. Придворный медик Коллинз объяснял это тем, что от нехватки витаминов и кальция зубы теряли белизну и женщины пытались вернуть ее ртутными препаратами. Через какое-то время портились зубы – и здоровье в целом. Вот тогда все зубы решительно натирались каким-то черным веществом, чтобы придать им одинаковый вид. Правда, эта мода продержалась не более пятидесяти лет, чуть захватив часть XVIII века.

В XVIII веке образованные русские женщины начинают одеваться по-европейски, затягивать талию. Все же нередко русские предпочитают пышнотелых женщин – вот, например, лесковские герои: «...Любим, чтобы женщина стояла не на долгих ножках, да на крепоньких, чтоб она не путалась, а как шарок всюду каталась и поспевала ...» Да и Кустодиев создал целую галерею русских Венер, чьи прелести поистине необозримы.

Мода на тот или иной тип внешности колебалась. Сама по себе она может немало рассказать об умонастроениях общества. Говорят, обладательницы узких бедер и мальчишеской фигуры пользуются большим успехом в эпохи кризисов, ширококостные – во времена стабильности. Так бессознательно выражается желание или нежелание мужчин обзаводиться семьей и детишками. Заметим, что социалистическое и нацистское искусство предпочитало изображать крепко сбитых женщин, которые должны были рожать славных солдат.

Сегодня наши молодые соотечественницы любой ценой стремятся обрести не только стройность, нет – даже худобу. Любая купчиха XIX века только плечами бы пожала. Ведь еще сто лет назад могла считаться комплиментом фраза: «А вы пополнели, похорошели!» Впрочем, не будем обобщать. Настасья Филипповна, самая знаменитая красавица Достоевского, худощава. Хотя это и не говорит о вкусах самого Достоевского. В письмах он постоянно советует своей жене пополнеть.

Вот мнение француза Жана Арсена Франсуа Ансело (XIX век): «Привыкнув к особенному складу их лиц, начинаешь находить определенное очарование в живости черт, остроте взгляда, разнообразии выражения. Пестрота ярких цветов и украшений их национального костюма очень живописна, однако эта одежда лишает женщин природной грации и элегантности, так как по варварскому обычаю талия поднята к подмышкам». Маркизу де Кюстину также довелось видеть среди простонародья «несколько женских лиц совершенной красоты». Он особенно отмечает «прелестные, почти античные линии рта». Взыскательного маркиза также огорчает одежда, которая отмечена «полным отсутствием кокетства».

С тех пор славянки, судя по всему, заметно похорошели. Восторгам современных западных мужчин нет пределов. Впрочем, уже вскоре после революции 1917 года многие европейцы имели возможность любоваться русскими красавицами. Дворянки, представительницы особой аристократической породы, работали «манекенами» на европейских показах мод. Именно тогда на Западе в полной мере оценили русскую красоту.

Французский писатель Фредерик Бегбедер в романе «Идеаль» пишет: «Русская красота не сводится к литературе и лесам, основной ее параметр – женщины. Американки слишком здоровые, француженки слишком капризные, немки слишком спортивные, японки слишком покорные, итальянки слишком ревнивые, англичанки слишком пьющие. Остаются русские. Весь мир наслышан о властирусских женщин; именно поэтому им отказывают в визах. Женщины всех национальностей ненавидят их, потому что красота несправедлива, а против несправедливости следует бороться».

Иностранцы выделяют красоту как наиболее значимую характеристику русской женщины. Мы слышим и читаем такие высказывания: «Русские женщины даже не просто красивы, они безумно красивы, настолько красивы, что словами это не объяснишь», «Я часто езжу по Европе, видел много симпатичных женщин, но теперь я понимаю, что такие, потрясающе обаятельные и женственные, есть только в России». Красота раскрывается через привлекательность, обаяние, очарование, сексуальность, изысканность, элегантность. Очень значимой оказывается женственность: «Русские женщины красятся и держатся более женственно, чем швейцарские». Отмечается, что русские женщины следят за собой, подчеркивают одеждой свою привлекательность. Часто говорится о красоте глаз, причем в самых разных контекстах: «У них необычайно красивые глаза» и «Они же там все ведьмы! У нее и глаза, наверное, зеленые и сверкают! Она тебя заколдует и обдерет как липку».

Возникает правомерный вопрос: почему наши женщины, затюканные непростым бытом, блистают красой ярче, чем их западные сестры? Современные писатели и журналисты находят весьма остроумные объяснения. Одна из причин может заключаться в том, что в России не было... охоты на ведьм. На протяжении веков наиболее красивых и сексапильных женщин в Европе планомерно уничтожали по обвинению в колдовстве. Таким образом, там был непоправимо испорчен женский генофонд. Ну а в России, само собой, мужской. Войны, революции, пьянство, знаете ли.

Времена и нравы

Иностранцы, прибывшие из стран, где женщины высших сословий были хорошо образованы, пользовались личной свободой, всеобщим уважением и носили декольтированные платья, немало удивлялись патриархальному укладу русской семейной жизни XVI – XVII веков.

Странным и возмутительным казалось иноземцам подневольное положение необразованных, спрятанных от чужих глаз и потому полудиких женщин. Европейцев, для которых галантность была нормой, смущало грубое и суровое отношение русских к своим женам. Тем не менее, осуждая жестокость и безнравственность русских мужчин, иностранные гости отмечали, что русские женщины не менее распутны, чем их мужья, и часто за жестокое к себе отношение отплачивают прелюбодеянием.

Иностранные авторы обращают повышенное внимание на развратное поведение русских женщин. Вот что написал по этому поводу Петрей: «Они наглы, сладострастны и не опускают ни малейшего к тому случая, только бы он представился, даже часто раздражают мужей к Венериной потехе с ними, а особливо иностранцев, к которым очень неравнодушны». Об особом расположении к иностранцам писал и Я. Рейтенфельс.

Необычайно безнравственной казалась иностранцам привычка русских (и женщин, и мужчин) выбегать из бани совершенно голыми, не стесняясь друг друга. Олеарий рассказывает: «Мы сами несколько раз видели в Москве, как мужчины и женщины выходили прохладиться из простых бань и голые, как их Бог создал, подходили к нам и обращались к нашей молодежи на ломаном немецком языке с безнравственными речами». Австрийский дипломат с нескрываемым ужасом пишет о том, что женщины и мужчины входили и выходили из бань через одну и ту же дверь, а женщины иногда выходили без стеснения голые поговорить со своими мужьями. Он же с чужих слов рассказывает, что немецкий солдат видел в Астрахани женщин, купающихся без стыда голыми в Волге. А одна начала тонуть и не постыдилась позвать на помощь!

Живописуя русские нравы, Адам Олеарий описывает следующий случай: в Нижнем Новгороде пьяная женщина вышла из кабака, упала на улице и заснула. Другой пьяный русский, проходя мимо и увидев женщину, которая лежала оголенная, распалился распутною страстью и прилег к ней, не глядя на то, что это было среди дня и на людной улице. Далее австриец приводит еще один пример пьянства: «Женщины не считают для себя стыдом напиваться и падать рядом с мужчинами. В Нарве я из моего места остановки видел много забавного в этом отношении. Несколько русских женщин как-то пришли на пиршество к своим мужьям, присели вместе с ними и здорово вместе выпивали. Когда, достаточно напившись, мужчины захотели идти домой, женщины воспротивились этому, и хотя им и были за это даны пощечины, все-таки не удалось их побудить встать. Когда теперь, наконец, мужчины упали на землю и заснули, то женщины сели верхом на мужчин и до тех пор угощали друг друга водкою, пока и сами не напились мертвецки».

Можно ли доверять подобным свидетельствам? Не совсем. Олеарий, к примеру, противоречит сам себе. Если русские женщины были такими затворницами, то как они могли ходить в кабак или на пиршество? Значит, запирали не всех или не очень крепко. Однако многочисленным фактам женского пьянства приходится верить. Историк Н. Л. Пушкарева пишет: «Причиной обыденности женского пьянства XVI – XVII вв. была сохраняющаяся скудость духовной жизни женщин, безрадостность досуга, безысходность жизни с нелюбимыми, тяжесть повседневного труда». Пьянству всегда можно отыскать множество причин...

Русские женщины, как известно, в XVII веке носили высокие каблуки. Своеобразное объяснение этому дает Я. Рейтенфельс, он считает, что единственной целью их ношения является удержание чересчур бесстыдных и безрассудных женщин от бесполезного праздношатания. Наш век доказывает, что высокий каблук – праздношатанию не помеха.

Знаменитый Казанова завел себе в России наложницу – юную крестьянку, которую называл Заирой. Его, конечно, удивляло, что в России можно купить живого человека. «А если она не захочет со мной пойти? Не захочет мне повиноваться?» – «Что значит – не захочет? – столь же недоуменно отвечали ему. – Это ваша собственность».

Девушка была красавицей и почти совершенством. «Если бы не ее приводящая в отчаянье ревность, не ее слепая вера в неопровержимость гаданья на картах, которым она занималась по десять раз на дню, Заира была бы совершенством, и мне никогда бы не пришла в голову мысль расстаться с нею», – признавался сердцеед.

Горячий венесуэлец Франсиско Миранда писал: «Слуга привел мне русскую девушку-швею, которая показала себя в постели настоящей чертовкой и в пылкости не уступит андалузкам. За ночь я трижды убеждался в этом». Вообще, в путевых записках иностранцев назывались отдельные местности, жительницы которых отличались легким поведением, например Валдай, располагавшийся на пути из Петербурга в Москву. Посещения Валдая путешественники ожидали с трепетом. Насколько страстными были порядочные русские женщины – история умалчивает. В женских мемуарах об этой стороне жизни не сказано ни слова. Секс был табуированной темой.

Советская действительность породила новые мифы о русском темпераменте. Советская женщина из анекдота во время секса думает о том, что пора белить потолок. Еще один анекдот (рассказанный Малькольмом Брэдбери в «Обменных курсах») сообщает, что русская после любовных объятий говорит: «Ты внес большой вклад». Все эти истории были подтверждены телевизионным заявлением одной нашей гражданки: «В СССР секса нет». Весь мир здорово повеселился.

В СССР возник образ бесполой советской женщины-руководителя, квадратной, закованной в уродливый деловой костюм, круглосуточно погруженной в работу. Такой, как главная героиня «Служебного романа», до ее любовного преображения. Появился термин «партбаба». Но грянула эпоха сексуального раскрепощения, и наши женщины принялись доказывать всему миру, что по этой самой части они дадут фору кому угодно...

Стереотип советской женщины – мрачная, неулыбчивая, бесформенная туча, в серой или черной, наглухо застегнутой одежде, – сменился современным – соблазнительная блондинка в короткой юбочке, женственная, пылкая и любвеобильная. Сегодня русских женщин снова обвиняют в безнравственности. У русских проституток за рубежом появилось даже общее прозвище – их всех зовут «наташами».

Итак, на трудных виражах нашей исторической судьбы русскую женщину швыряет из крайности в крайность. То бесстыдницы – то целомудренные, то асексуальные и мужеподобные – то само воплощение легкомыслия. Быть может, это попытки найти себя в стремительно меняющейся жизни? Или женская инстинктивная цепкость, заставляющая приспособиться, чтобы выжить?

Мир и время заставляют человека, а особенно женщину, переучиваться, смотреть на себя глазами рекламы. Современная женщина часто воспринимает повседневную жизнь как рутинную обязанность, которую необходимо исполнить, – обязанность столь же обыденную, как замена закончившегося рулона туалетной бумаги новым. Лишь из рекламных роликов она узнает о мире, полном красивых безупречных парочек с одинаковыми белозубыми улыбками. Глянцевые журналы уверяют ее, что она отчаянно нуждается в потоках любви и чувственности. Женщина верит и не верит – то лезет из кожи вон, чтобы добиться этого, то, в зависимости от обстоятельств, пытается уклониться от чрезмерно обременительной привязанности.

Кроме того, современная русская женщина пробивается наверх с помощью тех разновидностей бизнеса (рекламные агентства, еженедельные журналы, крупные рестораны), что слывут нестабильными и требующими слишком больших затрат эмоциональной и нервной энергии. Женщина, которая выбрала эту стезю, собранна, старательна (особенно в первое время), достаточно скромна, способна внушить окружающим чувство уверенности и надежности; больше того, она знает, что эти качества делают ее весьма привлекательной. В своих действиях она решительна и изобретательна, разнообразна и инициативна.

Не удивительно, что, когда такая женщина начинает ходить на свидания, все кавалеры оказываются слишком инфантильными и слабыми, и она расстается с ними без сожаления. Ей нужна красота и независимость, чтобы скрыть свое разочарование в жизни.

Когда тебя понимают

Здесь, понятное дело, речь идет не о языковом барьере. Пол Гринберг в романе «Оставляя Катю» пишет о разнице в мировоззрении американского жениха и русской невесты. У Кати – нетерпимость, критическое отношение к чужим недостаткам, поиски духовного центра в жизни. Дэниэл толерантен, терпим, погружен в заботы, озабочен денежными проблемами. В общем, «вода и пламень, стихи и проза, лед и камень». Но это еще что!

На одном из форумов прозвучал крик души попавшего впросак американского мужа. Оказывается, русские женщины могут быть расточительными, требовательными, меркантильными. Итак, американец привез русскую жену в Штаты, и 30 дней все было хорошо. А потом... «Ей все не нравится. В прошлую среду она смотрела телевизионный аукцион ювелирных украшений и увидела жемчужные сережки, которые ей понравились. Она сказала, что хочет, чтобы я ей их купил. Я ответил, что хорошо, но на Рождество. Она встала с дивана, скрестила руки на груди и сказала: "Не на Рождество, а сейчас!" Я попытался ей объяснить, что люди не всегда могут иметь немедленно все, что они желают. Она взорвалась, и, сильно хлопнув дверью, скрылась в спальне». Поздно, ох, поздно заморские женихи понимают, что русских женщин часто выталкивает за рубеж мечта о богатстве, наивная провинциальная уверенность: «У иностранцев денег куры не клюют».

Журнал «Time out» поясняет ситуацию: «В кинематографе славянская женщина – это сложный коктейль из предательства, хитрости и нежности. Правда, в американском кино она часто перевоспитывается в процессе любви к большому белому мужчине. Сейчас таких иллюзий, увы, нет. Русская женщина в современной европейской транскрипции – еще более хищная, еще более хамская, всегда использующая мужчину как средство личного обогащения».

Удивительно, но после распада браков с русскими женщинами и обретения печального опыта очарованные иностранцы все равно ищут русскую: «Это как неизлечимая болезнь, я не могу ее забыть»; «Русские так красивы!»; «Когда я вижу русскую, мое кровяное давление зашкаливает!»; «Я не могу избавиться от этого наваждения!» Психологи комментируют данный феномен следующим образом: «Иностранцы "подсаживаются", если использовать терминологию наркоманов, на иглу ярких и тотальных образов, стимулируемых поведением сильных, неистовых людей из России».

Как бы там ни было, статистика по разводам американцев с русскими очень высокая. «Она не хочет учиться», «Она ленива, расточительна», «Она мало уделяет внимания семье, а занята все больше собой», «Она постоянно висит на телефоне, разговаривая со своей мамой или с подругой» – вот на что жалуются американские мужья. Легко представить обиды противоположной стороны, знакомые до боли: «Он меня достал своими претензиями. Весь дом на мне!», «Он патологически жаден, считает каждый пенс!»

Между тем, по мнению русских женщин, у западных мужчин есть свои странности. Им хочется иметь «пространство вокруг себя». По-английски это обозначается словом space. Еще у американцев есть такое емкое понятие как privacy. К сожалению, перевод «уединенность» не совсем точно отражает смысл этого слова. Ведь речь идет не о том, что человек хочет быть один. Речь идет о том, что человеку иногда необходимо «немного личного пространства вокруг себя». Есть у каждого область в жизни – только его и больше ничья. Русским это не всегда понятно, в их душах куда больше стихийного коллективизма. Они обрушивают на супруга тонны любви и внимания, пока тот не начинает чувствовать себя затравленным. Это становится причиной ссор и даже трагедий. Тогда как нужно просто понять и принять право другого быть другим. Индивидуалистом. Индивидуумом. Индивидуальностью.

Быть может, там, за границей, чувствуют, что русская женщина чуть более «архаична», чем западная. У нее осталось больше пиетета перед мужчиной, больше оглядки на мнение соседей. Эти качества могут вызывать и восхищение, и отторжение. Непохожесть иногда является плюсом: иностранцы с восторгом отмечают исключительность русской женщины, ее загадочность и непредсказуемость. Западные мужчины единодушны: «Современные русские женщины самым непостижимым образом умеют сочетать в себе славянскую загадочность и европейскую изысканность».

Несколько особняком стоят отзывы, отмечающие усиливающуюся эмансипированность наших дам: «"Милые, трогательные, жертвенные создания" оказывались весьма энергичными, деловыми и боевитыми, жестко пресекающими посягательства на свои права»; «Русские женщины независимы, они не подчиняются традиционным социальным, поведенческим и половым нормам».

Приятно сознавать, что, в целом, отношение к русским женщинам весьма позитивное, хотя и неоднозначное. Наиболее положительные отклики идут со стороны американцев и японцев, менее восторженные – со стороны французов и итальянцев, а немцы настроены наиболее негативно.

Русские женщины научились пленять весь мир своей красотой. Ах, если бы душу было так легко привести в порядок, как тело! Каждая представительница слабого пола знает упражнения для тонкой талии и стройных бедер, и нет готовых рецептов для достижения благонравия, деликатности, чуткости и доброты.

Джентльмены и рыцари

Как вы думаете, какое качество русских мужчин больше всего поражает женщину, приехавшую с Запада? Не угадаете ни за что. Это галантность. Так уверяет финка Анна-Лена Лаурен. Идеи сексизма и политкорректности изменили мужские традиции. Западные мужчины давно отвыкли платить за женщину в ресторане или помогать ей нести тяжести. Счет – на всех поровну, тяжести – тоже. Конечно, есть и в нашем Отечестве мужчины, поступающие сходным образом, но к таким накрепко приклеивается словечко «хам», о них говорят: «Я его за мужчину не считаю», а вот на благословенном Западе это считают нормой.

Впрочем, западные женщины своих мужчин воспитали сами. Теперь пожинают плоды борьбы за равноправие. Не целуйте, дескать, мне руки, это меня унижает. Вы что думаете, я сама не в состоянии заплатить по счету или поднять чемодан? Вот и доигрались. Наши, пожалуй, тоньше. Давно поняли, что равноправие женщинам не на руку.

Тем не менее иностранки не склонны идеализировать русского мужчину. Представления о нем обросли осуждающими оценками. Вот наиболее распространенный набор стереотипов: русские мужчины не умеют одеваться и следить за собой, они грубы, а иногда и жестоки, бьют женщин, пьют, любят конфликты и драки, к тому же отличаются эгоизмом и высокомерием. Многие из этих мифов поддерживаются телевидением, рассказывающим о буднях русской мафии. И наконец, убойный аргумент: «Были бы русские мужчины хорошими, их женщины не бежали бы за границу...»

Писатель Дмитрий Быков, начитавшись современной русской женской прозы, сравнивает спор между полами с отношениями России и Запада: «Женский дискурс относительно мужчин в общих чертах копирует западное мнение о русских. Вы, то есть мы, грязны и неряшливы, одышливы и отечны, к пятнадцати у нас прыщи, к тридцати – брюшко, к сорока – импотенция, и все время рога».

Примеры можно найти в гламурной литературе: «Книга Собчак и Робски о том, как окольцевать миллионера, почти ничем не отличается от книг Тэтчер и Бжезинского о том, как управляться с Россией: их диктовала смесь брезгливости, презрения и зависти».

Самое обидное, по мнению Дмитрия Быкова, что мужчины-писатели практически ничего не могут возразить: «В отношениях полов царит ничем не скованная агрессия с женской стороны и полная импотенция с мужской. То есть они, получается, во всем правы».

Выводы Быкова огорчительны: «Проблема, однако, в том, что Россия без Запада кое-как способна обходиться, а вот мужчины без женщин, как выясняется, никак». Утешить мужчин можно лишь тем, что и женщины, как бы ни бранились, без них тоже не обойдутся.

Достаточно показательно, что идеал мужчины выражается сегодня исключительно иностранными словами «джентльмен» и «рыцарь». Что касается тенденций во взаимоотношениях супругов, то, в общем-то, все обстоит не так плохо: сегодня каждый второй россиянин считает, что работу по дому должны выполнять оба супруга в равной степени, а 54 % россиян считает, что у женщин есть такое же право на досуг, как и у мужчин. Тем не менее эти же цифры показывают, что в нашей стране достаточно желающих лишить женщину досуга и взвалить на нее всю работу по дому.

Пессимизм внушает и то, что, по оценкам исследователей, до сих пор в России нет традиции компромисса и терпимости. В этом смысле жизнь идет по «Домострою», где терпимость и компромисс, вплоть до слепого подчинения, должна проявлять только одна сторона.

Веками училась русская женщина терпеть, прощать, понимать. Но проникли с Запада тлетворные эгоистические веяния, и захотелось ей пожить в свое удовольствие... Вместо любовного подвига начала нравиться предсказуемость.

Что же проще? Воспитать и переделать мужчину-соотечественника или ехать искать джентльменов в другие края? У каждой женщины свой ответ...

Этот сильный слабый пол

Называть женщин «слабым полом» в России несправедливо, как нигде более. Superwoman – таким термином современную русскую женщину характеризует К. Мэтьюз. Подтверждает это мнение исследование «Представления россиян о русской и немецкой женщинах (по материалам ассоциативного эксперимента)». Результаты достаточно показательны.

Как и следовало ожидать, русская женщина оценивается информантами обоего пола значительно выше, чем русский мужчина. Русский мужчина оценивается женщинами ниже, чем мужчинами. Респонденты во многих случаях затруднялись определить типичные черты русского мужчины. При идентификации типичных черт русской женщины таких трудностей отмечено не было.

Русская женщина характеризуется не только более положительно, но и более подробно. В ее характеристиках просматривается образ женщины-богатырки, не утратившей, однако, своей женственности и материнских черт. Не было отмечено отрицательных черт, стереотипно приписываемых женщинам, – глупости, сварливости, болтливости. Напротив, реакция умная является одной из наиболее частотных.

Среди качеств, которые можно отнести скорее к отрицательным, обнаружились импульсивность, перегруженность, безропотность. Русские женщины считают, что они слишком много работают и мало ценят себя, отличаются отсутствием здорового эгоизма. Среди мужских анкет лишь в одной были отмечены отрицательные женские качества: коварство и своенравие.

Все информанты, независимо от пола, ассоциируют образ русской женщины с терпением, добротой, трудолюбием, красотой, любовью (в первую очередь материнской) и самоотверженностью. Респондентки обращают внимание на высокую активность, решительность, энергию и целеустремленность русской женщины. Респонденты отмечают хозяйственность и материнство, верность, отзывчивость, способность к сочувствию, эмоциональную теплоту.

О внешности говорят менее развернуто. Наиболее частое слово здесь – красивая. Как правило, отмечаются крупные размеры: округлые формы, дородная, высокая, статная.

Русская женщина иногда ассоциируется с крестьянкой. Портреты русского мужчины – Иванушка-дурачок, Иван Грозный, Обломов. Диапазон велик!

Характеристики русского мужчины женщинами и мужчинами обнаруживают большее количество отрицательных или половинчатых оценок, к примеру: умный, но ленивый. Наиболее частные реакции женщин на выражение русский мужчина: пьяница, добрый, широкая натура, сильный. Отмечается также в разной форме отсутствие трудолюбия.

Русский мужчина вызывает больше положительных ассоциаций у мужчин: умный, широкая натура, душевный, добрый. Отмечаются сила, прямота, отсутствие меркантильности, самопожертвование, находчивость, умение действовать в критической ситуации.

Выводы отражают парадокс русской жизни: в русском языковом сознании женственность ассоциируется не со слабостью, а с силой, решительностью и выносливостью. Образ русской женщины рифмуется с силой опосредованно – через описание ее внешности. В ней сочетаются сила и внешняя привлекательность, то есть своего рода мужественная женственность.

Русские мужчины высоко оценивают русских женщин, делая акцент не столько на внешности, сколько на личностных качествах. В массовом сознании русский мужчина предстает как человек прежде всего приверженный пагубной страсти – пьянству, то есть слабый, безвольный. Слово пьяница оказалось в женском ассоциативном поле наиболее частотным, а также нередким в мужских ответах. Мужчины оценивают себя выше, чем их оценивают женщины, однако ниже, чем они сами характеризуют женщин.

Как тут не вспомнить пушкинскую «Историю села Горюхина»: «Женщины сверх домашних работ разделяют с мужчинами большую часть их трудов; и не уступят им в отважности, редкая из них боится старосты. Они составляют мощную общественную стражу, неусыпно бодрствующую на барском дворе, и называются копейщицами (от словенского слова копье). Главная обязанность копейщиц как можно чаще бить камнем в чугунную доску и тем устрашать злоумышление. Они столь же целомудренны, как и прекрасны, на покушения дерзновенного отвечают сурово и выразительно».

А теперь Некрасов. Да, да, тот самый фрагмент о женщинах в русских селеньях.

Не жалок ей нищий убогий —
Вольно ж без работы гулять!
Лежит на ней дельности строгой
И внутренней силы печать.

Вот вам и сердобольная русская баба!

Сильные русские женщины нередки в России. Особенно в XVIII веке, когда друг друга на троне сменяли царицы. Казанова, посетив Россию, не без удивления пишет: «Княгиня Дашкова состоит теперь президентом Петербургской академии наук. Кажется, что Россия есть страна, где полы перепутались; женщины управляют, женщины председательствуют в ученых обществах, женщины участвуют в администрации и в дипломатии. Недостает лишь одного этой стране, одной лишь привилегии этим красавицам: быть во главе войска».

Разумеется, женская сила выступает под видом слабости. На словах мужчина – главный. Такова русская традиция. Все приличия соблюдены. Каков идеал «доброй жены»? Как в «Домострое»: «Жены мужей спрашивают о всяком благочинии, как душу спасти, и Богу, и мужу угодить, и дом свой хорошо строить, и во всем мужу покоряться, а что он накажет, то с любовью и со страхом внимать и творить». С виду – все именно так. Или почти так. А на деле...

Есть у русских женщин и «ахиллесова пята» – они... не самодостаточны! Как бы низко не падал престиж брака, какую бы сногсшибательную карьеру не удалось сделать женщине, она в глубине души считает себя неполноценной без мужа, и больше всего боится вообще остаться без мужчины, хотя бы плохонького. Лозунг «для женщины семья – главное» засел у русских в подсознании. У нас нету английского слова «сингл» – «один» не в смысле «одинокий», а в смысле «самодостаточный», «самостоятельный». «Одна» – значит, «невостребованная» или, чего доброго, «брошенная».

До сих пор замужество является критерием женского успеха в России, быть одинокой – некрасиво и стыдно, гораздо хуже, чем ездить зимой на самокате. Даже это люди поймут, но великодушие окружающих не распространяется на ту, которой не досталось мужчины.

Кинорежиссер Иван Дыховичный свидетельствует: «Для меня всю суть истинной русской женщины отображает слово "душечка"». Режиссер вспоминает рассказ Чехова, героиня которого относится к каждому своему мужчине с нежностью и абсолютной преданностью. Особенность таких женщин в том, что они «подчиняются мужчинам и при этом... никогда не подчиняются». Между прочим, женщинам не так уж приятно быть главными в семье. Не от хорошей жизни взяли они в руки бразды правления. И хотели бы они подчиниться, да нет такой возможности. Если и осталось в наших женщинах что-то наивное, трепетное, чаемое, так это надежда, что мужчина – это «опора», «сильное плечо». Наивное, трепетное, чаемое... А именно на нее, женщину, опираются.

А от знаменитых литературных героинь досталось русской женщине умение быть сильной, по-женски скрывая этот свой талант. Интеллект, кстати, тоже лучше не демонстрировать. Этак можно мужчине комплекс неполноценности внушить. А он не простит. Лучше быть просто красивой. И смиренной. С виду. Женщиной.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ ДАЛ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС НАШЕЙ ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНОСТИ

Пушкина следовало бы внести в школьную программу в качестве обязательного предмета. Ну хотя бы в курсе литературы. Говорят, Пушкина проходят в школе. Верится с трудом.

Есть имена и слова, которые непереводимы на темы, идеи. Они даже не настроения. Не ощущения. Это как работа инстинктов. Пушкина нужно читать в Пскове, Питере, Флоренции, зоопарке и тогда станет многое понятно. Это как ловля друг у друга блох объединяет стаю шимпанзе, так Пушкин стал бы связующим звеном людей и пространств.

Люди делали бы друг другу добро уже хотя бы тем, что меньше желали бы зла.

Пушкин – ах, какой подарок богов, какая победа над серой действительностью, над угрюмостью, над рутиной!

Кстати, читатель, не обращал ты внимания на то, что если извлечь квадратный корень из пушкинской строфы, то каждое извлеченное в строфе слово в итоге составляет стихотворение «Я вас любил»! Если, конечно, учитывать скорость ветра. Это супер, согласись! Так высоко.

Возвратимся на землю. Русскую землю.

Пушкин был первым санитарным врачом российских сердец. Своим словом отвращал и вдохновлял.

Без Пушкина в своей любви мы выясняем опенки различия между мутотенью и невостребованностью. И ждем хорошего настроения у удачи: вдруг подушка зевнет, а простыня подскажет рифму.

Именно Пушкин первым показал, что только творчество. Только творчество.

Только творчество. Только творчество. Только творчество. Только творчество. Только творчество. И еще миллиард раз творчество может спасти человека. И любовь.

Смерть Пушкина – самая большая рана русской культуры... Стоп: хватит цитировать хрестоматию... Это самая большая потеря каждого из нас. Увечье. Увечье всегда служило признаком развенчания. В кельтской традиции король лишался права на трон, если терял в битве руку. Умер Пушкин, учебник поставил запятую и сказал: на смену пришел Лермонтов. Читатель, на смену никто не пришел. Дальше – медведи, черная икра и кафешантанные цыгане.

Знаешь, что случилось, когда умер Пушкин? О нет, только не про солнце поэзии!.. Не нужно... Просто русская культура потеряла свою Шехерезаду и теперь не знает, что делать с тысячью и одной ночью. Вот что случилось.

Пришли иные сказочники. Со стилизацией. С эпосом. С психологизмом. С суггестивностью. Со всей прочей хренью пришли.

А Пушкин взял и умер.

Знаешь, читатель. Пушкин умирает каждый день. В тебе. Во мне.

Пушкин умирает каждый день от невостребованности. Каждый день умирает Пушкин, именно каждый день, потому что мы не хотим его читать, нам лень, – и все мы одиноки.

Скоро настанет день, когда о Пушкине можно будет справиться только в «Словаре юного токаря».

Нам всем нужен Пушкин, новая его концепция, которая отличается от хрестоматии. Вот он, Пушкин: рост сто девяносто девять см, сто один килограмм крепкой мускулатуры – впечатление восхитительное и угрожающее. Вот! Вот он Пушкин. Он удобно расположился в кресле, этакий красивый, здоровенный плохой парень, молчаливый, со шрамами, не собирающийся ни с кем откровенничать, он не будет выпускать погулять своего внутреннего ребенка перед быдлом. Улыбается он дружелюбно. Спокоен. И в морду может дать.

Он подходит к каждому из нас и произносит отнюдь не четырехстопным ямбом:

– Наконец-то я понял, на что годится журнал «Вопросы литературы» – бить комаров...

Я санкционировал доступ счастья к твоей реальности. Я за тобой наблюдаю, русский...

Да. Я даю еще один шанс твоей гетеросексуальности...

Никто не должен быть одиноким. Особенно если это означает быть обреченным вести существование вечно недовольного придурка...

Парень, ты не хочешь вспоминать о прошлом. Молодец, несчастный, проблема в том, что прошлое очень хочет, чтобы ты о нем помнил...

Парень XXI столетия, почему ты мрачный тормоз?! Переспал или недоспал? Кстати, с кем?..

Не пей. Единственная разница между наркотой и алкоголем состоит в том, что от бухла краснеешь, от иглы зеленеешь. Одно превращает тебя в кошмар, другое – в кошмарную шутку... Тем более, все эти глупости снижают твою сексуальность...

Ты только посмотри на женщину, русскую женщину, – красивую, благородную, взбалмошную, взыскательную, капризную, преданную.

В ее сердце и мысли иной раз лучше не заглядывать, чтобы не ужаснуться. Почему ее постоянное состояние – немое отчаяние и слезы? Ты только ответь – почему она несчастна?

Отвечаю за всех русских мужчин: литература виновата, та литература, у которой в солнцах я числюсь. Сколько эта литература нашей женщине наобещала. И вот смотри, что случилось: ожидание напророченного случайного и непременно грандиозного счастья надрывает ее душу, толкает к грани бессилия, за черту отчаяния.

Знаешь, кто еще виноват? Мы виноваты, русские мужики. Нет в нас страстности, самоотверженности в чувстве, гигантизма в поступке. Хватит валять дурака. Берись за ум, характер, волю, ответственность. Самое главное слово в русском языке – востребованность. Пусть русская женщина будет востребована твоей душой. Береги свою женщину. Люби ее. Стань ее обещанным счастьем.

Каждый вечер, сколько бы ни было лет вашему браку, перекатывайтесь в постели, целуясь, как пара тонущих астматиков, срывая друг с друга одежду. Это приказ.

Вот и все.

Это послание Пушкина всем нам.

ГЛАВА 4РУССКИЙ ХМЕЛЬ

Цитата из новообрядческой Библии: «Выпив, русский человек понял, что это хорошо, и решил в себе ни в чем не отказывать».

Пьют везде. Вот, казалось бы, швейцарцы только и заняты тем, что мастерят часы и спекулируют в банках. Ан нет. А. Г. Достоевская в дневниках за 1867 год делится впечатлениями о Швейцарии: «Среди моста я заметила – стояли два-три старика. Все они были ужасно пьяны и о чем-то спорили. "Вот какова свобода швейцарская, – подумала я. – Вот тебе и раз, хороша свобода!" В Германии, по крайней мере, пьяных не было видно, а тут на каждом шагу. В гостинице и главный кельнер, и носильщик – все были пьяны... Этот город Женева славится свободой, а оказывается, что свобода-то ее в этом только и состоит, что люди все пьяные и горланят песни».

Литература свидетельствует, что все народы подвержены искушению зеленым змием. Каждый пытается реабилитировать себя, осуждая других («...Существуют различные способы убивать время. Англичане пьют, французы играют, немцы курят...» – уверяет Проспер Мериме), каждый настаивает на своей исключительности в застольном искусстве. Если судить о германской литературе по романам Ремарка, а об американской – по произведениям Хемингуэя, совсем нетрудно сделать вывод, что немцы только и знают, что сидеть в кабаках, плакать, влюбляться, драться, опять наливать, а американцы – знатоки жизни и алкогольных напитков – прожигают потерянную жизнь. И вновь наливают.

Тем не менее из богатейшего русского словаря в обиход иностранцев прочно вошло слово «водка». Ее, горькую, считают русским национальным напитком и относятся к ней с уважением. Однако не без некоторой опаски.

Расхожее мнение о необоримой страсти русских к спиртному получает подтверждения на каждом шагу – стоит только оглянуться. Официальные статистические данные о количестве потребляемого алкоголя на душу населения говорят о том, что русские пьют не больше других. Эти факты многими ставятся под сомнение, и не последнюю роль играют свидетельства путешественников, солидарных в своей убежденности, что более винолюбивого народа во всей Европе не сыскать. Дорога, по которой шествует алкогольная мифология, уводит в специфику национального самосознания.

Россия всегда с благодушной улыбкой принимала европейские упреки в чрезмерном увлечении водкой. Отечественное сознание смирилось с мыслью, что есть у него грешок, и не такой он страшный. Ну, пьет человек (народ), а кому от этого плохо? Немудреные истины гласят: дурной человек – он и трезвый плох, а хороший – только веселья себе рюмочкой добавит. Водка допускается в мифологию русского самосознания на тех же правах, что и пятичасовой английский чай, бюргерская любовь к пиву, французские гурманство и тонкий разврат, испанская страсть к поножовщине – этакие милые чудачества, придающие необходимый колорит и терпкую экзотику портретам народов. Есть и более значимые причины, по которым пьянство по традиции воспринимается в России одновременно как порок и как специфическая форма добродетели, иллюстрирующая те самые особенности национального характера, о которых шла речь в первой главе, – широту души, добросердечие и вселенскую тоску по идеалу.

Пьянство – поистине неисчерпаемая тема для шуточек, анекдотов, застольных бесед. Однако это еще и феномен, ставший предметом многочисленных серьезных исследований. Возможны самые неожиданные интерпретации темы «Россия и алкоголь». Итак, пьянство – это... И национальное бедствие. И философская позиция. И миф, выдуманный недругами. Каждый выбирает версию по своему вкусу...

Церковь и медики бьют тревогу и предупреждают о катастрофических последствиях народного увлечения алкоголем. Ряд исследователей с завидным оптимизмом уверяет, что никакой катастрофы нет и нечего нагнетать панику. Другие скрепя сердце признают, что проблема все-таки имеется, но добавляют, что она появилась совсем недавно, и вообще, все не так страшно, американцы пьют больше. Как бы там ни было, образ русского пьяницы прочно укоренился в сознании как иноземцев, так и соотечественников.

Взгляд со стороны

Видимо, князь Владимир пошутил, когда обронил ставшую крылатой фразу: «Руси веселие есть пити, не можем без того быти». В таких выражениях князь отказывался от принятия ислама как государственной религии. Древняя Русь пила слабоалкогольные напитки – мед и пиво – и, по мнению большинства историков, проблемы пьянства не знала. Нет, конечно, случались эксцессы (даже битвы, проигранные из-за пьянства), но это скорее исключения, нежели общая тенденция.

В XIV веке на Русь впервые завезли виноградный спирт. Постепенно в обиход вошла водка – «хлебное вино». И только в XVI веке русские распробовали ее как следует.

В эпоху Ивана Грозного от бдительных иностранцев поступают первые тревожные сигналы о пагубных привычках московитов. Даже досадно, право, – почитаешь мемуары иноземцев, и создается странное впечатление, что тот или иной народ вообще не ведал бражного греха. Будто пока, к примеру, русский Адам грыз то самое яблоко греховного познания, Ева-Британия только и занималась, что благотворительностью, а Ева-Франция – рыцарствовала. Английский посол Энтони Дженкинсон, посетивший Москву в 1557 году, в своих записках говорил о существовании царских кабаков, в которых и мужчины, и женщины пропивали не только свои деньги, но и имущество. Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн, чьи путевые заметки были созданы примерно в то же время, куда более благодушен. Он писал о праздниках, отмечаемых в России: «Именитые мужи чтут праздничные дни тем, что по окончании богослужения устраивают пиршество и пьянство и облекаются в белые нарядные одеяния, а простой народ по большей части работает, говоря, что праздничать и воздерживаться от работы – дело господское. Человеку простого звания запрещены напитки: пиво и мед, – но все же им позволено пить в некоторые особо торжественные дни, как, например, Рождество Господне и другие дни, в которые они воздерживаются от работы, конечно, не из набожности, а скорее для пьянствования». Похоже, в это время невоздержанность еще не так сильно бросалась в глаза. Дальше дела пошли хуже.

У английского поэта и дипломата Джайлса Флетчера снова появляются упоминания о вредоносных кабаках: «Несчастные работники и ремесленники часто тратят в кабаках все, что должны были бы принести своим женам и детям; часто можно видеть, как они пропивают даже одежду и остаются абсолютно голыми». Утешает лишь одна мысль: англичане на протяжении многих веков также имеют в Европе репутацию пьяниц. Впрочем, не утешает.

Похоже, насильственное угощение, сопровождаемое провокационным вопросом «ты меня уважаешь?» – наша древняя традиция. Петр Петрей де Ерлезунда, посланник шведского короля, писал в XVII веке: «Тому, кто не пьет без остановки, не место среди россиян. Поэтому они и говорят о тех, кто не ест и не пьет на праздновании: "Ты не пьешь, не ешь, значит, ты не хочешь сделать мне честь", и россияне сильно недовольны теми, кто пьет меньше, чем им бы хотелось. Зато если человек пьет столько, сколько ему наливают, они принимают его радушно и относятся как к лучшему другу...» Итак: пьем много, потому что гостеприимные.

Продолжая вникать в причины нашего пьянства, Петрей делает неутешительные заключения о русской жизни: «Слоям населения этой страны чужда животворная и побуждающая движущая сила, которой является самолюбие, они не хотят подняться и разбогатеть, чтобы приумножать свои удовольствия, их жизнь как нигде однообразна, необходимости – мизерные, привычки – закоснели». Значит, вот еще одна причина: пьем, потому что не предприимчивые.

Саксонский ученый Адам Олеарий, секретарь голштинского посольства в России, живший в первой половине XVII века, категоричен: «Россияне преданы пьянству более всякого другого народа в мире. Когда они не в меру напьются, то, как необузданные звери, неистово предаются всему, к чему побуждают их страстные желания. Порок пьянства одинаково распространен у русского народа во всех сословиях, между мужчинами и женщинами, старыми и маленькими, духовными и светскими, выше и ниже, до такой степени, что вид пьяного человека, который валяется в луже – здесь явление обычное». Он приводит несколько случаев, когда не только простой люд, но и царские послы, боясь оскорбить отказом, напивались до смерти. «В большие всенародные праздники, – пишет Олеарий, – люди напивались до безумия, следствием чего являлись частые убийства». Значит, пьем, потому что нравы такие грубые.

Вот один впечатляющий случай от Олеария, демонстрирующий порок пьянства в сочетании с некоторой русской бесшабашностью: «Когда я в 1643 году в Новгороде остановился в любекском дворе, недалеко от кабака, я видел, как подобная спившаяся и голая братия выходила из кабака: иные без шапок, иные без сапог и чулок, иные в одних сорочках. Между прочим вышел из кабака и мужчина, который раньше пропил кафтан и выходил в сорочке; когда ему повстречался приятель, направлявшийся в тот же кабак, он опять вернулся обратно. Через несколько часов он вышел без сорочки, с одной лишь парою подштанников на теле».

Испуганный немец спросил, кто так обобрал несчастного, на это русский «с обычным их "...б т... м...ть", отвечал: "Это сделал кабатчик; ну а где остались кафтан и сорочка, туда пусть идут и штаны". При этих словах он вернулся в кабак, вышел потом оттуда совершенно голый, взял горсть собачьей ромашки, росшей рядом с кабаком, и, держа ее перед срамными частями, весело и с песнями направился домой». Единственное, что в некоторой степени утешает при чтении этого отрывка – оптимизм и доброе расположение духа бесштанного мужика.

Особенное внимание уделяет голштинский путешественник тому, что «даже духовенство не составляет исключения», «духовные особы часто так напиваются, что только и можно по одежде отличить их от пьяных мирян». Некоторые считают Олеария главным создателем мифа о русском пьянстве. И все-таки не следует преувеличивать его роль в создании оскорбительной для нас мифологии. Не думаем, что сочинения голштинца пользовались такой популярностью в Европе, что могли создать порочащий портрет целого народа.

Казалось бы, кого трудно упрекнуть в предвзятости, так это брата славянина. Благожелательный к русским хорватский богослов и писатель Юрий Крижанич, после посещения России во второй половине XVII века, делится столь же невеселыми наблюдениями: «Нигде на свете, кроме одной русской державы, не видно такого гнусного пьянства: по улицам в грязи валяются мужчины и женщины, миряне и духовные, и многие от пьянства умирают». Крижанич пишет об этих картинах с искренней печалью.

А вот что пишет Самуэль Коллинс, личный врач царя Алексея Михайловича: «Некоторые, возвращаясь домой пьяные, падают сонные на снег, если нет с ними трезвого товарища, и замерзают на этой холодной постели. Если кому-нибудь из знакомых случится идти мимо и увидеть пьяного приятеля на краю погибели, то он не подает ему помощи, опасаясь, чтобы он не умер на его руках, и боясьподвергнуться беспокойству расследований, потому что земской приказ умеет взять налог со всякого мертвого тела, поступающего под его ведомство. Жалко видеть, как человек по двенадцати замерзших везут на санях; у иных руки объедены собаками, у иных лица, а у иных остались одни голые кости. Человек двести или триста провезены были таким образом в продолжении поста. Из этого можете увидеть пагубные последствия пьянства, болезни, свойственной не России одной, но Англии», – заключает честный британец. Итак, пьянство плюс отсутствие взаимопомощи...

Перенесемся в XVIII век. Послушаем ворчание прусского государственного деятеля Карла фон Финкенштейна: «Русские – пьяницы и лентяи, прежним своим невежеством дорожат, а старания, кои употребил Петр I, дабы их от него избавить, проклинают». Здесь пьянство помещено в одну упряжку с невежеством.

Подоспел век XIX. Естественно, не прошел мимо русского порока и маркиз де Кюстин. Подобно шведу Ерлезунду, он видит причины пьянства в недостатках социального устройства: «Наибольшее удовольствие этому народу доставляет пьянство, иначе говоря – забвение. Бедные люди! Им нужно мечтать, чтобы познать счастье». Похоже, маркиз скорее жалеет русских, нежели осуждает.

Паша современница, журналистка из Финляндии, Анна-Лена Лаурен чрезвычайно деликатна в описании отношений русских с алкоголем. Она связывает совместное потребление спиртных напитков с проявлениями русской соборности. Мало того, она считает языческий обычай выпивать на кладбище, с которым столь упорно и безуспешно борется православная церковь, красивым и полным значения. Анна-Лена воспринимает водку какчасть русской культуры и говорит, что ни разу не видела русского, напившегося до агрессивного состояния... Можем ей только позавидовать.

Взгляд из глубины

Как рассматривает алкогольную проблему сам русский народ? Обратимся к фольклору: «Для праздника Христова не грех выпить чарочку простого». «Одна рюмка – на здоровье, другая – на веселье, третья – на вздор». «Пить до дна – не видать добра». «Работа денежку копит, хмель денежку топит». «Много пить – добру не быть». «Со хмелиной спознаться – с честью расстаться». «Не упиваясь вином, будешь покрепче умом». Вроде бы сплошь да рядом призывы к умеренности и благообразию.

Свод житейских наставлений XVI века «Домострой» давал такие рекомендации: «Пей, да не упивайся. Пейте мало вина веселия ради, а не для пьянства: пьяницы Царства Божия не наследуют. А у жены решительно никоим образом хмельного питья бы не было: ни вина, ни меда, ни пива. А пила бы жена бесхмельную брагу и квас – и дома и на людях». Стоглавый Собор (1551 год) призывал: «Пить вино во славу Божью, а не во пьянство». Веселиться достойно и разумно.

А вот и высокий жанр – «Послание о хмеле». Обличение пьянства происходит на примере горькой участи человека, который из всей палитры жизненных радостей избрал хмель. Притча мрачными красками рисует фигуру героя, попирающего разум и волю. Ни малейшей симпатии не вызывают действия грешника, предавшегося соблазну. Только пост и молитва, убеждает автор, способны преодолеть пагубное пристрастие. Творение древнего автора отличается обилием подробностей, натуралистическим описанием пьяного поведения и неприятных последствий употребления крепких напитков: «Хмель сотворит пьяного душу смрадну, а тело грехопадно, а ум мерзок и непотребен; а проспався, душею явится скареден и тленен, а главою болен, а телесными удесы дробен (не крепок), а сердцем тосклив и скорбен, а умом уныл и печален».

Перед нами целый каталог бедствий и грехов, вызванных к жизни непотребной страстью: «...пьянство ражает блуд, прелюбодейство, гордость, превозношение, непокорство, кичение, прекословие, расколы, досады, брань...» Одним словом, все жесточайшие земные напасти. Причина и следствие – «и всяко злодейство от пьянства ражается» – напоминают нам библейский сюжет искушения, соотносят пьянство с образом «лютаго змия», врага рода человеческого.

Всегда ли народ так суров к бражнику? Каждому известны пословицы, оправдывающие пьяниц: «Пьян, да умен, два угодья в нем», «Пьяница проспится, дурак никогда». Нередко в фольклоре пьянство является синонимом удовольствия и самой удачной жизни: «Сыт, пьян, и нос в табаке».

Весьма убедительная апология пьянства – знаменитый памятник литературы Древней Руси: «Слово о бражнике, како вниде в рай». Изображенному здесь пьянице досталось место в раю получше, чем у всех святых! Откуда же у христиан, которые должны осуждать грех, не только снисходительное, но даже восхищенное отношение к бражнику? Может быть, уже в те времена стало складываться ощущение, что пьянство – обретение своего рода свободы от всех житейских тягот и даже форма протеста против окружающей несправедливости? Хотя на деле все обстояло так, что народное пьянство было на руку власть имущим...

По русской традиции, стакан или рюмку нужно выпивать до последней капли. Многие русские поговорки гласят, что нужно обязательно пить до дна – и тогда тебе обеспечены процветание и долгая жизнь. «Пей до дна – жизнь будет счастья полна». «Выпьем полную чашу за долгую жизнь» и т. д.

С древних времен во время застолий хозяин подносил гостю стакан вина или водки, и гость пил с пожеланиями, чтобы дом был полной чашей, иначе говоря, чтобы в нем не переводились деньги. Можно отметить лексическую связь между полнотой стакана и, в символическом смысле, дома. В старину каждый из гостей, выпив стакан, должен был прокатить его по столу, чтобы там не осталось «зла» (остатки спиртного именовались «злом»). Принято было все доедать и допивать, иначе гости оставляли «зло» хозяевам.

Вспомним застолье «на троих» в культовом фильме «Осенний марафон». Герой Евгения Леонова категорично изрекает: «Тостующий пьет до дна». Потом: «Тостуемый пьет до дна». А когда один из участников пытается отодвинуть рюмку, следует угроза: «Я обижусь». Эти слова действует безотказно.

Обычай пить «за здоровье» пришел, безусловно, еще из языческих времен. Желание разделять с другими вино объясняется теми же причинами, по которым люди предлагали гостям разделить с ними еду. В основе этих традиций лежит мысль, что пищу и питье дают боги, а значит, эти блага принадлежат всем, нужно непременно делиться, есть и пить вместе с благодарностью к высшим силам. Отказ от совместной выпивки – все равно что пренебрежение совместной молитвой. В этом контексте описание Петреем де Ерлезунда русского пиршества вполне укладывается в рамки национальной традиции.

Документальные свидетельства конца XIX века показывают, что традиция чрезмерных возлияний во время праздников не утратила актуальности. Если с христианской точки зрения праздник предполагал поход в церковь и молитвы, то идеальное празднество для народа – пир горой, радостное неистовство, с которым поглощались еда и питье. Причины просты, не следует искать их в мифологии. Крестьяне не ограничивали себя в еде и питье, их аппетиты нормировала бедность. Есть досыта и пить допьяна – вот главная мечта. Осуществить ее было возможно лишь по большим праздникам, да и то не каждому человеку.

Фольклор облекает питие в героические одежды. В былинах доблесть героя измерялась не в последнюю очередь способностью перепить других. Таким образом богатыри доказывали свою физическую силу и выносливость. Крестьяне также нередко пытались перепить друг друга на спор, что иногда приводило к летальным исходам (вспомним рассказ Бунина «Захар Воробьев», где силач и красавец умирает от последствий подобного спора). Был также сказочный герой, который в награду за совершенный подвиг не пожелал полцарства: «Деньги мне нужны, но прикажи, чтобы я мог в каждом кабаке пить десять дней кряду». Есть и пить вволю – вот народная утопия!

Для того чтобы пить, нужны, между прочим, деньги. Такое дорогостоящее увлечение мог позволить себе не всякий. Поэтому неудивительно, что в XIX веке среди крестьян возможность много пить считалась в некотором роде достоинством, привычкой привилегированных. Крестьяне в быту не особенно осуждали пьянство. Пьяного мужика бранили только члены его семьи, в том случае, если он тратил на спиртное последние деньги и пил вместо работы. Зато на мужа, напившегося за чужой счет в свободное время, жена смотрела с умилением. Крестьянин, который часто закладывал за воротник, считался счастливым и зажиточным. Мужик, желающий показать свой достаток, всегда держал в доме водку и часто приглашал к себе соседей.

Нянька Филицата из пьесы Островского «Правда хорошо, а счастье лучше» говорит о благополучии садовника: «Всегда сыт, пьян если не каждый день, то через день аккуратно». Чего, мол, еще желать?

Самой устойчивой традицией в России остаются непременные возлияния во время торжеств. На протяжении веков алкоголь был и является необходимой принадлежностью русского праздничного стола. Кроме того, приобретение любой ценной вещи и любое важное событие в жизни непременно требует «обмывания». Такужу нас принято.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

НАША АРИФМЕТИКА: ИЗ СТА КРОЛИКОВ СОСТАВИТЬ ЛОШАДЬ!..

Герой романа Андреаса Трапиэльо «Клуб идеальных убийств», размышляя о криминальной литературе, логике жизни и книги, замечает о таинственной русской душе: «Люди вменяют себе преступления, которые не совершали, и никто не знает, почему они так делают. То же мы видим и в "Преступлении и наказании". Как роман о наказании это – шедевр, но как роман о преступлении – это полный провал. Там фигурирует идиот, уверяющий, что убил двух старух. Что касается убийства старухи процентщицы, то да, безусловно, это преступление далеко от идеала. Убийца не может прийти к следователю и сказать: "Знаете, я не могу больше жить с чувством вины. Освободите меня от него", – а следователь не может со своей стороны сказать: "Признайся в преступлении, и ты почувствуешь огромное душевное облегчение". В романе должны говорить факты, а не писатели, преступники или следователи, которым, по моему мнению, следует помалкивать.

Но в "Преступлении и наказании" следователь Порфирий Петрович говорит: "Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательство"».

Так-то оно так, но что поделать, если наш, русский, человек чувствует и думает, руководствуясь домыслами или самооговорами, потому что понять отечественную правду бывает непосильно.

Русский человек запросто из ста кроликов может составить лошадь. А если нужно – тройку с бубенцами.

Подходит русский человек к книжной полке, открывает наугад и читает про себя. Про Россию.

Из Горького: «...будут петь птицы, выполняя закон природы... А человек будет рассказывать мне утешительные сказки про святую Русь... О бессребрениках инженерах, о святом квартальном, о нигилистах, великих простотою души своей, о святых попах, благородных дворянах и – о женщинах, о мудрых женщинах! Как приятно читать эти сказочки в наше-то темное, безнадежное время, а?..»

За русского человека всегда говорила дворянская культура (вспоминается Герцен: «...Ах эта русская распорядительность чужой волей...»), а он сидел и смотрел в окно, безучастный, равнодушный, дожидаясь Масленицы, или трудился и надеялся. «Ну что, Архип, Иван, Петр... как живешь Архип, Иван, Петр? Маленький™ человек, какой-то ничтожненький... я про тебя в книжке пропишу», – обращалась к нему культура. Наш человек в ответ снимал слова со своего счета в банке словарного запаса крайне расчетливо – буквально по слогам: «Да эдак как-то живу, барин, маленьким и ничтожненьким... Да Господь с ней, с книжкой-то». – «Нет, – настаивает барин, – я тебе всю правду о тебе расскажу». Рассказывал он про русского, маленького и ничтожненького? Рассказывал, да еще как художественно, про идеи, страсти, вселенную – словом, про все и обо всем... Да не обо всем, хотя бы не о том, как ежеминутно выживать человечку и где она, Родина...

Из Горького: «...разорвал душу свою на тонкие нити и сплел из них утешительную ложь... думал ободрить меня, русского человека... меня? Промахнулся, бедняга!..»

Каждый день в книжных магазинах появляются эпохальные книги из серии «Наконец-то разгадана тайна» (Шекспира, египетских пирамид, НЛО, русской идеи, русского характера). Предприятия задумывались как гипермасштабные. Обещали стать торжественным финалом олимпийских игр мысли с последующим вручением авторам всех без исключения медалей. Как все вроде бы стройно, логично...

Из Горького: «Не верю! Но – умиляюсь, когда человек говорит против очевидности, в добрых целях утешить и ободрить ближнего. Ведь, в конце концов, мы живем не по логике, а – как бог на душу положит...»

Как читатель надеялся, а потом обнаружил, что в этих книгах настоящей мудрости и открытий поменьше, чем философии в «желтых страницах» телефонной книги. Вроде бы прочел мысль-мужчину, а присмотришься – ба! так это же переодетая гипотенуза катета. Чудаки не те, кто пишет подобные истории, а те, кому они нравятся.

Все эти книжки, поверхностные или написанные с научной тщательностью, смотрят на человека сквозь толщу мифов и легенд. В результате представляют его одним куском. К примеру. Вот красивый миф, а вот человек, который идеально вписывается в красивый миф, без остатка вписывается. В этом и беда: смотрите, человек прекрасно укладывается в удобненькую схему. Тенденциозности сверх меры, человека слишком мало.

Р. Хьюз, как ты прав: «Когда человек отождествляет себя с Идеей, он отрешается от себя. Он способен изложить вам Идею в мельчайших деталях от А до Я, но едва ли сумеет сказать, две ноги у него или три».

Из Горького: «...купи гитару. Играй на гитаре. Это очень меланхолично и не нарушает тишины. Приятно будет видеть, как этакий бравый, усатый молодчина, сидя под окном, в час заката наигрывает чувствительно на грустном инструменте. И по щеке, на длинный седой ус, тихо сползает тяжелая слеза одиночества...»

Любого русского человека, взявшего в руки учебник истории, посещает странная мысль: если родина увидит меня живьем, она не проявит никакого интереса...

Из Тургенева: «...история ли сделала нас такими, в самой ли нашей натуре находятся залоги всего того, что мы видим вокруг себя, – только мы, действительно, продолжаем сидеть – в виду неба и со стремлением к нему – по уши в грязи. Говорят иные астрономы – что кометы становятся планетами, переходя из газообразного состояния в твердое; всеобщая газообразность России меня смущает – и заставляет меня думать, что мы еще далеки от планетарного состояния. Нигде ничего крепкого, твердого – нигде никакого зерна; не говорю уже о сословиях – в самом народе этого нет...»

Точно, чего нет – того нет. Если тему недостаточно проблематизировать, человек становится дистиллированной капелькой искусственной росы, побочным продуктом идеи, пылинкой на кринолиновом платье приятных заблуждений.

В результате человек ощущает себя какой-нибудь Муму, несущей траурный венок перед гробом мифа о ней самой, о Муму. Похоронили... А потом еще что-нибудь придумали, точнее, пыль протерли и вот тебе – Муму, опять о тебе. Не убежать из мифологического гетто...

Из Тургенева: «...несчастье русского человека состоит в том, что он России не знает, и это точно большое несчастье. Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись. Горе тому, кто это думает, двойное горе тому, кто действительно без нее обходится! Космополитизм – чепуха, космополит – нуль, хуже нуля; вне народности ни художества, ни истины, ни жизни, ничего нет. Без физиономии нет даже идеального лица; только пошлое лицо возможно без физиономии...»

Новые мифы добавляют в список ошибок и заблуждений новые ошибки и заблуждения относительно прошлого. И относительно себя, неспособных что-либо довести до конца, слабых и ничтожных...

Из Тургенева: «...русская душа... правдивая, честная, простая, но, к сожалению, немного вялая, без цепкости и внутреннего жара... Все это очень плохо и незрело, что делать! Не учился я как следует, да и проклятая славянская распущенность берет свое. Пока мечтаешь о работе, так и паришь орлом; землю, кажется, сдвинул бы с места – а в исполнении тотчас ослабеешь и устанешь».

Приходят грустные мысли. Время настоящего бежит быстро, еще быстрее бежит время прошлого.

Мы никогда не испытываем сомнений, когда идем через вестибюль станции метро «Новые Черемушки», а вот когда дело касается посещения какой-нибудь мысли об истории России, то здесь возникает некоторая оторопь. Некоторые мысли похожи на шахтерскую робу, украшенную гипюровыми цветами мелодрамы. Здесь тебе и пряники, и восстания, и севрюга, и немцы...

Из Горького: «Тебя немцы беспокоят, а меня – никто! В немцев я не верю, в японцев тоже... Иногда мне кажется, что вся Россия – страна недобитых людей... вся!»

Как хотелось бы сказать: дома, на родине, мы в безопасности, даже когда аромат дождя играет на наших душах печальную мелодию. На дороге кой-какие страсти утрачивают болезненность. Но продолжают сильно тревожить вопросы: умер ли кто-нибудь от пошлости бесконечного актерствования на нашем ТВ? Власть хоть о чем-нибудь думает, кроме себя? Ведь власть так часто лжет, что в тех редких случаях, когда говорит правду, ее ложь кажется правдоподобнее истины.

Как хочется верить... Почему мы так неумело верим? Бывает, что мерзкая кровожадная крыса под именем «безверие» застает нас врасплох, и тогда на месте сердца зияет черная дыра. «Теперь я, наверное, умер, – промелькнет мысль. – Впрочем, кто знает, завтра умру еще раз!» Далее по экспоненте.

Из Горького: «Русский – не любит верить, вера – обязывает. Русский любит подчиняться обстоятельствам, – он лентяй. Мы любим сказать: ничего не поделаешь, против рожна не попрешь... мы живем шесть месяцев в году... а остальные полгода мечтаем на печке о хороших днях... о будущем, которого не будет для нас...»

Вот она, западня, которой человек старался избежать (и которой не смог избежать!), – горькое ощущение любви к Родине, бесплодной, бессмысленной, безнадежной надежды быть ею услышанным. Мучительной и просто смешной любви к тому, что тебя не собирается даже замечать. В очередной раз у горниста на параде сползли штаны...

Из Горького: «Я – не злой, я не гадкий человек, я просто – русский человек, несчастный человек! Не знаю меры добра и зла... ничего не знаю... разбросал лучшие силы души и – вот, никуда не гожусь... дурацкая жизнь! очень стыдно, поверьте слову!..»

Постепенно перестаем нуждаться в мыслях и чувствах. Доверяем лишь глазам, созерцающим русскую жизнь, и аппетиту ко всему прекрасному. Хотя как выйдет... Обо всем думаешь, так как-то вяло думаешь. О Боге, о вере, о гордости, о Родине, о себе, русском.

Русский человек начинает просить Христа, Господа, Кришну, Будду, Магомета, Зевса, Владимира Красное Солнышко, Муму избавить его от печали неверия ни во что. Без святотатства. Искренно. Неумело молится наш человек: «Господи милосердный, Всевышний мой, не оставь меня, даже если я оставил Тебя...» Как хочется быть неоставленным. Курируемым. Гордым за Родину.

Из Горького: «Не верю! Храм сей, скверно построенный и полуразрушенный, Русью именуемый, – невозможно обновить стенной живописью. Распишем стены, замажем грязь и роковые трещины... что же выиграем? Грязь – она выступит, она уничтожит милые картинки... и снова пред нами гниль и всякое разрушение...»

Эх, русская душа... Ее переполняют открытость, нежность, неистовая ярость и требование, что все в этой жизни должно иметь смысл. Тот или иной смысл. Каждый из нас, русских, знал человека, который слышал в поезде о человеке, которому кто-то рассказал о счастливом человеке, но мало кто его видел, потому что тот человек, который рассказал, больше не ездит в поезде. Дома сидит. Запил...

Как тут не выпить...

Из Тургенева: «Трезвости у нас нет – такой пьяный уголок».

Русь кабацкая

Переломным моментом в истории русского пьянства стало правление Ивана Грозного. При этом царе на Руси был открыт первый царев кабак, он находился в Москве на Балчуге и был изначально предназначен только для опричников. Слово «кабак» – татарское, но сама идея исключительно русская. Это питейное заведение принципиально отличалось от предыдущих. Здесь нельзя было есть. Только пить. А все доходы от него поступали в казну. Кабак пользовался большим успехом, приносил значительные доходы. Как легко догадаться, водка без закуски производила сильный эффект.

Количество подобных заведений с легкой руки царя растет как на дрожжах. Крестьянам и посадским людям запрещается изготовлять какие бы то ни было хмельные напитки дома. Отныне им одна дорога – в кабак.

Торговля водкой сосредоточивается в руках исключительно царской администрации. Начинается повсеместное запрещение корчем – заведений, где не только пили, но и ели! Утвердить казенную продажу алкоголя – вот к чему стремилось государство. При Борисе Годунове корчмы повсюду (за исключением Малороссии) были уничтожены: с 1598 года частным лицам было запрещено торговать водкой.

В 1648 году, в начале царствования Алексея Михайловича, возникли «кабацкие бунты». Городская чернь не могла платить по кабацким долгам, а качество водки снизилось. Кроме того, из-за массового пасхального пьянства в течение нескольких лет страдала посевная у крестьян. Для подавления пьяных бунтов пришлось использовать войска.

В допетровскую эпоху пьянство было свойственно, главным образом, простолюдинам. Аристократия и зажиточный люд были гораздо менее подвержены этому пороку, поскольку им дозволялось самим производить вино и пить его дома. До царствования Петра I о пьянстве в стенах Кремля не известно ровным счетом ничего. То ли дело великий преобразователь! Будучи за границей, он оставил о себе долгую память, когда в пьяном угаре с дружками крушил что под руку подвернулось...

Средства на Петровские реформы и войны шли в значительной мере от питейного дела. Ассамблеи и дипломатические приемы завершались грандиозными попойками и безобразиями. Древние православные традиции благочестия попирались. Раскольники торжествовали: их предположения о конце времен и царстве Антихриста все более походили на правду.

Следующий шаг в спаивании населения – введение Указом Екатерины II в 1765 году так называемой откупной системы взамен государственной винной монополии. Для увеличения сборов в казну от торговли алкоголем правительство отдавало его продажу на откуп частным лицам. Откупщики были людьми энергичными и добросердечием не отличались. Они должны были сами найти способ собрать с народа деньги, но до этого давали государству установленную заранее сумму.

По договору с правительством откупщик обязывался платить в казну определенную сумму за каждое выкупленное у государства ведро водки, а взамен получал монопольное право ее продажи на определенной территории. При этом, стремясь подавить конкуренцию казенной водке со стороны слабоалкогольных напитков, государство стало взимать высокий налог с медоваров, производителей пива и владельцев пивных лавок. Пивоваренные заводы стали закрываться. С 1845 году распивочные пивные лавки везде, кроме Петербурга и Москвы, были запрещены. В 1848 году в 19 губерниях страны не осталось ни одного пивоваренного завода. Вот так народ приучили к водке... Знаток истории русской кухни Вильям Похлебкин приводит знаменательную фразу, приписываемую Екатерине II: «Пьяным народом легче управлять».

Александр I в указе о привилегиях купеческому сословию официально разрешал купцам запои по две недели (малые) и по месяцу (большие), трактуя их как душевную болезнь.

Со временем у откупщиков-монополистов, державших непомерно высокую цену на водку, стали концентрироваться огромные средства. Это не давало покоя правительству, желавшему получать большую прибыль. В результате царь Александр II пошел на очередную реформу питейного дела. В 1863 году его правительство уступило право государства на изготовление водки частным заводчикам и ввело новую систему продажи, получившую название акцизной. Массовое промышленное производство водки в условиях свободной конкуренции и отмены монополии откупщиков привело к снижению ее цены, увеличению продаж и росту доходов казны от акцизных сборов. Только за один 1864 год потребление водки возросло почти в два раза. Приведем одно из свидетельств. Скрывшийся за инициалами Г. О. журналист писал: «Новая акцизная система уничтожила последние препоны к безграничному развитию пьянства. На каждом шагу явились новые кабаки. Овощные лавки сделались питейными домами».

За три столетия водка, а с нею и кабак прочно укоренились в России. Большой знаток вопроса И. Прыжов подводил итоги: «Около 1552 года во всем Московском царстве, во всей Русской земле был только один кабак, стоявший на Балчуге. В конце XVII века в каждом городе было по одному кружечному двору. В XIX столетии кабаки распространяются по селам и деревням. В 1852 году кабаков – 77 838, в 1859 году – 87 388 и, наконец, после 1863 года число их, увеличившись примерно в шесть раз, перешло за полмиллиона».

В 80-е годы XIX века десятки тысяч крестьян спивались и разорялись. В 1881 году на совещании министров царского правительства было принято решение провести реформы. Кабак был заменен трактиром и корчмой. В этих заведениях торговали не одной водкой – можно было и поесть. Мера эта запоздала и существенно улучшить положения не могла.

Частные кабаки вызывали недовольство, что стало одной из причин восстановления в 1894 году правительством Александра III государственной монополии на водку. Место кабака заняла казенная лавка, в которой продавалась водка в закупоренных бутылках и только на вынос.

К сожалению, эта реформа, предпринятая с самыми благими намерениями, ни к чему хорошему не привела. Пить стали на улице. Да и домашнее пьянство было не лучше, чем кабацкое. Известный русский юрист А. Ф. Кони писал: «Кабак не погиб, а прополз в семью и во многих случаях... внес в нее развращение и приучение жен и даже детей пить водку. Кабак... как ядовитый цветок распустился на улице». Возле казенных лавок появились «стаканщики», которые предлагали свои услуги для откупоривания и посуду для питья.

Поражающий любого иностранца обычай уличного распития водки бытует в России и по сей день. Нынче на смену легендарным граненым стаканам пришли одноразовые. А ведь граненый стакан имел большую историю. Ходила легенда, что его начали употреблять при Петре I – дескать, он лучше держится в руке, когда стоишь на кренящейся палубе корабля. Другая непроверенная легенда гласит, что дизайн советского граненого стакана создавала сама Вера Мухина, автор монумента «Рабочий и колхозница». Скорее всего, этот миф – просто дань народной любви замечательному скульптору. Дело в том, что классический советский граненый стакан появился в 1943 году, а Мухина стала работать со стеклом в конце 1940-х. Иногда распитие спиртного без ярко выраженного повода в шутку называлось отмечанием «Дня граненого стакана».

В 80 – 90-е годы XIX века знаменитый русский ученый Д. И. Менделеев обращает внимание на технологию изготовления спиртных напитков и добивается на этом поприще больших результатов. Именно он разработал новую, более чистую спиртную продукцию (только русская водка «образца Менделеева» имеет крепость ровно 40 градусов) и настоял, чтобы для выработки единого стандарта среди крепких алкогольных напитков был принят термин «водка».

К началу XX века в России сформировался опасный «северный» стиль выпивки: пить исключительно крепкие напитки, единовременными ударными дозами («залпом»). В 1911 году из всех алкогольных продуктов водки потреблялось 89,3.

Еще Фридрих Энгельс указывал, что пролетариат в условиях интенсивного труда на износ объективно испытывает «жизненную потребность в водке».

Историк Вильям Похлебкин объясняет это рядом причин: во-первых, способностью алкоголя быстро снимать стресс; во-вторых, имитировать подпитку организма калориями; в-третьих, психологической потребностью неустроенного в жизни человека в алкоголе как средстве забвения; в-четвертых, объективной потребностью в алкоголе на ряде вредных производств, где алкоголь служит как бы противоаллергическим и успокаивающим средством.

Выдающийся русский врач В. М. Бехтерев писал: «Русский народ, имея несчастную привилегию потреблять сорокоградусную водку, находится в гораздо менее благоприятных условиях, чем народы Запада, которые главным образом потребляют виноградное вино и пиво. Дело в том, что крепкие растворы алкоголя... действуют особенно разрушительно, а при слабых растворах алкоголь не имеет такого вредного действия. Сплошь и рядом у нас практикуется питье водки целым стаканом, часто без закусывания и даже на голодный желудок. А в этом случае алкоголь действует много более вредно».

Такой стиль делал даже нечастую выпивку весьма опасной. Именно поэтому Россия, занимая по количеству потребляемого алкоголя одно из последних мест в мире (3,4 л в год на душу населения), имела весьма невеселую картину по медицинским показателям. Так, в 1911 году в России на 1 млн населения приходилось свыше 55 смертей от алкогольного опоя, в то время как во Франции, где душевое потребление алкоголя было в 7 раз больше, чем в России, этот показатель составлял 11,5. В Петербурге ежегодно погибали от опоя по 20 человек на 100 000 населения, тогда как в Берлине таких смертей насчитывалось всего три, а в Париже – шесть. В Вене один больной алкоголизмом приходился на 1020 жителей, в Берлине – на 369, а в Петербурге – на 22. Эти данные были опубликованы Бехтеревым.

Сложившаяся ситуация стала ослаблять российское государство. Перед началом Русско-японской войны из-за повального пьянства по случаю проводов в армию и в городах и в сельской местности были сорваны все сроки военной мобилизации. Вскоре был введен сухой закон... Если бы на этом закончилось русское пьянство!

Новые времена – старые песни

Согласно некоторым свидетельствам современников, Зимний дворец брали дважды. Первый раз – в ту самую ночь на 26 октября, второй – несколькими днями позднее, когда народ заподозрил, что большевистские комиссары намереваются уничтожить вино и водку, хранившиеся в Зимнем дворце. Взбудораженные солдаты и матросы взяли дворец вторично и разграбили подвалы. Ленин, говорят, был растерян. А Троцкий вспоминал в книге «Моя жизнь»: «Вино стекало по канавам в Неву, пропитывая снег. Пропойцы лакали прямо из канав».

В первые годы революции и разрухи, вызванной Гражданской и мировой войнами, в городах ощущается дефицит продуктов питания. Сухой закон официально продолжает действовать. Излишки продовольствия в деревнях идут на подпольное производство водки и самогона. Правительство пытается сократить перегонку продуктов питания в алкоголь. Нарушители закона предаются военно-революционному суду. Несмотря на строгие меры, в 1924 году на самогон было израсходовано 2 430 тыс. тонн пищевых продуктов.

Чтобы остановить самогоноварение, власть была вынуждена в 1922 году разрешить продажу крепленых вин – 17 – 20°, а в 1925 году отменить действовавший с царских времен запрет на продажу сорокаградусной водки, введя водочную монополию. Все вернулось на круги своя.

В предвоенные годы народ стал пить меньше. Но война... Фронтовые сто грамм... необходимость залить горе потерь...

«Пьяные» деньги играли все большую роль в экономике страны, и задачи сокращения производства водки не ставилось.

Далее почти телеграфной строкой.

В 1958 году правительство снова запретило продажу спиртных напитков в розлив. Пример царя Александра ничему не научил. Возлияния были вытеснены на улицу. А мужчины привыкли на фронте пить спирт залпом... За десятилетие с 1960 года потребление алкоголя на человека в год возросло на 2,8 л и достигло к 1970 году 6,7 л.

С 1974 года в системе МВД создаются лечебно-трудовые профилактории для больных алкоголизмом.

Постановление ЦК КПСС и Советского правительства «О мерах по усилению борьбы с пьянством» (май 1977 года) предусматривало сокращение производства крепких спиртных напитков и увеличение выпуска сухих виноградных вин и пива. Но оно по экономическим причинам выполнено не было. К середине 1980-х годов потребление алкоголя на человека в год достигло по разным оценкам 11 – 14 л, а прямые и косвенные потери от него составляли около 120 млрд рублей, что приблизительно равнялось двум годовым бюджетам на оборону. Усилилось отставание по продолжительности жизни населения России (особенно у мужчин) от развитых стран Запада.

В 90-е годы XX века Россия буквально достигла «дна». Была отменена государственная алкогольная монополия. Начался массовый завоз на территорию РФ недорогого спирта из Бразилии, Бельгии и других стран, ставшего главным сырьем для производства дешевой водки. Водка стала доступна в любом количестве, в любом месте и 24 часа в сутки. Пили даже неразбавленный девяностошестиградусный спирт «Royal».

В 1994 – 1995 годах потребление алкоголя в стране вышло на небывалый уровень – 15 – 18 л на человека в год. В эти же годы в России отмечена необычайно высокая смертность.

Дефолт заставил хотя бы частично восстановить государственную алкогольную монополию. Как и на протяжении четырех последних столетий, алкоголь в наши дни продолжает оставаться важным средством пополнения бюджета.

Власть против зеленого змия

Борьба с пьянством имеет богатые традиции. Похоже, впервые народной трезвостью озаботился патриарх Никон. Как известно, церковь считает пьянство смертным грехом, и в XVII веке впервые предпринимает попытки решительных антиалкогольных мер. Царь Алексей Михайлович в 1652 году созывает Земский собор, получивший название Собора о кабаках. Выходит Указ, ограничивающий число питейных заведений. В нем также было сказано: «В Великий пост, Успенский, даже по воскресеньям вина не продавать, в Рождественский и Петров посты не продавать по средам и пятницам». Таким образом, число трезвых дней превышало сто восемьдесят. Иными словами, православный человек более полугода волей-неволей пребывал в состоянии трезвости. Лицам «священническаго и иноческаго чина» вообще запрещалось давать водки. Не разрешалась продажа водки в кредит во избежание накопления «кабацких долгов». Цена на водку указом повышалась втрое против прежней. Водка отпускалась только по одной чарке на человека – 143,5 г.

Однако все эти ограничения привели к значительному падению алкогольных сборов в казну. Поэтому их строгое соблюдение продержалось не более семи лет. Число кабаков не сократилось.

Оплотом трезвости стало старообрядчество. Впрочем, правительство также время от времени предпринимало попытки поощрять трезвый образ жизни. В 1885 году было принято постановление, предоставляющее крестьянским обществам право по решению сельских сходов закрывать в селах винные лавки. В Саратовской губернии вместо 1651 кабака осталось всего 82, в Курской вместо 2258 – 40. В Симбирской вместо 899 – 18. Спаиванию населения противостояла не только религия, но и занятость подавляющей его части сельским трудом, где, как известно, день год кормит. Многодневный запой грозил крестьянину разорением.

В августе 1914 года, когда началась Первая мировая война, император Николай II запретил продажу водки и других крепких спиртных напитков. Первоначально запрет был введен в качестве временной меры, однако по завершению мобилизации он остался в силе, постепенно распространившись на вино и пиво. Последний русский царь решил навсегда воспретить в России казенную продажу водки.

Ни в одной стране мира до 1914 года подобных радикальных мер не принималось. За первые годы войны потребление алкоголя в стране сократилось в несколько раз. Однако вскоре русские стали пить все больше самогона, лаков, политуры, что привело к многочисленным отравлениям.

Печальный опыт борьбы с пьянством с помощью одних лишь запретительных мер не был учтен семь десятилетий спустя руководством СССР при планировании антиалкогольной кампании 1985 – 1987 годов, итоги которой оказались весьма схожими с результатами царского «сухого закона». М. С. Горбачев попытался бороться с пьянством посредством жестких запретов. Поначалу были получены весьма вдохновляющие результаты. Потребление алкоголя снизилось до 11,5 л на человека в год. Впервые за долгие годы смертность населения стала снижаться, а средняя продолжительность жизни – расти. К 1987 году выяснилось, что мужчины стали жить дольше на 3,2 года.

В то же время выявилась ужасающая картина почти биологической потребности немалой части нации в алкоголе: по всей стране люди буквально давили друг друга в огромных очередях за водкой, сахаром, дрожжами. Расцвело самогоноварение. Колоссальный дефицит бюджета, вызванный экологической катастрофой на Чернобыльской АЭС, землетрясением в Армении, осложнялся недополучением традиционных «пьяных» денег. Эти и ряд других обстоятельств заставили тогдашнее руководство страны в 1988 году свернуть алкогольную реформу.

Как у нас водится, в ходе этой антиалкогольной кампании пострадало в первую очередь производство пива и вина. Дорогостоящие линии по производству пива были разрушены, много виноградников, плантаций хмеля и посевов ячменя для пивного солода уничтожено.

Непродуманными действиями властей идея трезвости была дискредитирована. Водка продолжила свое победное шествие.

Что говорить о сегодняшней России? На душу населения (включая грудных младенцев), сегодня употребляется 18 и более литров чистого спирта в год, по свидетельству Федеральной службы по надзору в сфере защиты прав потребителей и благополучия человека. По данным ВОЗ, страна обречена на вымирание, если на душу населения приходится более восьми литров.

По данным ВЦИОМ, 29 % россиян выступают за принудительное лечение от алкоголизма.

Шампанское стаканами тянул

Страшная статистика и угрюмая проза жизни – это одно, а искусство существует по собственным законам.

Что же говорит о хмельных напитках русская классическая литература? Кубок вина в поэзии пушкинской эпохи – символ единения, тесного круга друзей, пира. Заздравные чаши и бокалы поднимаются в честь героев и монархов, друзей и возлюбленных. Что пьют гусары и поэты? Конечно же шампанское!

Существует легенда о русских войсках, разоривших во время антинаполеоновской кампании погреба мадам Клико. Узнав об этом происшествии, мадам лишь загадочно улыбнулась и произнесла: «Пусть пьют, а расплачиваться будет вся Россия». И вскоре действительно дворянский праздник в России стал немыслим без шампанского.

Шумные гусары, ставшие на время героями литературы, вскоре ушли в историю, оставив застольные сюжеты всевозможным купцам, прожигателям жизни и прочему гулящему люду, который радикально изменил питейные предпочтения. Как говорит персонаж пьесы Островского «Доходное место» Досужев: «...Вот еще тебе мой совет. Может быть, с моей легкой руки, запьешь, так вина не пей, а пей водку. Вино нам не по карману, а водка, брат, лучше всего: и горе забудешь, и дешево!»

Дорогой читатель, а вы что будете пить? Надо же как-то поддержать разговор о пойле. Это шутка. Продолжаем мысль. Ответственно. Трезво.

В первой трети XIX столетия военному человеку на застольном поприще вряд ли найдешь равного. Идеализация гусарского века, эпохи младости отцов и героических побед в творчестве Д. Давыдова, А. Пушкина, М. Лермонтова невозможна без главного – «бутылка старого вина, бутылка вековая».

Художественный мир обращается к Античности – и восхваляет вино, подобно греческому поэту Анакреонту. «Венки пиров и чаши круговые», «почетная чаша» («Друзьям»), «любовь и Вакх» («К Батюшкову»), «глубокая чаша» и «увядший миртовый венец» («Мое завещание») – все эти образы у Пушкина развивают следующую мысль: вино есть радость жизни, возможность познать будущее и забыть о смерти.

Пушкин воспевает «вдову Клико», «Моэта», «благословенное вино», которые рождают «глупостей немало, а сколько шуток и стихов, и споров и веселых снов!». Не без иронии замечает поэт, что шампанское «изменяет пеной шумной ...желудку моему». Более склонны Пушкин и его лирический герой к «благоразумному» бордо, «который в горе и в беде, товарищ завсегда, везде». Молодость начинает ассоциироваться с шампанским, зрелость – с сухими винами; по этой причине остепеняющийся поэтический персонаж «больше не способен» к «Аи», подобному любовнице, «блестящей, ветреной, живой, и своенравной, и пустой». Пенник, лафит, водка, наливки, пиво – неполный перечень алкогольных симпатий пушкинских героев, чей возрастной и социальный статус не позволяет увлекаться игривыми игристыми винами. Молодежь продолжает хранить верность шампанскому.

Хлестова, Наталья Дмитриевна и Загорецкий сообща создают портрет Чацкого, якобы доведенного до безумия своей невоздержанностью: «Чай, пил не по летам... Шампанское стаканами тянул... Бутылками-с, и пребольшими... Нет-с, бочками сороковыми».

Показательным в этой характеристике видится даже не масштаб увлечения, а уточнение «не по летам». Чацкий еще не достиг седин степенного помещика, чтобы знать меру. Интересно, что даже буйное воображение сплетников не позволило им создать образ молодого дворянина, упивающегося водкой. Погибает – но от благородного шампанского. В пору жесточайшего душевного кризиса гоголевский Пискарев увлекается гашишем, а не вульгарной водкой. Муж Раневской в «Вишневом саде», как известно, «умер от шампанского».

Когда Пушкин описывает «русскую хандру» Онегина, перечисляются драматические этапы: охладел к жизни – «труд упорный» опостылел – застрелиться не додумался. В этом перечне отсутствует, казалось бы, напрашивающийся мотив – запил. Онегин, как литературный герой, еще не научен беспробудному пьянству; сама культура еще не знает, какая метаморфоза может произойти с темой застольного веселья.

В повести И. Панаева «Белая горячка» показана постепенная деградация таланта. Особое место в застольных мизансценах отводится воспеванию всепримиряющего и всеуравнивающего шампанского: «...эта влага производит действие чудное, она располагает сердца к искренности, она усмиряет барскую спесь, заставляя забывать и великолепных предков, и полосатые гербы с коронами». Будущее героя обусловлено алкогольной фабулой, расписанной собутыльниками: «...он подает блистательные надежды, он молодец, ему скоро прискучит шампанское – вино детей, он перейдет к винам зрелого возраста». Очень скоро в литературе место шампанского займет водка. И опьянение словом.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ТОМ, КТО ТВОРИЛ ЗА ВСЕХ

У Дэмиана Лэнигана есть один показательный пассажик относительно того, как иностранцы относятся к наследию великой русской литературы. Если честно, не очень хотелось его цитировать, однако, убрав чужие декорации чужих стран, не трудно допустить, что подобный диалог мог состояться где-нибудь в Москве, Костроме, Владивостоке в начале XXI века.

Итак. Герой остановился в гостинице, которую, как ему кажется, любил посещать Сартр в минуты экзистенциальной печали. Парень на рецепции читает Чехова.

– Как тебе Чехов?

– Скука, кромешная скука!

– С этим не поспоришь.

– Я никогда не читал Чехова.

– И не читайте. Дерьмо, в принципе.

– Что именно ты читаешь?

– «Чайку».

– Ладно, не говори, о чем книга, скажи только, почему она дрянь?

– Они такие, блин, все жалкие. Сидят себе в большом имении, смотрят всякие пьесы и непрерывно рассуждают про то, какие они жалкие.

– Звучит вроде бы неплохо.

– Какой там неплохо. Говно. Ты только послушай начало: «Отчего вы всегда ходите в черном?» – «Это траур по моей жизни».

– Вот-вот, поэтому я и не люблю Чехова. Плаксивый русский сукин сын.

Вот такой диалог состоялся. Можно, конечно, тотчас дезавуировать его сотней мыслей о мировом значении великого писателя А. П. Чехова, но пусть их цитируют праздные искусствоведы. Мы же – о человеке. О человеческом. О русском. О том, что делает русский человек, когда ему скучно, а ныть уже сил никаких нет...

Когда ныть уже сил никаких нет, русский человек обращается к национальному лекарству. Пить начинает. По-разному. Тихонько, незаметненько. На праздничках. С дружками, срочно повод выдумав. Часто один.

Жизнь посреди четырех стен невыносима русскому человеку. Стены кажутся декорациями былых, настоящих и грядущих печалей.

Выглядывает русский человек в окно, озирает мир округ себя, созерцает банк, винный бутик, банк, секс-шоп, банк, винный магазин и думает: «Куда ни кинь – везде плюнь». На душе становится грустно. В банк, что ли, зайти? Незачем. В секс-шоп? Не для кого. А вот в винный магазин – бессрочный абонемент...

Хочется человеку почувствовать себя важным и оптимистичным. Не получается. Чеховская тоска накладывается на мысли о себе и России.

Рассуждает русский человек поначалу как-то вяло и безынициативно, потом во вкус входит. Подливает в стаканчик, как-то неожиданно вдохновляется огорчением от мыслей, ну, к примеру, о том, что вокруг происходит. От мыслей о девальвации. Нет, не рубля или другой какой валюты, а о снижении ценности, казалось бы, очевидного.

Ну как тут не вспомнить чеховских сестер и не выпить?! И не порассуждать...

Взять, например, учителя, который пестует души детей. Или врача, который отчаянно конкурирует со смертью. Или рабочего, собирающего из импортных запчастей родные машины, взять еще многих и многих прочих людей, которые имеют добротное образование, исправно ходят на работу, растят, сеют, убирают и т. д. Представим на секундочку (Господи, прости грешного), что в один момент все учителя, врачи, рабочие и еще многие и многие прочие вымерли. Господи, прости! Что произойдет? А ничегошеньки ровным счетом не произойдет. Детей отправят в армию. Больных на кладбище. Машины купят готовые. Ничего не произойдет, потому что банки продолжат исправно функционировать.

Сегодня человек, работающий в банковском секторе, в современной социальной мифологии куда более значимая величина, чем все учителя-врачи-рабочие-многие-многие-прочие, вместе взятые. Как проверить? Пожалуйста. Зададимся вопросами: какой учитель, врач, рабочий подстрахован на случай... да на любой случай? Выплачивают ли ему по итогам года безналоговые бонусы, превышающие годовую зарплату, имеет ли он возможность использовать «золотой парашют»? И так далее. Ответ очевиден: ничего этого не имеет! Не имеет! Не имеет! А вот топ-сотрудники какого-нибудь Спербанка и всех прочих филиалов финансового рая имеют! И бонусы, и парашюты. Вот она логика сегодняшнего российского дня: учитель, врач, рабочий и прочие 99 % россиян – ничтожества.

А вокруг только и разговоров про деньги. ДЕНЬГИ, ДЕНЬГИ, ДЕНЬГИ.

Ну а там, где деньги, там и потребление.

И потребление водки от ощущения своей социальной неполноценности.

Ну как тут не вспомнить чеховских сестер и не выпить?!

Идеология мира иронии, недоверия и неустойчивости без стука в дверь норовит ввалиться в жизнь каждого из нас, в быт, жизнь, мысль и мечту. А телевизор бубнит о свободе, конкуренции и деньгах.

Человеку обычному – учителю-врачу-рабочему, вместе взятым, – если с кем конкурировать, так это с таким же, как он, человеком обычным. Обидно.

Конечно, свобода – это прекрасно. Но, как говорил Достоевский, свобода без миллиона – ничто. Читатель, учитель-врач-рабочий, вместе взятый, а у тебя есть миллион? Не чего угодно миллион, а того, чего надо, миллион. Нет? Тогда забудь о социальной свободе. А когда ощущаешь себя несвободным, рука автоматически тянется к холодильнику.

Ну как тут не вспомнить чеховских сестер и не выпить?!

Спрашивает русский человек – как жить? Куда, задается вопросом, несешься ты, Русь-тройка? А получает в ответ какие-то слабенькие экономические лозунги, геополитические страшилки или философские идейки о непознаваемости жизни, о принципах творческого моцартианства, искренности интуитивизма и асимметрии формы и содержания. Все это, вместе взятое, выглядят ничуть не ценнее кактуса в горшочке.

Ну как тут не вспомнить чеховских сестер и не выпить?!

Сидит русский человек за столом, смотрит в окно и вспоминает чеховских сестер. Далее по тексту.

За бутылкой водки какие только мысли не приходят на ум. Вот, к примеру, Платон говорил, что поэт не в состоянии сочинить поэму или изречь пророчество, пока находится в здравом уме и не лишится рассудка.

Парень, во-первых, ты не поэт, во-вторых, Платон о пьянстве ничего не писал. Тем более, он для тебя не авторитет.

А кто авторитет? Пушкин!

С его именем мы и возвратимся на русскую землю.

Человеку очень легко затеряться в этих самых просторах. Называй их довлатовскими «пушкинскими далями», как угодно называй. Эти дали опасны своей неразъясненностью. Очень опасны. Представь себе: ты вынужденно живешь в Пушкинских горах. Вокруг осень, нудные родители, которые ничегошеньки не понимают ни в чем, и прочее и прочее.

Знаешь, что на месте Пушкина сделал бы любой? Знаешь! Знаешь! Поехал бы к соседу. Там стол. Брусничная вода. Давай по маленькой – за детишек – за осень – за дам – за не дам – еще – и еще – за здоровье – за еще – давай. Потом все как-то, не понятно с какого места, идет под уклон. Как-то в неструктурированное кувырком. Тебя-меня-соседа теперь не остановить: распространяемся о своих геройских подвигах, хвалимся, как классно умеем ловить на мормышку и целоваться, важничаем, плачем, насилу расстаемся. Собеседование с бутылкой, как правило, заканчивается тем, что на следующее утро тоска дает каждому пощупать свои бицепсы. Пощупали. Страшно. Кто виноват? Что делать? Чу, колокольчик, сосед в гости. Дальнейшая композиция дня-вечера-ночи-утра известна. Вот и найден вечный двигатель тоски.

А кто, спрашивается, «помню чудное мгновение» писать будет? А??????!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

То-то и оно, когда 90 % населения горькую пила по своим заброшенным селеньям, Пушкин творил за всех.

Как тут не вспомнить Пушкина? И не выпить?!

Бутылка и птица-тройка

Особая тема литературы – изображение пьяных содружеств. Нет ничего более печального, чем вид одинокого пьяницы. Трудно найти что-либо более оптимистическое и торжественное, чем коллектив, вознамерившийся предложить миру пример образцового застолья.

В повести Гоголя «Тарас Бульба» «великая минута... дело, достойное на передачу потомкам» сопровождается поистине гомеровским пиром. Открываются баклаги и бочонки, сказочные реки «старого доброго вина» льются на славное воинство: «И козаки все, сколько ни было, брали: у кого был ковш, у кого черпак, которым поил коня, у кого рукавица, у кого шапка, а кто подставлял и так обе горсти». Тосты, провозглашаемые Тарасом, объединяют основные святыни: «Итак, выпьем, товарищи, разом выпьем поперед всего за святую православную веру... да за одним уже разом выпьем и за Сечь... Да уже вместе выпьем и за нашу собственную славу...» Православие, Сечь, слава уравниваются радостью и вином.

Одним из самых впечатляющих событий поэмы «Мертвые души» можно назвать таинственный поход Селифана и Петрушки. Сцена развивается в лучших традициях любовно-психологического и авантюрного романа. Все начинается знаком, символизирующим единомыслие: «...он взглянул с галереи вниз и увидел Селифана (...) они встретились взглядами и чутьем поняли друг друга». Здесь не нужно слов, достаточно взглянуть друг на друга, чтобы питейная страсть устремилась к воплощению.

Следующий пассаж напоминает описание дипломатов-заговорщиков. Тайна героев, видимо, настолько велика, что они предпочитают даже не намекать на нее, обмениваются пустячными репликами, лелея в душе мгновение, когда смогут наконец-то приблизиться к цели: «...оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогой о совершенно постороннем».

Совершив «недалекую прогулку», герои наконец достигли намеченного объекта: «Что делали там Петрушка с Селифаном, Бог их ведает, но вышли они оттуда через час, взявшись за руки, сохраняя совершенное молчание, оказывая друг другу большое внимание и предостерегая взаимно от всяких углов». Неожиданно проснувшаяся галантность в жестах и обращении может потрясти тех, кто потратил на обучение изящным манерам лучшую часть жизни. Алкоголь сумел научить этому всего за один час.

Поэма Гоголя стала первым в русской литературе произведением, включившим интерес героев к вину в систему значимых национальных черт, стала энциклопедией народных типов, которые «работали, пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали бар, а может быть, и просто были хорошими мужиками...». Пьянство в этом перечне представляется частью национального мира, не менее естественной, чем работа или обман.

Парадокс «Мертвых душ» – водки народ пьет много, а авторские упреки отсутствуют. Толстой, например, увидит пьяного – не смолчит, осудит. У Гоголя все иначе. Пьянство связано с грустной темой «не своей смерти». О Петре Савельеве Неуважай-Корыто автор вопрошает: «...и какою смертью тебя прибрало? в кабаке ли или середи дороги переехал тебя сонного неуклюжий обоз?» Сапожник Максим Телятников, предположительно, «пошел попивать да валяться по улицам». Не радостней судьба Григория Доезжай-не-доедешь – «ни с того ни с другого заворотил в кабак, а потом прямо в прорубь, и поминай, как звали». В другом месте упоминается «фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу...» – дорогу, ведущую в кабак.

Бунт маленького человека

Противоречиво отношение русской литературы к водке. С одной стороны, пьяный прекрасно вписывается в мифологию русского характера, его размаха и удали, с другой – злоупотребление чем угодно (властью, напитками) у нас в России воспринимается как должное. В «Женитьбе» повседневность неотделима от темы пьянства. Диалог Арины Пантелеймоновны и Феклы раскрывает во всем великолепии абсурда привычность и даже естественность явления.

– Ну нет, я не хочу, чтобы муж у меня был пьяница...

– Что ж такого, что иной раз выпьет лишнее – ведь не всю неделю бывает пьян; иной день выберется и трезвый.

В середине XIX столетия пьянство трактуется русской культурой и как проявление слабости характера, и как социальное зло. Между этими полюсами и пребывают писатели, то защищая, то увещевая пьяненького героя. Создаются красивые теории: измените общество – и человек исправится; дайте человеку идею, образумьте, научите и покажите, как жить. В литературе появляется образ «маленького человека», который активно приобщается к водке, находит в ней основного советчика и избавителя от неурядиц, нищеты и скуки жизни.

Тема пьянства пришлась очень «по вкусу» русскому психологическому роману. Герои Лескова, Салтыкова-Щедрина, Достоевского, в трезвом состоянии безмолвные, тихие, незлобивые или глухо обозленные, посетив трактир, неожиданно становятся красноречивыми, точными, язвительными в оценках. Благодаря водке они преображаются, каламбурят, негодуют, рассуждают о метафизических вопросах, дискутируют.

Пьяный забывает о собственном бесчестии, забитости, нерадивости, пошлости, точнее, он находит им объяснение, освобождается от сознания обреченности и бесперспективности. Персонажи М. Е. Салтыкова-Щедрина и Ф. М. Достоевского – Степка Балбес и Мармеладов – торжественно и с гордостью объявляют себя жертвами жестокого мира. В тумане полубреда желаемое становится осуществленным; граница между чаемым и дозволенным стирается.

Герой из состояния затравленности переходит к позе раскаявшегося грешника, играя с чувствами окружающих. «Жалеть! зачем меня жалеть! – вдруг возопил Мармеладов, вставая с протянутой вперед рукой, в решительном вдохновении, как будто только и ждал этих слов. – ...Да! меня жалеть не за что! Меня распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Но распни, судия, распни и, распяв, пожалей его!»

Создается впечатление, что слушатели соучаствуют в мучительном процессе рождения истины, которая предстает в случайном прозрении пьяного героя – таковы реплики Мармеладова («...когда некуда больше идти») и Сатина («Человек – это звучит гордо!»). Так возникают абсолютные формулы. Автор не желает, чтобы выразителем «правильной» мысли стал кто-либо из «трезвых» персонажей – пафос звучал бы неискренне.

В пьяном самобичевании просматривается расчет; «лишности» и «непонятности» подбираются оправдания: надо пить, чтобы не сойти с ума, чтобы не быть похожим на окружающих и не следовать, подобно другим, лицемерной морали. Пьяный мир срывается с места: «Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный полюс поехал, потому я в пьяном виде нехорош, и пить мне противно, а кроме вина, ничего больше не остается. Пробовал», – признается герой Достоевского, Свидригайлов. Моральные нормы обретают пугающую подвижность. Еще немного – и пьяное сознание поставит знак равенства между собою и мирозданием. Неустроенный и одинокий «маленький человек» объявляет себя ревизором общественной морали. Его цель – напиться, выговориться, развернуть душу и отыскать в ней Бога. Вот кредо лирического героя Блока:

Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией куцой,
А вот у поэта – всемирный запой,
И мало ему конституций!
emp1
Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала, —
Я верю: то бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала!

Кстати, и сам поэт был подвержен греху пьянства...

Сопоставляя персонажей Г. Ибсена и Ф. Достоевского, Андрей Белый отмечает принципиальное отличие западного типа поведения от русского. Герои Ибсена «всегда на местах и потому готовы ответствовать за себя. Ответственность делает их облеченными властью. Они подобны администраторам и потому сдержанны, скупы на слова и жесты, в противоположность трактирным болтунам Достоевского, с незастегнутой, замаранной душой». Этой странной русской душе «легче пьяной ватагой повалить из кабачка на спасение человечества. А герои Достоевского часто так именно и поступали, вместо дома Божия попадали в дом... публичный».

Слово «надрыв» было придумано Достоевским и впервые использовано в романе «Братья Карамазовы». С легкой руки писателя «надрыв» стал неотъемлемой чертой русской культуры – именно этим словом можно отчасти объяснить демонстративное пьянство литературных героев не только XIX, но и XX века. Пить, гордо заявляя миру о своей погибели и одновременно требуя спасения, – не этому ли научили нас великие писатели?

С жиру или с горя

И. К. Кондратьев перечисляет «прозвища» некоторых старинных питейных заведений. Сами их названия – «Крутой яр», «Наливки», «Девкины бани», «Заверняйка», «Облупа», «Щипунец» – звучат по-воровски и по смыслу сближают купеческий быт с криминальным. Таким образом, находит подтверждение укоренившаяся в народе мысль, что всякое крупное богатство нажито неправедно. И воры, и купцы любят погулять, покуражиться. В. А. Гиляровский приводит немало примеров пьяного разгула людей, стоящих на разных общественных ступенях, но единых в способах наживы. Они исповедуют один и тот же принцип: «не украдешь – не проживешь».

В книге «Наши чудодеи» (подзаголовок «Летопись чудачеств») есть описание взбалмошных выходок некоего Танина: «Когда устраиваемые им пиршества подходили к концу, он громко кричал: "Гроб!", после чего лакеи приносили ему на подносе маленький серебряный гроб, в котором возлежала бутылка шампанского». Гости под дулом пистолета должны были сделать по глотку «на посошок», а сам хозяин, хлебнув последнюю порцию, замертво падал в кресло. Репетиция смерти приводила собутыльников в неописуемый восторг. Диковинные собрания, однако, длились недолго. Однажды в пьяной запальчивости Ганин потребовал «гроб» и выстрелил в себя. Другой тип кабацких увеселений пародирует жанр «хождения по мукам», только в купеческой среде он назывался «хождением по тарелкам». Со стола на пол перемещалась вся посуда, выкладывалась в один ряд, «и по этой импровизированной тропинке или фарфоровому мосту прогуливался под музыку какой-нибудь захмелевший любитель».

Любители трактирных причуд в XIX веке за один вечер совершают путешествие по балаганным жанрам. В кабацких увеселениях был популярен сюжет «похорон русалки», пришедший из фольклора: «...заказывали срочно привезти гроб из ближайшего похоронного бюро, клали в него согласившуюся на это эстрадную этуаль, заставляли цыганский хор петь погребальные песни, а организаторы безобразия, напившиеся до чертиков, искренне и от души рыдали». Интересно, что причудники отдавали предпочтение трагическим сюжетам. Ну да не все же зеркала бить.

Русская культура посмеивается над купеческими страстями и делается очень серьезной, когда начинает описывать настоящую трагедию людей, обращающихся к водке как к лекарству от горестей. Начиная с XIX века литература воссоздает страшную реальность народной жизни, погрязшей в нищете и пьянстве. Н. Огарев в стихотворении «Кабак» ставит диагноз российской эпидемии:

Выпьем, что ли, Ваня,
С холоду да с горя;
Говорят, что пьяным
По колено море...
Эх, брат! Да едва ли
Бедному за чаркой
Позабыть печали!

Без темы пьянства не может обойтись ни одно реалистическое произведение. Гаршин, Успенский, Помяловский, Салтыков-Щедрин связывают потребление водки с осознанием безысходности. Авторы физиологических очерков рассматривают тему городского пьянства и приходят к выводу, что низшие классы пристрастились к водке, чтобы ослабить гнетущее воздействие цивилизации на природу души, воспитанной в патриархальном мире. Н. А. Некрасов отправляет ходоков в поисках «счастливого», и перед читателем открываются вальпургиевы сцены «Пьяной ночи». Поэт дает панорамное описание крестьянского загула:

По всей по той дороженьке
И по окольным тропочкам,
Докуда глаз хватал,
Ползли, лежали, ехали,
Барахталися пьяные,
И стоном стон стоял!

Герой комментирует: «Пьем много» – «а больше мы работаем»; «нас пьяных много» – «а больше трезвых нас»; «нет меры хмелю русскому» – «а горе наше мерили? Работе мера есть?»; «вино валит крестьянина» – «а горе не валит его? Работа не валит?»

«Работает» и «пьет»: мрачно и лаконично обозначены пределы существования, они определяют циклы крестьянской жизни. Бедность, скудость, убожество существования – вот причины нашей дурной привычки.

М. Горький в романе «Мать» уверяет нас, что только красивая мысль способна противостоять алкоголю. На первых восьми страницах романа «Мать» писатель следует стилистике описания, намеченной Э. Золя в романе «Жерминаль»: здесь и жизнь рабочих слободки, и пьянство, и драки, и утреннее похмелье. Социалистическая теория способна состязаться с пагубными привычками, утверждает автор, потому что кружок социалистов борется за судьбу конкретного человека. Таким образом, провозглашается очень характерная для Горького мысль: коллектив может убедить заблудшего на собственном примере. Если, конечно, этот коллектив не загулял где-нибудь в «Пьяной ночи» Н. Некрасова.

Водка как вечный спутник русской души

Пьющие персонажи В. Шукшина по своей литературной природе восходят к художественным решениям Некрасова и Достоевского. Страдание становится единственной нормой существования русского «чудика», которого мучает «сволочь-маета»: «Случалось, выпивал... Пьяный начинал вдруг каяться в таких мерзких грехах, от которых и людям и себе потом становилось нехорошо. Один раз спьяну бился в милиции головой об стенку, на которой наклеены были всякие плакаты, ревел – оказывается: он и какой-то еще мужик, они вдвоем изобрели мощный двигатель величиной со спичечную коробку и чертежи передали американцам».

В XX веке миф о самом пьющем народе стойко закрепился за русскими. Фрейд и Ницше избирают героев Достоевского для иллюстраций к своим смелым теориям. Запад сталкивается с загадкой русской души, расхристанной, непричесанной, непонятно почему уверенной, что именно ей доверено расшифровать тайну отношений Бога и человека, саморазрушительной, не жалеющей ни себя, ни мира. Фрейдизм и ницшеанство дали описание явления, сделали его бесконечно интересным для разума и уха Запада, однако не смогли предложить объяснения природы широкой и загадочной русской натуры.

Сама русская культура часто удовлетворяется тем, что констатирует свою особую духовность. И неожиданно возникает прозрение: русский дух инаков потому, что пьян.

Запад бессознательно приходит к мысли, что природа русской души раскрывается в пьяной риторике. В нее включается и томление о величайших вопросах мира, и боль от созерцания человеческого несовершенства, и размах демонических натур, опрокидывающих навзничь все без исключения нормы. Бесконечный поиск переходит в сомнение, а затем в убежденность – и напрочь отвергает компромисс.

В XX веке даже пьяницам-персонажам Ремарка и Хемингуэя не приходит на ум оспорить у русских героев право называться самыми нетрезвыми.

Сама культура поддерживает и лелеет мифологию пьющего народа. Пьянство создает иллюзию освобождения, делает бесконечные проблемы относительными. Законы существования превращаются в набор ничтожных условностей, страхи отступают.

В знаменитом произведении Венедикта Ерофеева пьяный бред несет русского героя по реальности, условно названной «Москва – Петушки». Сама проблематика путешествия Ерофеева вроде бы понятна любой иноязычной культуре (пьют везде), однако для Запада остается непонятной нетрезвая риторика, рисующая в юродиво-покаянных интонациях Достоевского путь пьяной души по миру. Запад вновь и вновь пытается постигнуть странную русскую натуру, причудливость которой рождена, как выясняется, не любовью к водке, а страстью к словесному надрыву, выворачивающему душу наизнанку.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ПРАЗДНИКАХ

Одно из самых гадких изобретений отечественной властной мысли – это десятидневные общероссийские новогодние каникулы. К 3 января 99 % россиян, как полные недоумки, стоят посреди комнаты, с притворным интересом вглядываясь в занавески и пытаясь понять, что они там шепчут.

Суть новогодних праздников – не завязать с кем-нибудь разговор, а в том, чтобы начать его с другим, более интересным объектом, прикольным и веселым, – занавесками, рюмкой и т. д. Едва они обмениваются кодовой фразой «Будь здоров», у них обнаруживается общий интерес к Нефертити, космосу, нейтрино.

Чтобы снять россиянина с кухонной табуретки в целости и сохранности, понадобится не менее трех человек или грозный окрик жены-тещи. А он все равно чувствует себя величайшим мудрецом. Только почему-то при этом не может четко сформулировать свое имя, а не то что великие мысли о Нефертити, космосе, нейтрино.

К 5 января старушки божьи одуванчики упаковками скупают алка-зельцер, потому что не могут смотреть на лица и походки прохожих без того, чтобы не замутило.

Читатель! Представь, а впереди еще пять дней негуманного для печени безделья. Будь здоров, читатель!

Где здесь выход?

При наблюдении за русской историей может создаться впечатление, что не было в нашей жизни просветов, одно зло сменяло другое, а человек искал спасения в бутылке, кружке, рюмке. Почему же так? Почему из всех мифов отечественной культуры на первое место выходит именно водка?

Русская литература не желает изображать счастливые развязки и неизменно обращается к теме безысходности жизни, с которой органично сочетается тема алкоголизма. Культура пития в русской литературе не имеет ничего общего с западной. Античный жанр философского пира для нас недоступен. Древнему греку, спокойному и рассудительному, необходимы слабоалкогольные напитки. А русскому...

«Маленький человек», пройдя через философию Достоевского, оказался доминирующим типом в культуре. Покушение бражника на общественную мораль считается у нас чем-то само собой разумеющимся. Симпатии зрителей и участников событий всегда на стороне бедолаги, забитого жизнью, ослепленного водкой, затем наказуемого муками души, а иногда и полицейским.

Одной из самых драматических философских проблем русской культуры является то, что она так и не нашла убедительного ответа на следующие вопросы: возможно ли решение «водочной» проблемы? почему, чтобы спасти человека, надо исправить общество? для чего нужен путь страдания и отрицания?

В эпоху зарождения «американской мечты», в XVIII столетии, Бенджамин Франклин пишет две книги: «Путь к богатству» и «Автобиографию», – в которых делится собственным опытом и рассказывает о том, как человек может выстроить свою жизнь. Задача Франклина – помочь «бедняку Ричарду» выбраться из нищеты, перестать страдать, удержаться от зла. Ведь преимущества добродетельного образа жизни, убежден Б. Франклин, очевидны: «Трезвость кладет дрова в печку, мясо – в кастрюлю, хлеб – на стол, кредит – государству, деньги – в кошелек, одежду – на спину, ум – в голову, довольство – в семью».

Вряд ли стоит преувеличивать значение поучений Б. Франклина, однако нельзя и игнорировать тот факт, что «маленький» американец, в отличие от страдающего «маленького» русского человека, обрел практическую Библию на каждый день. Книга в убедительной и доступной форме излагала рекомендации «что делать», подкрепленные авторитетом богатого и уважаемого гражданина, одного из авторов «Декларации независимости».

В литературе США с методичной последовательностью создается сюжетная пара: рядом с человеком, не знающим меры в питье, всегда присутствует «альтер эго» автора: здравый смысл, общественная мораль, любимая, жена, соседи. Они настойчивы в желании спасти сбившегося с пути героя. Именно в США впервые создается Общество анонимных алкоголиков, появление которого ознаменовало начало борьбы с национальным бедствием.

Каждая культура предлагает свой рецепт борьбы со злом, поэтому странным видится то, что русская литература оказалась такой невосприимчивой к модной тематике Запада – к созданию образа сильной личности, противостоящей искушениям. Исключений мало. Герою отечественной литературы не по силам избрать конкретные методы излечения; он с неуемной настойчивостью продолжает искать высокую идею, не забывая в процессе этого поиска скандалить и каяться, пить и исповедоваться.

Персонаж русской литературы в водке ищет правду, единственную, бескомпромиссную. Забывается мармеладовский стон – «некуда идти»; напротив, весь мир открыт для передвижения, как у одного чеховского героя: «...все к черту, все трын-трава! Из кабака прямо в церковь, а из церкви – прямо в кабак». Или как у Блока: «И с головой от хмеля трудной войти тихонько в Божий храм».

Попытка трезвости

Во второй половине XIX века литература осознает масштаб социального зла. В записной книжке Достоевского за 1861 – 1864 годы читаем тезисы художественного исследования, которое предполагалось назвать «Пьяненькие»: «Оттого мы пьем, что дела нет. Врешь ты, оттого, что нравственности нет. Да и нравственности нет оттого, что дела долго (150 лет) не было».

В «Дневнике писателя» («Мечты и грезы») Достоевский негодует по поводу того, что чуть ли не половину бюджета страны «оплачивает водка». Рассматривается происхождение российского интереса к алкоголю и подводится грустный итог: народ кутит и пьет – сначала с радости, «а потом по привычке».

«Матери пьют, дети пьют, церкви пустеют, отцы разбойничают; бронзовую руку у Ивана Сусанина отпилили и в кабак снесли; а в кабак приняли!» – пишет Достоевский. Приведенное в финале сообщение не является поэтической гиперболой. В июле 1872 года такое происшествие случилось в Костроме: пьяницы отломили руку от монумента великого соотечественника и пропили ее в кабаке.

Лесков посвящает статью «Вопрос об искоренении пьянства в рабочем классе». В ней он высказывает мысль об ошибочности любых запретительных мер, настаивает на том, что только всеобщее просвещение, воскресные школы, народные театры, клубы, лектории и примеры воздержанности могут принести реальную пользу.

К концу XIX столетия в России начинают выделяться средства на строительство помещений для народных развлечений, назначение которых – отвратить людей от порока; активно закладываются фундаменты театров. Однако часто дальше этого дело не шло. Не без остроумия записал И. Щеглов, как ему показали в центре Казани камень, заложенный много лет назад в фундамент будущего народного дома. Молодое же поколение, не видевшее закладки, ехидно утверждало, что камень этот не что иное, как «упавший с неба метеорит, выдаваемый Городской думой за фундамент ради получения субсидии от попечительства».

Толстой организует в Ясной Поляне общество трезвости. Каждый желающий вступить в него писал заявление по следующей «форме обещания»: «Сознавая страшное зло и грех пьянства, я, нижеподписавшийся, порешил, во-первых, самому никогда ничего не пить пьяного, ни водки, ни вина, ни пива, ни меда; во-вторых, не покупать и не угощать ничем пьяным других людей, и в-третьих, по мере сил и возможности, внушать людям и детям о вреде пьянства и преимуществе трезвой жизни и привлекать людей в общество трезвости».

С пьянством активно начинает бороться народническая литература. Издаются всевозможные брошюры, иллюстрированные листы, проповедующие воздержание. Среди их авторов встречаются и крестьяне, и священники; нередки и исповеди раскаявшихся горьких пьяниц. Уже сами названия книг взывают к совести сограждан: «Ангел в харчевне (Действительное событие)», «Непобежденный враг русской земли», «Пьяница – раб Сатаны. Ужасные следствия пьянства, курения табаку, нюхания и азартных игр. Путь пьяницы к смертельным грехам с указанием обязанности христианина к семье и обществу и с приложением рассказа "Раскаяние странника"». В репертуаре антиалкогольной пропаганды встречались произведения Ч. Диккенса («Смерть пьяницы»), А. К. Толстого («Алкоголизм в России»), Л. Н. Толстого («Для чего люди одурманиваются»).

Книги, выпущенные до революции, по большей части наивны, однако их названия и содержание отражают искреннее желание стать нужными для читателя. И часто они куда более убедительны по сравнению с книгами, издаваемыми в 50 – 80-е годы XX века: «Пьянству – бой», «Алкоголизм – яд». Милитаристские (бой) и альковно-медицинские (яд) образы с трудом соотносятся с весельем пьяного застолья.

Неизменной проблемой всех борцов против пьянства была сложность определения причины зла. В качестве виновников назывались влияние Запада, неспособность народа приобщиться к культуре, генетическая предрасположенность русских к пьянству. Причины, имеющие реальные основания, объединялись с самыми нелепыми. В 60-е годы XIX века распространился тезис, исчерпывающе объясняющий все без исключения пороки, – «среда заела». Уже Достоевский в «Записках из Мертвого дома» выступал с критикой подобных утверждений, однако они стойко укореняются в антиалкогольной пропаганде и в XX веке.

Казалось бы, революционное переустройство общества должно было изменить ситуацию, подарить людям спасительную великую идею и не оставить алкоголю ни одного шанса. Ленин, Бухарин, Троцкий с воодушевлением предсказывают скорое исчезновение пагубной привычки; пьянство же, несмотря на все прогнозы, не исчезает.

Послереволюционные научно-популярные работы отмечены острым интересом к алкогольной тематике. «Пьяная» статистика обескураживает. «Советский Союз, – пишет Л. Железнов, автор брошюры "Будем жить радостно без сорокаградусной", – ежегодно пропивает более миллиарда рублей». Цифры убеждают, что если и есть прогресс в каком-либо деле, то это, несомненно, в питейном.

Л. Железнов подсчитывает: на пропитые только в Ленинграде деньги можно было бы построить 50 дворцов культуры. Сопоставление не случайное: оно подготавливает пакет конкретных рекомендаций борьбы против бытового алкоголизма в 30-е годы XX века. Звучат предложения: а) искоренять привычку народа к пьянству с помощью пропаганды чаепития (по требованию рабочих, читаем в книжечке о вреде алкоголизма, было закрыто 79 «злачных мест» и открыто всего 5 «новых советских чайных»); б) создавать общества борьбы с водкой – в 1929 году было организовано 300 ячеек, объединивших 11 тысяч противников алкоголя; в) прививать народу любовь к изящному, строить новые клубы, театры, лектории.

Социальный опыт показывает: интерес к развлечениям реализуется тогда, когда какие-либо иные статьи индивидуального и семейного бюджета не приходится сокращать в пользу искусства. «Водочные» деньги идут, как правило, по своему назначению, их очень сложно «конвертировать» в искусство. В XX веке к тому же возникает еще и проблема стрессов, с которыми искусство не в силах бороться, и обыватель ищет спасения от них в бутылке.

Итак, общество, которое «заедало» человека, исправлено, а потенциальные строители будущего продолжают пить. Ответственность за соблюдение чистоты семейных основ возлагается на детей. В 30-е годы распространяется пионерское движение против родителей-алкоголиков. На повестку дня выносятся прочувствованные лозунги: «Мы против пьяных отцов», «Да здравствует трезвая жизнь!», «Дорожи любовью детей и не расточай ее по кабакам», «Папа, выбрось за окно водку, пиво и вино!», «Отцы, не ходите в пивную», «Отцы, после получки идите сразу домой, где найдете уют и наше к вам детское хорошее отношение!», «Вместо пивной – даешь пионерский клуб!». Интересно, был ли кто-нибудь перевоспитан пионерами?

По дороге в Петушки

История борьбы с «народным» пьянством знает разные редакции. Герой повести В. Ерофеева «Москва – Петушки» читает импровизированную лекцию на тему «Русская литература в борьбе за облегчение участи народа». В сознании вагонного философа борьба с водкой представляется как череда бесконечных сражений, завершающихся разгромом всех смельчаков, поднявших свой голос и перо против алкоголя.

Исходное положение звучит так: народ пьет «от невежества своего». Требуются рецепты преодоления зла. Интеллигенция начинает остро чувствовать свою ответственность перед «мужиком». До такого беспокойства доходит «социал-демократ», наблюдая окрест себя пьяную мерзость, что бросается словом культуры спасать народ. Благой порыв оборачивается поражением самого спасателя: «Ну как тут не прийти в отчаяние, как не писать о мужике, как не спасать его, как от отчаяния не запить! Социал-демократ – пишет, и пьет, и пьет, как пишет». Зеленый змий празднует победу и над народом, и над словесностью: «Теперь – вся мыслящая Россия, тоскуя о мужике, пьет не просыпаясь!».

В общих чертах карикатурный образ борьбы с водкой, предложенный Венедиктом Ерофеевым, отражает историю вопроса и его решения в XIX веке. Надежда культуры воспитать трезвого грамотного читателя так и не исполняется. Рецепт излечения от дурной страсти с помощью чтения – сугубо отечественный. Трезвомыслящий Запад не верит, что с неграмотностью исчезнет и пьянство, – не верит, и правильно. Культура Запада не возлагает на себя миссию борьбы со злом, а в России словесность хочет быть блюстителем общественной морали. Надежда на спасение с помощью слова пройдет очень скоро, когда народ научится читать. И тогда обнаружится новый тупик. Литература так много пишет о пьянстве, что создается впечатление: иные темы подрастеряны. Теперь «порочный круг бытия душит за горло» окультуренного «мужика»: «Стоит мне прочесть хорошую книжку – я никак не могу разобраться, кто отчего пьет; низы, глядя вверх, или верхи, глядя вниз. И я уже не могу, я бросаю книжку. Пью месяц, пью другой».

Вот парадокс отечественной культуры: не знающему букв тяжело, а грамотному еще хуже. Один пьет от безысходности, второй же – когда видит, что его личные проблемы лишь часть национальной трагедии. «Некультурный» еще может устыдиться своих привычек, а читающий приобщается благодаря книге к легиону пьяниц, более авторитетных и мудрых, чем он сам. Создается впечатление, что все в России пьют поголовно, и хотелось бы в отечественной истории найти трезвенника, да не получается – все пьют.

Образами пьющих писателей русская литература богата, как никакая другая. И вовсе не потому, что в России пьют больше, а оттого, что алкоголизм в Европе не является частью национальной мифологии.

В повести «Москва – Петушки» заходит разговор о Гете и произносится категоричное: «...если бы Фридрих Шиллер поднес бы бокал шампанского» Иоганну Гете, тот «взял бы себя в руки – и не стал. Сказал бы: не пью ни грамма». Сразу же следует философский вопрос: «Почему он не пил, что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он – не пил!»

Герой Ерофеева, убеждая слушателей, что немецкий писатель «ни грамма не пил», объясняет загадочную для русских немецкую натуру. Гете, рассуждает персонаж, поступал так, «старый дурак. Думаете, ему не хотелось выпить? Конечно хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить своих персонажей». По Фрейду, в общем, объясняет.

Персонаж Ерофеева привык видеть в русской литературе бесконечную галерею страдальцев – их жизнь заела, философия измучила, душа со свету сживает, – и вот бродят они неприкаянные по дорогам отечественной словесности, и не могут подняться до титанической надмирной мысли. А Фауст взял и покусился на основы бытия, а Вертер не мучился от безденежья – их жизнь, с точки зрения русского сознания, беззаботна. Нет здесь ни «правды» и реализма, ни крестьян голодных, ни страдающих проституток – все красиво и недоступно, как в опере, чувства и запахи нездешние, все чисто и благообразно.

Устал русский человек о себе, чумазом и жалком, читать, хочется ему, чтобы в книжке все было покрасивее: чтоб если пить – не на последние, а на бесконечные; если и опьяняться вопросами, то только теми, которые вечность исследуют. Сегодня утром он понял, что никогда еще не испытывал столь сильного желания поговорить с Дедом Морозом. Или с Гете.

Настолько немцы далеки от наших печальных осин и камышей, что сливаются с иноземным нарядным ландшафтом, красивой картинкой жизни – там немецкие замки, круторогие олени, гордые лебеди, опрятные бюргеры, чистые пивные. А здесь – среда заела, душа все соки из тела высосала, голова превратилась в «дом терпимости», и жизнь ему тоже уподобилась.

Русская питейная мифология создает убедительный сюжет: иноземцы – опрятные философы и поэты – становятся лубочными персонажами, пропагандирующими трезвый образ жизни. Их изображениями впору оклеивать чемоданчик с недопитой бутылкой «Кубанской», пока его не стащили.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ

Все наши горькие беды от того, что пьем много.

Помните, у Гринуэя в «Золоте» звучит лейтмотив о городе Больцано, в котором не умеют делать пиццу. Прикарманив художественный прием, откроем тайну: во многих российских городах совсем не умеют делать матрешки. Ну совсем не умеют, хоть плачь. И все тут! Обобщим слово «многие» до загадочного NN и вновь констатируем непреложный факт: в очень многих российских городах NN совершенно не умеют делать матрешки. Возникает закономерный вопрос: как же тогда мы, русские, в этих городах справляемся с дефицитом матрешек? Ответ очевиден: как-то вот так обходимся. Ответ этот вгонит в ступор непонимания любого иностранца, потому что ему никак не понять: как русские могут завтракать, к примеру, не расставив вокруг себя матрешек, не сыграв на балалайке, не опрокинув стакан-другой водки в качестве аперитива?

Разговор в этой главе конечно же хочется завести о кокошниках. Длинный, красочный и ненужный разговор. Мало чего хочется! Лучше продолжим разговор о пьянстве.

У русского человека есть необыкновенный талант отсекать хвост у своих проблем по кусочкам. Учат родители: все начинается с первой рюмки. Выпил – и все пошло по нисходящей. На самом деле все обстоит именно так. Мало того, не только ты идешь по нисходящей, твои собственные привычки идут тем же путем.

Наш человек никогда не может поставить диагноз раньше, чем возникнет проблема. Оттого судьба смеется грязно и безжалостно, как барствующий начальник.

Кстати, русскому человеку более, чем кому-нибудь еще, не везет на начальников. Здесь не понять почему, но сильно не везет. Так вот, по пьяному делу русский человек достигает таких размеров уверенности, так возвышается над этим самым начальством, что начинает увлеченно чихать на него с самого высокого дерева.

Сейчас прозвучит самая идиотская фразочка-зачин русского языка, которую любят все начальники-чиновники, вот она: «более того...» Так вот, более того, по пьяному делу русский человек становится такой выдумщик, что все фантасты скромно склоняют перед ним колени. Всосав бутылку водки, человек делается вдруг смелым, предприимчивым, дерзким, в своем воображении он входит в кабинет начальника, плюет тому в лицо, ногой выбивает кресло, затем начинает бить шомполами и напоследок непременно прострелит негодяю колени из берданки.

После очередной рюмки он открывает в себе настолько острый ум, что сам боится порезаться. Выпив еще, наш человек узнает о своем о мужестве и бесстрашии больше, чем за всю предыдущую жизнь. Вот он, момент истины, вот оно, торжество силы воли, которой почему-то ранее недоставало!

Порадовавшись в воображении за дело рук своих, наш человек не знает, что делать дальше. Надо выпить еще. Пара стаканов – взгляд делается отсутствующим, эдаким отстраненным, наш человек принимается что-то шептать сквозь зубы, словно дает кому-то важный совет, грозить кому-то пальцем, увещевать, а потом произнесет нечто вроде: «Человек ведь он, жалко как-то». Эта мысль откуда-то выпрыгивает и цепляется за душу. Становится горько. Бессильно. Оторопело.

Наш человек выступает на кухне перед кастрюльками, и читает в их взгляде такое неприкрытое обожание, такое жалкое и такое человеческое.

Бутылка на него восторженно воззрилась. Именно воззрилась. Именно восторженно. Других слов и не подобрать.

Сковородки смотрят понимающе.

Только маленькая пачечка обезжиренного йогурта, забытая еще с лета, осознает горькую истину: нашему человеку очень сложно избавиться от склонности к саморазрушению.

Что здесь скажешь? Надо подумать и глубокомысленно произнести: «Ничего не скажешь. По его могиле пробежит кролик...» Потом добавить после паузы: «Кажется, нахальный нетрезвый кролик, кричащий странные слова: "Ах ты хрюшка! Хрюшка, жадный пятачок!.."».

Почему кролик, тем более нахальный и нетрезвый? Просто по логике его жизни. По пьяной логике.

Душа похожа на дешевую забегаловку – маленькую и безрадостную, – все прокурено, в грязи, мрачные типы вроде тебя вдохновенно обсуждают какую-то обаму за жирными пластмассовыми столиками. Посетители утешаются тем, что здесь обстановка не так мрачна, как дома, где вроде и чисто, и жена уют навела, но проблем – до потолка. Поэтому человек ценит заведение за грязь и вонь, за мужскую компанию...

Печаль нередко оседает на душе русского непомерным гнетом. Выходов из этого состояния немного. Сомнения. Невыразимая тоска. А купил бутылку – выход отыскивается. Какой-никакой... Словом, история получилась трогательная, если кого трогают истории про людей, чья история уже давно никого не трогает.

Безликий до гениальности сольный номер подходит к концу. Тускло светит солнце. Ветер носит невыносимые, как от портянки, запахи. Вроде сроду портянок не носил, думает человек...

Роман с бутылкой для него, возможно, единственно истинный и искренний. Он вступает в алкогольную историю совершенно обнаженным, жаждущим открыть миру, кто он есть в действительности. С каждым глотком жажда разгорается все жарче. А наутро острый стыд и неудовлетворенность.

Солнечные лучики шарахаются в сторону, испуская нервные визги. Наш человек идет на работу. Ужасный вид великолепно соответствует самочувствию. Все указывает на то, что опять начинается дурной день.

Его донимают сомнения, которые он маскирует показной самонадеянностью. Как он гордо идет! Полы его пальто, лацканы пиджака, даже значок с пингвинчиком развеваются, хотя ветра нет. Турбулентность создает он сам. Для бродячей собачки, которую судьба тащит на живодерню, ведет он себя как-то шаловливо и вызывающе.

Вообще, могло бы быть немного лучше. Даже солнце могло бы быть чуть приглушеннее, уж больно слепит глаза. Пока еще полупьяная надежда приоткрыла душу наполовину, и оттуда сверкает прозрачная очевидность прекрасного и глухо темнеют нерешаемые проблемы.

Нет уж, лучше позвонить на работу, сказаться больным, только, пожалуйста, не зевни в трубку, чтобы не пугать сослуживцев перегаром.

Глядя на себя, загнанного в угол бутылкой, человек задается вопросами и ответами. Как ты пользуешься своим временем? Как бездарно ты пользуешься! Ты мог бы сочинить пять симфоний! Написать три романа! Изобрести что-нибудь или что-либо выковать! А ты?! Ты мерзкий и ничтожный. Безвольный.

С симфониями и романами как-то не выходит. Человек поглощен пестованием своей хандры. Вынужденно. Отчаянно. Ничтожно и безвольно.

Вообще возникает закономерный вопрос: неужели у нас в России пьянство считается в порядке вещей? Почти, это зависит от дня недели или от настроения. А дни недели у нас от воскресенья до воскресенья все больше понедельник. И настроение – никуда. В понедельник утром без толку думать о том, чего не поправить. Если слишком довериться мысли, что «все уж очень плохо», начнется цепная реакция вины: вина за несчастья окружающих, за профуканную мечту, за упадок культуры, за... за... за все прочее тоже.

Идет себе наш человек по жизни, протрезвев, идет и не подозревает, что пьяная судьба ща как выскочит откуда-нибудь из-за угла и как стукнет по башке пепельницей.

Три товарища

Алкогольное выражение «соображать на троих» напоминает нам о героическом коллективе, подобном тому, что выведен Александром Дюма в романе «Три мушкетера», или Ремарком в «Трех товарищах», или, наконец, Васнецовым в «Богатырях». А. Аверченко в рассказе «Чад» воспроизводит традиционную композицию этого сюжета. Двое, как правило, полны решимости пренебречь повседневными заботами и все силы бросают на «перевоспитание» случайно забредшего в их алкогольный союз одиночки. Следуют всевозможные увещевания: «Да выпей!» Попытка возразить («Мне вообще пить запретили. С почками неладно») сталкивается с неопровержимыми доводами: «Глупости, какие там еще почки». Звучат сомнительные комплименты: «Молодец!.. За что я тебя люблю: за то, что никогда ты от рюмки не откажешься». Через некоторое время – после третьей рюмки – наступает гармония, восторг, и воодушевление охватывает собравшихся.

В кругу собутыльников воцаряется свобода, искренность и сентиментальное настроение, наступает момент каяться и раскрепощать чувства. «Вы меня не любите, – восклицает страдающий во хмелю Прекрасновкусов, герой чеховского рассказа "Закуска", – а я вот вас... люблю! Честное и блаародное слово, ллюблю! Я куроцап, волк, коршун, птица хищная, но во мне все-таки есть настолько чувств и ума, чтоб понимать, что меня не следует любить». Вдруг осознается радостный факт, что один из присутствующих, оказывается, «променял общество тупиц на двух друзей... которые его искренне любят»; за этим открытием следует воодушевленный призыв: «Поцелуемся!» Пьяные бросаются в объятьи друг к другу, и начинаются любовные признания и клятвы. Всем хватит любви, а временная ревность только усилит радость осознания неожиданно открывшейся истины, что более близких людей судьба вряд ли кому даровала. Поцелуй вместе с требованием перейти на «ты» удостоверяет равенство и почти родственные отношения пирующих.

Бодлер писал: «Мудрый не может смеяться, не содрогаясь». Сейчас мы вам объясним очевидное. Кстати, Бодлера мы упомянули лишь для красного словца. Но зато мысль какая! Эту мысль хорошо произносить, когда выпиваешь на троих. Она звучит очень глубокомысленно. Кстати, почему в России пьют именно на троих? Сначала в подъездах, а потом где придется, особенно «в скверу, где детские грибочки». На троих – это философский сюжет отечественной гастрономии: умыкание и торжество. Умыкание: каждый день советская жена выдавала трудящемуся мужу рубль на обед. Сумма не сказать что бы плачевная. Мог гражданин на этот рубль позволить себе немало: 20 раз прокатиться на метро или 33 раза – на трамвае или пообедать: стакан сметаны, салат, борщ, второе и компот. Так вот, преодолевая досаду и неловкость, наш супруг не ходил обедать, а искал коллектив. Торжество: «на троих» – это три сэкономленных «обеденных» рубля. Водка тогда 2 руб. 75 коп. стоила. Хватало не только на бутылку, но еще на пару сырков плавленых и полбуханки бородинского. Обязательно бородинского! Там тмин всякий, пахучесть – словом, полезно и Родиной пахнет.

А потом, когда водка стала стоить 3 руб. 62 коп., пришлось потуже затянуть ремни экономии. Кто начал из семейного бюджета поворовывать, а кто рукастый – там-сям рублик всегда умел заработать. Традиция алкогольного триумвирата сохранилась.

Водка как эквивалент трапезы проявляется не только в жанре триумвирата. Советских социологов статистика часто ставила в тупик. Но все секреты рано или поздно раскрываются. Вот, к примеру, такая история. Во время исследования семейного бюджета социологи с удивлением обнаружили, что одна семья ежедневно съедала килограмм масла. Потом догадались: масло стоило столько же (3 руб. 60 коп.), сколько бутылка водки (3 руб. 62 коп.). Просто в этой семье папаша крепко бухал, а признаться в этом его домашние стыдились, вот и подменили один продукт питания на другой.

А если денег на водку не хватало, начиналось вынужденное гурманство – на пару рублей можно было купить полтора литра портвейна. Цеплял он здорово, особенно на голодный желудок. Его девчонки очень любили, интеллектуалки, не посвященные в тайны винопития, привыкшие к бокалу шампанского в новогоднюю ночь.

Портвейн, кстати, пользовался популярностью не только у девушек-филологинь, но и у бывших зэков. Алексей Герман рассказывает, как после амнистии пятьдесят третьего стали возвращаться из лагерей бывшие зэки: «Они садились вдоль стены на корточки, потому что такая выработалась в лагерях привычка отдыхать, и родители бегали не за водкой – за портвейном, потому что разбавленный спирт водился и в неволе, а вот портвейн казался пришельцам из зоны истинным напитком аристократов и богов».

Между прочим, нигде так не сказывается русская идея соборности, как в решительном осуждении пьянства в одиночку. Изображенный Высоцким пролетарий гордо заявляет: «А я ведь, Зин, не пью один!»

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ОН НЕ БУДЕТ БОЛЬШЕ МОЛОДЫМ

Застольный сюжет позволяет представить мгновенные метаморфозы характеров: у самых скромных героев появляется богатырская удаль и титаническая мысль: Крошка Цахес превращается в Ахилла. Новоиспеченному герою «море по колено», «семь верст не крюк», Цицерон не оратор, Боян не певец.

Вот оно, волшебство перевоплощения. Ты силен. Ты красив. Ты остроумен. Все вокруг вызывает симпатию. Когда протрезвеешь, тебе расскажут, что ты разговаривал с придорожными тумбами и пытался пригласить торшер на танец.

Настала пора произнести тост за женщин. Хотя и допускается чеховская мысль, что «отечеству женщина не приносит никакой пользы. Она не ходит на войну, не переписывает бумаг, не строит железных дорог, а, запирая от мужа графинчик с водкой, способствует уменьшению акцизных сборов», что часто она «за неимением других тем начинает говорить о детях или пьянстве мужа» и т. д., и все же осознается необходимость торжественного признания неоспоримого факта, что «женщина есть опьяняющий продукт, который до сих пор еще не догадались обложить акцизным сбором». Будет много выпито за прекрасных дам, вдохновляющих на подвиги, вливающих в холодные жилы мужчин огонь творчества. Будет обязательно поднят тост за жен – за эти путеводные звезды, на свет которых скоро отправятся ослабевшие от возлияний застольники: «Расшатанные, клюя носом, забыв адресы наших квартир, поедем странствовать во тьме. И кто же, какая светлая звезда встретит нас в конечном пункте нашего странствия? Все та же женщина! Уррррааа!»

Доходит очередь и до отчаянных страстей. Пьяная душа стремится к самовыражению; ей необходимо общение, коллектив, громогласно заявляющий печальную истину: «Я не буду больше молодым» – и сомневающийся в ней уже самим фактом дружного и нестройного песнопения.

Но это, так сказать, мирный вариант развития событий. Возможен и другой. Вместо того чтобы использовать свои способности, думать, творить, человек врубает ракетные двигатели дурного характера на полную и наскоро прикапывает всех, кого угораздило оказаться в зоне взрыва. Истерика на всю округу: накачавшись до бровей, человек бушует в ярости на мир. На себя.

Застолье движется к завершению; все уже выпито и съедено, теперь можно и дальше отправиться, чтобы, по Чехову, «беспорядков искать». Нередко собравшиеся, исчерпав жанр пьяного праздника жизни, пребывают в состоянии странной тоски и непонятного отвращения к себе и окружающим. Об этом рассказывает персонаж А. Аверченко: «Есть во всякой подвыпившей компании такой психологический момент, когда все смертельно надоедают друг другу и каждый жаждет уйти, убежать от пьяных друзей. Но обыкновенно такой момент всеми упускается. Каждый думает, что его уход смертельно оскорбит, обездолит других, и поэтому все топчутся на месте, не зная, что еще устроить, какой еще предпринять шаг в глухую темную полночь».

Потом приходит следующий день... Мироздание просыпается медленно. Складывается впечатление, что оно больно. После вчерашнего.

ГЛАВА 5РУССКАЯ ВЕРА

Дорожка к храму

Когда Советский Союз был еще жив, с верой и религией у нас обстояло все почти славненько. Бабушки из церкви воду святую приносили, с внуками на Пасху яички красили, куличи святили. В 1970 – 1980 годы репрессий за это дело никаких не было. Главное, чтобы все тихонько было. Было тихонько. Никто своей верой не кичился, не выставлял золотых крестиков промеж высоких грудей, иконки не приклеивал на торпеду дорогих авто.

Потом взяла и грянула перестройка.

Перестройка потребовала, чтобы каждый русский человек лично ответил за все грехи Советского Союза на протяжении семидесяти лет – сталинизм, рабство, гетеросексуализм, коллективная нищета. Сейчас. Сию минуту покаялся.

Ключевым словом повестки дня стало слово «покаяние».

Время с издевкой приказало человеку: «Не говори, что ты жил!»

Человек было хотел возразить: «Я только тем занимался, что жил», – но понял, что лучше промолчать. Сталинизм, рабство, гетеросексуализм, коллективная нищета. С этим делом не поспоришь.

Перестройка посоветовала каждому из нас найти дорогу к храму. И тут понеслось. Все бросились искать. Стало чем-то привычным вместо утреннего приветствия буркнуть в ответ: «А ты нашел дорогу к храму?» Все стали неожиданно верующими и воцерковленными. Статистика поражает: количество православных бьет все олимпийские рекорды.

В советское время религией был атеизм. Перестройка принесла благую весть: в Бога верить можно, и за это даже не снимут с работы. Обрадованный народ хлынул в храмы. Ведь и в советское время ходили – с просьбой какой. А еще чаще беда в церковь загоняла. Общеизвестно, что во время войны Сталин обратился к духовенству и чудотворным иконам за помощью. Подумал, наверное: а вдруг?

В девяностые и нулевые годы заговорили о возрождении православия. Церкви стали восстанавливать, монастыри открывать, детишек крестить, причащать. По телевидению начали транслировать праздничные церковные богослужения, на которых присутствовали первые лица государства. Их участие в обряде заключалось в том, что они с серьезным видом держали зажженные свечи, за что вскоре были прозваны «подсвечниками».

Статистика свидетельствует: в конце 1991 года к православным относили себя всего 31 % населения, сегодня – 61 %. Неверующими себя сегодня считают только 30 % (в 1991 году – 61 %). Казалось бы, есть чему радоваться – треть населения пришла к Богу. Однако все не так просто! По тем же самым опросам общественного мнения, только около 20 % россиян верят в вечную жизнь. Итак, мы имеем около 40 % россиян, которые называют себя православными, но не верят в вечную жизнь.

Среди женщин немножко больше тех, кто верит в рай и ад. А мужчины... В рай верит 15 %, в ад – 16%. Искреннюю жалость вызывает тот один процент, который верит в ад без рая.

Социологи замечают: «Богословская традиция связывала с верой в Христа избавление человечества от языческой власти рока и влияния звезд. Нынешние россияне верят в приметы, вещие сны и гороскопы куда больше, чем в ад, рай и вечную жизнь».

Мало того, всего немногим более 30 % опрошенных могут сказать о себе, что они верят в Бога и не сомневаются в этом. В чем же тогда состоит православие всех остальных?

Может быть, в посещении храма и исполнении обрядов? Да нет, 46 % россиян вообще не посещают храм, а 77 % заявляют о себе, что никогда не молятся. Итак, часть православного населения вообще не ходит в церковь, а еще одна немалая часть ходит туда, но не молится. Зачем же тогда ходит – из любопытства, что ли? Поистине русская душа – это загадка!

Может быть, русские связывают православие с благотворительностью? И снова нет. Подавляющее большинство опрошенных честно заверяет, что не участвует ни в какой благотворительной деятельности.

Зато большинство россиян верят в приметы. И еще в то, что амулеты приносят удачу, а звезды определяют судьбу человека. Вот такая русская душа, такое православие: в вечную жизнь не верят, в рай и ад не верят, зато в черную кошку и разбитое зеркало – да!

Впрочем, кажется, легко определить, по какому признаку 60 % населения горделиво именуют себя православными: они едят на Пасху куличи. А на Масленицу – блины. Хотя Масленица, между прочим, чистой воды язычество.

Из одного научного исследования в другое кочуют горделивые цифры: вот, мол, сейчас 30 % молодежи называют себя верующими – в сравнении с 2 % в 1981 году. Не спешите радоваться. Спросите сначала этих юношей и девушек, в чем, по их мнению, заключается вера. Узнаете много интересного. Социологи предостерегают нас от эйфории, объясняя, что «самоопределение россиян связано с символической демонстрацией принадлежности к вере, а не с делами».

Власти не желают быть в стороне от религиозных вопросов. К примеру, по распоряжению главы государства уже с 1 апреля 2010 года в 19 российских регионах в школы (пока только в четвертые классы) пришел новый предмет: «Основы православной (мусульманской, иудейской, буддийской) культуры». Или же всех религий сразу – «Основы мировых религиозных культур». Для нежелающих, чтобы их малолетние дети в любой форме приобщались к религии, предусмотрена «Светская этика».

Как же школьники и их родители отреагировали? Вот как: в Пензенской области на курс «Основы светской этики» записались 62 % детей, остальные предпочли «Основы мировых религиозных культур». В Вологодской области за курс светской этики высказались 58,2 % родителей, а за общемировую религиозную культуру – 17 %. В Удмуртии цифры похожие: 53 % – «Основы светской этики», «Основы мировых религиозных культур» – 27,7 %. И так далее! По мнению журналистов, эти цифры говорят о многом. Похоже, родители уважают свободу совести своих детишек.

Немалое количество людей, посещая церковь, отдают дань моде, или хотят прикоснуться к истории, традиции, истокам, или просто думают, что «так надо», идут «на всякий случай».

Историк культуры Виктор Живов видит сегодняшние отношения церкви и светской власти так: государство «отчасти озабочено проблемой низкого нравственного уровня населения». Оно хочет возложить ответственность за эту проблему на церковь: «Мол, она попроповедует, поговорит – и люди станут меньше убивать, меньше воровать. Что не очевидно, потому что так всегда было: люди ходят в церковь, а потом возьмут да и кого-нибудь убьют. Так что это немножко наивные надежды». А церковь не отказывается, «говорит: да, да, да, мы сейчас население поучим. И учит». Только нам почему-то гораздо легче усвоить ритуалы и обычаи, чем моральные правила...

Отношение к религии – один из русских парадоксов, по мнению Живова: «Считается, что при советской власти народу не давали приобщиться к православию. Но я припоминаю статистику – сколько церковные типографии печатали в год венчиков. Знаете, что такое венчик? Это то, что покойнику кладут на лоб. Их печаталось какое-то неимоверное количество. Казалось, что все, кто умирает в этом самом Советском Союзе, получают церковное отпевание и венчик на лоб. А насколько они были при этом верующие, пойди разберись». А ведь для этого не нужно быть верующим. Просто русский человек любит соблюдать все возможные ритуалы – на всякий случай.

«Есть новые исследования, которые показывают: когда у человека спрашивают, что такое Троица, он отвечает нечто чудовищное – например, Христос, Богородица и святитель Николай. То есть он просто ну совсем-совсем ничего не знает», – грустно заключает ученый. Добавим от себя: лучше уж не спрашивать.

Много недугов у современной духовной жизни. Невежество народное, языческое мироощущение, суеверие, интерес к гороскопам и колдунам – лишь часть их. Другие формулирует историк религии Александр Панченко: «Наше общество подвержено различным формам социальной паранойи, выражающейся в ксенофобии, радикальной эсхатологии, гипертрофированном консерватизме и мании национального величия». И проявляются все эти беды как в религиозной идеологии многих наших прихожан, так и в массовой православной литературе. Православные священники очень нервно, пугливо относятся к возможности любой дискуссии о вере. Какие тут дискуссии, если нужно только послушание. Если любые сомнения воспринимаются как грех...

Иностранцы (особенно те, кто внимательно присматривается к русским) сегодня тоже не очень-то верят в их религиозность. Приведем одно из наиболее типичных мнений: «Большинство русских – настоящие безбожники, потому что сомнение в вере у них сильнее самой веры. Они вечно сомневаются во всем, даже в Боге». Главное, подчеркивают европейцы, русские не очень-то полагаются на Бога: «Они, с одной стороны, просят у Бога то же самое, что просит и западный человек, но они тут же выражают крайний пессимизм, сравнимый с самой грязной атеистической поговоркой "На Бога надейся, а сам не плошай"».

Тут трудно согласиться с иноземцами. Ничего грязного и даже атеистического в этой поговорке нет. Ее можно толковать в том смысле, что Бог будет милостив, если ты сам не будешь «плошать», если сам предпримешь какие-нибудь усилия. Это бы еще ничего. Однако русский человек часто исповедует крайний фатализм, избавляющий его от необходимости прилагать какие-либо усилия.

Распространена критика русского фатализма и язычества. «У русских Бог – лишь один из добрых покровителей. У Него просят, но не очень надеются, что Он им что-то даст. У русских понятие "судьба" главнее самого Бога. Вот именно судьбой прописано все, что человеку встретится в жизни, а Бог, извините за вольность, для них, русских, вроде бесплатного регулировщика: чтобы вовремя подсказал, где надо свернуть».

Иностранцы желают русским прийти к настоящей вере и считают, что покуда они находятся «в самом начале пути и пока больше верят языческим причинам бытия (куда и попадает русская душа)».

И нечего здесь возразить, и все же хочется сказать: откуда нам знать, где начало и где конец пути? Если для Бога возможно все, то для народа, как и для каждого человека, всегда остается открытой возможность прийти к Богу – возможность прозрения и обращения. «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Русский начитает молиться в беде... Может, не стоит ждать грома и беды?

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ТОМ, КАК НЕФТЯНИКИ БАКУ ДАНТОВ АД НАШЛИ

Режиссер Сергей Бодров размышляет: «Есть люди, которые думают: надо, чтобы всем было очень плохо, практически апокалипсис должен наступить – и тогда станет лучше...» И тут же вспоминает слова Дмитрия Быкова: «Апокалипсис тоже надо заслужить». В 80-90-х годах XX века ходила фразочка о том, что конец света возможен в отдельно взятой стране...

В русской душе присутствует какое-то странное тяготение к катастрофам, словно они могут принести с собой очищение.

Конец света ожидали в России не раз. Сначала в 1037 году. Потом – в 1492-м. В 1491-м даже хлеб не стали сеять (зачем, если все равно помирать?). И Пасхалию не рассчитали (когда Пасху праздновать). Наконец – в 1666-м. Потом точных дат уже не называли, но ощущение, что «настали последние времена», не покидает православных довольно давно. Секты разные в России тоже все апокалипсиса ждут: то самосжигаться собираются, то запираются в пещерах... В 1900 году сто человек в Каргопольском уезде покончили с собой, а конец света так и не наступил.

В начале XX столетия появилось очень много предсказаний, вышло в свет огромное количество эсхатологической литературы. В конце XIX – начале XX века стали популярны размышления русских писателей-философов о конце света (Достоевский, Соловьев). Среди людей, близких церкви, были распространены популярные книжки, посвященные грядущему апокалипсису.

На западной стене русских храмов находится фреска с изображением Страшного суда. Чтоб человек посмотрел на нее, уходя домой, и призадумался как следует...

История и биография веры нашего человека вялая и расплывчатая, грешит избытком пустых слов и обещаний. Мы обожаем крайности. Еще вчера потешались над Тем-Кто-Там-Наверху, затем принялись истово верить, потом надоело ждать. Вновь принялись потешаться.

Ведь на самом деле, чтобы уверовать, нам нужно явление, чудо. Тогда все мы бросимся в церковь со словами отчаяния и обещаний.

О, как мы любим обещать! Идем на экзамен – непременно завернем в церковь и такого нагородим: «Господи, помоги, я вот это сделаю, и это, и вот это впридачу». Сдали этот самый экзамен – первое ощущение: «У-ух, все как-то сложилось. А я молодец». И нет бы Господу хотя бы какую весточку отправить, типа все хорошо, спасибо, до следующей просьбы пока один побудь. Нет же. Ограничимся этим самым «у-ух, все как-то ОК» – и свобода на душе, и чистота безответственности, что называется, как после ливня.

Ну, примерно по сценарию, описанному Гончаровым: обещала старая служанка пешком в Киев на богомолье сходить, если барыня выздоровеет. Та взяла да и выздоровела. А служанка сообразила, что до Киева ей не дойти. Пошла к батюшке: сними, дескать, с меня это обещание. Он и говорит: «Придумай себе какой другой подвиг». Служанка отвечает: «От мяса могу отказаться». – «А ты любишь мясо?»-«Нет, не люблю...»

Наобещает наш человек с три короба, даже побольше, а потом забывает об обязательствах. Затем новая нужда – и он начинает душой маяться и каяться. На прошлые обеты накладываются новые посулы, потом еще и еще. Стыдно, ой как стыдно! Стыдно, да не совсем. Хочется испросить прощения, теперь он вновь дает слово, но в его обещании исправиться нет искренности, есть лишь признание своей неловкости, он смущенно улыбается. «Грешник, какой же я грешник», – промелькнет в сознании. Еще раз промелькнет, потом слова стыда запутаются в других мыслях и вскоре потонут в новых хлопотах. Господь, прощай, до новых жизненных обстоятельств, когда наступит пора опять испрашивать благословения и благодати.

Нам нужна вера. Хотя бы вера в то, что смерти нет. Есть только любовь. Любовь, которая отвечает за порядок в мироздании. Как нам нужна вера!

Как.

Нам.

Нужна.

Вера.

Какие мы невежественные в вопросах собственной души и души мира! Мы постоянно и требовательно ждем чуда. Мечтает человек, чтобы явилось чудо. Пусть кто-то с небес протянет руку, пусть даже с непонятным намерением, то ли с приветствием, то ли с угрозой или предостережением... Или, чего доброго, с милостивым жестом, приглашением, с «добро пожаловать» куда-то, где всегда светло, чисто, уютно.

Чудеса у нас случаются, всамделишно исключительно отечественные. То на небе крест появится – к дождю или к войне, гадаем. То грибов немерено – это однозначно к войне. То мироточить что-нибудь начнет. Мы чудеса обожаем.

Нам очень нужно чудо, такое, чтобы от страха обасрацца – и уверовать в секунду. К примеру, звонок в дверь, человек открывает – е: на пороге шестикрылый серафим, а дальше по тексту – вырвет он грешный язык и т. д. Вот когда этот серафим поработает над нашей анатомией, тогда и уверуем.

Чудеса нередко нас балуют. Вспомним последнее советское чудо. Еще когда Советский Союз жил-был, в самом начале девяностых, случилась показательная история, которую тогда еще очень серьезное наше телевидение сделало главной новостью. А что такое главная новость, помнят еще многие. Так вот: идет заставка программы «Время», звучит напряженная энергичная музыка. Затем в кадре лицо сосредоточенного диктора. Дикторский текст: «Вчера, во столько-то часов во столько-то минут, нефтяники Баку нашли Дантов ад». Подробности: бурили нефтяники, бурили, да вдруг бурилка застопорилась, остановили работу, стали что-то там разбирать, и вдруг из глубины принялись раздаваться ужасающие звуки. Местный академик так прокомментировал случившееся: «Видимо, наши нефтяники наткнулись на ад, который описан в "Божественной комедии" Данте».

Один из авторов этой книги тогда еще смотрел телевизор. Обуяла его мысль: не издеваются ли нефтяники из Баку над нами всеми, доверчивыми? Не сбежала ли диктор центрального телевидения из сумасшедшего дома? Нет, прорвалось предположение, это шутка такая. Весь вечер перед теликом просидел – все немногие каналы о том же щебечут: застопорилась, остановили, звуки, местный академик, Данте.

Сидит русский человек, который дюжинку книжек прочитал, перед такими новостями и орет в экран: «Вы все там с ума посходили, вы что, в своем Баку только и делаете, что Данте читаете? Эй, академик, срочно в библиотеку, фас "Потерянный рай" Мильтона. По его версии, ад-то в другой стороне!»

Не докричаться в телевизор. Новость о нефтяниках-дантианцах еще три дня была самой важной, а потом сошла на нет. Растворилась.

Этот казус очень уж показателен хотя бы потому что русский человек живет в ожидании чуда.

«Сколько можно верить без доказательств! – сетует русский человек. – У моей веры уже не малый стаж, у моей веры уже маячат кризис среднего возраста, седина, негнущиеся колени, склероз сосудов. А у тех, кто не верит ни во что, кроме денег, кто исповедует нахрапистость и напор, сутяжничает, упивается властью, – собственные пароходы, и горные лыжи, всякие банкеты с сильными мира сего».

Не снискав ответа, наш человек продолжает верить в чудо.

В обычной жизни человек напоминает моллюска в раковине. Он чему-то там радуется, от чего-то печалится, покупает подешевле – и вновь радуется, вновь печалится, понимает, что его опять обманули. Радуется и печалится. Обустраивает раковину.

Каждый человек носит непроницаемую маску, обращенную ко всему миру, – это фасад, защита, броня. Суровое или улыбчивое выражение лица, уверенная или сбивчивая речь, неприступная или открытая манера держаться – вот они: фасад, защита, броня.

Нам нужна раковина, чтобы внушать опасение окружающим, противостоять внешним нападениям. Слой за слоем наша раковина нарастает изнутри, слой за слоем отшелушивается снаружи.

Каждый понимает, какова бы ни была толщина стен, все равно он остается без защиты. Поздно ночью или в блеске раннего утра, да когда угодно, придет бульдозер и сровняет твою раковину с землей. Сколько бы слоев на ней не было.

Что ты заслужил, то и получаешь, что не заслужил – тоже получишь.

Обидно?! Нет, это не то слово, чтобы передать страх и отчаяние русского человека перед тем, что может случиться в один момент.

К кому обратиться, на кого пожаловаться? К кому идти человечку?

У всех нас есть путеводные нити, но нет ответов.

Ответы дают только милиция, статистика, начальник и религия.

Но милиция, статистика, начальник и религия питают врожденное отвращение к грязноватой и однообразной массе, которая именуется населением, к которой причислено 99 % этих самых нас, русских.

Однажды и навсегда человеку приходит понимание, что в этом ресторане жизни все лишь посетители. Все без исключения. И милиция, и статистика, и начальник. И те, кто прославился умением готовить острые соусы творчества, и те, кто знаменит искусной аранжировкой политических гарниров, и те, кто ничего не сделал, и те, кто отравляет свои легкие куревом, желудок – гамбургерами а ля рюс. И те. И те. И эти. Истина бескомпромиссна и очевидна. Она состоит в том, что все рано или поздно умрут.

Чтобы избежать смерти, тебе захочется уверовать в Бога так, как этого еще никто не делал. И у тебя получится.

Затем захочется тебе на своем личном, не вычитанном из книжек, опыте и дурном примере рассказать, как плохо быть без веры. Чтобы тебе сразу поверили. И приняли то, что ты испытал. Уверовали.

Попробуй расскажи кому-нибудь о своих интригующих переживаниях – о том, что ты потерял, о том, что тебе очень больно, о том, что еле-еле выжил, – поверь, для слушателей все это невыносимо скучно. Как хочется, чтобы тебя услышали и уверовали. Сейчас я словом забью гол, с пенальти, своей личной катастрофе.

Поэтому у нас в России все новообращенные такие настойчивые, категоричные, агрессивные.

– А если Бог ко мне не придет? – спросят тебя сомневающиеся.

– Тогда наступит смерть! – бодро ответишь ты.

Хочется, чтобы это случилось незаметно...

Будет больно?

Будет быстро?

Больно не бывает по-быстрому. Больно – это всегда надолго.

Возможно, наша русская вера – это искаженное лицо надежды.

Русские в церкви

Часто ли мы, русские, ходим в церковь? На Пасху, точно. За святой водой на Крещение. В случае беды какой. Не часто. Грешны... А вот почти на всем протяжении тысячелетней истории России дело обстояло по-другому. Люди в большинстве ходили в храм не реже раза в неделю, а самые благочестивые – каждый день, непременно отмечали двенадцать главных религиозных праздников, да и неглавных набиралось немало. Постились, непременно исповедовались, причащались. Об изобразительном искусстве простой человек знал по иконам, о литературе – по житиям святых, о музыке – по церковным песнопениям. Для отдохновения души, для расширения кругозора – только церковь. Нет, конечно, в XVII веке зарождается культура светская, и все же она была достоянием очень узкого круга...

До начала XX века, похоже, ни у кого не было сомнений, что русский народ – самый религиозный в мире. А чем еще было занять русским свою душу, кроме религии? Можно спорить о том, искренняя эта религиозность или нет, внешняя или внутренняя, насколько сильны в ней элементы язычества, но сама она под сомнение не ставилась.

История говорит об этом, и весьма недвусмысленно. Вот, скажем, знаменитый труд С. М. Соловьева «История России с древнейших времен». Здесь тексты летописей, письма князей друг другу, переговоры дружин с князьями, бояр с князьями, духовенства с обществом, доклады дипломатов, полководцев. Все эти документы начинаются и заканчиваются упоминанием о Боге, во всех красной нитью присутствуют мысли о воле Божией и повиновении Ему. Каждая неудача воспринимается как наказание свыше за грехи, за каждое успешное деяние Богу возносится хвала. Князья перед смертью обыкновенно постригались «в иноки и в схиму», потому что монашеская жизнь считалась высшей, более правильной.

Об исконной русской религиозности говорила и повседневная, вошедшая в плоть и кровь, набожность простого человека, для которого смысл жизни заключался в спасении души. Каждый знал: когда входишь в дом, нужно прежде всего перекреститься на икону. И перед едой помолиться. И после. И утром. И вечером. И перед началом всякого дела. А год строился в соответствии с церковным календарем, и каждый этап сельских работ был освящен церковью.

Быть может, все эти действия выполнялись по традиции, и простой люд не вкладывал в них душу и не задумывался ни о каких высших материях? Не совсем так. Даже совсем не так. По наблюдению Бердяева, «русский безграмотный мужик любит ставить вопросы философского характера – о смысле жизни, о Боге, о вечной жизни, о зле и неправде, о том, как осуществить Царство Божие». Довольно интересно такое воспоминание философа: «Никогда не забуду моих мистических бесед с простым мужиком-чернорабочим, подлинным мистиком, очень утонченным, так странно напомнившим мне по своим манерам, по своей настроенности Андрея Белого. Самые утонченные проблемы мистического гнозиса он понимал лучше, чем многие люди верхнего культурного слоя. Двенадцатилетним мальчиком пас он коров и шел по полю в яркий солнечный день. И мучили его тяжелые сомнения.

И вдруг померкло для него солнце и среди белого дня стало темно, и он погрузился в совершенную тьму и в ничто. Но вот вдруг ощутил он, что есть само ничто. И начало из этого ничто все возникать, все вновь рождаться. Снова стало очень светло, снова увидел он поле и яркий солнечный день. И он обрел вновь не только мир, но и Бога, который родился из ничто, из тьмы. Когда мы говорили о пережитом им опыте, он не был мужиком, а я не был человеком культуры и барином. Самый вопрос о "народе" исчез. Этот мистик из народа очень уважал знание и искал знания, его ужасала народная тьма, и он ценил людей ученых, мыслителей больше, чем ценят люди культуры».

Если смотреть на религиозность глазами общества, верующий человек – хороший, законопослушный гражданин: у него больше сдерживающих мотивов. Он боится не только уголовной ответственности, но и Страшного суда. При этом он не задается беспокойными вопросами, так как принимает все сущее за проявление Божественной воли.

Философствует наш русский мужик, философствует, о душе думает, о Боге, а потом вдруг выглядывает в окно и понимает, что живет в непонятно какой стране. То ли революция произошла, то ли реформа какая, то ли цунами пронеслось... А мужик и не удивляется, потому как на все воля Божья. Вот почему сегодня власть поощряет приобщение людей к религии. Вырабатывает у нас терпимый взгляд на жизнь.

По мнению С. Ю. Витте, «русский народ, если бы он только не был народом христианским и православным, был бы совершенным зверем; единственное что отличает его от зверя, – это те основы религии, которые переданы ему механически или внедрены в него посредством крови. Если бы этого не было, то русский народ, при своей безграмотности и отсутствии элементарного образования, был бы совершенно диким». Мнение, для нас весьма нелестное. Вместе с тем оно указывает на роль православия как главной силы русской культуры, которая придает жизни и содержание, и форму.

Среди иностранцев встречаются настоящие патриоты России. Не то чтобы они любили нашу страну как великую державу, в этом смысле ее легче уважать, чем любить, эти чудаки преклоняются перед Святой Русью, набожной русской душой. Английский писатель Стивен Грэхем, знакомый с русской жизнью не понаслышке, в начале XX века ходил на поклонение к святым угодникам в русские монастыри, странствовал по Русскому Северу у Белого моря, ночевал в крестьянских избах, а потом совершил путешествие на русском пароходе в Палестину.

«С англичанами разговор кончается беседою о спорте, с французом – беседою о женщине, с русским интеллигентом – беседою о России, а с крестьянином – беседою о Боге и религии» – утверждал С. Грэхем. Искреннее восхищение вызывала у него способность русских «беседовать о религии шесть часов подряд». Он глубоко чувствует красоту и поэзию православной религии, когда говорит о том, что повсюду в России можно увидеть лики святых – «свидетелей истины», а перед ними теплятся лампадки как символ горения веры. Входя в русскую церковь (особенно поразил Грэхема Успенский собор), человек словно вступает в «иной мир». Кстати, после Октябрьской революции Грэхем подвергся остракизму со стороны своих соотечественников, которые почувствовали себя просто-напросто обманутыми его восторженными словами о Святой Руси. Ну и где она, спрашивали они, эта самая набожная русская душа?

В начале XX века увидела свет книга англичанина М. Бэринга о России, он писал: «Русская душа полна человеческой христианской любви, более теплой, простой и искренней, чем я встречал у других народов», среди главных качеств русского народа он называл «любовь к человеку и веру в Бога».

Столь же горячим поклонником русской религиозности был немец Вальтер Шубарт. Он относит русских к мессианскому, «иоанновскому» типу людей, воплощающих в жизни евангельские ценности: «Мессианский человек чувствует себя призванным создать на земле высший божественный порядок, чей образ он в себе роковым образом носит. Он хочет восстановить вокруг себя ту гармонию, которую он чувствует в себе». Именно гармонию видит Шубарт в русской душе и даже в облике русского священника: «Мягкие черты его лица и волнистые волосы напоминают русские иконы. Какая противоположность иезуитским головам Запада, с их плоскими, строгими, цезаристскими лицами!»

Поклоннику русской духовности Вальтеру Шубарту судьба уготовила русскую Голгофу. Он жил в Риге и после того, как Латвию заняли советские войска, был арестован. Умер в концлагере.

Как трогательны эти европейцы, полюбившие русскую душу за ее религиозность. Как хочется верить, что их вдохновляли не только иллюзии.

После революции русские интеллигенты каялись: мы, дескать, себя обманывали, не так уж народ и набожен. Да не только мы виноваты, что так думали. Вся Европа начиталась Достоевского, поверила, что «может быть, единственная любовь народа русского есть Христос». Может быть...

Не население, а народ-богоносец

Признав святость высшею ценностью, стремясь к абсолютному добру, русский народ, по мнению Ф. М. Достоевского, не возводит земные относительные ценности, например частную собственность, в ранг священных принципов. Н. А. Бердяев был уверен, что «русская идея не есть идея цветущей культуры и могущественного царства, русская идея есть эсхатологическая идея Царства Божьего». И даже Л. Н. Толстой, относившийся к официальному православию весьма скептически, писал, что душа русского народа – «смиренная, кроткая, просвещенная истинным христианством».

Вполне возможно, выражение «народ-богоносец» очень нравилось европейцам-славянофилам, которые признавали за Россией особую религиозную миссию.

В романе «Бесы» Достоевский устами одного из героев, Шатова, впервые употребляет это выражение: «Знаете ли вы, кто теперь на всей земле единственный народ-"богоносец", грядущий обновить и спасти мир именем нового бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова... Знаете ли вы, кто этот народ и как ему имя?» – вопрошает Шатов. Ответ очевиден.

По мысли Г. Померанца, автор «Бесов» пытается сделать Бога исключительным достоянием нации: «Ф.Достоевский соединил идею народа-богоносца с мессианской идеей, сакрализуя русский народ и "национализируя" Бога. Только этот народ обладает единственной правдой: единственным Богом и "своим" Христом – кротким, смиренным, покорным слугой всех людей». Тему народа-богоносца Достоевский развивает в «Заметке о петербургском баден-баденстве»: «Вам дико, что я осмелился предположить, что в народных началах России и в ее православии (под которым я подразумеваю идею, не изменяя, однако же, ему вовсе) заключаются залоги того, что Россия может сказать слово живой жизни и в грядущем человечестве...»

А потом и в «Дневнике писателя» Достоевский размышляет о Русско-турецкой войне: «Что святее и чище подвига такой войны, которую предпринимает теперь Россия? О да, да, конечно – мы не только ничего не захватим у них и не только ничего не отнимем, но именно тем самым обстоятельством, что чрезмерно усилимся (союзом любви и братства, а не захватом и насилием), – тем самым и получим, наконец, возможность не обнажать меча, а напротив, в спокойствии силы своей явить собою пример уже искреннего мира, международного всеединения и бескорыстия». Писатель предполагал, что в результате войны «Константинополь будет наш» – и ошибся...

Достоевский мечтает, еще как мечтает: «Мы первые объявим миру, что не через подавление личностей иноплеменных нам национальностей хотим мы достигнуть собственного преуспеяния, а напротив, видим его лишь в свободнейшем и самостоятельнейшем развитии всех других наций и в братском единении с ними, восполняясь одна другою, прививая к себе их органические особенности и уделяя им и от себя ветви для прививки, сообщаясь с ними душой и духом, учась у них и уча их, и так до тех пор, когда человечество, восполнясь мировым общением народов до полного единства, как великое и великолепное древо, осенит собою счастливую землю». С одной стороны – полный интернационализм: «уча и учась», с другой – «чрезмерно усилимся». Прекрасно? Прекрасно. Утопия? Утопия... Померанц грустно замечает, что «такой России, о которой пишет Достоевский, никогда не было и сейчас нет».

Идею народа-богоносца подхватил В. Соловьев. Всеобщая убежденность в глубокой религиозности русского народа была столь велика, что богоборчество революционных лет явилось шоком. Миф о народе-богоносце был жестоко растоптан. Поэтому мы не удивляемся, когда в булгаковской «Белой гвардии» офицер Мышлаевский употребляет этот термин с горькой иронией, раздраженно повествуя про какого-то старичка – «богоносного хрена».

Тем не менее уже в советское время миф возродился и живет до сих пор. Писатели-славянофилы верят в избранность русского народа, ходя сомнения возникают даже у В. Г. Распутина: ему порою кажется что в народе состоялся «праздник дьявола». Писатель уточняет: «Я говорю сейчас не о народе и его мировоззрении, не о народе, а о населении. Потому что глянешь, что делается вокруг, и это действует так угнетающе, что уж не хочется ничего делать». Комментарий Померанца: «Народ как население приводит Распутина в отчаяние, но он сохраняет веру в народ как мистическую сущность. Примерно как у Гоголя: население – это Чичиков, Ноздрев, Собакевич; а народ – птица-тройка». Не обойтись без взгляда в глубину веков.

Концепция богоизбранности Руси возникла еще в XIV веке, усилилась в XV веке, после падения Византии. Полагая, что наделена единственно правильным религиозным учением, Россия намеревалась исполнить уникальную историческую роль и конечной своей целью считала спасение всего мира. Русский народ, «носящий Бога в себе», ощущал себя жителем Святой Руси – заповедника святости в этом грешном мире.

Тютчев писал:

Всю тебя, земля святая,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.

Впрочем, и Чаадаев считал, что Россия должна выполнить важнейшую историческую миссию, и коммунисты так считали. Вопрос лишь – какую миссию. Чаадаев думал, что мы должны учить человечество на своих ошибках, а коммунисты – что мы подтолкнем к революции весь мир.

Концепция народа-богоносца часто служила «метафизической санкцией» для различных исторических начинаний России. Ведь если Бог определил русскому народу «особенное служение», содержащееся в его истории и во всех проявлениях его жизни, тогда мы прямо-таки обязаны принести всем народам истину.

Подобная убежденность порою ведет к весьма небесспорным выводам. По мнению митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна, понятия «русский» и «православный» тождественны («Москва – Третий Рим»). Это очень красиво, но с трудом поддается осмыслению. Значит ли это, что все русские – непременно православные, что среди них нет атеистов или, скажем, буддистов? Или что каждый православный, будь он грузин или грек, в душе непременно русский? Возможны разные толкования. Как бы там ни было, бремя таинственной миссии мы чувствуем с XIV века, и оно не дает нам покоя.

Русская святость

Историк и священник Георгий Федотов считал, что семена христианства попали в Руси на благодатную почву. Христианство было понято как религия любви. «В древнерусской святости, – пишет Федотов, – евангельский образ Христа сияет ярче, чем где бы то ни было в истории». Идеалом народа стала не могучая, не богатая, а именно святая Русь.

Согласно летописи, святой князь Владимир тщательно выбирал наиболее подходящую для Руси религию. Ислам и католицизм были отвергнуты им по прагматическим соображениям: мусульманам нельзя пить вино, а католики так или иначе зависят от папы Римского. Иудаизм не понравился, так как евреи рассеяны по всей земле, а для русских такой доли Владимир не желал (все равно довелось). Кроме того, князь отправил своих посланников в иные страны – посмотреть, как проходит богослужение у различных народов. Прибывшие из Константинополя послы рассказали князю, как их потрясли красотой православные службы: «Не знали, где мы: на земле или на небе». Выбор в пользу православия был совершен.

Владимир сначала крестился сам, а затем повелел: во-первых, бросить языческих идолов в воду, во-вторых, пригласить из Византии священников, а в-третьих, всем явиться на берег Днепра для крещения. Было бы слишком смелым сказать, что на этом Русь с язычеством распрощалась – этот процесс затянулся до сегодняшнего дня.

Тем не менее православная религия не оказалась «навязанной сверху» чуждой идеей, она вошла в плоть и кровь народа.

Первые русские князья, принявшие православие, – княгиня Ольга и ее внук князь Владимир были людьми со сложными судьбами и характерами, а потому их поступки, зафиксированные летописями, могут вызывать неоднозначное отношение.

В частности, летопись рассказывает о том, как жестоко отомстила Ольга за гибель своего мужа, спалив дотла город Искоростень. А Владимир так и вовсе обладал огромнейшим гаремом – дело, скажем, совсем не христианское. Правда, летописи подчеркивают, что все это было до крещения, но не упоминают, что Ольга раскаивалась в своей жестокости, а Владимир – в сластолюбии.

Каких удивительных святых знает Древняя Русь!

Интересно, что любимыми русскими святыми стали Борис и Глеб, которые не прославились при жизни ничем особенным и не сражались за веру. Они просто безвинно пострадали – были прославлены за страдание. Идеалом древнерусской святости стал Сергий Радонежский, основатель великого монастыря, ставшего центром духовной жизни.

Георгий Федотов, один из выдающихся исследователей, создавший труд «Святые Древней Руси», отмечает в XVI – XVII веках убывание русской святости. Эта же эпоха, считает он, отличалась повышенным вниманием к внешней, обрядовой стороне религии.

Реформа Петра Великого признается историками церкви переломным событием русской истории наряду с такими, как крещение Руси, татарское завоевание или раскол. Реформа изменила многовековые отношения церкви и государства, что явилось основой для главенства светской культуры в русском обществе. Патриаршество было упразднено, вместо него образован Святейший синод.

Тем не менее именно в послепетровскую эпоху произошел расцвет важнейшего для русской духовной жизни явления – монашества, причем в виде знаменитого «старчества». Монахи-«старцы», обладатели высшей мудрости, помогали советами и духовенству, и мирянам, к ним стекался народ со всей Руси. Как писал известный историк церкви А. В. Карташев: «Петр бросил вызов русскому монашеству, и через 50 лет оно ответило ему явлением святителя Тихона Задонского, старца Паисия Величковского, еще через 50 лет – святого Серафима Саровского, через новые 50 лет – святителя Феофана Затворника, старца Амвросия Оптинского и целого полка оптинцев».

В современных православных кругах особенно почитают святых, живших в конце XIX – начале XX столетия. Выделяются три явления русской духовной жизни рубежа столетий, которые считаются столпами русского православного духа в наши дни. Это, во-первых, святой Иоанн Кронштадский, священник начала XX века и один из любимейших святых современности, который известен во многом благодаря своим эсхатологическим предсказаниям. Во-вторых, Оптина пустынь, которая стала оплотом старчества в XIX веке, школа старчества сохранялась вплоть до закрытия монастыря в 1927 году и гибели оптинских старцев. Оптина Пустынь воспринимается верующими как одна из самых значимых святынь современности. И в-третьих, Дивеевский монастырь, знаменитый своими блаженными и связанный с именем святого Серафима Саровского (в Дивеево хранятся мощи святого).

Советский период значительно увеличил число русских святых. Новомученики – таково общее название духовенства и мирян, репрессированных в годы советской власти. Первым новомучеником считается протоиерей Иоанн Кочуров, расстрелянный 31 октября 1917 года в Царском Селе; 25 января 1918 года в Киеве был убит митрополит Киевский Владимир (Богоявленский). День его кончины (или первое воскресенье после него) отмечается как День памяти новомучеников и исповедников российских.

Большое число духовенства и мирян погибло в революцию, в результате протестов против Декрета об отделении церкви от государства и во время Гражданской войны. Приняли мученическую кончину и патриарх Тихон, и царская семья, и Елизавета Федоровна, сестра царицы, основавшая Марфо-Мариинскую обитель в Москве. В 1922 году началась кампания «по изъятию церковных ценностей», приведшая к ряду судебных процессов, закончившихся репрессиями против духовенства и мирян. Всплески репрессий возникали в 1929 году, в связи с коллективизацией, при массовом закрытии церквей в середине 1930-х годов, когда была уничтожена большая часть духовенства. Общее число новомучеников можно оценить как несколько сотен тысяч человек. Русская зарубежная, а затем Русская православная церковь канонизировали более тысячи человек, и этот процесс продолжается. Не счесть этих святых. Только Богу известно, сколько их на самом деле.

Знаешь, читатель, когда ты в очередной раз разочаровался в церкви? Да когда узнал от чиновничка синодального, который начальничек по канонизации святых, следующую информацию.

Во времена от Петра I до Николая II было канонизировано всего десять святых.

В 1988 году канонизировали еще десять человек, с согласования со светскими властями, безусловно.

А потом понеслось. Без удержу. Кого только не канонизировали...

А теперь, читатель, слушай: ни один из воинов Великой Отечественной войны не был произведен в святые. Ни один! Знаешь, как церковные комиссии это объясняют, ехидненько. Послушаем: «...что нам известно о прошедшей войне? Мы и сейчас не можем понять, за кого воевал советский народ: за товарища Сталина? За Русь православную? За своих близких и Родину?» Конец цитаты. Потрясает стиль объяснения. Добрых слов и интонаций не нашлось для защитников Родины.

Посмотрели бы мы, где церковь была, если бы наши люди не отдали свои жизни за того же товарища Сталина, за Русь православную, за своих близких и Родину. Сейчас бы служба шла по-немецки.

Теперь понятно, дорогой читатель, почему литература священников не любила. Да потому что у них все не по-божественному.

Канонизация православных святых, безусловно, внутреннее дело самой православной церкви. Это бесспорно. Тогда не нужно всуе говорить о том, кто для нашего народа святой без канонизации.

Чиновники от здания, которое церковью называется, упрекают всех непонимающих принципы канонизации в святотатстве и дерзновении. Пусть их, но пусть тогда не умничают, когда рассуждают как об обычном деле – о «типологической ситуации со всеми русскими воинами, попавшими в плен и убитыми». Слова-то какие нечеловеческие выбраны.

Люди России, спасибо вам за то, что отдали свои жизни за товарища Сталина, за Русь православную, за своих близких и Родину. Низкий вам поклон. Для любого человека вы святые. Каждый! Здесь не до поповских разбирательств и ведомственных освидетельствований. Конец гнева.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ГЛАВНЫЙ РУССКИЙ ВОПРОС: «ЗА ЧТО?»

Мир – это необъятный священный текст, пейзаж из горестей и разочарований, его тайные мысли непостижимы и пророчества неочевидны.

Очевидным и постижимым оказывается только одно – страдания.

Почему страдания, неожиданные и несправедливые, потрясают всех нас и почти всегда, кажется, превосходят меру нашей терпимости, переносимости боли? Никто не может ответить на этот вопрос.

Правосудие жестоко. Все мы в чем-нибудь виноваты. Ведь Иисуса Христа и того судили за нарушение общественного порядка. А если судят ни за что? Ну во всяком случае, нам так кажется. Никто и никогда не ответил на вопрос тысяч и тысяч родителей: «Господи, почему умирают дети?!»

На кладбище никто и никогда не находит слов, которые могли бы объяснить, почему умер ребенок. «Господь берет к себе лучших... Не нужно печали... Печаль – великий грех...» Не годится...

Застигнутые болью, мы мало думаем о роде человеческом. Совсем не думаем. Сотворенные из плоти и крови, слабые и ранимые, мы задаем, как нам кажется, самый главный вопрос: «За что? Почему, почему Господь всемилостивый покинул нас?»

Почему он позволил, чтобы это случалось? Иисус тоже спрашивал об этом на кресте: «Почему Ты оставил меня?» Неужели, спрашивает наш человек, неужели в этот момент у Иисуса не было веры?..

Находится самый правильный ответ: в этот момент Христос сам являл собой веру. А мы в этот момент, момент испытания мало похожи на Христа. Совсем не похожи. Мы плачем, являя собой слезы. Пытаемся найти ответ. За что?

Спрашивает русский человек: «За что?!» И получает классные ответы.

Человек, настаивает церковь, всегда виновен, виновен во всем.

Первородный грех!

О нет, только не это, увольте. Это объяснение никуда не годится.

Понимает человек – ответ-то не на его вопрос, в этом отношении по-человечески он невиновен.

Вокруг жарко кипит мысль. Люди страстно верят в свою любовь или скудные богатства своих знаний. Или надеются на что-то. Они не сторонятся страстей, но избегают слишком глубокой веры во что-нибудь. Пусть другие сильно во что-то верят. Это их профессиональный долг. Удел учителей – верить, что в их ремесле есть смысл. Долг солдат – исправно нести службу. Влюбленных – мастерить свой тяжкий крест разочарований. Активистов движений за права природы – топтать траву на митингах.

Наш мир – мир заблуждений, наполненный ложными идеями, вроде идеи судьбы.

У судьбы скользкая, уклончивая улыбка, крикливость и продолжительные хмурые паузы.

Надорванный жизнью, истомившийся работой, павший жертвой общественного лицемерия, изуродованный алчностью, ленью, глупостью, человек так и не находит Бога. Видимо, некогда было искать. И негде. И незачем. Когда живешь среди вавилонских излишеств искушений и предпочтений, ты совершаешь выбор, вместо одного искушения предпочитаешь другое, вместо одного предпочтения искушаешься третьим. Поэтому Бога мы часто переименовываем в судьбу.

Идея судьбы сама по себе миленькая, абстрактненькая такая, но со временем понимаешь, что ее, как и все прочее, нужно оплачивать наличными. Никак не глупыми мечтаниями или наивными надеждами. Только наличными. Кончается все это тем, что человека сначала оставил Бог, потом – смеющаяся судьба, затем надежда. А что такое вера, человек так и не научился понимать. Он бросается в крайности, мобилизует неорганизованный ум, призывает логику, уговаривает тщетными посулами.

Как нам нужна вера.

Как.

Нам.

Нужна.

Вера.

Чувство у человека такое, словно он подошел к последней черте последнего испытания. Господи, взмолится человек, пусть это окажется правдой – эта последняя черта последнего испытания. Однако тихий, рассудительный внутренний голос подсказывал, что это не конец испытания. Совсем не конец.

Воображение начинает срочно рисовать тему личного апокалипсиса. Иногда богатое воображение сродни проклятию. Как раз в такие моменты человек жалеет, что не верит в Бога. Это, наверное, большое утешение – верить, что все совершается по какой-то высшей причине, что испытание, каким бы жестоким оно ни было, имеет причину, которой мы просто не понимаем.

Возможно, вера – это искаженное лицо нашего непонимания.

Если ты хочешь утешения, то тогда должен услышать самые утешительные слова: «Все люди – сволочи!»

Это, возможно, правда. Но что делать с такой правдой?

Однажды жизнь убеждает тебя, что Бога не существует. Вот почему ты дерешься, чтобы выжить, чтобы сделать хотя бы один лишь вдох, хватаешься за любую соломинку, лишь бы не умирать. Потому что в глубине души ты уверен: смерть – это конец всему. Никакого «потом». Никакого рая. Никакого Бога. Только ничто.

Мы умираем от неверия, плавая в невежестве с балластом языческой самонадеянности и околокультурной глупости. Мы бестолковы, покорны, как овцы, плачем иногда о своей потерянности, мы обязательно умрем, и эпитафией на наших могилах будут слова собачьего физиолога: «Жизнь – это существование белковых тел». Как! Не! Хочется! Так!

Ведь должен быть смысл. В чем угодно! В самом главном! Должен быть смысл.

Один неплохой писатель как-то сказал: «Вера – это дар, как любовь, и дружба, и уважение. Ее не может порождать разум. Он способен лишь поддерживать ее иногда. Вера – это дорога, и никому не дано заранее знать, куда она ведет. Но если вера заставляет терять разум, то вместе с ним утрачивается любовь, дружба, уважение, доброта.

А значит, и надежда».

А если Бог к тебе не придет? Наступит чудовищная пустота.

Хочется, чтобы это случилось незаметно...

Будет больно?

Будет быстро?

Больно не бывает по-быстрому. Больно – это всегда надолго.

Возможно, вера – это искаженное лицо испытания.

Против нерассуждающего послушания

В истории русской церкви много печальных и немало светлых страниц. К чести русских, никогда не было у нас ничего похожего на инквизицию. Не сжигали на кострах ведьм. Не пытали еретиков. Не было резни на религиозной почве – такой, как Варфоломевская ночь. Никогда никто не обвинял русское священство в таких безобразиях, какие творил римский папа Александр Борджиа. Ну, допустим, поп в русских сказках выглядит глуповатым и жадным, но уж никак не чудовищем. И отпущение грехов за деньги на Руси не практиковалось. И Реформации у нас не случилось.

Было только одно событие, которое раскололо православных на два непримиримых лагеря. То, что произошло в русской церковной жизни в конце XVII века, Лосский называет «мучительной драмой», и трудно охарактеризовать это событие как-то по-другому.

Дело началось с того, что умный и честолюбивый патриарх Никон обнаружил множество ошибок в переводах богослужебных книг с греческого языка. Он счел за нужное свести на нет разницу между обрядами русской и греческой церкви. Для этой цели в Москву были приглашены ученые киевляне и греки. Исправление книг и изменение обрядов привело к тому, что отныне русским предлагали креститься не двумя, а тремя пальцами, «аллилуйя» возглашалась не два, а три раза, имя Христа теперь писали не «Исус», а «Иисус». Никаких догматов все эти реформы не затрагивали.

Однако большая часть верующих приняла изменения в штыки и объявила их «никонианской ересью». У них были свои аргументы. Дело в том, что еще в XV веке греческая церковь приняла унию с католиками, а русская эту унию резко отвергла. Завоевание турками Константинополя рассматривалось русскими как наказание Божие грекам за измену православию. После этих событий многие русские считали, что у греков учиться нечему. По мнению В. О. Ключевского, у московитов была распространена мысль, что «русская поместная церковь обладает всею полнотою вселенского сознания». Единственным ориентиром стала вера отцов и дедов. Любые нововведения представлялись греховным отступлением от истины.

Несогласные с никоновской реформой ушли в раскол. Это было тем более печально, по мнению Н. Лосского и Н. Костомарова, что раскольниками оказались люди глубоко верующие, мыслящие, смелые, неравнодушные, готовые пострадать за идею. Их мировоззрение было консервативным, отношение к вере – искренним и горячим. Раскольникам более не было места в жизни государства. Старообрядцев на церковном соборе предали анафеме, хотя они не исповедовали никакой ереси. После этого им ничего не оставалось, как предпочесть мученическую смерть или бегство в такие глухие края, где рука государства их не могла достать.

Самое обидное, что сам патриарх Никон понимал, что различие обрядов не имело такого уж большого значения. Сделанного, однако, не воротишь. Жестокая борьба со старообрядцами объяснялась не столько религиозными требованиями, сколько требованиями всеобщего нерассуждающего послушания.

Часть раскольников была истреблена, другие завершили земное странствие самосожжением, третьи стали жить по-своему. Об их быте П. И. Мельниковым-Печерским написаны два романа (четыре толстых тома) «В лесах» и «На горах». О старообрядцах писал и Мамин-Сибиряк.

Вот как описывает быт старообрядцев Н. О. Лосский: «Они не пьют и не курят, не бреют бороды и усов, едят из своей посуды, не давая ее нестарообрядцам. Чистота у них в доме образцовая. Дома они строят себе особенно прочные, крепкие. И сами они, благодаря строгой воздержной жизни, отличаются крепостью, силою и здоровьем. Многие из них занимались торговлею и были зажиточными. В Москве очень многие богатые купцы и промышленники были старообрядцами».

Самое грустное, что между собой старообрядцы договориться не сумели. Они разделились на «поповцев» и «беспоповцев», а беспоповцы – еще на множество разных толков. Была пословица: «Что ни мужик – то вера, что ни баба – то толк».

Иногда их разногласия напоминают о придуманной Свифтом «войне из-за выеденного яйца». Даже буквально. Вот пример, приведенный Б. А. Успенским. «В "Памятной книжке Вятской губернии на 1901 год" было напечатано следующее сообщение о старообрядцах этого края, заимствованное, очевидно, из официальных отчетов миссионеров: "В 1899 году образовался (среди старообрядцев) новый толк, «Яичников», из-за вопроса о том, можно ли класть пасхальные яйца на божницу к иконам. После многих споров сектанты (имеются в виду старообрядцы) по этому вопросу не пришли ни к какому соглашению; спорящие стороны взаимно отлучили себя от церковного общения, и не позволяющие класть яйца в божницы составили толк «Яичников»».

Между прочим, и сегодня старообрядцы встречаются в разных русских городах и весях. Да и в Москве существует несколько церквей, где служат по старому уставу. Нам, непосвященным, фанатизм старообрядцев непонятен. В их поведении видится какое-то неразумное упрямство. Лосский дает этому феномену очень понятное каждому русскому объяснение: «Любовь к красоте в природе и в человеческой жизни, особенно в области религиозного культа, ведет к тому, что русский человек дорожит конкретным целым культа, а не только теми сторонами его, которые выразимы в отвлеченных понятиях и догматах. Отсюда получается крайний консерватизм религиозного культа, требование, чтобы в богослужении, во всем культе и всех религиозных обычаях и приемах все повторялось во всех конкретных деталях сегодня так же, как оно было в прошлом. В этом смысле все русские похожи на старообрядцев».

Знаток истории церкви Татьяна Бернштрам считает, что в эпоху раскола возник «новый этап христианизации». Православные разделились на приверженцев «старой» и «новой» веры. «Новая вера» осталась в статичном состоянии. А вот для старообрядцев, по мнению Бернштрам, «конфликт в обрядоверии оказался только внешним поводом, давшим выход глубоким духовным исканиям». Именно они стремились «к нравственному совершенствованию и грамотности всех членов своей общины», скрупулезно изучали святоотеческую литературу. «Самое понятие "духовность" приобрело у староверов особое значение, что отразилось в самосознании своей веры – "духовная" в отличие от "мирской", "казенной", "гражданской" веры православных христиан». Именно старообрядчество явилось средой, благоприятствовавшей «развитию инакомыслия в русском христианстве, охватившего в XVIII – XIX веках значительные части бывшего православного населения, главным образом в Поволжье, центральных и южных губерниях». Так возникли русские секты.

«Панцирь для одухотворенного тела»

Почему важны обряды? Осознаем ли мы их значение и ценность? Вдумаемся в слова Владимира Рябушинского, наследника знаменитой старообрядческой династии: «Церковный народ крепко держится за обряд во времена благочестия, небрежно исполняет обряд в годы шатаний и начинает свое духовное возрождение после падения именно с возвращения к обряду».

Православные церкви – богатые и пышные. Самые роскошные католические костелы кажутся рядом с нашими церквями бедными и скромными. Богослужения у нас – самые длинные, правила – самые строгие, обряды – самые сложные, и их много.

В XVI – XVII веках иностранцев изумляло обилие религиозных обрядов в России, а также скрупулезное их соблюдение. С некоторым духовным самодовольством заморские гости объявляли такую особенность православной жизни «суеверием». В чем-то они были и правы – суеверий у нашего народа хватало всегда, даже и в церковных стенах. Иногда в оценках иностранцев проявлялось обыкновенное непонимание, приводившее к конфликту культур.

Английский моряк Ченслер в XVI веке писал: «Русские соблюдают греческий закон с такими суеверными крайностями, о каких и не слыхано. Они считают нас только полухристианами, потому что мы, подобно туркам, не соблюдаем всего Ветхого Завета. Потому они считают себя святее нас. Они учатся только своему родному языку и не терпят никакого другого в своей стране и в своем обществе. Вся их церковная служба происходит только на родном языке. Они почитают Ветхий и Новый Завет, которые ежедневно читаются, но суеверие от этого не уменьшается. Ибо когда священники читают, то в чтении их столько странностей, что их никто не понимает; да никто и не слушает.

Все время, пока священник читает, народ сидит, и люди болтают друг с другом. Но когда священник совершает службу, никто не сидит, но все гогочут и кланяются, как стадо гусей. В знании молитв они мало искусны, но обычно говорят: "Господи, помилуй меня", и десятая часть населения не сумеет прочесть "Отче наш"; что касается "Верую", то в это дело никто и впутываться не будет вне церкви, ибо они говорят, что об этой молитве можно даже и говорить только в церкви».

Вслед за ним и другие путешественники упрекают русских в скрупулезном следовании обрядовой стороне религии при полном непонимании происходящего.

Адам Олеарий пишет об особенностях русского поминовения усопших: «Кладбище было полно русских женщин, которые на могилах и могильных камнях разложили прекрасные вышитые пестрые носовые платки, а на эти последние ими были положены на блюдах штуки три или четыре длинных оладий и пирогов, штуки две и три вяленых рыб и крашеные яйца. Иные из них стояли, другие лежали на коленях тут же, выли и кричали и обращались к мертвым с вопросами, какие, говорят, приняты на похоронах у них. Если проходил мимо знакомый, они обращались к нему, разговаривали со смеющимся ртом, а когда он уходил, снова начинали выть». Голштинец, подобно другим путешественникам, подчеркивает, что русские не вкладывают в свои обряды подлинных чувств. «Женщины тянули и тащили попа с одною места на другое, и каждая желала иметь преимущество для своего покойника», – не без ехидства добавляет Олеарий.

Знаменитый Казанова, посетивший Россию в XVIII веке, также не был поклонником русской духовности: «Русский народ самый обжорливый и самый суеверный в мире. Св. Николай здесь почитается больше, чем все святые, вместе взятые. Русский не молится Богу, он поклоняется Св. Николаю, его изображения встречаются здесь повсюду: я видел его в столовых, в кухнях и в других местах. Посторонний, являясь в дом, прежде всего должен поклониться изображению святого, а потом уже хозяину.

Я видел московитов, которые, войдя в комнату, где случайно не было изображения святого, переходили из комнаты в комнату, ища его. В основе всего этого лежит язычество. Верующий в продолжение всей своей жизни повторяет молитвы, в которых не понимает ни одного слова. Перевод считался бы делом нечестивым». Итальянский повеса выносит приговор: для русских молитва – все равно что магическое заклинание, смысла которого они не понимают.

Жена английского посла Джейн Рондо в XVIII веке подытоживала мнение иноверцев о русской религии: «Кажется, религия русских состоит из внешних обрядов и множества суеверий».

Посещавшие Россию в XVIII – XIX веках американцы считали русских настоящими религиозными фанатиками. Вот что пишет Брауни: «Русский не задумываясь будет лгать, убивать, воровать, голодать ради сохранения своей религии». В то же время они испытывали к русской религиозности и некоторое уважение: «Можно утверждать, что их религия ложная... Может быть и так, но это то, к чему они привыкли с младенчества, и она, безусловно, формирует лучшие черты их характера – милосердие друг к другу, искренность, постоянство и самопожертвование».

Путешественники, не вникая в суть православия, были уверены, что пристрастие русских к внешним формам вытесняет внутренний смысл религии. Из книги в книгу переходит история разбойника, который ограбил и убил путника, но не стал есть пирог с мясом, найденный у него в кармане, дабы не нарушать пост. Все же американцы считали русских более религиозными, нежели католики. Наибольшее неприятие у них вызывал папизм, а, как известно, враг моего врага – мой друг.

В то же время американцы подчеркивали демократичный характер православия, и это им нравилось. Мария Митчелл утверждала: «Русский джентльмен во время молитвы не смотрит по сторонам и не станет отодвигаться от нищего, стоящего рядом с ним». Равноправие хотя бы в церкви было для приверженцев гражданских прав бальзамом на душу.

Насколько трудно было понять и принять иноземцам православные обычаи, видно по мемуарам француза Франсуа Ансело, написанным в начале XIX века. Будучи человеком достаточно тонким, он, тем не менее, исполнен пренебрежения к русским «суевериям»: «Русский народ – самый суеверный в мире, но, когда наблюдаешь его вблизи, поражаешься, до чего доходят внешние проявления его набожности. Русский (я говорю, разумеется, о низших классах) не может пройти мимо церкви или иконы без того, чтобы не остановиться, не снять шапку и не перекреститься десяток раз. Такая набожность, однако, отнюдь не свидетельствует о высокой морали! В церкви нередко можно услышать, как кто-нибудь благодарит святого Николая за то, что не был уличен в воровстве». Ну уж, не думаем, что Ансело, не зная русского языка, мог слышать и, главное, понять подобные вещи.

Далее он приводит любимый иностранцами пример, кочующий из мемуаров в мемуары: «...Один человек, в честности которого я не могу сомневаться, рассказывал следующую историю. Некий крестьянин зарезал и ограбил женщину и ее дочь; когда на суде у него спросили, соблюдает ли он религиозные предписания и не ест ли постом скоромного, убийца перекрестился и спросил судью, как тот мог заподозрить его в подобном нечестии!»

Не преминул отметить Ансело и своеобразное отношение русских к духовенству: «Естественно было бы думать, что люди, столь щепетильные в вопросах веры, испытывают глубокое уважение к служителям культа, но это совершенно не так. В силу абсолютно неясных мне причин крестьяне, напротив, считают случайную встречу со священником или монахом дурной приметой и трижды плюют через левое плечо – это я видел собственными глазами, – чтобы отвратить несчастия, которые могут обрушиться на них в продолжение дня».

Что поделать, суеверия оказываются жизнеспособнее любых религиозных истин. Почему же иноземцы вплоть до конца XIX века столь невосприимчивы к поэтической стороне православия, его красоте, почему они не чувствуют, что эта религия проникнута духом любви и смирения? Быть может, их подводит высокомерие и рационализм. А может, причина в другом: еще не появились те произведения русской литературы, которые проясняют православие и русскую душу для западного ума.

Интересно, что позже, в конце XIX – XX веке, иностранцы начали усматривать в русских богослужениях, иконах, обрядности удивительную глубину. Они почувствовали недостаточность рационального восприятия религии, вернее, осознали, что Бога, как и Россию, умом не понять. Быть может, им помогли в этом Достоевский и Толстой. Если бы не они, мы так и остались бы для Европы дикарями, тупо бьющими поклоны перед раскрашенными досками.

Лишь немногие русские могли бы, подобно Рябушинскому, сформулировать важность обряда для русской души: «Действие – верный безошибочный признак присутствия духа, всегда животворящего, всегда стремящегося подчинить себе плоть; обряд – его оружие, и тот же обряд – панцирь для одухотворенного тела». Обряд исполнен смысла и красоты, придуман святыми отцами для того, чтобы люди могли в нем проявить религиозное чувство. «Человеку, полному духа, естественно выстаивать продолжительные службы, не чувствуя их длиннот, не уставать класть поклоны, соблюдать посты без напряжения», – пишет Владимир Рябушинский. Мы же сегодня, ввиду недостатка духовных сил, выбираем что полегче, попроще...

Обители духа

Русский человек многого боится – милиционеров, соседей, кризиса, власти, серийного убийцы в Битцевском лесу, начальников, моралистов, психов, правдолюбцев. Русский человек мало чего любит: врунов-обещателей, певцов, бездомных собак по телевизору, помидорчики с дачки и то, что там, наверху, повыше Кремля, что-то есть. Вот, пожалуй, и все. Нет, вот еще: философствовать о врунах, певцах, бездомных собаках по телевизору, помидорчиках с дачки и о том, что там, наверху, повыше Кремля, что-то есть.

Наш человек еще очень мертвых любит. Особенно на Пасху. Идешь на кладбище, бутылка с собой, кулич, яйцо разноцветно крашенное, рыбка там, салатики. Поначалу весь такой вызывающе печальный. А потом праздник как за душу возьмет, как окатит волной радости. Во, какая истинная правда: «Христос воскрес. Воистину воскрес». В этот день на улице можно христосоваться. Три раза. А можно и пару раз по три раза. Если девушка красивая.

Представится возможность – наш человек отправляется на экскурсию в монастырь отдаленный. Такая благость на него снизойдет. Так захочется честным быть и праведным. Ничего из этого не выйдет. Но в монастырь заглянуть нужно.

Еще недавно монастырская жизнь казалась нам экзотикой или даже «пережитком Средневековья». Потом монахи в высоких клобуках стали встречаться нам все чаще, в том числе и на телеэкранах. Сегодня монастыри берут на себя все больше и больше функций – здесь не только молятся, но и работают, учат и учатся, занимаются ремеслами, пишут иконы, помогают бедным и несчастным, и вообще собирают вокруг себя всех, кто нуждается в утешении и руководстве.

Русские монастыри в первые века после крещения Руси (а расположенные на окраинах страны – и в последующие века) являлись центрами христианского просвещения, а также главными очагами духовной жизни.

Реформы Петра I по-настоящему потрясли монастырскую жизнь. Он постарался приостановить строительство монастырей и сократить число уже существующих обителей. В «Духовном регламенте» (1721) запрещалось возводить новые монастыри без разрешения Святейшего синода и высочайшей власти; малые монастыри предусматривалось объединять вместе или приписывать их к более крупным. Многие монастырские церкви были обращены в приходские. В обязанность Синоду регламент вменил искоренение распространившегося на Руси убеждения, что без пострига нельзя спастись (оно толкало многих на принятие пострижения хотя бы перед смертью). Монастырскому приказу велено было составить точную роспись всех монашествующих – монастырские штаты. Желающих принять постриг дозволялось принимать в монастыри лишь на убылые места. Число монахов не должно было расти.

По Указу 1723 года был вообще прекращен постриг молодых и здоровых; на открывавшиеся вакансии стали принимать исключительно инвалидов – старых солдат. К спасению русского монашества, Указ был отменен. Однако вместо этого Синодом было издано предписание: постриг в епархиях мог совершаться исключительно с разрешения Синода. Для того чтобы заставить монашество служить обществу, Петр распорядился устроить при монастырях школы, воспитательные дома, приюты, больницы для душевнобольных, учебные мастерские. Ученые монахи, предназначавшиеся для занятия высших церковных должностей, стали пользоваться рядом привилегий в сравнении с монахами неучеными. Простую братию использовали на разного рода ручных работах, инокинь – в качестве прях, вышивальщиц.

При преемниках Петра I правительство продолжало проводить его церковную политику. В особенно жестких условиях монастыри оказались при императрице Анне Иоанновне, когда был издан Указ о пострижении только отставных солдат и вдовых священнослужителей. Всех монахов, постриженных в обход закона, ведено было расстригать, подвергать телесным наказаниям, отдавать в солдаты или даже отправлять на каторгу. Тысячи монахов были отправлены в застенки Тайной канцелярии. В 1740 году Синод докладывал, что в монастырях остались одни старики, не способные совершать богослужения, и церкви стоят «без пения».

При императрице Елизавете (1741 – 1761) прежние строгости были отменены. Набожная царица щедро одаривала монастыри. По Указу 1760 года позволено было постригать всех желающих посвятить себя иноческому подвигу.

Как только возрадовались русские монахи, так произошел новый радикальный переворот – Указ Екатерины II о секуляризации церковных земель (1764). Этот Указ положил конец монастырскому землевладению в России. Все населенные церковные земли, большая часть которых принадлежала монастырям, переходили в казну.

На протяжении всего XIX и в начале XX века происходил неуклонный рост числа православных обителей. При Екатерине II вновь открыто было только 3 монастыря, в царствование Александра I (1801 – 1825) – 4, при Николае I (1825 – 1855) – 15, а при Александре II (1855 – 1881) – уже 31 монастырь. Множество монастырей, особенно женских, было открыто в два последних царствования. Определением Синода от 9 мая 1881 года учреждение новых монастырей предоставлялось власти епархиальных архиереев. С 1865 года существовал порядок, согласно которому жизнь всех новых монастырей строилась на началах общежития.

В начале XX столетия число православных монастырей приблизилось к тысяче, что составило почти столько же, сколько их было при Петре Великом, но количество живущих в них монахов увеличилось.

Издание Декрета об отделении церкви от государства в январе 1918 года и ряд позднейших мероприятий поставили монастыри в совершенно новые условия. Содержание монастырей за счет средств из государственной казны прекратилось. Подавляющее число монастырей в первые два десятилетия после издания упомянутого Декрета прекратили свое существование. Большинство монахов погибло во время репрессий.

Поместный собор 1917 – 1918 годов издал особое Определение «О монастырях и монашествующих». В нем устанавливается возраст постригаемого – не моложе 25 лет. Монашествующим предписывалось до конца жизни нести послушание в тех монастырях, где они отрекались от мира. Важнейшей заботой монастырского начальства и братии должно было стать строго уставное богослужение, «сопровождаемое словом назидания». Собором было высказано пожелание, чтобы в каждой обители имелись старец или старица, начитанные в Священном Писании и святоотеческих творениях и способные к духовному руководству. Всем монахам и послушникам Собор предписал нести трудовое послушание. Духовно-просветительное служение монастырей миру должно, согласно Определению Собора 1917 – 1918 годов, выражаться в уставном богослужении, духовничестве, старчестве и проповедничестве.

В 90-е годы XX века в нашей стране монастыри начали восстанавливать. К 2003 году, по данным, приводимым «Российской газетой», в России возродилось более семисот (!) обителей и их подворий. Где-то братия составляла изначально всего три-четыре человека, потом увеличилась до нескольких сотен. Поначалу число монашествующих сильно возрастало, да только через некоторое время начался отток. И это при том, что монаху вернуться в мир, по правилам, нельзя. Однако кто-то постригся, так сказать, сгоряча, под влиянием душевного порыва, кто-то – по велению моды, потом одумались... Кто-то просто не предполагал, насколько трудна монашеская жизнь. Ведь привыкли представлять житье монастырское по картинам Нестерова – идут бледные тонкие инокини, свечи несут. Или по Пушкину – сидит монах-старец, летопись пишет. А на деле приходится воду таскать, морковку полоть, сено убирать, а ночью еще и на службе стоять. И самое большое разочарование: люди в монастыре – тоже люди, и грубят, бывает, и обижаются, и сплетничают. Ну где ж русскому идеалисту такое выдержать.

Три великих отречения предстоит сделать постригающемуся в монахи. От продолжения рода. От собственности. От своей воли. Воздержание, бедность и послушание – вот три главных обещания Богу, которые дает каждый монах. Говорят, что послушание дается труднее всего. Мешает гордость житейская.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

А БОГ – МАШИНИСТ? А ЕСЛИ НЕТ?!

Каждый человек, когда он постигает радость веры, становится творением сложной и неописуемой красоты, становится творцом, и он, как творец, имеет к этой красоте самое непосредственное отношение. Красота веры! Пусть не той, какая проповедуется церковью. Или пусть именно той. Не в этом дело. Разве это не самое главное – вера? В наш бурный век вера вряд ли являет собой идеал. Массы разучились верить, веровать. Наши культурные кумиры относится к ней с подозрением и иронией. Да и где, спрашивается, эти кумиры? Плохо другое: для большинства людей слово «вера» отдает чем-то искусственным, экзальтированным, напыщенным, притворным, фальшивым.

Жизнь – это беспощадность, жестокость, высокомерие, упрямство и равнодушие, холодная расчетливость, невосприимчивость ни к чему, кроме доводов рассудка и кармана, безжалостный эгоизм, причиняющий боль ближним. Это соревнование. Борьба пропащих мужчин и праздных женщин, заблудших, безнадежных.

Даже любовь... поначалу спасение, а потом домохозяйская скука, одинокая тоска и вечная неудовлетворенность.

Жизнь бежит и бежит, накапливая бремя незавершенного. С каждым годом оно становилось все ощутимее. Почему? Потому что силы и вера убывают. О вере не в церковном смысле. И о времени тоже. Время и вера убегают от нас. Все быстрее и быстрее. Убегают от нас.

С возрастом время убыстряется потому, что того времени, которое у тебя в жизни осталось, становится все меньше. Хотя не совсем так. Вторая половина рабочего дня длится нескончаемо, а вот вторая половина отпуска пролетает быстрее, чем первая. Тут дело в конечной цели.

В молодости время течет медленно, потому что человек с нетерпением ждет успеха, уважения, богатства. Человек бежит. Бежит. Бежит. Ежедневное напряжение сжимает горло, сдерживает слезы. Человек отучается плакать и верить. Он плачет, когда смеется.

Потом начинает уставать: что-то достигнуто, сделано, просрано. Человек привыкает идти по одной дороге, и чем чаще он по ней ходит, тем быстрее проходит. Сейчас будет река, чуть подальше свалка, потом колбасная фабрика, потом мусоросжигательный завод, лесопилка, потом опять свалка. Все такое привычное и родное. Скоро родной банк, база, университет, магазин.

Человек наловчился и знает все повороты, рытвины, все белки пересчитаны, он знает, что произойдет сегодня, завтра... Уже мало чего приходится ждать от жизни... Теперь время начинает ускорять свой бег.

Вера убывает. Потому что в жизни у человека совсем не остается времени, чтобы потратить его на перемены.

Отчаяние наваливается внезапно. Здоровье расшатано. Остатки принципов собираются в стаю, но не могут пробить брешь в социальном панцире. Хочется плакать. И плачется. Слезы чем хороши? Они, как вера, как репетиция веры. Они смывают потребность быть всегда социальным и сильным. Они делают человека почти самим собой. Нет надобности в ужимках извинений и объяснений. Можно просто рыдать о себе. Со временем вера рождается. Она подобна сну, слезам во сне о том, чего уже не вернешь и не изменишь. Ничего нельзя вернуть. Ничего. Наш человек плачет о том, что он не стал хорошим, о том, что он хотел многого, но не того, что нужно хотеть, а того, о чем нужно хотеть, он так и не узнал. Он не узнал, что такое вера.

Нам нужна вера. Хотя бы вера в то, что смерти нет. Есть только любовь. Любовь, которая отвечает за порядок в мироздании. Как нам нужна вера!

Как.

Нам.

Нужна.

Вера.

Мы знаем, что жизнь затянется, но не предполагаем, что можем состариться.

Потом неожиданно, как все у нас – зима, лето, засуха, урожай, – наступит возраст, когда вся сила человека – моральная, финансовая, физическая и духовная – рухнет в один момент. Мрачная неопрятная душа пахнет неверием и затхлыми обидами. Господи, где же Ты? Наставь, научи, дай совет!

Потому что все знают, что дальше. Дальше – будь здорова, дорогая жизнь, я надолго уезжаю. Навсегда. Жалко, конечно, костюмов, пару раз надеванных, скопилось немало. Да ладно. На том свете новый костюм, наверное, выдадут. Хотя кто его знает.

Человек плачет потому, что понимает, что он был плох, равно как и хорош, но какая теперь разница? Теперь, когда разочарование сменило надежды и ожидание радости.

Отчаяние – это попытка бегства от самого себя, от признания собственной никчемности. По первой это страшно, потом это превращается в ритуал, с помощью которого человек демонстрирует свою русскость – бесконечность души, страдающей, в грязи вываленной.

Жизнь в ответ на слезы даст еще парочку событий, подарит горстку приятностей и забудет о твоем существовании. А человек продолжит глодать старческий корм переживаний, в которых не будет надежды.

Все, что он имеет, чем владеет, что вспоминает, почему-то печально и болезненно. Вдруг невзначай обнаружилось, что все самое прекрасное и счастливое в его жизни: любовь, семья, дети, радость от работы, книги, друзья, еда – все эти картинки жизни преходящи. Вот они промелькнули и прошли. Прошли мимо, без его участия, с его участием. Не все ли равно? Здесь уже не разобраться. Прошел мир, тот самый мир, который создавала любовь. Человек утомлен и опустошен. Он плачет. Плачет, потому что понял: однажды кончается все, однажды человек теряет все.

У человека больше нет слез. Нет собственного мира. Есть только бессилие. И маленькая власть над обыденностью. Видимо, власть над мелкими вещами утешение при утрате больших.

И вот принимается он мастерить свою веру на кухоньке, что бы хотя бы успокоиться, унять голод духовный. В голове роятся мысли о таких вещах, как время, день сегодняшний и загробная жизнь. Человека неожиданно посетит мысль, что он всегда жертвовал настоящим во имя будущего, которое никогда не приходит. Просто вчера перетекает в сегодня, повседневная суета – в загробную жизнь, как в метро: следующая станция такая-то... Тебе кажется, что ты как раз и устремлялся к следующей станции. На самом деле, тебя машинист везет.

А Бог – машинист? А если нет?!

В книге (предположим, что такая книга есть) «Окончательная правда о России» (притворимся, что прочли ее), наверное, должно быть сказано: в воздухе, как всегда, пахнет пирожками, революцией, воспоминаниями, мыслями о несносным ноябре-декабре и русской идеей. Дни заполнены выпивкой, табачным дымом и бесконечными разговорами о поэзии и политике, надежде...

Надежда бродит по улицам, как будто забыла свой собственный адрес.

Хочется, чтобы это случилось незаметно...

Будет больно?

Будет быстро?

Больно не бывает по-быстрому. Больно – это всегда надолго.

Возможно, наша русская вера – это угрюмое лицо нашей жизни.

«Окно в иной мир»

Даже те, кто нечасто ходят в церковь, знают: учащимся нужна икона «Прибавление ума». А от пьянства помогает «Неупиваемая чаша». Представляете, паломники со всей России к этой иконе стекаются. А для женского счастья нужно молиться перед иконой «Неувядаемый цвет». В самых разных случаях можно найти помощь – есть, например иконы, к которым следует обращаться за помощью от недругов, или, конкретнее, от злого начальства...

Наше русское почитание икон совершенно не находило у иноземцев понимания. Веру в то, что икона может творить чудеса, что от нее исходит особая благодать, они считали грубым отождествлением Бога и его изображения. Вот слова английского моряка Ричарда Ченслера (XVI век): «В их церквах нет высеченных изображений, но только писаные, дабы не нарушать заповеди "Не сотвори себе кумира"; но к своим писаным иконам они относятся с таким идолопоклонством, о каком в Англии и не слыхали. Они не поклоняются и не почитают никакой иконы, сделанной не в их стране. По их словам, начертания и образы их икон установлены от Бога, не как у нас. Они говорят, что мы, англичане, чтим иконы в том виде, как сделает их живописец или ваятель, а они, русские, почитают иконы, только когда они освящены». Заметно желание пытливого англичанина вникнуть в суть дела и вместе с тем полное недоумение: что же такого особенного в «начертаниях и образах» русских икон?

Зоркий Адам Олеарий в XVII веке отмечает: «В их церквах висит на стенах большое количество икон, из которых самые многочисленные и самые знаменитые должны представлять Господа Христа, Св. Деву Марию и Николая, главного их патрона. Те, у кого есть средства, убирают и украшают свои иконы великолепнейшим образом жемчугом и драгоценными камнями. Икона непременно требуется для молитвы; поэтому они должны у них быть не только в церквах и во время публичных процессий, но и у каждого в его доме, комнате и каморке, чтобы во время молитвы иметь ее перед глазами.

Когда русский отправляется к другому в дом или комнату, он сначала воздает честь Богу и произносит свое "Господи". Только после этого он начинает говорить с людьми. В дом он входит как немой, ни на кого не обращая внимания, хотя бы даже десять и более человек находились в помещении. Лишь только войдя в комнату, он прежде всего обращается к иконе, которая обыкновенно поставлена за столом в углу; если ее ему не видно, он спрашивает: "Есть ли Бог?" Лишь только заметив ее, он, с поклонами перед нею, трижды совершает крестное знамение. Затем он оборачивается к людям, здоровается с ними и справляет свое дело».

Далее Олеарий обрушивается на грубовато-языческое использование русскими икон и суеверные страхи: «Датский дворянин Иаков говорит, что они в его время икону на палке держали в пиве во время пивоварения, надеясь, что тогда пиво лучше сварится. Они их как-то боятся и страшатся, точно в них действительно имеется какая-то божественная сущность. Когда они желают при иконах заняться плотскою утехою, то они завешивают их платком».

Одна из икон, сообщает Олеарий, сильно всех напугала, потому что на лике проступил красный цвет: «Попы сообщили об этом патриарху и великому князю, подняли из-за этого целую историю, точно это обстоятельство знаменовало собою что-то великое; говорили, что следует объявить дни покаяния и поста, дабы отстранить грозящее наказание. Великий князь, как государь благочестивый и богобоязненный, принял это близко к сердцу, призвал русских живописцев и под крестным целованием спрашивал их, произошло ли это от естественных причин или нет. Живописцы, хорошенько осмотрев икону, сказали: "Здесь нет чуда, так как краска с лица от времени сходит, и поэтому просвечивает красный грунт". После этого страхи прекратились».

Русское поклонение иконам кажется Олеарию почти ересью, во всяком случае, прискорбным заблуждением, недостойным цивилизованного человека. Он с радостью отмечает, что есть среди русских и более здравые умы, имеющие «совершенно иные мысли об иконах».

В пример голштинец приводит одного из русских купцов по имени Филипп: «Когда мы вступили с ним в беседу об их религии, особенно об иконах, он при нас произнес исповедание веры, из которого мы могли усмотреть истинного христианина. Он сказал, между прочим: он никакого значения не придает иконам, взял свой носовой платок и провел им по иконе, говоря: "Так я могу стереть краску и потом сжечь дерево; в этом ли искать мне спасение?"».

Купец не признавал даже постов в том виде, как соблюдало из большинство: «Он говорил: "Что в том, что я не ем мяса, но имею зато в своем распоряжении великолепнейшие рыбы и напиваюсь водки и меду? Истинный пост заключается в том, что Богом указано чрез пророка Иоиля в первой и второй главе. Так я пощусь, если я не принимаю ничего, кроме воды и хлеба, и усердно молюсь". Он жаловался при этом, что очень многие из его земляков не имеют таких познаний в религиозных делах и в совершении христианского долга».

Вот из таких купцов вышли впоследствии упрямые русские сектанты. Интересно, что купец Филипп не боится открыто высказывать свои религиозные взгляды, идущие вразрез с официальным церковным учением. Возможно ли было подобное поведение в Европе во времена инквизиции?

В конце концов Олеарий признает за небольшой частью русских некоторый здравый смысл: «Разумные русские вообще чтут свои иконы святых и молятся им по своей религии, однако не ради материи или потому, чтобы приравнивали их изображению Божию, но из любви и почтения к святым, находящимся на небе. Та честь, которая оказывается иконе, ощущается и тем, кого иконы изображают».

Безусловно, почитание икон – важнейшая черта русской православной культуры, которая понимает икону как «окно в иной мир», по выражению П. Флоренского. Вместе с тем нет сомнения, что народное почитание икон сохранило языческие черты. К примеру, в некоторых случаях молящийся мог икону... наказать. Особенно часто такое случалось с иконами святого Николая. Дело в том, что русские считали святого Николая особенно скорым помощником, который немедленно откликается на людские просьбы. Если молитва не помогала, разочарование могло выражаться по-разному. В аналогичной ситуации и языческие идолы наказывались.

Известный филолог и историк Б. А. Успенский приводит интересный случай: некий итальянец, наблюдавший в 1656 году в Ливорно царское посольство И. Чемоданова и И. Постникова и составивший краткое сообщение о поведении и обычаях русских послов, отмечает, что послы «имеют с собой четырех знатных человек и попа или священника. Этот последний всегда носит на шее ковчег с зажженными свечами, где находятся мадонна и св. Николай, их покровители; к нему они прибегают за милостью в своих нуждах, а не добившись просимого, бешено хлещут святого...»

Можно подумать, что иностранцы желали оболгать русских, представить их дикарями. Однако их наблюдение подтверждается свидетельствами наших соотечественников.

Т. А. Кузминская (Берс), описывая в своих воспоминаниях комнату старой горничной Толстых – Агафьи Михайловны, отмечает: «Образ Николая-чудотворца, висевший в углу, был перевернут лицом к стене. Варенька, заметив это, взяла молча табуретку и хотела поправить его, думая, что это случилось как-нибудь невзначай. "Не трогайте, не трогайте, матушка, это я нарочно", – закричала Агафья Михайловна. – "Как нарочно?" – спросили мы. – "Да так, матушка. Молилась, молилась ему – хоть бы что. Я его и обернула, и пущай так висит!" – "Когда же вы его простите?" – спросила Варя. "Вот когда время придет, – серьезно отвечала Агафья Михайловна, – тогда и прощу"».

Б. А. Успенский вспоминает народную легенду, близкую к данной теме: «Бедняк занимает у богача деньги, поклявшись перед образом Николы, что вернет долг; неожиданно он умирает, не успев выплатить долга, после чего богач наказывает икону Николы. При этом в варианте, который можно признать наиболее архаичным, богач грозится выколоть у иконы очи». Заметим все же, что стремление наказать Николу приписывается не кому-нибудь, а жадному и злому богачу.

Анекдотический – с оттенком черного юмора – случай описывается у Адама Олеария, который рассказывает, как некий русский во время пожара «стал держать против огня свою икону св. Николая и молился, чтобы она помогла погасить огонь. Когда, однако, помощи не последовало, а напротив, огонь все более и более стал распространяться, он в нетерпении бросил свою икону в огонь и сказал: "Если ты нам не желаешь помочь, то помоги себе сам и туши"».

А вот сообщение Коллинза, написано примерно в то же время (в XVII веке): «Иногда русские держат иконы перед огнем, думая, что помощь зависит от их произвола. Один русский, думая остановить огонь таким образом, держал своего Миколу (Micola) так долго, что сам едва не сгорел, и, видя, что помощи нет, бросил его в огонь». Исследователь предполагает, что оба автора могли иметь в виду один и тот же реальный случай. Притом бросание иконы в огонь в этом случае могло иметь целью не кощунственное ее сожжение, но тушение иконой пожара.

Успенский приводит также интересный способ тушения пожара: «На Русском Севере при пожаре обходят горящий дом с иконой Николы в руках, говоря: "Святитель и Христов отце (sic!) Никола, спаси и помилуй, загаси огонь". Изображение Николы оказывается при этом функционально адекватным коровьей шерсти (шкуре), коровьему навозу или коровьему молоку, а также яйцу, при помощи которых, как полагают, может быть потушен пожар от грозы». Ой, что-то неладное творится. Дикарское наказание иконы! Именование святого Николая «Христов отце»! Да еще и тушение иконой пожара! И заменяемость иконы в случае пожара – прости Господи – коровьим навозом! Ну не язычество ли?

О наших православных языческих богах

Всем известно, что языческие боги не так уж легко сдают свои позиции. Они продолжают жить в поверьях, легендах, приметах, а иногда, замаскировавшись, проникают и в религию. Что греха таить, от определенных языческих представлений Русь так и не избавилась.

Один из авторов этой книги, придя к святому, освященному церковью источнику, был немедленно научен присутствовавшими женщинами, какие слова нужно произносить при набирании воды. Слова были следующие: «Земля Татьяна, вода Ульяна, ключ Ивана, дай мне воды от всякой беды». Имена в данном заклинании вполне христианские, а вот обращение к природным стихиям – исключительно языческое.

Как же продолжало свою тайную жизнь русское язычество в православной Руси?

После крещения Руси многие люди стали путать и смешивать привычное с новым, чтить древних кумиров под именами православных святых. Громовержец Перун соединился в людском сознании с пророком Ильей, прядущая людские судьбы Макошь или Мокошь, покровительница женских занятий, стала ассоциироваться с Параскевой-Пятницей. Очень интересно идущее из глубокой древности почитание Пятницы, которое слилось с культом мученицы Параскевы. Об этом пишет в своем интереснейшем труде «Филологические разыскания в области славянских древностей» Б. А. Успенский: «О связи почитания (Параскевы) Пятницы с культом богини Мокоши свидетельствует народное восприятие Пятницы как "водяной и земляной матушки"». Чтили не только Пятницу, но и Неделю (Воскресенье). «Для связи с Мокошью, – пишет Успенский, – показательны особые запреты на прядение в пятницу и воскресенье: в украинских легендах "Пятница ходит по селам вся исколотая иглами и изверченная веретенами, а св. Неделя уверяет прях, что они прядут не лен, а ее волосы, и указывает при этом на свою изорванную косу"». Женская богиня Мокошь была связана с волосами и нитью. Женским волосам на Руси всегда придавалось особое, сакральное значение.

По мнению Успенского, в почитании Николы и Пятницы проявлялись сходные черты. Бытовали особые клятвы с упоминанием этих святых. В «Барышне-крестьянке» А. С. Пушкина есть такая реплика имитирующей крестьянку Лизы: «И ты не обманешь меня? – Не обману. – Побожись. – Ну вот те святая пятница, приду». По-видимому, не случайно эта клятва вложена в уста женщины, ведь Мокошь – женское божество. Соответствующее выражение пытается употребить и Алексей («Алексей поклялся было ей святою пятницею...»), но это лишь неумелое подражание крестьянской речи.

Особо почитался на Руси Никола-угодник. Б. А. Успенский убедительно доказывает, что на святого Николу были перенесены многие черты бога Белеса (или Волоса) – покровителя домашнего хозяйства и скотоводства.

Можно предположить, что именно отождествление с Белесом объясняет распространение скульптурных изображений Николы, и это при том, что православная церковь боролась со скульптурой. Скульптуру считали идолом, и резные статуи Николы в конечном счете восходят, вероятно, к идолам Белеса. Олеарий с удивлением отмечал, что, хотя русские не признают резных изображений, они, тем не менее, высоко чтут резной образ Николы Чудотворца в Москве. Напрасно он ждал от русских логики. Для Николы были возможны любые исключения из правил. Церковные власти пытались противодействовать такому поклонению, пытались изымать статуи из церквей, и были вынуждены отступить: народ насмерть стоял за своего любимого Николу.

Владимир Даль относил к «остаткам язычества» обычай «в известных случаях обращаться с молитвою исключительно к тому или другому св. угоднику» (в частности, «от скотского падежа – св. Модесту, также Власию, от конского падежа – св. Флору и Лавру, об овцах – св. Мамонту или св. Анастасии, о свиньях – св. Василию Великому, о пчелах – св. Зосиме и Савватию, о курах – св. Козме и Дамиану»).

Мало того, этих святых крестьяне даже иногда называли богами (как, впрочем, и Николу). Коровы назывались «Власьевым родом» – то есть «коровий Бог» Власий, по предположению небеспристрастного исследователя Льва Прозорова, мыслился родоначальником коров, их праотцем. Деревенские Боги – не только покровители но, кто знает, быть может, и предки коров, овец, кур?

Л. Прозоров описывает реальные проявления этого культа: «Флор и Лавр при жизни не имели никакого касательства к коневодству и, возможно, верхом-то никогда не ездили. Однако русские люди не только произвели их в "конских Богов" или даже "лошадиного Бога" – в единственном числе! – но и на иконах желали видеть их, вопреки канонам, с лошадьми и конюхами».

Иерархи возмущались, запрещали такие иконы. Все без толку. Продолжали рисовать лошадей. А на иконах святого Модеста – коров, которые, в общем-то, не имели к этому праведнику никакого отношения. Икона воспринималась как оберег и «вполне могла быть заменена как оберег хлева или же при "опашке" села от "скотьей смерти" – падежа скота – медвежьим черепом. Причем, и икона, и череп именовались в таком случае "скотьим Богом"»!

Кстати, об опашке села. Это еще у Бунина в «Деревне» – как шли «девять девок, девять баб, десятая удова», ночь, а они в одних рубахах, «все босые, простоволосые, с метлами, дубинами, вилами, и стоял оглушительный звон и стук в заслонки, в сковороды, покрываемый дикой хоровой песнью».

«Куриным Богом» могли называться не только святые Козьма и Демьян, но и подвешиваемые в курятнике дырявые предметы – камни с естественными отверстиями, древние каменные топоры и молоты (любопытно, что Козьма и Дамиан были в народном православии еще и «Божьими кузнецами» или «ремесленным Богом»), горшки без дна, лапти без подошвы, наконец, отбитые горла кринок», – пишет Прозоров. Могуча народная фантазия! Поди разгадай тайный смысл всего этого.

Факты, приводимые ученым, поражают воображение. Он рассказывает, как этнографам встречались «куриные Боги» в виде настоящих идолов – каменной головы, деревянной человеческой фигурки. Особенно любопытно, что один такой идол со странным именем Боглаз почитался в одной из подмосковных деревень вплоть до начала XX века (!)».

Окончательное отождествление святых с деревенскими богами произошло в XV – XVI веках. Приведем наблюдение, оставленное в XV веке кардиналом д'Эли: «Русские в такой степени сблизили свое христианство с язычеством, что трудно было сказать, что преобладало в образовавшейся смеси: христианство ли, принявшее в себя языческое начало, или язычество, поглотившее христианское вероучение». Не стоит думать, что это чисто русская особенность. Иезуиты позже с ужасом обнаружили, что их паства тоже верит кто в сто, а кто – в тысячу богов.

На редкость красочно рисует Прозоров деревенское мировоззрение, где «молитва (именно молитва, так и называемая и четко отличаемая от заговоров, заклинаний!) могла быть адресована как Христу и святым, так и лешему с овинником; где святых чествовали жертвоприношением быков и плясками, а с домовыми христосовались; где мазали кровью иконы и махали церковным кадилом перед каменными истуканами».

Благочестивые люди боялись нечисти? Известно, как с нею бороться. Матерная брань и обережный круг считались не менее эффективными средствами от нечистой силы, чем крестное знамение и молитва. Святого Николу и Богородицу иногда чтили больше, чем самого Христа. А Деву Марию отождествляли с Землей и Параскевой Пятницей, а в заговорах упоминались иной раз три Божьих матери, причем ни одну не звали Марией. В общем, от этой стройной системы голова идет кругом.

Некоторые православные исследователи, в частности М. М. Громыко, пытаются защитить русских от репутации язычников. На кого при этом можно взвалить вину? Конечно же на ученых! «Плохое знание православия, даже исследователями, приводило, в частности, к тому, что всю народную демонологию нередко рассматривали как проявление язычества». Оказывается, за байками о домовом и лешем «стоял обширный коллективный духовный опыт», а нечестивцы ученые их «относили к аргументам в пользу двоеверия или трактовали как невежественное суеверие, даже не пытаясь сопоставить эти знания с пониманием зла в православном богословии».

Вот так. Значит, ученые, специалисты по религии, ничего в народной вере понять не могли. Путали все. «Между тем вера в существование мистических сил зла является органичной частью христианства, народная демонология вовсе не противоречит православному религиозному сознанию», – утверждает Громыко. Так и хочется возразить, что разного рода домашние и природные духи, о которых рассказывает народ, воспринимаются далеко не только воплощением зла. Домовой – не то же самое, что бес. Если он покидает дом, ничего хорошего это не сулит.

Продолжаем читать Громыко: «Обращение за помощью к нечисти, даже разовое и как бы случайное, всегда осуждалось, считалось опасным, влекущим несчастья в здешней жизни и угрозу гибели души». А если мы обратимся к фольклору, то увидим, что в некоторых случая обращение к различным домашним духам считается прямо-таки необходимым и привычным.

Тему столь же страстно развивает Ю. Шевченко: «Со времен Н. М. Карамзина (а скорее всего, еще ранее – с эпохи Петра I и до нее) в русской действительности выискивали все наиболее "экзотичное", относящееся к дохристианскому мировосприятию народа. "Языческие пережитки" настолько завораживающе воздействовали на всех живописующих народную жизнь, что даже такой ярый православник и знаток быта русского народа, как Н. С. Лесков, писал о "нашем "крещеном язычестве""».

Ю. Шевченко находит убойный аргумент против умников: «Почти все представители этого направления были сродни французским рационалистам-энциклопедистам, то есть "стихийными" или самыми обычными атеистами». Атеист, значит, все равно в православии ничего не поймет. Далее ученые обвиняются в том, что они сбивали с толку престарелых деревенских бабушек, задавая им наводящие вопросы в своих корыстных научных целях. А бабушки-то, дескать, на самом деле правильные, стоят на идеологически выдержанной православной позиции.

Подобные упреки ученым со стороны ревнителей православия вызывают удивление: слишком много очевидных проявлений стихийного язычества не только в прошлом, но и в нашей сегодняшней жизни, и даже в городской образованной среде. Но, к сожалению, противникам язычества легче всего объявить его несуществующим... Не желаем видеть, и все тут.

А жизнь идет своим чередом. И стоит у святого источника дерево, все увешанное ленточками. Батюшки только мягко говорят: «Не надо вешать ленточки, язычество это», – но все-таки не снимают. А ленточек все больше...

Ходить голым зимой по России

Некоторые считали, что юродивые были только в России, что они являют исключительно русский тип святости. Не совсем так: в своем труде «Святые Древней Руси» Георгий Федотов уверяет, что греческой церковью канонизировано шесть юродивых. Католики и протестанты, конечно, этому виду святости удивлялись, но осуждать не спешили.

Англичанин Джайлс Флетчер писал о русских юродивых: «Кроме монахов, у них есть особенные блаженные (которых они называют святыми людьми), очень похожие на гимнософистов и по своей жизни и поступкам, хотя не имеют ничего общего с ними относительно познаний и образования. Они ходят совершенно нагие, даже зимой в самые сильные морозы, кроме того, что посредине тела перевязаны лохмотьями, с длинными волосами, распущенными и висящими по плечам, а многие еще с веригами на шее или посредине тела.

Их считают пророками и весьма святыми мужами, почему и дозволяют им говорить свободно все, что хотят, без всякого ограничения, хотя бы даже о самом Боге. Если такой человек явно упрекает кого-нибудь в чем бы то ни было, то ему ничего не возражают, а только говорят, что заслужили это по грехам; если же кто из них, проходя мимо лавки, возьмет что-нибудь из товаров, для отдачи, куда ему вздумается, то купец, у которого он таким образом что-либо взял, почтет себя весьма любимым Богом и угодным святому мужу. Но такого рода людей немного, потому что ходить голым в России, особенно зимой, очень нелегко и весьма холодно. В настоящее время, кроме других, есть один в Москве, который ходит голый по улицам и восстановляет всех против правительства, особенно же против Годуновых, которых почитают притеснителями всего государства».

Далее Флетчер рассказывает о знаменитом московском юродивом, Василии Блаженном, который осмелился упрекать в жестокости самого Ивана Грозного, взывал к его совести, заступался за угнетаемых. Англичанин сообщает о погребении святого в «великолепной церкви близ царского дворца».

Он также повествует о подвиге юродивого Николы Псковского, пристыдившего и напугавшего самого жестокого из русских царей. Иван Грозный послал блаженному подарок, а в тот ответ отправил ему кусок сырого мяса. Дело происходило во время поста. Царь очень удивился такому подарку и велел передать юродивому, что недоумевает, как Никола предлагает ему мясо в пост, когда святая церковь запрещает это. «Да разве Ивашка думает, – сказал Никола, – что съесть постом кусок мяса какого-нибудь животного грешно, а нет греха есть столько людского мяса, сколько он уже съел?» Дело в том, что это было именно в пору страшной резни, которую царь учинил в Новгороде и уже начал было в Пскове. Юродивый Никола явился единственной преградой на пути царских замыслов. «Угрожая царю, что с ним случится какое-нибудь ужасное происшествие, если он не перестанет умерщвлять людей и не оставит город, он таким образом спас в это время жизнь множеству народа», – заключает Флетчер.

Таким образом, блаженные воплощали свободу слова, а на Западе эта функция досталась шутам. Народ очень любил блаженных, потому что они могли указывать на недостатки знатных и сильных, о которых никто другой и заикнуться не смел. Юродивых никто и никогда не казнил – это вызвало бы взрыв народного гнева, – но иногда, сообщает Флетчер, от них тайно отделывались.

Русская церковь чтит многих юродивых. Некоторые из них до сих пор не канонизированы, а народом почитаются. Появлялись и такие обманщики, которые лишь притворялись блаженными, заставляя раскошелиться набожных богачей. Такая фальшивая юродивая – Манефа – изображена Островским в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты». А типичная ее жертва – богатая, простодушная и суеверная барыня Турусина.

Иван Бунин описывает в рассказе «Слава» целую галерею ложных юродивых. Один пляшет на похоронах, другой ревет коровою, третий колесом ходит, а четвертый и вовсе ничего не умеет, только чай пьет в невообразимых количествах. Смысл рассказа не ограничивается бытописанием или разоблачением обманщиков. Писатель видит нечто типично русское в поклонении самым малосимпатичным личностям и делает вывод, «что мы, русичи, исконные поклонники плутов и выродков и что эта наша истинно замечательная особенность, наша "бабская охота ко пророкам лживым" есть предмет, достойный величайшего внимания». Похоже, речь не только о юродивых...

О некоторых юродивых до сих пор идет спор: настоящие они или ложные? Иных народ весьма почитал, а просвещенная общественность относилась более чем скептически.

Вот, скажем, Иван Яковлевич Корейша, большую часть жизни провел в сумасшедшем доме, а от описания его привычек мы чувствительных и брезгливых читателей избавим. К нему валом валил народ, искавший у безумца ответов на все вопросы. Софья Игнатьевна Турусина, дом которой не случайно, видимо, находится недалеко от Преображенской больницы, где был помещен Иван Яковлевич, признавалась: «Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко просто было жить в Москве при нем. Вот теперь я ночи не сплю, все думаю, как пристроить Машеньку: ну, ошибешься как-нибудь, на моей душе грех будет. А будь жив Иван Яковлич, мне бы и думать не о чем: съездила, спросила – и покойна» В 60-е годы XIX века вышла в свет интересная книга под названием «Двадцать шесть московских лжепророков, лжеюродивых, дур и дураков», позднее ставшая библиографической редкостью. Иван Прыжов, историк и этнограф, рассказал в ней о 26 ложных праведниках, снискавших, однако, почтение и поклонение.

В XIX – XX веках, несмотря на обилие сомнительных личностей, наметился новый, несомненный расцвет русской святости, который проявился и в юродстве. В частности, Дивеевский монастырь знаменит своими блаженными. Наиболее известны из них Пелагея Ивановна и ее преемница Прасковья Ивановна, которая во время Саровских торжеств встречалась с императором и императрицей и, по преданию, предсказала им рождение долгожданного наследника и мученическую кончину.

Традиция почитания блаженных сохранилась в Дивеевском монастыре до сих пор. Их комнаты бережно воссозданы. Блаженных любили, берегли и прислушивались к каждому их слову, замечали каждое действие. Их слова воспринимались как пророческие, но часто они получали толкование уже после события, которое якобы предвещали. А уж когда разразилась революция, тут разом припомнились все мрачные предсказания. Помимо наблюдения за словами и действиями блаженных, известна традиция обращаться к ним с жизненно важными вопросами. Блаженные воспринимались почти как духовные наставницы монахинь.

Почему же на Руси так любят юродивых, как ни в одной другой стране? Предсказания юродивых помогают понять, что все явления и вещи, даже на первый взгляд незначительные, мистически связаны между собой. В России считают, что блаженный находится под руководством божественной воли и не может ничего сделать просто так. Все события могут быть значимыми, надо только уметь правильно истолковать странные поступки и слова юродивых, чтобы увидеть это значение.

Русский человек в самых простых вещах склонен видеть тайный смысл. Он жаждет объяснения. Жаждет пророчества. Он верит, что объяснение может прийти от неграмотного, темного человека, даже от безумца. Вон Иванушка в сказке тоже дураком казался...

Одержимые

Кто такие кликуши? Мы, русские, отвечаем примерно так: это не истерички и не психопаты. Это значит, что в человека вселился злой дух или был вселен колдуном. И вот человек (как правило, замужняя женщина) хворает, хандрит, зевает, а вселившийся демон проявляет свое присутствие различными безобразными словами. Кликуша кричит на разные голоса, подражая зверям и птицам, ругается, кощунствует, выкликает имя испортившего ее колдуна. Впрочем, это все произносит не она, а, разумеется, вселившийся в нее дух. Иногда речь кликуши ограничивается нечленораздельными звуками, но чаще она вполне членораздельна и связна: вселившийся в кликушу демон отвечает на вопросы, комментирует высказывания своей «хозяйки». Этот феномен подробно описывает Александр Панченко в своей работе о русских сектах.

Демон, разумеется, не выносит ничего священного. Приступ кликоты может быть вызван запахом ладана, встречей со священником, звуком церковного колокола, видом чудотворной иконы, причастием. Из песнопений церковной службы особенно Херувимская песнь выводит злых духов из себя. Но причина припадка может быть и другой: встреча с предполагаемым колдуном или внешние раздражители (лай или ругань).

Как правило, у нас в России одержимость начинается с порчи на свадьбе или встречи с колдуном. Те «эпидемии» кликушества, которые описывали исследователи конца XIX – начала XX века, были связаны или со свадьбами или со слухами о появлении в общине «сильного» вредоносного колдуна. Интересно, что кликушество – болезнь бабья – девицы и мужчины ею не страдают.

Есть ли от злого духа какой-нибудь толк? Как ни странно, для нас, русских, есть. Во-первых, кликуша публично выкликает имя колдуна, портящего односельчан. Это хорошо. Во-вторых, вселившегося в нее духа можно использовать для гаданий и предсказания будущего. Все-таки прагматичен русский крестьянин! Даже демона можно как-то рационально использовать. Как иначе колдуна изобличить?

Религиовед Александр Панченко в своей работе о русских сектах касается этой темы: «Вероятно, однако, что в определенных кризисных ситуациях, будь то эпидемия, неурожай, матримониальные неурядицы и т. п., магические способы определения имени колдуна вкупе с попытками изгнать его из общины или убить служили эффективным средством для снятия социального напряжения».

Исследователь допускает, что козлом отпущения в такой ситуации легко мог стать человек, не имевший никакого отношения к магическим практикам, но вызывавший недоверие или раздражение односельчан. Аркадий Аверченко рассказывает, как раздраженные крестьяне обвиняют в колдовстве встретившегося им студента. При нем находится и улика – зубной порошок. Глас народа требует, чтобы студент порошок немедленно съел. Он так и делает, и все равно не спасается...

Распознать колдуна непросто. Существует несколько устойчивых мотивов крестьянских рассказов о распознавании колдуна: при помощи специального магического приема его вынуждают прийти в ту избу, где он сделал порчу; знахарь показывает лицо колдуна в блюдце или стакане с наговоренной водой и предлагает жертве колдовства выколоть злодею глаз, в результате чего тот действительно кривеет; колдуна-оборотня узнают по отметине или травме, полученной им в облике животного, и т. п.

В повседневном крестьянском обиходе существовала и практика слежки за колдунами – особенно в календарные даты, предполагающие особую колдовскую активность (Великий четверг, Иванов день и др.). Можем почитать об этом у Панченко, Максимова, других этнографов – или же у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

Любопытно, что в крестьянской культуре существовал набор магических техник, направленных на управление речью кликуши. Чтобы заставить демона сообщить требуемое, берут одержимую за безымянный палец или мизинец, вешают ей на грудь замок, надевают на нее венчальный пояс, хомут, к ногам привязывают подковы и т. п. Все это приводит к желаемым результатам. А чтобы исцелить кликушу, нужно отправить ее в паломничество к каким-нибудь святыням или к старцу, который умеет «отчитывать». Священники к кликушам относились порою довольно скептически, не верили, грозились наказать – после чего кликота сама собой проходила. Угроза отправить кликушу в земскую больницу действовала безотказно.

Сергей Максимов, этнограф XIX века, объяснял этот феномен желанием молодых женщин, забитых повседневной работой, привлечь к себе внимание и сочувствие... Ну и чем тогда они отличаются от современных истеричек?

Народная теософия

Мы, русские, не очень религиозны, мы, конечно, можем крестиком и иконкой обзавестись, но ничего путного из этого у нас не получается. Сделаемся мелкими агностиками и только в самые печальные моменты нашей жизни будем истово и вынужденно размышлять о Боге. У нас с понятием греха не все ладно выходит. Как мы мужественно сдерживаем себя, как боремся с собою! Как стремимся не нарушать заповедные запреты!

Не упоминай всуе имя Божье... С этим не выходит. Еще как упоминаем!

Не кради... У кого есть возможность, тот и склонен к «безгрешным доходам». Вот дела, русский человек даже словосочетание казуистическое придумал – любо-дорого произнести, а уж если загородный домик справить...

Не лжесвидетельствуй... Как же, выйдет тут без этого дела. Все мы под начальниками ходим. А потом уже под Богом.

Не убивай... О, нет, только не это!

Не возжелать жены ближнего своего. Вот где мы устоять не можем. Есть в русском человеке неукротимая тяга к прекрасному. К прекрасному полу. Ну разве можно, рассуждает русский человек, эту тягу считать грехом? Тягу к женщинам мы считаем вполне естественной. И почти ничего не делаем для того, чтобы себя укротить. Вспомните правило отечественного любовного общежития: «Мы лягушек не едим, мы на них женимся». А вот чужих красавиц мы любим.

А теперь, услышь, русский человек, о тех, кому лягушки безразличны. Или почти безразличны.

Маркиз де Кюстин со слов русского знакомого объяснял распространение в России сект: «Русский народ религии не учат. Следствием этого является множество сект, о существовании которых правительство знать не разрешает».

Самыми известными сектами были хлысты, скопцы и духоборы. Хлысты, к примеру, в России есть до сих пор. Существует версия о том, что хлыстом некоторое время был Григорий Распутин. Свое название секта получила, по-видимому, от обряда самобичевания жгутами, прутьями (вербой) и чем придется (хлыст – кнут). Если на вербе появляется кровь, после смерти кладут вербу в гроб как свидетельство истовости служения. С другой стороны, название может быть искажением слова «христ», поскольку «корабли» (общины) хлыстов возглавляли самозваные «христы». По мнению известного русского писателя, исследователя раскола и сектантства, бывшего чиновником по особым поручениям П. И. Мельникова (Андрея Печерского), слово «хлысты» изобретено духовными лицами, считавшими неприличным в названии секты употреблять имя Иисуса Христа. Каждая община имела двух лидеров: мужчину и женщину, – называемых «христос» и «богородица», соответственно.

Молитва хлыстов заканчивалась кружением в пляске, доводившей их до состояния экстаза. Бердяев считал, что в хлыстовстве есть «языческая тьма и демонический срыв». Он уверял, что людей, склонных к экстазу и хлыстовству, можно отличить по выражению глаз. О хлыстах с большим интересом писали Андрей Белый и Марина Цветаева. Серебряный век вообще отличался вниманием к измененным состояниям сознания.

Известно, что некоторые духовные лица на Руси в XII – XIII веках были скопцами. Секта скопцов возникла в XVIII веке, основателем считается беглый крепостной Кондратий Селиванов. Общины скопцов считали, что единственным путем спасения души является борьба с плотью путем оскопления. Взял и отрубил все, так сказать, искушение. В царской России скопцов ссылали в Сибирь. Несмотря на это, секта была довольно многочисленна: во второй половине XIX века скопцов насчитывалось около 6 тысяч, главным образом в Тамбовской, Курской, Орловской губерниях, в Сибири, где богатые скопческие общины покупали огромные территории у местного населения. В СССР секта была запрещена. В 1929 году над нею состоялся громкий судебный процесс. В настоящее время осталось «духовные» скопцы (в их общинах оскопление не производится). От них требуется сохранение аскетического образа жизни.

Духоборов, возможно, не стоит даже называть сектой. Это религиозная группа, которая может быть также названа конфессией христианского направления, отвергающая внешнюю обрядность церкви. Идейно близка к протестантам, особенно английским квакерам. У истоков духоборства стоял Силуан Колесников, живший в XVIII веке. Духоборство распространилось по многим губерниям и подверглось преследованиям со стороны православных духовных властей и полиции. Большинство духоборов, не выдержав преследований, переселились в Америку. Хотя, казалось бы, кому они мешали?

В защиту духоборов выступал Лев Николаевич Толстой. Он и его последователи организовали одну из первых массовых кампаний в отечественной и международной прессе, сравнивая гонения на духоборов в России с гонениями на первых христиан. Секретарь Толстого В. Г. Чертков в английской прессе опубликовал подробности о травле крестьян. Толстовцы написали воззвание к русской общественности, призывая помочь духоборам, которых лишили средств к существованию. Толстой дополнил воззвание своим послесловием и передал в помощь голодающим тысячу рублей, а также обещал впредь отдавать голодающим крестьянам все гонорары, которые получал в театрах за исполнение его пьес. Некоторых толстовцев за это сослали, но мятежного графа не тронули. Бердяев считал, что в русской интеллигенции вообще есть тяготение к духоборству.

Разумеется, в своих духовных исканиях Бердяев не мог пройти мимо русских сект, видя в их существовании свидетельство оторванности официальной церкви от народа. «Все хотят выйти из окостенелой, окаменелой, омертвевшей, внешней, бытовой государственно-утилитарной религиозности, все по-разному ищут новой религиозной жизни. Незримо рождается новый человек». Ой, как не сбылось пророчество. Ведь большинство граждан, сегодня именующих себя православными, пришли именно к «утилитарной» и «бытовой» религиозности.

Бердяеву довелось беседовать с крестьянами, которые были последователями самых различных теорий: «Некоторые духовные типы запомнились мне навеки. Знаю твердо, что Россия немыслима без этих людей, что без них душа России лишилась бы самых характерных, существенных и ценных своих черт. Я встречал целый ряд самородков, представителей народной теософии, и каждый имел свою систему спасения мира».

Философ отмечает, что «никто не мирился на меньшем, чем полное и окончательное спасение мира. Черта чисто русская, чуждая европейскому сознанию. Совсем особый духовный склад можно открыть в русском сектантстве – русскую жажду праведной жизни, жизни, освобожденной от этого мира». И сегодня каждый из нас, не приемля всего, что творится вокруг, знает, как спасти мир, ну, по крайней мере, Россию.

«Глубокая мистическая жажда» восхищает Бердяева, тем более что в духовных исканиях стирается разница между народом и интеллигенцией. В то же время философ критиковал сектантское мировоззрение: «Пафос сектантства – искание утерянной и первоначальной чистоты, а не нового творчества». Что сказать?.. Не многое можно сказать: идеал современного православного человека также остался в далеком прошлом.

Бердяев предвидит начало нового религиозного движения в России, синтез «народной духовной жизни» с «плодами культуры». И не может представить, что вскоре официальной религией станет безбожие. «Надо искать новую религию не в бунте против церкви, надо изменить саму церковь» – уверял философ, не зная, что над всякой русской религиозностью уже занесен меч.

Девяностые годы XX века принесли в Россию новые секты, шарлатанов, гипнотизеров всяких. Сначала народ было ими прельстился – в новинку-то, – потом отшатнулся. Одни пошли в церковь, другие обратились к самостоятельным поискам Бога в своей душе.

Строим Бога, Бога ищем

В XIX веке важнейшей частью церковной жизни становится богословие. Множество иерархов, проповедников и духовных писателей, вслед за святым Филаретом (Дроздовым), оставили наследие, являющееся краеугольным камнем духовной жизни православных в наши дни. В это же время возникает явление, характерное именно для русской культуры, – «светское» богословие, то есть участие мирян в богословских трудах. Как несколько категорично говорят батюшки – «философия в России может быть только религиозной».

Начало XX столетия – расцвет духовной жизни, Оптина пустынь, Дивеево, Иоанн Кронштадтский и другие подвижники. Царь и его семья удивительно набожны. И в это же время происходит разрыв церкви с интеллигенцией. В конце XIX века об «обмирщении» и «европеизации» интеллигенции писали Ф. М. Достоевский и К. Н. Леонтьев. А в начале XX века В. В. Розанов и Д. С. Мережковский говорили о невозможности примириться с позицией церкви.

Следование церковным обрядам могло в то время даже вызвать насмешку в «интеллигентном» обществе, об этом пишет Сергей Нилус. Одной из причин этого разрыва стал резонанс в обществе, вызванный отлучением Толстого от церкви. Церковь постоянно критикуется на страницах либеральной печати, интеллигенция обличается проповедниками и критикуется консервативной прессой. Образованные слои общества перестали быть православными по большей части, более того, православие воспринимается в них как «пережиток», «наивное суеверие».

Само слово «богоискательство» изначально звучало конечно же дико. Зачем нужны какие-то поиски в самой верующей, самой близкой к Богу стране? Ан нет, не тут-то было: на то и нужна интеллигенция, чтобы все подвергать сомнению. В том числе и традиционную религию. Итак, писатели и философы, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Дмитрий Философов, стали основателями религиозных исканий на пороге XX века.

Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. В. Розанов стремились создать новое религиозное мышление. Мережковский провозглашал «абсолютную свободу и абсолютное бытие человеческой личности – в Боге». Бердяев утверждал «рыцарскую верность Богу – отцу своему родному». Главная идея богоискательства – бессмертие человеческой души. «Я знаю, что умру, но хочу жить и после смерти», – писал Мережковский. Он же утверждал: «Ежели я – не более чем явление, пузырь, сегодня вскочивший на поверхности неведомой стихии, чтобы завтра лопнуть, то уж лучше бы мне ничего не знать, чем, зная это, согласиться на такой же бессмысленный позор и ужас».

Под знаменем богоискательства группа интеллигентов совершала поход «со Христом – против рабства, мещанства и хамства». Ветхой, по их мнению, традиции они противопоставляли грядущую «боговластную общественность», несущую абсолютную свободу человеческой личности. Как известно, поход окончился неудачно.

Богостроители не «искали» Бога, а стремились «построить» его или создать религию вообще без Бога. Идеологами богостроительства стали А. В. Луначарский и М. Горький. Религия была объявлена Луначарским таким мировоззрением, которое «психологически разрешает контраст между законами жизни и законами природы». Она связывает идеал и действительность. Важнейшее значение религии в том, что она «разрешает тоску органического, живого по полноте жизни, по счастью». Новую грядущую религию Луначарский называл «религией без Бога», «религией труда», и при этом, по его мнению, она останется религией. Луначарский пришел к выводу, что религия не погибнет, ей предстоит подняться на новую высоту. Понять его мысль довольно трудно. Что остается в религии, если нет в ней Бога?

М. Горький в этом вопросе был согласен с Луначарским. Так, в ответе на анкету «Mercure de France» он определял религиозное чувство как «сложное творческое чувство веры в свои силы», а социализм рассматривал как религиозное чувство связи с прошлым и грядущим.

Богостроительские настроения нашли отклик и в «Исповеди» Горького, где автор сочувственно относится к искателям религиозной правды – богостроителям, вроде Ионы или Михайло Ивановича. Горький был сторонником тех, кто творит нового бога – «бога красоты и разума, справедливости и любви». Живое чувство бога возникает «в пламени сладкого сознания духовного родства каждого со всеми». Вечный источник боготворчества – «весь рабочий народ земли». В результате пробуждения воли народной и соединения воедино ныне разрозненных земных сил, «образуется, светел и прекрасен, всеобъемлющий бог земли». Этого бога создает неисчислимый мировой народ. «Народушко бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни единое и несомненное; он отец всех богов бывших и будущих...»

Бог, по определению Горького, – «идея ограничения животного эгоизма». Как известно, В. Ленину все это не понравилось категорически. Он не принимал никаких богов, даже светлого и всеобъемлющего бога земли.

И здесь не получилось. Той части интеллигенции, которая осталась в России, было не до создания новой религии, только бы в живых остаться. А та часть, что эмигрировала, вернулась к вере отцов.

С перестройкой вернулись на книжные полки Бердяев и Мережковский. К ним потянулась часть интеллигенции, которую не устраивала вера «для всех». Новые богоискатели взяли что-то у Розанова, что-то у Елены Блаватской, приправили все это эзотерикой и концепциями нью-эйдж, добавили чуть-чуть дзен-буддизма... Славненько натворили.

Не будем строго критиковать тех, кто находится в поиске. Ведь официальная религия иногда отпугивает грубостью церковных старушек, иногда – необразованностью батюшек, а иногда – тем, что как-то любится с государством. Вот и пытается человек создать «свою» религию, поселить «своего» Бога в душе. Не нужны, дескать, посредники между мною и Богом. Можно, конечно, сказать: смирись, гордый человек! А можно отнестись к любому поиску с уважением, ведь у каждого своя дорога к Богу.

Лев Толстой как зеркало русского апокалипсиса

Духовная составляющая в нашей стране выходит за рамки религии. До Петровских реформ Россия знала только религиозное искусство. По сути, до недавнего времени оно таким и оставалось.

Древний спор веры и разума Достоевский без колебания решает в пользу веры, словами Шатова, одного из героев «Бесов»: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы остаться с Христом вне истины, чем с истиной вне Христа».

Искусство выполняло в России функцию религии, так сказать, замещало ее. И сами художники ощущали свою миссию. Вот, скажем, пушкинское стихотворение «Пророк» прямо сравнивает поэта с посланцем Бога, вернее, проводником Божьей воли. Это стихотворение особенно любил Достоевский и не раз читал публично. По словам современников, писатель напоминал в эти минуты жреца. Он и чувствовал себя жрецом, пророком – без малейшей гордыни, понимая свой дар как ответственность перед Богом и людьми.

А уж Толстой своим проповедничеством и вовсе расколол русское общество на два непримиримых стана. Именно он вбил клин между церковью и интеллигенцией.

Даже самые ярые враги толстовства признавали, что Лев Николаевич, конечно, богатырь, и тут же добавляли «страшный богатырь». Толстовское отлучение взволновало всех, хотя, по сути дела, было лишь констатацией факта, поскольку сам писатель писал о церкви и церковных таинствах в таких уничтожающих словах, что, очевидно, принадлежать к церкви никак не хотел.

Толстой мечтал о жизни простого человека – вместо этого он стал мифологическим героем. В любом случае он оказывается фигурой весьма колоритной. Для своих поклонников он святой старец, несущий миру истину. Пророк. Противники же его демонизировали. Для приверженцев православия он – персонифицированное зло и гордыня, чуть ли не сам Люцифер собственной персоной. Святой Иоанн Кронштадский в своих обличительных проповедях уподобляет Толстого Сатане, называет его «львом рыкающим», Антихристом. В общем, одни пририсовывали к портрету Толстого нимб, другие – рога и хвост.

После смерти Толстого в печати стали появляться многочисленные рассказы о чудесных снах и видениях, подтверждающие вечную гибель души Толстого и его место в сатанинском мире. Было опубликовано сообщение о змее на могиле писателя, укусившей сына толстовца Бирюкова. Мол, как хотите, так и понимайте: на могиле нечестивца свила гнездо гадюка...

Знакомая Сергея Нилуса, Елена Андреевна Воронова, останавливается в том самом гостиничном номере в Оптиной пустыни, где при жизни бывал Лев Толстой. Ей конечно же являются бесы... Как могли проникнуть они в православную обитель?

Становится широко известен рассказ Толстого о своих мучениях сестре Марии Николаевне, монахине Шамординской обители. «Последнее время, – рассказывает граф, – мне не дают покоя ни днем, ни ночью какие-то страшные чудовища, которых я вижу, а другие не видят. Эти чудовища угрожают мне, и вид их приводит меня в ужас и трепет». Публикуется также видение старца Валаамского монастыря: однажды, когда он стоял на скалистом острове около храма, на озере поднялась страшная буря, и он увидел несущуюся по воздуху массу бесов, впереди которой несся Лев Толстой и стремился к церкви, бесы старались преградить ему путь к церкви и наконец окружили его и увлекли с собою в пучину у самого обрыва скалы, на которой стоял храм. Исследователь отмечает, что «образ летящего графа на фоне валаамского пейзажа» настолько живописен, что даже православному читателю от юмора удержаться непросто.

Мнимую мощь Толстого его недруги противопоставляют «жалкости» его исканий и посмертной судьбы. А для революционеров он так и остался богатырем и «матерым человечищем». Думается, сам граф, услышав все эти определения, только плечами пожал бы.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

В ОБНИМКУ С ВЫЧУРНЫМИ ИСТИНАМИ

Отношения русского человека с религией и верой непростые. Если их выразить реферативно, обобщив опыт всех героев классической литературы, то выйдет примерно такой сюжет-исповедь: «Прошло уже много лет с тех пор, как я разговаривал со священником. Он отпустил мне все грехи. Душа моя просияла. Я вышел просветленный и опять поджег церковь».

Не хватает русскому человеку легкости общения с Богом. Вот у наших братьев по судьбе – русских евреев – это как-то получается. Взять хотя бы еврейские анекдоты, в которых Бог всегда приходит на помощь, только иронично так замечает: «Парень, а ты что сделал для того, чтобы хоть что-нибудь получить в этой жизни? Хоть билетик лотерейный купи». Вот только не надо про «христопродавцев». Надоело!

У нас, у русских, все тяжеловесное, серьезное, и не потому, что отъявленные философы – куда там! – а потому, что в отношениях с Богом у нас все тяжеловесное, серьезное. Так у нас принято.

Русский человек любит цитировать, к примеру, слова поэта: сожги то, чему поклонялся, поклоняйся тому, что сжег. О, это мы с радостью. Сжигаем все, что под руку попадается, потому что все это напоминает про грехи наши.

Грешники мы. Грешники. Что там говорить про первородный грех. Было, да сплыло. Мы в него не верим. Что касается самих себя, тут проблемка намечается. Каждый из нас как-нибудь в сердцах возьмет и признается: грешен. Но это не искреннее признание, а так – для ритуала. Сказать кому, что не грешник – засмеют. У нас принято быть грешником, это правило общежития и хорошего тона.

А вот грешниками мы становимся наедине с собою. И грехи у нас самой худшей разновидности – жгучие, гаденькие, постыдные, обыденные. Начинаешь вспоминать какой-нибудь грешок, и кажется, с трудом отыщешь, найдешь что-нибудь гаденькое, потом еще что-нибудь мерзенькое, потом... Самый большой наш страх в попытке выловить из прошлого действительно неприглядный эпизод заключается в том, что таких эпизодов слишком много, и ты понимаешь, что лучше их просто стереть, вытеснить куда-нибудь в беспамятство, а если читал Фрейда, – то в подсознание.

Господи, пра-сти, Господи, пра-сти... мы ноем так, как умели ныть в детском саду.

Русский человек привык чувствовать себя виноватым. Вроде живет честно, а как придет в церковь, виноватиться начинает, понимает, что живет неправильно, ощущает себя здоровенным куском экскрементов.

Лучше всего, конечно, ходить только в церковь, никуда больше, никому не отдавать предпочтение, быть верным своему выбору – не выбирать, сидеть дома, скромно и благопристойно; не высовывать носа на улицу, потому что пороки, словно мухи, поджидают нас за дверями.

Батюшка увещевает, грозит, советует. Чего-то мы не очень ему верим, потому что батюшка нам учительницу напоминает. Мы в церковь, можно сказать, с чистой душой пришли: наставьте нас, образумьте, вектор задайте, а нас, как в школе, про выученные уроки спрашивают и дают задание на дом: не кради, гадостей не говори и т. д. Больно все это тяжеловато для человечка. Кругом воруют. Как! Кругом! Воруют! А для себя, значит, нужно сделать исключение. Не ворует только тот, кому нечего воровать. Ну как, к примеру, своруешь, если ты учительствуешь. Скрепки, что ли, с педагогического производства переть?! А как гадостей не говорить? Тогда, собственно, всю жизнь в молчанку играть. Смотришь телевизор, ходишь на работу, ездишь в метро – ну как тут смолчать?

Грешники мы, ой грешники.

Как нам нужна вера!

Как.

Нам.

Нужна.

Вера.

Ахинея педагогов относительно религии, усвоенная в наших славных университетах, совершенно не может помочь понять какие-то бытийные смыслы. На лекциях слушаешь-слушаешь, вроде все понятно – пляски вокруг костра, анимизм, фетишизм, ритуалы, сакрализация.

Только нам очень не хочется, чтобы Бога не было. Тогда смыслы эти самые бытийные уходят. Тогда возникает вопрос: а неужели все это, что называется жизнью – моей, единственной, ни на чью иную непохожей, превратится в ничто? Как не хочется.

Поэтому у нас, как оглянешься вокруг, везде атеизм и литература.

Поэтому у нас, куда ни кинь – везде Бог и литература.

Наш человек боится на тему Бога иронизировать. Мало ли что! Он, конечно, не очень-то верит всяким чужим свидетельствам чудесных знамений, подозревая, что очевидцы пишут о своих встречах с чудесами из какого-нибудь тихостного монастыря или приюта для душевнобольных.

Еще и телевизор мешает все карты. Настроится наш человек на благостность, слушает внимательно пастыря душ, аж прослезится от слова правды. Умиротворится, пойдет перекусит, чего магазин эконом-класса послал, опять к телику, а там вселенский конкурс экстрасенсов, всероссийский слет экзорцистов, симпозиум сатанистов, там какой-нибудь громко помешанный что-то языческое вещает. Конечно же будет интервью с певицей – кающейся грешницей, она новый диск выпустила про всякие страсти-мордасти. Так вот, у нее поинтересуются, а какая, дескать, у вас любимая книжка. Ответ очевиден: «Библия. Я там все ответы нахожу». О, подумает наш человек, у меня тоже немало вопросов накопилось. Где, к примеру, денег взять, как кредит оформить, как работу денежную найти. Открою-ка я Библию. Откроет он. Там сказок и притч на всю историю человечества, целые моря крови, многочисленные стычки, а про деньги: отринь, откажись, празднуй бытие, а не обладание, а то ожидает тебя в конце суровая и справедливая кара за разнузданное поведение. Что-то не читается. Совсем не читается.

Есть такая западноевропейская новелла про жонглера Богоматери, которая Анатолем Франсом расписана. Жил-был жонглер, который не знал как молиться. Ремесло его сомнительно – жонглируй себе и жонглируй. Нет в этом занятии ничего божественного. Мучился он мучился, а потом снизошла на него благодать, понял он: каждый человек молится своим ремеслом, своим трудом. Встал он, просветленный, перед ликом Богоматери и принялся жонглировать, осмысленно, по-настоящему, по-людски.

В Библии не найти всех ответов. Библия только для того нам дадена, чтобы мы находили вопросы, которые не отыскиваются в «Муму».

Как нам жонглировать, жить, водить самолеты, читать лекции, продавать машины или яблоки, пахать землю, помогать старикам?.. Вот они вопросы. Каждый отвечает по-своему.

Жонглер Богоматери ответил. А ты? А я?

Для нашего человека, эдакого душевно безъязыкого и совсем не аскетичного, Бог – это некая таинственная символическая форма, к которой обращаются во втором лице, а рассуждают в третьем лице.

Говорят, что папа Лев Х когда-то решил отлучить от церкви всех, кто не любил Ариосто. У нас примерно такая же история с Толстым, только наоборот. Кстати, а нужно ли было его отлучать? Кто его знает! Когда во всем мире отгремели всяческие ереси, у нас, в России, как пошли богостроительство и богоискательство – так и без остановки. Все спорят. Все дискутируют.

Наш человек, даже тот, который не любит читать, знает, что литература научит всему. И власть это заблуждение по-барски формально поддерживает, любит она юбилейные даты, заседания в честь народных писателей. От этого тоже нашему человеку иногда кажется, что эта самая литература даже ответственность разделит за что-нибудь, к примеру за крамольные мысли. Любит наш человек что-нибудь глубокомысленно процитировать. «Человек, – произносит он с душевным усердием, – это звучит гордо». А вот когда литература не дает ответа по какому-либо вопросу, лицо у нашего человека становится обиженным, глаза – печальными, губки – дрожащими. Как, обманули?! Опять.

Можно ли научиться вере? Нет. Можно ли научиться любить Бога? Тем более нет. У нас в России – все не как у всех. У нас литература за все отвечает. За власть, за прошлое. За веру.

Не умеем мы, русские, писать про веру и Бога. Впадаем в крайности. Или что-нибудь сусальное, или ерепенимся.

Стивен Ликок остроумно заметил: «В споре полуправда лучше правды, как в драке лучше получить удар половиной кирпича, чем целым кирпичом».

Как говорится, ощутите разницу. Если бы этот самый Ликок был русским, он непременно заявил: «Только правда! Только целый кирпич!»

Вера, как и правда, у нас в России – жанры второстепенные, они полностью зависят от ситуации. Кто бы мог подумать, что сократический диалог пустит такие саксауловы корни у нас? Вера и правда в России – это не более чем исторический кинокомикс про гардемаринов.

Вера должна рассказывать сказки о правде взрослым детям, а может, и саму правду. Они таят в себе и для себя смысл. Она возвышают чувство надлежащего.

Литература же, хоть и рассказывает про веру и правду, имеет к истине не большее отношение, чем зайчишка серенький к небоскребу.

Рассуждения о вере в классической русской литературе невыносимы. Сплошные вопросы, моральные провокации и катастрофы. Писателям кажется, если завернут проблему каким-нибудь чудаковатым кренделем, то это будет на удивление духовно. Не так, как в церкви. То есть попам, добрые люди, не верьте, глупостям вас научат, а мы – духовному томлению.

Поэтому одной из причин, по которой русской читатель всячески сопротивляется обрести веру, является боязнь стать верующим до того, как ему писатель подскажет, как стать верующим.

Не думают наши писатели о человечке-читателе. Подозревают, что каждый, кто грамоте обучен, обязан быть философом. Дудки! Это не так-то просто. Для читателя понять веру еще намного тяжелее, чем для писателя.

Ограничимся парочкой примеров того, как наша литература Бога ищет, Бога строит и сама становится кумиром. «Преступление и наказание» и «Воскресение», к примеру. Авторы так расстарались, так наживописали всякого грустного и печального. Про убийства, совращения, суды, интеллектуальничание, душевный выбор, тюрьму и каторгу. Чего там только нет. Все есть. Читатель с замиранием сердца ждет, чем же все это закончится. И чем же все эти муки человеческие заканчиваются!? Доброй складненькой рекомендацией: Библию читать надобно. Во как! Ни много ни мало, а просто возьми и читай. Как Нехлюдов. Как Соня. Как Раскольников. И радость, видимо, тебе будет.

Нет, нет и еще раз нет, это не романы, а рекламные проспекты Библии. Читайте – и все ответы отыщутся.

Читатель оказывается довеском образцовых страданий литературных героев, сиротой, принятой из милости высокой культуры. Оттого и шарахается от одной идеи к другой. Книжку душевную прочитал – стал меланхоликом, про Рахметова узнал – в революционеры подался, про Нехлюдова – в библеисты.

У нас в России нужно в розыск объявить тех, кто наутро после прочитанной книжки, киношки какой, передачи о чем-то не просыпается в обнимку с незнакомой идеей, вычурной концепцией истины, с планом взорвать мир, с мыслью утихомириться и взяться за ум.

Иногда литература очень полезна, потому что открывает нам истину о тлетворном влиянии авторитетных мнений. Один хороший писатель заметил: каждый обольщает себя иллюзией, что кто-то думает за нас, готов взойти вместо нас на крест. Сходил в костел, синагогу, мечеть, книжку умную прочитал – и дело сделано. Как бы не так: «Священники, раввины, имамы, романисты-философы – в лучшем случае все они нечто вроде дорожной полиции. То есть при необходимости они помогут вам проехать оживленный перекресток, но никогда не поедут следом за вами, дабы убедиться, что вы благополучно добрались до дома, не припаркуют за вас вашу машину. Для каждого из нас это происходит по-своему, и каждый человек – единственный хозяин собственной жизни, хозяин собственной смерти. Он сам создает свое собственное спасение. И когда вы пройдете свой путь до конца, вам незачем звать Мессию. Он сам позовет вас».

«А как же Конец света? Судный день?» – вырвется у русского человека...

Ответ прост: «Каждый день нашей жизни – Конец света. Судный день. Так было всегда. И всегда будет».

Церковь, прорицатели, философы, духовные наставники, гуру, великие книги – это лишь ценные подсказки. Очень ценные... Выбирать каждому из нас... Но всего лишь подсказки.

Русскому человеку приходится выбирать самостоятельно.

Как всегда.

Самостоятельно.

Будет больно?

Будет быстро?

Больно не бывает по-быстрому. Больно – это всегда надолго.

Возможно, наша русская вера – это боязнь самостоятельно сделать выбор.

Безбожие и богоборчество

В богоборчестве особенно ярко проявляется русский максимализм и экстремизм. Об этом говорит само слово «богоборчество». Спрашивается, если не веришь в Бога, то зачем с ним бороться? Так нет же, поэты-имажинисты во главе с Есениным исписали стены Страстного монастыря всякими безобразиями. Что они хотели этим доказать? Разочаровавшись в религии, русский человек не оставляет надежды устроить Царство Божие на земле, всячески подчеркивая, что делает это назло Богу. Справедливо сказал об этом немец Вальтер Шубарт: «Русское безбожие – иное, чем на Западе: оно не холодное сомнение, не безразличие, а огненный вызов Богу, трепещущее кощунство, восстание, жалоба на Бога, может быть, тоска по утерянном Боге. Самое безбожие носит у русских характер религиозного неистовства».

Достоевский в «Дневнике писателя» рассказывает об одном деревенском парне, который «по гордости» решился совершить самый дерзкий и кощунственный поступок – расстрелять причастие. В момент выстрела он увидел над собою крест, а на нем распятого – и упал без чувств. Через несколько лет муки совести заставили его ползком добраться до старца в монастыре и исповедовать свой грех.

Весьма показателен еще один интересный пример, приведенный философом Борисом Вышеславцевым. Этот пример касается отношения к религиозным святыням, «которые однажды, в пылу безудержной обиды русского человека на что-то или кого-то, таковыми вдруг не становятся (опять же, тот самый случай проявления психологической крайности в характере русичей)». Речь идет о самом знаменитом русском богатыре Илье Муромце, который, будучи «смертельно» обиженным тем, что князь Владимир не позвал его на свой «званый пир», начал расстреливать стрелами купола и «чудесные кресты» на киевских церквях. Князь Владимир, конечно, неправ, но кресты-то здесь при чем?

Как замечает философ, «вот вам вся картина русской революции, которую в пророческом сне увидела древняя былина. Илья Муромец – олицетворение крестьянской Руси – устроил вместе с самой отвратительной чернью, с пьяницами и бездельниками, настоящий разгром церкви и государства, внезапно он стал разрушать все, что ранее признавал святыней и что защищал всю свою жизнь». Далее следует вывод о том, что в этой былине ясно виден весь русский характер: несправедливость была, но реакция на нее оказалась совершенно неожиданной и стихийной. «Это не есть восстановление нарушенной справедливости в мире, это есть неприятие мира, в котором такая несправедливость существует. Вот этого пророческого предупреждения, совершенно ясно высказанного в русском былинном эпосе, не поняла русская монархия, чем и обрекла себя на неминуемый крах», – заключает философ.

Кстати, у художника Константина Васильева есть такая графическая работа: Илья Муромец, сбивающий кресты с церквей. Ее воспроизводят крайне редко, чтоб народ не смущать.

Колдуны и суеверия

Газеты сегодня переполнены гороскопами и объявлениями магов, чудотворцев и ясновидящих. Церковь не устает напоминать, что обращение за помощью к подобным специалистам – грех. В церкви все они квалифицируются не иначе как колдуны. Уже упомянутая нами героиня Островского, набожная барыня Турусина, любит обращаться с вопросами к ворожее. Она, правда, уточняет: «Не к ворожее, а к гадальщице». К гадальщице, видимо, не грешно.

Кроме того, Турусина просто-напросто суеверна. Вот соберется она, скажем, в путь, а тут ей у самых ворот и перейдет дорогу какая-то женщина. Все, дурная примета, пути не будет. Лучше уж вернуться.

Даже церковный люд подвержен суевериям. Говорят, что гладкий крест лучше, чем с распятием. И что причастие помогает от желудочных болей. А вот церкви при кладбищах, мол, нехороши – из-за того, что там постоянно отпевают, в них плохая энергетика. Пасхальные яйца надо постоянно хранить, чтобы в доме не случилось пожара. В старину их через дом перебрасывали, сегодня это проблематично, особенно в городах. Среди православных суеверия распространились столь широко, что стали предметом серьезной озабоченности церкви. На своем опыте подтвердим, что пытаться отучить русского человека от веры в приметы – дело неблагодарное.

Какие только глупости у нас не в почете. Даже стыдно. Распространены поверья о том, что в день Усекновения главы Предтечи нельзя вкушать пищу круглой формы и использовать рубящие и режущие предметы. Есть также многочисленные запреты и поверья, касающиеся быта. Нельзя сидеть нога на ногу: так сидели распявшие Христа иудеи; так сидит Сатана. Нельзя болтать ногами во время еды или беседы – твоими ногами играет бес; нельзя класть книги на кровать; выбрасывать обрезанные волосы и ногти – выброшенные придется на «том свете» доставать из огня; использовать чужую одежду и обувь – через нее может перейти бес или от тебя к хозяину одежды, или наоборот.

Женщины должны спать в закрытой одежде и платке, так как смерть может постигнуть в любой момент, а без платка женщина не может быть представлена на Суд Божий.

Как-то на Радоницу одному из авторов пришлось ехать на кладбище в автобусе, переполненном взволнованными бабушками. Они уверяли, что батюшка предупредил: души умерших будут ждать посетителей только до 12 часов дня, надо непременно успеть на кладбище до этого часа. А некоторые православные (и также иные старообрядцы) галстук не одобряют. Дескать, подобным аксессуаром Иуда удавился.

По статистике (ВЦИОМ), каждый четвертый россиянин заявляет о том, что он верит в «предзнаменования». К таким знакам относятся разбившееся зеркало, рассыпавшаяся соль, черные кошки. Упавшие со стола нож или вилка, к примеру, означают приход неожиданного – и часто – незваного гостя. Чтобы гость не пришел, русские стучат кулаком по полу и говорят: «Останься дома». Популярен анекдот о том, как глава семейства подхватывает падающую ложку, и гостья-бабушка застревает в лифте.

Даже некоторые правила поведения в России определяют суеверия. Не принято пожимать руку через порог. После этого люди обязательно поссорятся, гласит народная мудрость. И свистеть нельзя, поскольку денег в доме не будет. И кошелек класть на стол нельзя. И стол бумажной салфеткой вытирать. Перед экзаменом студенту советуют подкладывать пятак под пятку. Существуют еще и профессиональные суеверия: если актер уронит лист с репликами, должен потом непременно сесть на него.

Веру в астрологию также можно отнести к суевериям. А вот к вере в сглаз и порчу даже батюшки отнесется по-разному. Потому что колдуны, как мы помним, в православном мире признаются существующими. То есть порча может быть влиянием колдуна и злых духов. В таких случаях необходима процедура «отчитывания». Она и сейчас производится в некоторых монастырях.

Церковный люд – вчера и сегодня

Общность людей, называемая приходом, образуется при каждом храме. Приход – это постоянные прихожане, которые видятся, как правило, каждую неделю и даже чаще, и конечно же клирики храма во главе с его настоятелем. Приходское сообщество обрастает разными хлопотами и добровольно взятыми обязательствами. Как правило, это воскресная школа и деятельность на благо обществу. При каждом приходе она своя в зависимости от месторасположения храма – это работа с заключенными, помощь больницам, детским домам и интернатам, пожилым людям и всем нуждающимся. Так объясняют батюшки. Однако, к сожалению, это все теория.

На практике гораздо больше работы прихожан связано с самим храмом. Церковный люд состоит в значительной части из женщин, которые иногда несут какие-то послушания по работе в храме и около него. «Общаться с заключенными» и внушать им Христову веру такие женщины не сумеют, да им никто и не доверит. Зато они – носительницы особой субкультуры – «прихрамовой среды».

Исследователи считают, что такая среда сформировалась в конце XIX – начале XX века, во время ослабления всеобщей веры, появления богоборческих тенденций. Если Толстой и Достоевский еще верили в милосердие и христианскую кротость русского народа, то Чехов и Бунин уже не верят. Чехов изображает людей, соблюдающих внешнюю обрядность и способных на убийство ближнего.

Тесен и узок становится круг людей, стремящихся глубоко узнать православие. В начале XX столетия преданные церкви люди начинают ощущать себя все более теснимыми постоянными атаками темных сил. Феномен прихрамовой среды подробно описан в работе Арины Тарабукиной «Фольклор и культура прицерковного круга». Автор указывает, что с возрастанием роли светской культуры, далекой от церковной жизни, люди, близкие церкви, все больше замыкаются в своем мире. Им неинтересны социальные преобразования, не нужно богатство, ими движет потребность спасти веру и церковь от возрастающей сатанинской силы и желание оградиться от тех, кто уже стал слугами дьявола. Преданные церкви люди начинают страшиться греховного «светского» мира, все дальше отходят от него и постепенно образуют замкнутую среду внутри общества, живущую по своим особым законам, выработавшую свою лексику, свою знаковую систему, отмеченную характерным мистическим представлением о мире. Жизнь этой среды отличается от жизни «светского» мира. Формируется особая общность со своей культурой, своим фольклором.

«В годы красного антицерковного террора прихрамовая среда, едва закончившая свое формирование как особая часть общества, укрепляется и объединяется окончательно», – пишет А. Тарабукина. Гонения лишь усиливали религиозный пыл: «Были ли это красный террор двадцатых годов, сталинская эпоха создания "своей церкви", находящейся в контакте с КГБ, хрущевские гонения или брежневские времена "духовного голода" – все это время продолжалось формирование прихрамовой среды».

В наши дни прихрамовая среда является обособленной частью общества, здесь все определяется жизнью православной церкви. Вы видите их в церкви – этих тихих, незаметных женщин. Они сажают цветы и чистят подсвечники. Обратитесь к ним с вопросом – и вы удивитесь, сколько книг о православии они прочли.

Для этих людей неважен комфорт, работа и домашнее хозяйство нужны лишь для того, чтобы обеспечить самое скромное существование. Определенной группе «церковных людей» постоянную работу заменяют временные послушания (например, по уборке церкви, уходу за больными).

От всех материальных забот и хлопот церковный люд свободен, что связано со всеобщим для «церковных людей» отношением к земной жизни как жизни временной, ступени на пути к вечной жизни в Царствии Небесном. Именно там, убеждены они, наша истинная родина, а все земное незначительно и преходяще. Привязанности в этой земной жизни либо греховны, либо опасны, либо достойны снисходительной улыбки. Во временной жизни нет ничего постоянного, то, что кажется постоянным, – лишь временное искушение, поддавшись которому не обретешь вечной жизни в Царствии Небесном.

Церковный люд сформировал достаточно жесткие правила поведения, которые выполняются здесь без труда, но представляют собой почти непреодолимую трудность для человека невоцерковленного. Кроме соблюдения заповедей, необходимо скрупулезное исполнение обрядов, а также пост и молитва. Привычные для светского человека вещи – телевизор, компьютер, мобильник – могут таить в себе, по мнению церковного люда, духовную опасность.

Очень немногие представители «церковного люда» имеют семью. Они, как правило, считают, что уже наступили последние времена, а потому монашеская жизнь предпочтительнее. Аборт здесь считается одним из самых страшных грехов, да и контрацепция не приветствуется.

Регламентированность жизни современных верующих затрагивает все стороны их быта, от одежды и внешнего облика до поведения человека в каждый момент его жизни. При этом существует тенденция усиления регламентированности «сверху вниз», то есть она много слабее среди образованного духовенства и значительно сильнее среди простых «церковных людей».

Облик «церковных людей», особенно женщин, позволяет безошибочно отличить их со стороны от людей светских. Православная женщина, по мнению «церковного люда», должна быть одета в длинную широкую юбку и блузу (рубаху, футболку и т. д.) с закрытым воротом и рукавами, доходящими, как минимум, до локтя, и в платок. Туфли должны быть закрытыми, на низком каблуке. Среда запрещает женщинам использовать косметику, иметь длинные ногти и стричь волосы. Одежде, подчеркивающей скромность ее обладательницы, соответствует манера поведения: опущенные глаза, тихий голос. Требования к внешнему облику мужчин оставляют гораздо большую свободу: мужчина будет воспринят в любом виде, исключаются лишь шорты и майки. Однако многие православные мужчины предпочитают длинные волосы и бороды; по-видимому, лишь в прихрамовой среде остался популярным костюм со светлой рубашкой, застегнутой доверху, без галстука. Про галстук ведь мы уже объяснили.

Отличает «церковных людей» и привычка осенять себя крестным знамением как можно чаще, например выражая удивление, испуг, восхищение христианской доблестью, а также при упоминании Бога, святых, чертей и т. д. Соответствующая внешность в сочетании с манерой поведения и речью, содержащей вполне определенные клише, позволяет членам прихрамовой среды безошибочно отличить «своего». В противном же случае человек воспринимается как профан и на каждом шагу попадает под огонь замечаний и назиданий.

«Церковный человек» знает, что каждую минуту бодрствования он совершает грехи, о которых не ведает, но за которые понесет ответ на Страшном суде. Постоянно ощущая себя внутри общины, как бы растворяется в ней, и его личные стремления зачастую ограничиваются походом и прикосновением к той или иной святыне.

Прихрамовая среда хочет быть монастырем в миру. Монашество воспринимается православными верующими как идеал жизни, многие стремятся иметь духовного отца – иеромонаха, не страшась его большей, по сравнению с мирским священником, строгости. Целомудрие для них – естественная среда, нестяжание – тоже. Вообще, вся жизнь должна протекать в «отсечении своей воли». Особое значение здесь придается послушанию. Оно воспринимается как основа православной семьи (жена должна слушаться мужа, дети – родителей), духовной семьи (духовные чада во всем покорны своему духовному отцу). Вокруг многих священников образуются общины из их духовных чад. Эти общины и составляют основу прихрамовой среды. Кроме того, существуют батюшки, известные «церковному люду» всех русских городов. К этим батюшкам ездят за советом.

Особенно охотно принимаются монастырские трудовые послушания, которые, как правило, выполняют все паломники, воспринимая их как важнейшую часть «программы», которую необходимо пройти, находясь в святом месте. Многие люди, не являясь монахами, просто живут при монастыре и трудятся. Почему они не становятся монахами? Быть может, считают себя недостойными. Быть может, жалеют родных и близких.

Это очень красивый мир. Мир, ориентированный на вечность. Мир, свободный от всех соблазнов земной жизни. Также и от многих ее радостей. Идеал этих людей – Древняя Русь, вернее, древнерусский монастырь. В будущем – апокалипсис. К нему не стремятся, он наступит и так. Впрочем, и к нему в известной степени стремятся. Вернее, готовятся. Ведь если он может быть в любой момент, то почему не завтра?

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О НЕЗАМЕРЗАЮЩЕЙ НЕЗАМЕРЗАЙКЕ

Сядет русский человек ужинать, с обедами в нашей стране только по выходным, если получится, сядет, значит, он ковырнет вилкой покупной салат – с душком салат. В сторону салат. Жена принюхается: да хороший салат, это ты капризничаешь. Разорутся в сердцах, жена обидится, хлопнет дверью. И сидит наш человек, тупо изучает этикетку консервированного продукта, ненужные географические названия читает: «Свердловская обл., г. Березовский, ул. Транспортная. Продукт приготовлен из натурального сырья, не содержит ничего предосудительного. Идеально подходит для всего. Срок хранения: бессрочно». Сделается ему обидно, до слез обидно. Вот кто-то изобрел вечность, а у него салатик через пару часов с душком.

Осознает он в очередной раз, что он, хромоногий сердцем и колченогий душой, он, транзитный пассажир этого мира, безрадостный и подлый, был бы рад изучить слова песенника про не возжелай жены ближнего своего, про не укради, про многое и многое еще, помеченного «не», «не», «не». Да как-то силенок не хватает. За жизнь цепляется. Жене что-нибудь подарить, сыну-дочке обнову справить, теще-тестю угодить чем, начальник волком смотрит, машину латать пора, на дачке крыша прохудилась. Ой-е, ой-е, ой-еееее... Замерзла незааамер-зайка-а-а-а... Ой-е, ой-е, ой-еееее... Никто не услышит... Тоска.

В такие моменты успеваешь подумать о трех вещах. Во-первых, обязательно о чем-то таком главном нужно подумать в такой ответственный момент. Во-вторых, спасибо тебе, Господи, что эта гадость случилась, и не надо со страхом жить, ожидая, когда же она случится. В-третьих, воистину больше всего на свете я ненавижу, когда взрослые мужики и тетки называют себя детскими именами.

Услышь нас, Господи. Пожелай удачи, научи молитве, дай поесть перед долгой дорогой.

Услышь нас, Господи. У кого испросить, к кому обратиться, чтобы припасть к стопам Господа? У снобствующих чиновников от церкви, у строителей храмов на земле, расписанных пышными картинами, у коммивояжеров духа, торгующих спасением и праведностью?

У кого же испросить истину? У власти?

Наша власть, когда она трезва, вообще человеком не интересуется. У нее свои проблемы, нам понятные и нам не доступные. Масштаб не тот. Когда опьянена выборами, принимается демонстрировать внимание к человеку, но это внимание – совсем не участие, а анализирующее, препарирующее любопытство: эка, они там внизу живут, хотя и так плохо живут, нормально живут.

Церковь с ее торжественными пышностями превратилась в филиал власти. Она сводит веру к притчево-количественным показателям, к сюжетам жизни, на которые всегда можно навесить ярлык. А ярлыки обычно читают, ярлыки не осмысливают. В церкви благолепие официальности. Такое ощущение, что все приготовлено для встречи Христа. Сейчас он войдет после дороги, Его тотчас потащат к столу, накрытому к постному празднику – огурчики малосольные, грибочки беленькие, пирожки с вязигой. Вот, дескать, барин, ни в чем Тебя не прогневали, как завещал нам кушать постное, так и вкушаем, может, чего выпьете с дорожки? У нас тут рядом в синагоге Господа ждут, кошерной водочкой запаслись... Ну а потом, откушавши, может чего прихожанам скажете, чтоб их, неразумных, пригвоздить копьем меткой притчи, ударить по ним, несмышленым, молотом праведного гнева...

Мы ставим свечки, подаем нищим, подкупаем Бога. Разницы между пудовой свечой и монеткой, брошенной в фонтан, невелика: это жертва, чтобы исполнилось желание. Здесь различна лишь степень желания. Свечка – решение очень больших проблем. Монетка в фонтан – суеверный подкуп судьбы, чтоб она даровала, в сущности, не меньшие блага – здесь обычно про любовь. И в церкви, и у фонтана речь, собственно, идет об одном – человек хочет заполнить пустоту.

Человек понимает, что божественное – совсем не постный стол, не водочка со слезой, не статика внечеловечности. Оно находится в движении, меняет форму, при этом оно абсолютно. Абсолютно в своем непостоянстве, красочно многобразно. Оно больше, чем слово наставника, оно иногда меньше детской игрушки. Божественное исчислимо, но оно – сумма всех бессчетных вещей. Его не изложить ни в сонете, ни в государственной библиотеке. Сколько ни старайся. Его не написать в тетрадке.

Оно везде – в одинокой собаке в метро, в старушке, обозленной на детей, в кошмаре одиночества, в стихах Пушкина.

Божественное – это когда помогаешь ближнему. Когда любишь его.

Да, надо относиться к ближнему не только как к себе, а как к Господу. Назвать Господа своим лучшим другом, предложив ему взамен не себя, а свою веру в Него. Ведь от каждого из нас Господу нужна только вера в Него. Нужно уверовать – в самые радостные праздники или в печальные будни, даже когда скорбим, страдаем от голода и жажды, когда нас преследуют, оскорбляют, несправедливо обвиняют в чем-то. Как сказал один неглупый душой человек: «Вера идет от нашей доброты, чистоты нашего сердца, от нашего милосердия и желания мира. И мы, вспомнив слова Христа, сказанные на горе, обретем эту веру. Потому что Он обещал нам, что если мир, где мы живем сейчас и где стареем, несовершенен, то другой мир, который придет ему на смену, будет прекрасным и полностью нашим. Не на какое-то время, а навсегда».

Из всех мудростей есть лишь одна мудрость, которая стоит того, чтобы ее понять. Вот она... Перестав верить в Бога, не научившись верить в Бога, люди опускаются. С верой у каждого должно быть хотя бы фифти-фифти, но никак не ноль-ноль. Если выберешь нули, тебе всю оставшуюся жизнь придется питаться хлебом отчаяния.

Как хочется русскому человеку, чтобы Бог разверз небеса и сказал: «Не сдавайся, парень, не суетись, не делай из себя посмешище. Эти подонки хотят, чтобы ты сдался. Они долго искали твое слабое место (хотя чего его долго искать: ты весь слабое место) и ударили по нему. Измотай их в позиционной борьбе, надень под смокинг майку-алкоголичку Брюса Уиллиса и только не нервничай, не возбуждайся от страха. Действуй с Моим именем. Поверь мне. Ты пока уймись, а Я обращусь в здоровенного парня в костюме строгого покроя от Армани и загляну к твоим обидчикам на завтрак. Поверь, китайцы будут поставлять в Россию только трусы, чтобы все твои обидчики меняли их десять раз на дню».

Нужно однажды понять, что смерти нет, есть только любовь. Понять, что любовь создала мир, который представляет из себя нечто большее, чем необходимость ходить на работу, лицемерить, юлить, жадничать, на что-то копить, куда-то стремиться. Мир – это то, что мы чувствуем друг к другу. Даже если чувства уходят, мир этот остается. Привет тебе, вечный Платон. Может случиться все: краски поблекнут, звуки станут глуше, ум притупится. Поэтому нам нужна вера. Хотя бы вера в то, что смерти нет. Есть только любовь.

Любовь, которая отвечает за порядок в мироздании. Благодаря которой этот мир обретает многоцветье каждого из нас.

Как нам нужна вера!

Как.

Нам.

Нужна.

Вера.

Однажды хочешь не хочешь, а тебе придется играть в футбол в команде Бога.

Ты поначалу обходишь стадион стороной. Потом что-либо нехорошее с тобою случается – и ты уже сидишь на скамейке запасных проповедников. Потом еще что-нибудь случится – и ты выходишь на поле, чтобы стать нападающим в команде Бога, и ты пытаешься научить на своем дурном примере, хочешь забить гол в ворота души грешников, бегаешь по полю в белых спортивных тапочках, а, может, не спортивных, но непременно с осмысленностью в душе, в прошлой жизни оставив необъяснимую вечную безутешность в глазах. И желанием забить гол в ворота чьей-то, еще неодушевленной души.

Однажды ты поймешь, что быть или не быть, иметь или не иметь не имеет никакого значения, ибо сама жизнь человека всего лишь короткая трапеза за грязным столиком, и поэтому каждый обязан жить осмысленнее.

Вера заключается не в какой-то конкретной религиозной позиции или в соблюдении соответствующих ритуалов – совсем нет. Хотя, строго говоря, они не помешали бы человеку, хотя бы для того, чтобы хоть что-то в себе поменять. Вера состоит в особом типе духовной жертвенности, в неторопливости моральных оценок, в человеческой щедрости. К этому, наверное, должен стремиться каждый.

Господь – это не карающий меч, не грузная цитата, не осуждающий взгляд, а затаенное удовольствие почувствовать себя не одиноким, счастье от узнавания радости. Это бесконечно личное переживание, которое человек хочет разделить с миром.

Господь – вовлечение в радость от понимания, что есть что-то, постигшее бесконечность любви. Это – духовный подарок возрождения в узнавании себя, входящего в радость. Чтобы не замерзнуть в оцепенении страха, в объятиях сомнения.

Никто не замерзнет. Любовь, вера, надежда – эксклюзивные незамерзайки Бога.

Будет радостно?

Будет навсегда радостно?

Радость не бывает по-быстрому. Радость – это всегда надолго.

Возможно, наша русская вера – это боязнь радости. И. Жажда. Радости.

ГЛАВА 6РУССКИЕ ДЕНЬГИ

Богатство – вода

Наивные иностранцы, читая русскую литературу, наверное, думают, что нас, русских, более всего беспокоят вопросы о смысле жизни и какими резонами оправдать существование в мире зла. Ан нет. Не только это является нашей главной заботой.

В ноябре 2010 года Всероссийский центр изучения общественного мнения представил данные о том, какие проблемы страны волнуют россиян больше всего. В рейтинге лидируют инфляция (56 %) и алкоголизм (53 %). К числу наиболее значимых вопросов, стоящих перед Россией, респонденты относят безработицу (46 %), коррупцию и бюрократизм (44 %), уровень жизни населения (42 %). Вообще, занятно было бы увидеть эти 58 % населения, которые не беспокоятся об уровне своей жизни. Что-то здесь не то...

Итак, из тех пяти проблем, которые представляются русским наиболее важными, четыре связаны с деньгами. Да и алкоголизм, впрочем, тоже с ними косвенно связан.

Позади те годы, когда деньги обесценивались со скоростью звука, но страх перед инфляцией остался прежним. Время от времени возникает панический слух о том, что поднимаются цены на продукты, и взволнованное население бежит в магазины скупать все подряд, в первую очередь гречку и соль. Россиян тревожит, что деньги и благополучие не являются величинами стабильными, неизменными.

«Богатство – вода, пришла и ушла», – гласит русская пословица. Согласно исследованию, которое проводилось на тему «Богатые и бедные в современной России» Институтом комплексных социальных исследований РАН и Фондом имени Фридриха Эберта в России, большинство россиян согласны с этим утверждением. Причем, что характерно, так думают и богатые, и бедные. Наверное, эта мысль утешает тех, кому нечего терять, и морально готовит обладателей крупных состояний к возможным потерям. С точки зрения государства такая настроенность на нестабильность – это совсем не важный фактор, а вот с христианской – все правильно, потому что мы на этой земле лишь странники, все суета сует и ловля ветра и т. д.

Мы все привычны к тому, что жизнь хрупка, счастье обманчиво, все, что имеешь, у тебя могут отнять в любой момент. Да, это жестоко, это вынимает душу – и это величественно. Как гроза. Как наводнение. Как пожар. Тут-то и понимаешь причины неизбывного русского фатализма.

В русских пословицах чувствуется философское отношение к богатству. Вот, скажем, самая известная из них «Не в деньгах счастье». С ней согласны 55,9 % опрошенных среди бедных и 67 % – среди обеспеченных людей (то есть они уже убедились в этом на практике).

«Богачи едят калачи, да не спят ни днем, ни в ночи», – в этом твердо убеждены 70 % бедных. При этом половина богатых утверждают, что богатство отнюдь не лишает их сна и покоя. То есть, похоже, эта пословица утешает бедных: есть, мол, нечего, зато сон прекрасный.

Многие россияне выбирают самый простой путь избавления от тревоги, связанной с нестабильностью, – прекратить отчаянные попытки разбогатеть и сохранить нажитое и даже не бежать чуть что за гречкой, а просто махнуть на все рукой, уповать на судьбу – «Бог не выдаст, свинья не съест». Или выйти из конкурентной борьбы, потому что все равно бесполезно, и предаваться радостям жизни тихой, созерцательной. Именно в России до сих пор иногда можно ощутить дух вольнолюбивой безалаберности и благодушной отрешенности от всяческой житейской суеты. Эти качества не дают добиться преуспеяния, но зато помогают забыть о бешеной гонке и необходимости расталкивать ближних своих локтями. Русская душа призывает нас остановиться, оглянуться и понять, как это прекрасно – просто думать, чувствовать, жить.

Презренный металл

В XIII веке рубль был серебряным слитком, в XVI веке иногда представлял собой сто серебряных копеек, завернутых в бумагу. Регулярно чеканить серебряные рубли начали только в XVIII веке. Копейка появилась в XVI веке. На ней был изображен всадник с копьем, отсюда название. Хотя Владимир Даль производил название от слова «копить». Это была не самая мелкая монета. Была еще деньга – половина копейки и, наконец, полушка – половина деньги. А сегодня даже копейку хотят отменить – дескать, чеканка ее куда дороже стоит, чем ее номинал. Печально, если останутся копейки только в пословицах...

Кстати, о ценах и инфляции. Вот, скажем, рубль в XVII и даже XIX веке был совсем не то, что сегодня. В начале XVII века на 3 рубля можно было купить недорогую лошадь или пару коров.

Сегодня... Сегодня нужно как следует подумать: а что можно купить на такие деньги? Даже на стакан чая не хватит. В недорогом буфете можно купить три кусочка хлеба. Вот и все.

Корова нынче стоит около 60 тысяч рублей. Отталкиваясь от стоимости этой ценной скотины, журналисты (Men's Health: #02 2007) высчитывают, что современный депутат, в общем, получает гораздо меньше, чем член боярской Думы, который на свою ежемесячную зарплату мог купить, как минимум, четырех буренок. Нынешнему бедняге – слуге народа только на полторы коровы хватит! Кроме того, в пересчете на эту валюту, костюм Онегина с аксессуарами стоил гораздо дороже, чем всяческие Гуччи-Армани-Дольче-Габбана. Двадцать тысяч рублей! Это все равно что 40 миллионов сегодня. Турецкие кашемировые шали могли стоить почти целое состояние. Пушкин закладывал шали жены ростовщикам – то были драгоценные вещи.

Цены на домашних животных кого угодно могли сбить с толку – например, заморская птица попугай шла за цену десяти коров. И купцы покупали – статус, знаете ли. Придут в дом гости, увидят попугая, и сразу поймут, с каким богатым и солидным человеком имеют дело.

Если вернуться в Древнюю Русь, в те времена очень дорогой вещью была книга – могла стоить как небольшая деревенька. А среди домашних животных очень высоко ценилась кошка. За ее кражу полагался такой же штраф, как за угон вола.

Ценность человека в денежном эквиваленте сегодня выразить невозможно – ну разве что вы задумали его убить и думаете, сколько уплатить киллеру. (Свят, свят, свят, Господи, прости нас, грешных.)

В Российской империи крепостных продавали. Цена зависела от пола, возраста, умений самого крепостного. В общем-то, это был ценный товар.

Вот несколько примеров. В газете «Киевские губернские ведомости» за 1838 год были опубликованы объявления о продаже крепостных с такими ценами:

1) дворовая девка с малолетним ее сыном – 50 руб. серебром + 10 руб. ассигнациями;

2) мальчик-подросток – 100 руб. серебром. + 10 руб. ассигнациями;

3) дворовая девка – 130 руб. серебром + 10 руб. ассигнациями.

Для пояснения: рубль серебром стоил в несколько раз дороже, чем ассигнациями, курс постоянно колебался.

А вот документ из госархивов: «Лета 1822 марта в седьмой день штабс-капитанша Елена Александрова дочь жена Чернова продала я подпоручице Александре Семеновой дочери жене Бобриковой крепостную свою дворовую девку Афимью Ульянову, по седьмой ревизии писанную Владимирской губернии и округи в деревне Шепелевой за мною; а взяла я, Елена, с нее, Александры, за оную девку Ульянову денег государственными ассигнациями 150 рублей...»

В общем, недешево. В несколько раз дороже коровы. Какое же, собственно, все это свинство – людьми торговать. Эх вы, защитники монархизма и крепостного права. Свинство!

Похоже, сегодня наши соотечественники решили отказаться от мысли, что презренный металл – причина всех зол. В последнее время русские не без некоторого внутреннего сопротивления все же пришли к мнению, что деньги – это не столько зло, сколь полезная и необходимая вещь и даже условие свободы.

Среди россиян был проведен опрос, хотят ли они стать богатыми. Хотят! Да, хотят! Особенно молодые. Таков результат социологического исследования, проведенного Фондом «Общественное мнение». Большинство (58 %) из 1,5 тысячи опрошенных жителей регионов и 600 москвичей заявили о том, что стремятся иметь как можно больше денег. Причем больше всего деньги любит молодежь – 78 %. О своем нежелании быть богатыми сообщили 36 % респондентов, чаще всего это люди пенсионного возраста, которые в большей степени давали реальную оценку своим возможностям, нежели высказывали принципиальную позицию.

Одним из парадоксальных выводов этого опроса стало то, что, с одной стороны, россияне мечтают стать богачами, а с другой – уверены в губительном воздействии этих самых денег на Родину вообще. Кроме того, деньги, по общему мнению, хороши, но счастья они не гарантируют.

Как показал опрос ВЦИОМ, 34 %, респондентов, в их числе 13 % – безусловно, желали бы, чтобы их дети когда-нибудь оказались в списке самых богатых россиян журнала «Форбс». Однако половина опрошенных не хочет такого будущего для своего потомства, в том числе 23 % – категорически. Слишком большое богатство внушает россиянам опасения – как в духовном смысле, так и в житейском. Нам бы их заботы...

Может ли богатство являться главной целью жизни россиян? Нет, вовсе нет и еще раз нет. По мнению русских, немало есть на свете вещей дороже любого богатства.

На что готов русский человек ради богатства? Во всяком случае, отвечая на вопрос о том, на что бы они согласились, чтобы получить миллион долларов, 28,4 % ответили, что вообще не стремятся иметь миллион долларов. Не хотят, и все.

Уехать в другую страну ради миллиона готовы 23 % опрошенных. Среди богатых респондентов таких больше – около 35 %. Не очень-то патриотично, но что поделаешь!

Нарушить закон ради миллиона долларов согласны около 8 % (!). Вообще-то довольно много. Но вот отказаться от своих убеждений и принципов ради богатства готовы только 5 %. Интересно, кстати, и довольно характерно, что для русских убеждения важнее закона.

Позволить себя унижать ради огромных денег готов только 1 % населения. Отказаться от любимого человека – менее процента. В общем, неплохо: почти никто у нас не согласен отказаться от любви ради любой, даже астрономической, суммы, и человеческим достоинством поступаться тоже люди не собираются.

И вот что самое замечательное! Почти 50 % не согласились ни на что из предложенного им списка различного рода «жертв», которые надо принести ради миллиона долларов. Конечно, бедные мы, поэтому – хочешь не хочешь – гордые.

Вообще, с представлением о том, что богатство – это хотя бы в какой-то степени хорошо, русским свыкнуться непросто. Эта мысль является для русской культуры даже революционной. Потому что нас с детства приучали, что от денег один вред и опасности.

Православие и традиционная культура России не придавали деньгам особой значимости, хотя никто от них не отказывался. Советская власть использовала традицию декларативного отрицания мирских благ, хотя придала ей иную идеологическую направленность. В. И. Ленин в одной из работ писал: «Когда мы победим, мы сделаем из золота общественные отхожие места на улицах. Это было бы самым справедливым и наглядно-назидательным употреблением золота». Очень символично. Вполне в русле фольклорной традиции, которая соединяла деньги с «нижним миром», с отходами. Известное дело: увидите во сне навоз – к деньгам. Процитируем Фрейда: медвежатник на месте вскрытого сейфа оставляет «кучу» в качестве эквивалента украденного. Известная латинская поговорка non olet pecunia – деньги не пахнут – связана с тем же комплексом смыслов – она приписывается римскому императору Веспасиану Флавию, введшему плату за пользование общественными туалетами.

Русская литература внушала: за стремление к деньгам могут покарать свыше. Германн из пушкинской «Пиковой дамы», как мы помним, желая разбогатеть, лишился рассудка. Герой повести Гоголя «Портрет», неожиданно получив большие деньги, утратил талант и опять-таки сошел с ума. Чичикова стремление к копейке тоже до добра не довело – не в сумасшедшем доме, так в тюрьме оказался. В «Преступлении и наказании» автор не позволяет убийце воспользоваться плодами кровавого деяния. Да и добыча-то копеечная вышла. Безумная гонка за деньгами в «Двенадцати стульях» не дает героям вожделенного богатства и приводит к катастрофе. В «Мастере и Маргарите» деньги оказываются дьявольским порождением и наваждением.

Дмитрий Галковский в своем «Бесконечном тупике» писал о том, что русская литература обладала двумя фундаментальными свойствами: креативностью и револютативностью: все, что происходило на страницах русской прозы, воплощалось в жизнь, причем в утрированной, карикатурной форме.

Вадим Руднев тоже находит, в чем упрекнуть классическую литературу. Он считает, что наши писатели «вменили русскому сознанию, как минимум, пять злокачественных идей, связанных с отрицательным отношением к деньгам». Деньги как объект «фетишистского влечения», невротизирующие субъекта. Деньги как «объект, полностью выключенный из товарного обращения и содержащийся втайне у частного лица и, таким образом, не приносящий никакой пользы обществу». Деньги как «объект, апроприированный лицами некоренной национальности и тем самым ослабляющий экономику государства». Где деньги, там, разумеется, убийство и насилие. Деньги как инструмент «деменциализации субъекта», то есть «человек, у которого много денег, непременно сойдет с ума, если вовремя не одумается».

Впрочем, русская культура не была в этом смысле исключением. Традиционное европейское сознание с начала христианских времен трактовало символическое значение денег как грязное, низкое. Однако нигде эти представления так не впитались в плоть и кровь, как у нас.

Наша литература особенно рьяно нападает на такое качество, как бережливость, которая непременно переходит в патологическую скупость. Скупой рыцарь у Пушкина чахнет над своим златом, обижая не только вдов и сирот, но и собственного сына. Крутицкий, «подпольный миллионер» в пьесе Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын», сам в обносках ходит и родичей побираться заставляет. Плюшкин из «Мертвых душ» вообще вычеркнул себя из нормальной жизни, утеряв сходство с представителями рода человеческого. Жадность, неумеренность в стремлении к наживе, как известно по пушкинской сказке, ведут к «разбитому корыту».

Вместе с тем отсутствие денег героям тоже на пользу не идет. Раскольникова крамольные мысли с голодухи посетили. Жадов из «Доходного места» А. Н. Островского, не вынеся бедности, идет на поклон к нечестным людям. Кисельников из «Пучины» того же автора от отчаяния и нищеты вообще подлог совершает. Есть деньги – плохо, нет – совсем беда. Получается, что деньги и их отсутствие в равной степени лишают нас свободы.

Иными словами, не любишь деньги – значит, неудачник, не умеешь зарабатывать – помалкивай. А любишь деньги – значит, негодяй, на других наживаешься, народ обираешь. Куда ни кинь – всюду клин.

Быть сытым некрасиво...

Что теряешь с появлением денег? Журнал «Начало» перечисляет следующие блага жизни: дневной сон, дневной секс, одиночество, свобода общения, вера в людей, широкий кругозор. Ну, допустим, если стоишь у станка, у тебя тоже немного шансов на дневной сон и секс, да и возможность расширить кругозор не так уж велика. Единственное, что остается, – вера в людей.

Задолго до социалистов, со стародавних времен богатые на Руси стыдились того, что они богаты. Конечно, некоторые решали эту проблему: уходили в монастырь, а имущество нищим раздавали. Пожалуй, это слишком радикально. Другие просто помогали беднякам, богадельни строили. Интересно, что даже купцы не считали деньги главной ценностью. В современной России статус денег выше, чем во времена расцвета русского купечества. Деньги стали равняться силе, власти, независимости, ограниченной конечно же непредсказуемостью русской судьбы.

Режиссер Андрей Кончаловский справедливо считает, что столь значительной роли денег, как сегодня, в России не наблюдалось никогда: «При советской власти этого не было, и при царе не было. Деньги в России играют пока разрушающую роль в сознании людей. Поскольку у нас нет буржуазии, нет и этического отношения к деньгам. Несмотря на небоскребы, нефтепроводы и торговые центры, русские люди на самом деле все еще живут в эпоху глубокого феодализма, если говорить о культуре устройства общества».

Слово «буржуй» мы привыкли считать ругательным. Как и «мещанин». Хотя, в общем, что в этих словах плохого? «Мещанство подразумевало спокойное следование большинству – для ведения средней, умеренной жизни, – оно пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз», – писал Герман Гессе. Русской душе «умеренность» представлялась чем-то постыдным. Вот как герою бунинской «Жизни Арсеньева». Он вспоминает свой детский разговор с братом, который говорил: «Ты куда-нибудь поступишь, когда подрастешь, будешь служить, женишься, заведешь детей, кое-что скопишь, купишь домик, – и я вдруг так живо почувствовал весь ужас и всю низость подобного будущего, что разрыдался...»

«Страшнее Врангеля обывательский быт», – уверял Маяковский. Ну он-то, понятное дело, коммунист, и его позиция ясна.

Куда сильнее удивляет мнение капиталиста, одного из очень богатых людей современной России, владельца ресторанов «Пушкин» и «Турандот», Андрея Деллоса, который говорит о том, что мы все живем в невероятно скучное время и никто не поднимается выше мечты о собственном доме и автомобиле. Такие бескрылые мечты могут лишь удручать: разве это ценности? Бизнесмена огорчает «чудовищная мещанская сытость», приводит в отчаяние «время эгоистов».

«Очевидно, что человечество мельчает со страшной силой. Противно смотреть. Как-то без огонька, некрасиво загниваем», – сетует Деллос. Идейный упадок нашего времени он считает наказанием за сытость и предсказывает: рано или поздно будет взрыв. «И вот тогда... Ох, погуляем!» – восклицает бизнесмен. Смело, паренек, смело. А мы-то думали, что лишь тем, кому нечего терять, нужны великие потрясения... Сыты не все. Совсем не все.

Прямо скажем, русской душе кажется привлекательной эта тоска богатого человека по высшим идеалам, она напоминает нам о традициях русского купечества, которое финансировало искусство, в том числе и авангардное, в том числе и явно убыточное. Умные, просвещенные богачи мечтали о том, как бы облагородить человечество. Некоторые в своих мечтаниях доходили даже до того, что давали деньги на революцию. Не понимали, наверное, что из этого получится. Но очень хотели, чтобы скорее грянули взрыв и буря.

Деньги у нас и у них

На сайте, посвященном эмиграции в Канаду, подробно разъясняются правила обращения западного человека с деньгами. Надо сказать, это весьма и весьма отличается от того, к чему привыкли мы.

Прежде всего, на Западе маленьким детям с самого нежного возраста дают карманные деньги. Строго определенную сумму в месяц. За некоторые провинности сумма может быть уменьшена. У нас детям дают деньги «по настроению»: сегодня – много, завтра – вообще ничего. Или же не дают никогда. Зачем, дескать, детям деньги?

Вот, скажем, Марина Цветаева вспоминает про своих дедушек и брата Андрюшу: «Наш дедушка лучше. Наш привозит бананы – и всем. Дедушка Иловайский – только золотые – и только Андрюше – прямо в руки – даже как-то мимо руки – ничего не говоря и даже не глядя – и только в день рождения или на Рождество. Мама эти золотые у Андрюши сразу отбирает. "Августа Ивановна, вымойте Андрюше руки!" – "Но монет софсем нофенький!" – "Нет чистых денег". (Так это у нас, детей, и осталось: деньги – грязь)».

При этом маленькие детки там, на Западе, сразу привыкают часть денег откладывать. До трети всей суммы они доверяют копилке. Так же поступают и взрослые. Получив любой доход, они первым делом не менее одной десятой откладывают «на потом». Все траты тщательно планируются. Для непредвиденных расходов есть особая статья бюджета. Есть даже и такая статья – на капризы – сумасшедшие деньги – «mad money». Строго определенная сумма. Вот эти деньги можно потратить на всякие глупости – и ни копейки больше.

У нас, у русских – да что там, вы сами знаете, как у нас. После получки пируем и покупаем тряпочки красивые, кушанья вкусные, а потом неприятно удивлены: куда-то все богатства подевались? И как обидно! Надо одалживать у кого-нибудь до новой получки. Или наоборот – копим на что-нибудь, впроголодь сидим. Злимся на себя и весь белый свет. Потом срываемся и тратим крупную сумму на какую-нибудь прихоть. А затем угрызениями совести мучимся.

На Западе часть денег человек непременно отдает на благотворительность. Есть такая социальная традиция. Любой скромный труженик всегда помнит о том, что вокруг много людей, которые куда беднее.

Наш русский человек подает нищим в метро, и все же не без некоторого сомнения: известно, что попрошайничество является выгодным бизнесом, и многие нищие работают не на себя, а на хозяина, отдавая ему большую часть выручки. Что же касается того, чтобы отдавать деньги различным благотворительным фондам, мы, русские, этого делать не очень любим от недоверчивости своей. Нам кажется, что деньги присвоят себе сытые дяди и тети. Не будем сильно осуждать себя за подозрительность, слишком уж часто нас обманывали.

Кроме того, очень хорошим тоном на Западе считается участие в бесплатных работах на благо общества. У нас тоже было нечто вроде этого: студенты отправлялись «на картошку», школьники участвовали в субботниках. Но это в прошлом.

На Западе богатые люди не делают культа из одежды, одеваются иногда довольно скромно, иногда в дорогую, но неброскую одежду. Русский же – независимо от уровня своего дохода – любит щегольнуть. У нас невозможно по одной одежде определить, богат ты или беден. Мы можем потратить последнюю копейку на то, чтобы щеголять в обновках от известной фирмы.

Ироничные итальянцы отмечают, что русские слишком стараются смотреться как можно лучше. Непреодолимое желание выглядеть комильфо итальянцы называют забавным словом «фру-фру». Это, в отличие от врожденного вкуса и небрежной элегантности, вкус приобретенный, когда все так правильно, скучно, безупречно, что не к чему придраться.

«Они всегда в новом, – испуганно говорят итальянские бизнесмены о русских. – Человек приходит на переговоры в новом костюме, с новым портфелем, ручкой и телефоном. Через три месяца встречаемся – опять все новое. Еще через три – та же история. И мы не понимаем, кто он». Такой человек кажется выскочкой, потому что, если у человека старый добротный портфель, дорогие, удобные и ношеные вещи, это говорит о том, что его богатство пришло не вчера и уйдет не завтра.

Мы – люди крайностей. Иногда наши богатые люди одеваются по принципу, описанному Островским: «В рассуждении шляпок или салопов – не будем смотреть на разные дворянские приличия, а наденем какую чудней!» Смотрит народ – диву дается: у богатых свои причуды.

Кстати, о русских причудах. Михаил Пыляев в своей книге «Замечательные чудаки и оригиналы» пишет об удивительных богатых людях. Приводит, например, историю про торговца, который вышел из ресторана на улицу и обнаружил страшную грязь – только что прошедший дождь размыл дорогу. Тогда купец достал пачку ассигнаций и приказал устлать ими путь. По этому денежному ковру он и добрался до своих лошадей. Тот же человек проявлял чудеса экономии, обедая на две копейки в день и выгадывая каждый рубль. Когда касалось дела, он ничуть не уступал в практицизме немцу или англичанину.

Один из героев Достоевского мечтал: был бы он Гарун-аль-Рашидом, выходил на бы улицу в отрепье и смотрел на мир, поглощенный мелкими заботами, презирал бы его, понимая, что весь этот мир можно купить.

В русской реальности богатый человек мог переодеться в нищенский наряд и в таком виде разгуливать по Петербургу. Ему казалось забавным войти голодранцем в ювелирную лавку и требовать показать бриллианты. Ему, как правило, отказывали. И тут вдруг на глазах изумленных приказчиков он вынимал откуда-то из-под лохмотьев деньги и скупал драгоценности, стоившие целое состояние.

Истинно русской фигурой являлся купец, поджигавший банкноту, чтобы найти закатившуюся мелкую монету. Причуда? Причуда! Самодурство? Конечно же! И еще – исконно русское неверие в деньги-бумажки, плод дьявольского морока, который может развеяться в одно мгновение...

Социальная пропасть

Сколько ни питали наши власти надежду создать средний класс, все без толку. Бунин свидетельствует, что русские любят попрекать друг друга бедностью: «Черт! Тебе жрать нечего!» А в чеховской пьесе «Чайка» мама кричит своему родному сыну: «Оборвыш!» В то же время многие из нас любят прибедняться, потому что боятся чужой зависти и недоброжелательства. Есть немало социальных групп, где быть благополучным как-то некрасиво. К примеру, творческие работники: лучше прибедняться, чем признавать, что все в жизни удачно складывается. Все порядочные люди бедствуют, а ты почему нет?

Организация экономического сотрудничества подсчитала, во сколько же раз разнятся доходы богатых и бедных в России. Оказалось – в шестнадцать раз! Разумеется, речь идет не о самых богатых и не о самых бедных. Так вот, в шестнадцать раз – это очень много, очень большой разрыв. Это больше, чем во всех странах Европы и Америки.

После этого ничуть не удивляют результаты исследования, которое проводилось на тему «Богатые и бедные в современной России» Институтом комплексных социальных исследований РАН. Был задан вопрос: между кем в современной России существуют наиболее серьезные противоречия? И вот что выяснилось. Остались позади властные группировки, чиновники и граждане, православные и мусульмане, русские и нерусские. На первое место вышло другое: 44 % россиян сказали, что самые серьезные противоречия между богатыми и бедными.

В то же время на прямой вопрос «Как вы относитесь к людям, которые разбогатели за последние годы?» основная масса опрошенных ответила, что не лучше и не хуже, чем ко всем остальным. При этом у четверти россиян они вызывают различные положительные чувства и у такой же доли населения – отрицательные. И хотя среди наиболее бедной части россиян отношение к богатым несколько хуже, чем у других, и среди них около 40 % относятся к ним не хуже и не лучше, чем к остальным, а четверть даже полагает, что качества людей не зависят от степени их материальной обеспеченности. Впрочем, надо заметить, что более трети бедных испытывают к богатым негативные чувства.

Уж не кривили ли душой респонденты? Не нужно быть социологом, чтобы убедиться: недолюбливают у нас богатых. Только вот надо разобраться – за что.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ТОЩИЕ ИДЕИ О ЖИРНЫХ ДЕНЬГАХ

Есть печальные вещи в России, которые лучше просто перечислить по пунктам, а каждый из нас уж сам добавит соответствующие прилагательные. И глаголы. И существительные.

К самым печальным вещам относятся деньги, деньги, деньги.

Деньги – это главная песня о Родине последних десятилетий.

Эта песня исполняется со всезнающим глумливым прищуром.

Всем хочется денег. По разным причинам. По одной причине: для независимости. Чтобы стать свободными. Свободными от материальных забот. От циничных начальников. От уродства нашей жизни.

С этим понятно.

Не очень понятно другое. Свободными для? Для чего? Вот тут возникают проблемы.

Тезис. На все вопросы можно найти ответы.

Антитезис. Не на все вопросы нужно находить ответы.

Поговорим о трепетном. Любовь не только дает по башке, но еще и ослепляет. Любовь к деньгам гарантированно сносит башку и делает слепым.

Никого нельзя считать безнадежным, даже нас, русских людей.

Родители, видимо начитавшись книжек для родителей, неустанно твердят и заставляют своих детей повторять урок: «Не лги... не укради...» С такой теоретической подготовкой трудно перейти к практике отечественной жизни. По всей вероятности, родители имели в виду что-то другое: «Не лги папе... не укради из бабушкиной сумочки...» Но получилось у них на славу бестолково.

Многие из нас не хотят лгать, и воровать как-то стыдно.

Если человек не обогатился, ему очень трудно определить, чего он на самом деле стоит: слишком велико расхождение между завышенными оценками его мамы и ежедневно доказываемой обществом репутацией ничтожества.

Ну и что такого, что мы не богатые?! Не расстраивайтесь. Испробовали почти все средства – вкладывали в акции, держали деньги в банках, скупали все что ни попадя, надеясь, что на оставшуюся жизнь хватит. И что? Повторим, не расстраивайтесь. По крайней мере, теперь мы знаем девяносто девять путей, какими не надо идти. Осталось постигнуть всего один процент. Да уже сил нет.

В XXI веке концепция нашей власти умещается в шесть букв: д-е-н-ь-г-и. Обогащение как тип деятельности требует стратегического мышления и безупречной организации.

Ах, Россия-матушка, любительница крайностей! Как ты любишь дефолты, как обожаешь ты людей своих обесценивать, переводя из категории ценного имущества в какой-нибудь нежилой фонд. Или как там у тебя?!

Есть чрезвычайно тощие идеи и очень жалкие иллюзии относительно такой вещи, как деньги. Всякий раз, когда наш человек жалуется на то, что денег нет, он говорит о том, что денег нет на поездку в Египет всей семьей, на иномарку-трехлеточку, то есть речь идет о конкретных суммах, которые даже можно представить в виде чего-либо. А вот когда государство ссылается на недостаток денег это означает, что оно смотрит на мир сквозь искажающую оптику абстракций. Сущность вещей здесь иная, не представляемая в виде машины или поездки в Египет всем государством. Склады забиты конфетами, мясом, молоком и телевизорами. На складах всего в достатке. Чего недостает? Денег! Этих абстрактных единиц измерения конфет, мяса, молока и телевизоров. А нам говорят: дефицит бюджета. Кто он такой, этот бюджет? Что же тогда происходит? Чтобы понять, нужно обратиться к комментарию одного классного парня: «Это все равно как если бы женщина-сладкоежка лила слезы по поводу того, что не может испечь торт, потому что у нее-де нет граммов. То есть у нее в наличии имеются масло, мука, яйца, молоко и сахар. Вот только нет граммов и щепоток. Безумное наследство, завещанное нам деньгами, состоит в том, что мы ставим арифметику, используемую для измерения вещей, выше, чем сами вещи».

Слово «деньги» почти всегда в России считалось нецензурным. Романтическая словесность сделала все, чтобы дискредитировать презренный металл, обязательно презренный. Конечно же куда приятней наблюдать за красивыми творческими муками, за тем, как человек отстаивает свои эстетические принципы, в него верит красивая женщина, он сдуру экспериментирует, рвется, художествует, а потом этот человек однажды просыпается знаменитым.

О тех, кто не засыпал или не проснулся, литература как-то и не хочет рассказывать. А что о них говорить? Старался, искал, творил. Не получилось! Не вышло! Не выгорело! Потому что настоящий художник ни за что на свете не станет создавать картины лишь затем, чтобы разжиться наличностью. Заниматься искусством ради денег или – что почти то же самое – жить ради денег претит русскому писательскому сердцу. О, этот извечный конфликт между жизнью и искусством.

Отечественная литература никогда не хотела принимать очевидное – каждый второй прохожий на улице – это несостоявшийся супруг той или иной музы. Вот этот прохожий некогда подавал надежды, но жизненные обстоятельства... Вон тот паренек – как на скрипочке играл, но жизнь заставила торговать печеньем. А эта дама – какие стихи писала, а потом стала лечиться от аллергии на одиночество.

Кому-то не хватило силы воли, кому-то – многочасовых упражнений, кому-то – понимающих родственников, кому-то – настойчивости и целеустремленности. Теперь бутылка их жизни оклеена пустыми фантазиями и тайным разочарованием.

Так было. Такая мифология уже больше не живет. Здравствует иной стандарт социальной мечты – будь богатым. Скоренько обучись силовым упражнениям, обрети настойчивость, стань целеустремленным. И будешь богат. Вот она – идея современной России: обогащение как новый тип творчества. Деньги – не какая-нибудь тебе муза-вертихвостка.

Можно ли ожидать прилежного поведения от человека, читающего книги «Как разбогатеть за полчаса»? Такая книжка за три минуты обучит этике современного бизнеса, главная заповедь которой: грабь и властвуй.

Только помни... Помни анекдотическое объявление: «За ошибки и опечатки, допущенные в предыдущем издании брошюры "Твой первый парашют", автор приносит извинения читателям и выражает соболезнования их семьям».

Так вот, за ошибки, даже не твои ошибки, никто не захочет отвечать. Сам виноват. Никто, даже самый мудрый из всех мудрецов, даже самый хитрый из всех лгунов, не сделает за тебя то, что способен сделать только ты и никто другой – решать самому, как быть, что делать, что предпочесть. Как ничего не сделают за тебя деньги – эта грозная молчаливая сила, которая притаилась где-то в недрах тысяч и тысяч банков.

Твоя задача не допустить, ни при каких условиях не допустить, чтобы пошлость стала нормой, а выгода восторжествовала над справедливостью.

Кстати, парень, об отказе от денег никто не говорит.

Это лишь подсказка.

А теперь ответ.

Ответить на все твои вопросы – все равно что пытаться изобрести универсальное средство от безденежья.

Россия богатых. Россия бедных

Начнем с гордой здравицы: русская земля богата, обильна, плодородна. А. К. Толстой не возражает, однако придерживается следующего мнения: «Земля наша богата, порядка только нет». Под этими строками хочется подписаться многим русским.

Богатство Руси с удовольствием описывали многочисленные путешественники. «А на Руси, по Божией воле, все люди, как самые бедные, так и самые богатые, едят ржаной хлеб, и рыбу, и мясо. Так что крестьянам и бедным рукодельцам живется на Руси намного лучше, нежели во многих местах Греческой, Испанской и других подобных земель, в которых кое-где мясо, а кое-где рыба слишком дороги, а дрова продаются на вес, и люди, живущие в этих теплых странах, в зимнее время от мороза страдают больше, чем страдают жители Руси. Ибо там спят в студеных избах без печей и без огня, а здесь живут в топленых избах, – пишет в XVII веке хорват Юрий Крижанич. – Русская земля по сравнению с Польской, Литовской и Шведской землями и Белой Русью гораздо плодороднее и урожайнее. Растут на Руси большие и хорошие огородные овощи – капуста, редька, свекла, лук, репа и иное. Индейские и домашние куры и яйца в Москве крупнее и вкуснее, нежели в упомянутых выше странах. Хлеб, действительно, на Руси сельские и прочие простые люди едят намного лучший и больше, нежели в Литве, в Польской да Шведской землях. Рыба также добывается в изобилии».

Ему вторит Адам Олеарий: «Вообще по всей России, вследствие плодородной почвы, провиант очень дешев, 2 копейки за курицу, 9 яиц получали мы за копейку».

«Кто не был в Москве, тому покажется невероятным, какое там обилие жизненных припасов, которые бы сделали честь самому роскошному столу. В этой большей частью лесной и болотистой стране солнце так благоприятствует плодородию, что, посеяв в конце мая, в июле уже собирают богатую жатву», – писал Адольф Лизек, австрийский дипломат XVII века. «Земля плодородна. Изобилует скотом, хлебом, медом. В большом почете у них соболиные меха, которые из отдаленных областей Московии вывозятся за огромную цену к нам для отделки одежды знатных людей» – это слова Паоло Кампани, итальянского дипломата XVI века.

Да и сегодня, вроде, все неплохо. Помните, как в школе на географии мы рисовали карты со всякими там значками, какие полезные ископаемые добываются в России. Богаты через край... И в страшном сне нам не приводится так экономить воду, как это делают жители, скажем, Британских островов. Откуда же в нашей благодатной стране бедные люди?

Как ни удивительно, есть и другое мнение: земля наша отнюдь не богата, напротив – бедна до ужаса! Это легко признать, наблюдая за русским крестьянином. Вспоминаются хрестоматийные строки Тютчева: «Эти бедные селенья, эта скудная природа». Не забудем и Блока: «Россия! Нищая Россия!». И Есенина:

...Покосившаяся избенка,
Плач овцы, и хвостом на ветру
Машет тощая лошаденка,
Заглядевшись в неласковый пруд...

Причем, что интересно, поэты пишут о любви к этой нищете.

Вот и Борис Башилов, писатель русского зарубежья, считает, что государство Московское не имело никаких естественных богатств, если не считать леса. Отсюда, дескать, и наша экономическая отсталость: «Трудно стать богатыми на земле, половина которой находится в полосе вечной мерзлоты, а остальная часть – в районе вечных нашествий извне».

Поневоле пришлось России выработать целую философию бедности, и знаменитая русская смекалка – одна из форм приспособления к нищете: как известно, «голь на выдумки хитра».

Русским и в прежние века была свойственна идеализация бедности, восприятие ее как блага. Сегодня нам непросто это понять, но для православной веры это более чем естественно. Вот взгляд на бедность Бориса Башилова: «Источник смирения, источник высоких даров, несущий в себе много блага и никакого зла, кроме физического, воспитательница духовных сил народа, знак его избранничества». Писатель считает, что «Россия действительно оказалась способной быть прекрасной в рубище».

Голод, болезни, смерть... Разве этого зла мало?

Историк С. Прокопович называл климат России одним из худших для земледелия на земном шаре. Выходит, никак мы не виноваты, вовсе мы не лентяи, просто наша бедность – результат географического положения. Историки также не забывают, что центральные области России бедны ископаемыми богатствами.

В то же время в документальных фильмах и телепередачах приходится слышать, как говорят о том, что до революции Россия была главным экспортером зерна в мире. Да, она много экспортировала. Но какой ценой?

В 1880 году известный агроном и публицист Александр Николаевич Энгельгардт писал: «Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не станут есть всякую дрянь. Лучшую, чистую рожь мы пережигаем на вино, а самую что ни на есть плохую рожь, с пухом, костерем, сивцом и всяким отбоем, получаемым при очистке ржи для винокурен, – вот это ест уж мужик. Но мало того, что мужик ест самый худший хлеб, он еще недоедает. Если довольно хлеба в деревнях – едят по три раза; стало в хлебе умачение, хлебы коротки – едят по два раза, налегают больше на яровину, картофель, конопляную жмаку в хлеб прибавляют. Конечно, желудок набит, но от плохой пищи народ худеет, болеет, ребята растут туже, совершенно подобно тому, как бывает с дурносодержимым скотом...»

Энгельгардт с болью вопрошает: «Имеют ли дети русского земледельца такую пишу, какая им нужна?» Ответ очевиден: «Нет, нет и нет. Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. Смертность детей куда больше, чем смертность телят, и если бы у хозяина, имеющего хороший скот, смертность телят была так же велика, как смертность детей у мужика, то хозяйничать было бы невозможно. А мы хотим конкурировать с американцами, когда нашим детям нет белого хлеба даже в соску? Если бы матери питались лучше, если бы наша пшеница, которую ест немец, оставалась дома, то и дети росли бы лучше и не было бы такой смертности, не свирепствовали бы все эти тифы, скарлатины, дифтериты. Продавая немцу нашу пшеницу, мы продаем кровь нашу, то есть мужицких детей».

Эти печальные мысли разделял монархист, один из ведущих сотрудников крупнейшей консервативной газеты «Новое время» Михаил Осипович Меньшиков: «Перестанемте, господа, обманывать себя и хитрить с действительностью! Неужели такие чисто зоологические обстоятельства, как недостаток питания, одежды, топлива и элементарной культуры у русского простонародья ничего не значат? Но они отражаются крайне выразительно на захудании человеческого типа в Великороссии, Белоруссии и Малороссии. Именно зоологическая единица – русский человек во множестве мест охвачен измельчанием и вырождением, которое заставило на нашей памяти дважды понижать норму при приеме новобранцев на службу. Еще сто с небольшим лет назад самая высокорослая армия в Европе (суворовские "чудо-богатыри"), – теперешняя русская армия уже самая низкорослая. И ужасающий процент рекрутов приходится браковать для службы. Неужели этот "зоологический" факт ничего не значит? Неужели ничего не значит наша постыдная, нигде в свете не встречаемая детская смертность, при которой огромное большинство живой народной массы не доживает до трети человеческого века?»

Вот отповедь еще одного заядлого монархиста, Ивана Солоневича: «Таким образом, староэмигрантские песенки о России как о стране, в которой реки из шампанского текли в берегах из паюсной икры, являются кустарно обработанной фальшивкой: да, были и шампанское и икра, но меньше чем для одного процента населения страны. Основная масса этого населения жила на нищенском уровне».

А как обстоят дела сегодня? Неважно обстоят дела. Очень неважно. Не беда, говорят современные политтехнологи и аналитики, ведь через 40 лет Россия станет богатой страной. Небогатый русский народ печалится: «Жаль, что нас уже не будет». Следует ответ: «Не «жаль», а «потому что».

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

КАК ПЕРЕСТАТЬ БЕСПОКОИТЬСЯ И НАЧАТЬ СТРАДАТЬ

Легко наблюдать за китайцами, такое ощущение, что они на одном станке сработаны со своим женьшенем и карате. Сложно наблюдать за русскими. Ни женьшеня тебе. Ни карате. Зато сколько метафизики!

Цитата из путеводителя по социальной мифологии: «Каждый сможет быть богатым». Это самая отъявленная ложь. И стала ложью еще тогда, когда кто-то первым произнес эту пропагандистскую глупость, а тем более лицемерно говорить такое в современной России. Доказано специалистами, что лишь 4 % населения любой страны имеет склонность к предпринимательству. Тогда надо отредактировать прозвучавший тезис: «Четыре процента населения России могут быть богатыми».

А теперь пришла пора рассказать историю про парня, пытавшегося разбогатеть, ремонтируя велосипеды. Кстати, вот и вся история.

Сегодня мы должны поклоняться не героям, а деньгам. Если есть деньги, можно сделаться кем угодно. Дайте нам денег – и все мы станем героями.

Деньги оказываются слишком подавляющими для людей, которые воспитаны с привычкой к самопожертвованию.

Возникают, роятся, не дают успокоиться нерешаемые зачумленные вопросы: «Кому отпущена вся квота социальной любви? Стоит ли справляться в расчетных таблицах? Существует ли рай для честных людей? Действительно ли ад вымощен для тех, кто ограбил Родину?»

Выписка из финансового меню нашего человека: сплошная невразумительность.

Лет двадцать назад всем нам говорили, что каждый человек может достичь высот коммерческого счастья, если захочет. Слово «конверсия» касалось не только заводов, но и отдельного человека. Выпускал завод ракеты, теперь – сковородки. Учился человек на искусствоведа, теперь иди-ка поторгуй ширпотребом.

Сегодня подобные призывы смотрятся, как черный юмор, как устаревший и исполненный излишней патетики тупик социальной мысли. Но мы-то все относились к ним излишне серьезно. Заводы выпускали ширпотреб, искусствоведы торговали сковородками.

Есть такой анекдот. «Спрашивают директора завода: "Что вы выпускаете?" – "Миллион глиняных свистулек в год". – "А что с ними делаете?" – "Меняем на баранов в Казахстане, потом баранов на моторы в Эстонии, потом продаем моторы и покупаем в Китае глину для свистулек"».

Так получилось и у нас. Искусствоведы продавали сковородки, чтобы купить любимую русскую книгу «Как перестать беспокоиться и начать страдать».

Самые серьезные перемены в характере, в жизни всегда происходят незаметно: ты думаешь, что еще плывешь, хотя на самом деле уже идешь ко дну. Тебе кажется, еще чуть – и ты схватишь удачу за хвост. Но ты засыпаешь перед телевизором рядом с пустыми пачками от чипсов. Ты физически ощущаешь, как жизнь уходит, проскальзывает мимо, и ничего не можешь сделать. Постепенно ты свыкаешься с мыслью, что тебе всего достаточно, всего хватает. Обстоятельства как-то не хотят складываться.

Только сила воли служит единственной защитой от отчаяния. Да где ж ее взять, эту силу воли? А вот с отчаянием – завались.

Раньше ты умел хорошо разграничивать правду и похоть, обман и гнев, раньше в случае необходимости умел смешивать их. Теперь с трудом разграничиваешь день и ночь.

Мужчина однажды берет и припрятывает подальше свою душу – это лысое чучело непонятно какого животного с унылыми глазками-пуговками.

Стать богатым для свободы – то, что не случилось, но о чем мечталось! То, чего не стало, но о чем мечталось! Все это уже никогда не повторится и уйдет в никуда. То, чего не могло быть, не было ничем, станет поводом для слез о неисполненном. О свободе. О свободе, которую могут заработать только 4 % населения.

Новые русские

Конечно, радует, что у нас в стране становится все больше богатых. По данным Института комплексных социологических исследований, таких сегодня – около 5 % населения (до 7 миллионов человек – с членами семей). Их ежемесячный доход – в среднем не менее 40 тысяч рублей на члена семьи. О! Это у нас называется богатыми! Подавляющее большинство богатых сосредоточено в столицах и крупных городах. У них есть значительные денежные накопления, более 70 % из них сделали за последние три года дорогостоящие покупки (квартира, машина, мебель), почти все пользуются платными медицинскими услугами, дорогостоящим образованием, около половины съездили за границу. Более 60 % богатых за минувшие три года улучшили свои жилищные условия, тогда как по населению в целом эта доля – менее 14 %.

Современные российские богатые – это главным образом предприниматели, руководители, в том числе высокопоставленные чиновники, лица свободных профессий (адвокаты, нотариусы и т. д.). Средний возраст – 33 года. В их семьях намного меньше пенсионеров и иждивенцев, чем в семьях бедных (а не в этом ли секрет их преуспеяния? пожалуй). Они хорошо образованы (среди богатых в 3,5 раза больше имеющих ученые степени и высшее образование, чем среди бедных), почти у всех дома есть компьютер (и лишь у 8 % бедных). Богатые регулярно посещают бары, рестораны, кино, концерты, выставки, музеи, ездят на курорты. Богатые верят в себя, свои способности и связывают свое будущее прежде всего с собственными усилиями.

Вообще-то портрет довольно симпатичный. И довольно сильно отличается от портрета тупого нувориша, каким часто изображается новый богатый в российском кинематографе.

А каковы богатые в массовом сознании россиян? По данным социологических опросов, это стремящиеся к власти энергичные и инициативные люди, довольно жадные к деньгам, безразличные к судьбе своей страны и не слишком порядочные, при этом образованные, отличающиеся профессионализмом и трудолюбием. Как видим, особой симпатии этот портрет не вызывает, но и классовой ненависти тоже не пробуждает, особенно если учесть, что «не в деньгах счастье» и «богатством ума не купишь», зато расплачиваться за богатство приходится достаточно дорого – душевным спокойствием, да и ненадежно в России никакое богатство.

Понятие «новые русские» прочно вошло в наш обиход за последние два десятилетия. Поначалу они характеризовались как «вульгарно богатые люди», которые считают шиком потратить как можно больше. В России сегодняшней показывать, что ты богат, не считается неприличным, напротив, это принято. Человек, имеющий деньги, должен в какой-то мере демонстрировать себя через материальные символы: дорогие автомобили, эксклюзивные часы, престижное жилье.

Здесь присутствует наш русский парадокс. Кичливые богатые должны смириться с тем, что их недолюбливают, что они подвергаются постоянным насмешкам. Они хотят вызывать зависть – и вызывают, хотя она идет рука об руку с неприязнью.

Стереотипные представления о «новых русских» примерно таковы: у них очень много денег, так что девать их прямо-таки некуда. Им очень хочется продемонстрировать свою «крутизну» перед окружающими. В то же время, «нового русского», по всеобщему мнению, вслед за быстрым возвышением может ждать быстрый крах.

Народное мнение о «новых русских» выражено в многочисленных анекдотах, где изображаются такие их черты, как бессмысленная расточительность, тупость, глупость, необразованность, стремление к показухе, пускать пыль в глаза. Но не все так плохо: иногда показаны и широта души, наивность, щедрость, желание облагодетельствовать мир.

Легкий заработок предполагает быструю трату. Это, похоже, чисто русское выражение: «Деньги карман жгут». Ну, словом, по Островскому: бешеные деньги – те, что никак в руках не удержишь.

Были ли нувориши в старой России? Безусловно. Наиболее яркий тип – внезапно разбогатевший купец Хлынов («Горячее сердце» Островского). Идея красиво потратить деньги становится настоящей проблемой. Хлынов решает эту хлопоту с фантазией... «Он теперь на даче живет, в роще своей. И чего-чего только у него нет! В саду беседок, фонтанов наделал; песельники свои; каждый праздник полковая музыка играет; лодки разные завел и гребцов в бархатные кафтаны нарядил. Сидит все на балконе без сюртука, а медали все навешаны, и сутра пьет шампанское. Круг дому народ толпится, все на него удивляются. А когда народ в сад велит пустить, поглядеть все диковины, и тогда уж в саду дорожки шампанским поливают. Рай, а не житье!» В девяностые годы описание хлыновской жизни вызывало смех в зрительном зале – слишком явными были ассоциации с «новыми русскими», закатывающими дорогие безвкусные праздники в своих новеньких загородных резиденциях, прозванных в народе «ткацкими домиками».

Сегодняшние богатые задумываются о том, чтобы соединить богатство с внутренней свободой, когда человеку не нужно ничего доказывать окружающим и самому себе, когда не нужно подчеркивать каждой деталью: да, я богат, а значит, силен, завидуйте, уважайте, трепещите. В качестве философии повседневности начинают выдвигать «простую роскошь», в которую входит свобода от дресс-кодов и от указаний моды. В этом и заключается подлинная независимость. Хотя бы от условностей...

Старые русские

А как же воспринимаются в современном российском самосознании бедные? Из опросов видно, что доминирующим отношением к бедности у россиян является сочувствие, что логично вытекает из согласия с поговоркой «Бедность – не порок, а несчастье».

Сочувствие и жалость как доминирующие в российском обществе чувства по отношению к бедным в немалой степени объясняются не только плачевным состоянием последних, но и тем, какими видят бедных россияне. Для основной массы наших сограждан бедные – это люди в основном добрые, терпеливые, совестливые, законопослушные и трудолюбивые. Впрочем, портрет бедных в массовом сознании очень заметно различается в зависимости от уровня доходов людей. И если для 40 % наименее обеспеченного населения страны главным качеством бедных выступает доброта, то для 20 % наиболее обеспеченных граждан – пассивность и инертность.

Бедных в России в пять раз больше. Половина из них имеет доходы на члена семьи в месяц не более 1500 рублей. Еще половина – не более 3000. Большинство бедных – жители средних и малых городов и сел. Ясно, что есть немалые различия и между регионами: во множестве из них чуть ли не все население подпадает под приведенные критерии бедности.

Средний возраст бедных – 47 лет. В среде бедных значительно больше многодетных, неполных семей, больше семей, в составе которых пенсионеры и инвалиды. В каждой четвертой бедной семье есть безработный или работающий на временной работе. У многих очень плохие жилищные условия, недостаток мебели, необходимых бытовых приборов. Свыше 80 % бедных имеют менее 25 квадратных метров общей площади на человека (в то время как свыше 70 % богатых живут в 3 – 4-комнатных квартирах либо имеют особняки). Только 7 % из числа бедных имеет хоть какие-то сбережения, у 40 % бедных семей долги, в том числе по коммунальным платежам, стоимость которых за минувшие два года выросла по стране вдвое.

Бедным практически недоступны платные медицинские услуги, престижное (и чаще всего платное) высшее образование. Половина бедных констатирует, что плохо питается, до 80 % бедных не имеет нормальных условий для отдыха.

Подавляющее большинство бедных – это пенсионеры, рабочие, безработные. Обычно это исполнители, от которых на работе почти ничего не зависит. Более 40 % бедных считает, что их работа бесперспективна, более 70 % отмечает низкий уровень оплаты труда и нерегулярность выплат. Бедные куда меньше внимания уделяют своему профессиональному росту, только 8 % (против 27 % у богатых) посвящает часть свободного времени самообразованию.

Каждый третий из числа бедных практически смирился с такой жизнью и не верит, что в состоянии что-либо изменить. Только около 5 % бедных признали, что их жизнь в целом складывается хорошо (против 72 % у богатых). ИКСИ подытоживает: «Две трети бедных постоянно испытывают ощущение несправедливости всего происходящего вокруг, более половины часто ощущают, что так дальше жить нельзя – и одновременно собственную беспомощность из-за невозможности повлиять на происходящее».

Даже слепой и глухой будет шокирован российскими социальными контрастами: «Все, что есть отвратительного, бедного и грязного, в Москве отвратительнее, беднее и грязнее, чем можно себе представить». Одну из отечественных журналисток, как и всех европейцев, весьма удивляет факт, что «в России не существует никакой социальной поддержки». Она печалится: «Я сознаю, что живу в изобилии бок о бок с обнищавшими людьми». К сознанию несправедливости русский человек быстро привыкает. Как и к своей бедности. Незащищенности. Невостребованности. Тот, кому приходится бороться за выживание, не испытывает чувства солидарности с отверженными. Он считает их неудачниками, жертвами жестокого мира, недостаточно твердыми и не особенно упорными в борьбе с обстоятельствами.

На сайте «Эхо Москвы» радиослушателям был задан вопрос «Почему в России так много бедных?» На первом месте оказалась группа, из ответов представителей которой следовало, что в этом виноваты богатые; 54 % проголосовали за два варианта: «Потому что богатым не выгодно, чтобы бедных становилось меньше», а самый популярный ответ – «Потому что все экономические ресурсы страны оказались в руках у очень небольшой части населения»; 20 % проголосовавших обвиняют государство, которое проводит неверную политику, не выполняет своих обязательств. На третьем месте – группа тех, кто обвиняет самих бедных в том, что они такие несчастные. 16 % голосовавших выбрали варианты ответа: «Потому что бедные не предпринимают усилий, чтобы изменить свое положение», «Потому что бедные смирились со своим положением»; 9 % ответивших сказали, что, вне зависимости от экономической и политической ситуации, в России всегда будет много бедных.

Вот такие мы пессимисты. Впрочем, наш коллективный исторический опыт пока говорит о том, что мы правы.

Почитаем немного, что говорили о бедности русские классики. Одним из самых больших экспертов в этой области был А. Н. Островский. Вот горький монолог девушки Лизы из пьесы «В чудом пиру похмелье»: «Уж я не говорю об деньгах, не говорю о том, что за наши труды нам платят мало, хоть бы уважение-то нам за наш честный труд оказывали, так и этого нет. А всего мне обиднее, что смеются над папашей. Он, точно, немного странен, да ведь он всю жизнь провел за книгами, его можно извинить. И что в этом смешного, что человек ходит в старой шинели, в старой шляпе? А у нас такая сторона, чуть не в глаза хохочут. Конечно, это невежество, с образованием это пройдет, а все-таки тяжело. Вот вчера, как я шла из церкви, какие-то молодые купцы вслух смеялись над моим салопом. Где же я лучше возьму? Ты же приносишь людям пользу почти бескорыстно, тебя же презирают».

Еще одна бедная героиня – из «Пучины»: «Я девушка молодая, а взгляните, что на мне! Мне стыдно на улицу выйти. Я не хочу рядиться, мне хоть бедное платье, да чтоб оно было чисто, ново, по мне сшито. Я хороша собой, молода – это уж ведь мое; мне хочется, чтобы и люди видели, что я хорошенькая, а у меня сердце замирает, как я начну надевать эти лохмотья: я только себя уродую (плачет)».

А вот бедняк Корпелов из пьесы «Трудовой хлеб» отвечает на реплику «Ах, как он беден! Боже мой, как он беден!»: «Всякому свое, милый stultus: нам ум, а тебе деньги; к нам люди ходят ума занять, а к тебе – денег». Деньги противопоставляются не только уму, но и внутреннему благородству: «Ты думаешь, что кто беден, тот и попрошайка, что всякому можно подавать милостыню. Ошибся, милый... Да я... я... я не хочу быть богатым, мне так лучше. Ты вот и с деньгами, да не умел сберечь благородства; а я мерз, зяб, голодал, а все-таки джентльмен перед тобой. Приди ко мне, я и приму тебя учтивее и угощу честней своим трудовым хлебом! А если тебе нужда будет, так последним поделюсь. Прощай». Вот она, гордая отповедь честного бедняка. И все же есть у Островского и еще более горькие истины о нищете. «А что есть хуже бедности?» – «Просить, побираться, вот что хуже бедности». – «А это, милостивый государь не хуже бедности, это сама бедность-то и есть. Сначала просить, а потом воровать».

С проблемой бедности драматург был знаком не понаслышке: как ни удивительно, Островский едва сводил концы с концами. Он был одним из самых низкооплачиваемых литераторов своего времени. Прочтите этот крик души: «Везде драматическое искусство считается высоким искусством, везде участь талантливого драматического писателя завидна, а у нас известный драматический писатель, с успехом трудившийся всю жизнь, должен чувствовать только позднее и бесплодное раскаянье в том, что в молодости слепо поверил своему призванию и пренебрег другими, более выгодными занятиями, – и выносить укоры совести за то, что бросил детей в жертву нищете...»

Достоевский в «Бедных людях», «Униженных и оскорбленных», «Преступлении и наказании» писал о мешающей человеческому достоинству нищете, с которой был обручен. Тесные комнаты. Поношенная одежда. Насмешки грубых людей. Самое ужасное в бедности, по мнению русских писателей, то, что она входит в противоречие с человеческой гордостью, отчего возникают отчаянные и бесполезные попытки бедность скрыть, закамуфлировать свою беду. «Оно, знаете ли, родная моя, чаю не пить как-то стыдно; здесь все народ достаточный, так и стыдно. Ради чужих и пьешь его, Варенька, для вида, для тона; а по мне все равно, я не прихотлив», – уверяет герой «Бедных людей» Макар Девушкин.

Наше время в этом смысле принесло некоторые изменения. Бедные люди, по крайней мере, считают, что имеют право на громкие жалобы и возмущение. Если человек мало зарабатывает, это вовсе не означает, что он плохонький профессионал, часто случается и наоборот. К сожалению, наши работодатели недооценивают работников. Сейчас прозвучит мысль, очень правильная с точки зрения этики и сомнительная в аспекте социальной морали: «Зарабатывать мало не унизительно – позор падает на гада-эксплуататора». Пусть хоть некоторым успокоением для нас для всех прозвучат ободряющие – для всех нас небогатых русских, которых большинство, – слова Клеопатры Львовны Мамаевой из пьесы Островского «На всякого мудреца довольно простоты»: «Если вы видите, что умный человек дурно одет, едет на плохом извозчике, это вас не поражает, не колет вам глаз. Это так и надо, это идет к умному человеку».

Иначе говоря, если ты шикарно одет, едешь на боярском «бентли»... Кому это идет?

Солидные финансовые дядечки

Наше представление о бизнесмене, олигархе, купце основывается на стереотипах. Русская пословица гласит: «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Данное утверждение разделяется почти всеми нами: бизнесмены – мошенники по определению. Когда мы видим по телевизору олигарха, первая мысль: «Негодяй, мошенник, скалдырник». У американцев отношение к миллионерам и миллиардерам радикально другое: «Сколько ума, воли и фантазии понадобилось человеку, чтобы заработать такие нечеловеческие деньги!»

Все это, конечно, наивно, но объяснимо. Ну не любит русский человек олигархов. По опросу общественного мнения, на уровне ассоциаций понятие «олигарх» у подавляющего большинства населения (85 %) вызывает негативное отношение.

Это древнегреческое слово вошло в наш обиход не так уж давно. Термин «олигарх» стали использовать в России со второй половины 1990-х для обозначения узкого круга политически влиятельных крупнейших предпринимателей. В их число зачисляли глав крупнейших финансово-промышленных групп страны.

Из выступления президента Торгово-промышленной палаты РФ Евгения Примакова на заседании «Меркурий-клуба» 14 января 2008 года: «У нас олигархами становились те крупные бизнесмены, кто рвался к власти, внедрял своих людей на различные государственные посты, создавал и поддерживал коррупционную практику чиновничества». Чудовищно разбогатев в результате грабительских условий приватизации, эта группа в период президентства Ельцина, сращиваясь с госаппаратом, заняла особое положение в стране.

В СМИ тогда получил распространение иронический термин «семибанкирщина» как название группы из семи крупных представителей российского финансового бизнеса, игравших значительную политическую и экономическую роль, владевших СМИ и, как предполагается, неформально объединившихся, несмотря на внутреннее разногласия, с целью обеспечить переизбрание Б. Н. Ельцина на президентских выборах 1996 года.

Американский профессор Маршалл Голдман, автор книги Petrostate: Putin, Power, and the New Russia, ввел термин «силогарх» (от «силовик»), имея в виду экономическую модель общества, где значительные ресурсы контролируются выходцами из советских и российских спецслужб.

В конце февраля 2009 года политолог Дмитрий Орешкин говорил: «Олигархический капитализм, номенклатурный, если угодно, капитализм, по определению неэффективен. Он хорош, когда у тебя есть огромный поток нефтяного масла этого самого, которое добывается скважинами, и тебе его надо разделить. Раньше или позже, но механизм, основанный на делении готовых ресурсов, себя исчерпывает».

Американская газета New York Times 7 марта 2009 года писала, что российские олигархи вскоре могут лишиться своих огромных состояний: мировой финансово-экономический кризис грозит выбросить их на помойку истории. А что поделаешь? Вот и Рябушинский писал, что огромные состояния, нажитые русскими купцами, не оставались в руках у торговых династий на протяжении столетий: «Всегда было движение – коловращение. Богатые беднели, бедные богатели». Средний период процветания рода длился 70 лет. Так что финансовый крах – это еще не конец света.

Кстати, ошибались американцы. К марту 2010 года, после кризиса, число миллиардеров в России почти удвоилось: 62 против прошлогодних 32. Вот они, парадоксы. Кризис ударил по всем, кроме богатых. Вспомним анекдот, ходивший пару лет тому назад: «Папа, что такое кризис?» – «Сынок, не бойся, кризис коснется только очень богатых людей». – «А что будет с нами?» – «А нам просто капец».

Мы, русские, не жалеем олигархов. Мы почти автоматически причисляем их к миру криминала и, соответственно, признаем, что их ремесло связано с риском.

А что насчет русского патриархального честного купца, не связанного с криминалом?

Первый образ купца в русском фольклоре – былинный новгородский Садко. Он не совершает воинских подвигов, ему вменена в подвиг его торговая деятельность.

Переоценка своих сил, самонадеянность свойственны всем нашим богатырям, как воинам, так и торговцам. Однажды Садко на пиру похвастал, что скупит все товары в Новгороде. Действительно два дня Садко скупал все товары в гостином ряду, но на третий день, когда подвезли товары московские, Садко сознался, что ему не скупить товаров со всего свету белого. После этого Садко нагрузил товарами 30 кораблей и поехал торговать. По дороге корабли, несмотря на сильный ветер, вдруг остановились. Садко, догадываясь, что морской царь требует дани, бросил в море бочки с золотом, серебром и жемчугом, и напрасно. Тогда догадались, что царь морской требует живой головы. Жребий выпал на Садко, который, захватив с собою гусли, велел спустить себя в море на дубовой доске.

В палатах морского царя Садко разрешает спор царя с царицей о том, что на Руси дороже – золото или булат, и решает его в пользу булата. Вот так. Самый главный былинный купец признает, что в России военное дело важнее торгового.

В Древней Руси «гости» – крупные купцы Новгорода, Пскова, Твери, Москвы – торговали с другими городами и странами, объединялись в корпорации. Наиболее известной из них была «Ивановское сто» – купеческое братство во времена Новогородской республики при храме святого Иоанна Предтечи на Опоках в Новгороде. Они же: Новгородская первая гильдия, отсюда и пошло выражение купец первой гильдии, то есть купец высшего разряда. Братство это было первым среди всего новогородского купечества и имело особые права. Пять старост Гильдии вместе с тысяцким вершили суд во всех спорах заморских (иноземных) купцов с новгородцами.

Гильдия также была «палатой мер и весов» тех времен: ведало мерами веса – «вощаныя скальвы, медные пуды и гривенку рублевую» и длины – «ивановский локоть».

Со второй половины XIV века и до середины XVIII века «гости» – самые главные торговые люди – члены высшей привилегированной корпорации купцов. Каждый гость имел от царя жалованную грамоту и привилегии, в том числе свободный проезд за границу для торговли, подсудность непосредственно царю, льготы в уплате пошлин.

За «бесчестье» гостя по уложению 1649 года взимался штраф 50 руб. (за «бесчестье» крестьянина – 1 руб., посадского – 7 руб.) Все они были известны наперечет. В XVII веке в России было всего-то 20 – 30 человек гостей. В XVIII веке возникло сословие купечества, так называемое третье сословие – после дворянства и духовенства.

«Жалованная грамота городам» 1785 года определила сословные права и привилегии купечества. Купечество было освобождено от подушной подати, телесных наказаний, а его верхушка – и от рекрутчины. Купцы имели право свободного передвижения – так называемая паспортная льгота. Для поощрения купцов было введено почетное гражданство.

Лучшим купцам давали дворянство, однако вскоре торговые люди, потомки крестьян, перестали домогаться дворянства. Они поняли: лучше быть первым среди купцов, чем последним среди дворян.

Почитаем у Н. Рябушинского о том, что в старину составляло представление о купеческой чести. Старик фабрикант с полным убеждением в своей правоте говорил: «Много у меня грехов, но одно себе в заслугу ставлю: фабрику утвердил и дело развил, теперь 10 000 народу кормлю». Если работник уходил с фабрики по собственной воле, хозяин считал это бесчестьем для себя. С гордостью говорилось: «От меня не уходят».

Патриархальный русский купец испытывал перед Богом сознание вины за то, что недостаточно средств уделяет бедным. В исповеди были особые вопросы хозяевам – например, вовремя ли они платят работникам? Слуга знаменитого купца Морозова рассказывал, что старый хозяин у себя в моленной часами со слезами отмаливал грех штрафования. Причем был издан закон об обращении всех штрафных денег в особый капитал с назначением на нужды рабочих.

Пример Морозова показателен. Это был особый тип кающегося купца, который «у себя в моленной поклоны бил, каялся. Плакал, у Бога прощения за свою строгость просил, деньги нищим (тем же прогнанным пьяницам) раздавал; ясли, санатории для рабочих строил». Купеческая благотворительность поражала воображение. Интересно, как один и тот же постулат – «богатство дано Богом во временное пользование» – русских купцов подвигал на щедрость, а протестантских негоциантов – на скупость. Почти все купцы и практически каждый богатый мужчина в России жертвовали на нужды церкви, строили богадельни и сиротские дома, больницы и бесплатные столовые...

При этом даже такой апологет купечества, как Рябушинский, признавал, что уже в начале XX века появлялось все больше «рвачей», что тип совестливого патриархального купца ушел в прошлое.

Мамин-Сибиряк в романе «Хлеб» пишет о некоем Галактионе: «В нем мучительно умирал тот простой русский купец, который еще мог жалеть и себя и других и говорить о совести». Тем не менее и Галактион сдался духу времени: у него «начинала вырабатываться философия крупных капиталистов, а именно, что мир создан специально для них, а также для их же пользы существуют и другие людишки».

Предпринимательство начало срастаться с чиновничеством... Вот тогда, видимо, и начались все наши горькие беды.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

ДЕФИЦИТ ЛИЧНОСТИ И ИЗБЫТОК НАЛИЧНОСТИ

Читатель, придвинь книжку поближе, сейчас мы с помощью статистики объясним тебе, как можно из чисел делать новые числа, чтобы статистика пышно расцветала подобно бодлеровским цветам. Итак, вот она, бодлеровская статистика.

За последние 15 лет число миллионеров возросло более чем в три раза.

Все, не нужно больше статистики.

Если ты читаешь эти слова, значит, ты не миллионер.

Ты мечтал о том, чтобы все, как в телевизоре. Добротная патриархальная семья, счастливые дети, все вы пьете дерьмовый сок. На сок у тебя денег хватает. На лечение тестя не хватает. Тещу не разжалобить никакими подарками на Восьмое марта. Ей тоже всего не хватает. Что же, теперь получи, малыш, ниже пояса.

«Что теперь делать?» – задает наш человек очень русский вопрос. И очень по-русски отвечает: «Может, дождаться прихода луны и запеть серенаду?»

Нет, нужно подождать, пока рядом окажется новая идея жизни. А вот и серия фотографий «Воскрешение Лазаря» с автографами Лазаря. Но нужна классная идея. Вот и она. Человек хватает ее за руку и пытается ее поцеловать. Она вырывает руку.

– Я только что ее помыла, – говорит идея. – Не грусти, вот встретимся в другой жизни и обкашляем твои хлопоты.

Что-то с приветливыми идеями жизни у нас, русских, не выходит.

Про деньги говорят все без исключения – цыганки-прорицательницы, медведи в цирке, полубезумные бродяги на улице, телевизор о них – с утра до ночи. Нужно иметь волю и не иметь ушей, глаз, мозга, чтобы этих разговоров не слышать.

Обогащайся! Давай, парень, вперед! Обогащайся.

Ты, к примеру, работаешь врачом. На приеме в районной поликлинике люди толкаются, слоняются, слюнявятся, чихают, кричат и плачут, скандалят, злобствуют, хвалятся. Благослови, господи, общественное здравоохранение, мать его, которое быстро и настойчиво расправляется со стариками.

По ночам за тобой гонятся призраки рентгеновских аппаратов. А ТВ тебе говорит: обогащайся!

Человек мало что может, – это ты понял. Ты работаешь учителем. Учишь литературе, математике, балету или физике. Ты приходишь в класс, тешишь себя надеждой, что твои слова смогут что-то изменить. Кажется тебе, когда вокруг все кричат о деньгах, ты дерзко берешь за мощные стальные прутья реальности и попытаешься их раздвинуть – своими словами, своим творчеством. Наивный, жизнь каждый день тебе говорит об одном и том же: полемизировать с социальными мифами – так же бесполезно, как тянуть храм Василия Блаженного за угол.

Ты работаешь менеджером по продажам автомобилей. Каждую ночь тебе снятся кошмары. Холодный пот. Ты на Красной площади. Голый. Сердце замирает в груди и не бьется секунд, наверное, двадцать пять. Где-то на заднем плане смеются олигархи; в особняке напротив трепещут парчовые занавески; небо цвета гжельской лазури вдруг делается черным – это доллар падает в обнимку с рублем на грешную русскую землю. Тишина опустилась на мир мелкой пылью. По телу сверху вниз побежали мурашки. Нет, не мурашки, банковские процентные ставки. Ты просыпаешься и жалобно пукаешь от страха.

Как мы любим слова! Для русского человека слово подобно путеводной звезде. К примеру, русское слово «демократия». Как много в нем переплелось. Всего переплелось. Кстати, народ иронизирует: «Демократия – это возможность самим выбирать себе рабовладельцев».

Историк культуры Ирина Мурзак, размышляя об отечественной трактовке слова «демократия», доказывает, что в России под этим словом понимают все что угодно: и социальную справедливость, и торжество народа, – а на самом деле это всего «лишь способ организации власти, причем не универсальный. И вовсе не справедливый». Демократия по-русски должна учитывать множество входящих элементов.

Русская демократия порождает сверхэлиты. Плохо это или хорошо? Наверное, хорошо, потому хотя бы, что «для представителя сверхэлит, занявшего место Всевышнего, открывается безграничная возможность вершить правый суд, споспешествовать и вспомоществовать». На практике подобного не происходит. «Человек, возомнивший себя Богом, неожиданно для себя ставший Им, – делает философски неутешительный вывод И. Мурзак, – морально и психологически не успел справиться с масштабом мгновенно обретенных возможностей. Вместо того чтобы помогать государству обустраивать и культивировать людской мир вокруг себя, делать этот мир сносным или удобным, богатый человек обособляется. Генеральной идеей становится свобода нового феодала от окружающей его реальности. Ситуация в России начала XXI столетия доказала наивность постперестроечных деклараций, списанных из сборников афоризмов. Как часто вспоминались английские трюизмы про образование и газон: человек обязан получить три образования – деда, отца и свое собственное; газон должно подстригать не меньше трех поколений и т. д.». Эта мудрость «не учитывает современной динамики интенсивного обогащения российских сверхэлит. Подобной скорости обретения подобных богатств не знала ни одна историческая эпоха».

Время бежит, сменяются поколения, у новых русских, у тех, кто пережил 1990-е, уже выросли дети. Изменились стандарты, приоритеты и мифы.

Нувориши первого поколения любили вспоминать о нищей молодости, оставаясь злобными и скупыми, жестокими и кровожадными. Они долго привыкали к тому, чтобы делать пожертвования, и, собственно, не очень хорошо понимали, для чего нужны большие деньги. Анекдоты девяностых посмеивались над сотнями «мерсов» и прочими чудачествами братков.

Нынешнее поколение лучше осведомлено о возможностях, которые дают деньги. Ему куда интереснее использовать для достижения своих целей легальные пути. Они не прячут деньги в кубышки, не доверяя банкам, они сами скупают банки.

Бандиты девяностых воспринимали себя почти вне закона, вне общества, иногда даже испытывали чувство вины из-за неполноценности своего социального статуса. Наши современники предстают уже бизнесменами, защищающими и приумножающими наследный капитал.

Видит русский человек, что настало не его время и чувствует себя Лермонтовым на склоне лет. Уже сколько десятилетий минуло, а ты все так же пишешь себе – пишешь про тотальное одиночество и белеющий парус, а мода изменилась, разночинцам нужен Базаров, и Толстой во всех интервью называет тебя престарелым пижоном.

Жил-был человек, а потом огляделся – и видит, что у него все не так. Книжки читал про русскую старину, там все рассказывается, какие благородные богатеи отечество населяли – музеи строили, приюты, революцию спонсировали, чтобы всем всего одинаково было.

Оглядывается человек по сторонам – богатеев тонны, а вот со вспомоществованием у них как-то совсем не выходит. Значит, видимо, у нас богатеи современные – какие-то неправильные богатеи.

Все мы слышали избитую истину о том, что, мол, скорее верблюд пройдет в игольное ушко, чем богач попадет в Царствие Небесное. Ха-ха-ха! Какая устаревшая мысль. Конечно, можно сказать, что деньги служат всего лишь бумажной репрезентацией чьего-то раздутого косного «я», а вот Царствие Небесное, с другой стороны, олицетворяет собой полный отказ от личного «я». Конечно, можно сказать. Да кому интересно это выслушивать, когда вокруг такие образцы для подражания...

Время придумало новый тип русского человека: «покупатель всего». Он идет по жизни, будто скучающий режиссер, как по магазину, где на полках разложены футбольные клубы, яхты, выставочные залы, и на все имеет полное право. Главное, он знает, на какой полке что лежит, – подходит и берет.

У «покупателя всего» продается и покупается все. Но ему всегда чего-то не хватает. Он в любой момент готов вслед за Станиславским придурошно заорать «Не верю!». Он носится по рядам вселенского универмага в поисках специальных, скроенных по особому образцу религий, которые убедят его в существовании вечной жизни или, по крайней мере, придадут хоть какой-то смысл самим деньгам. Он не может без смыслов, потому что он к тому же идеалист, и нужно ему совсем немного: совершенство. Печально лишь то, что в понятие «совершенство» не укладывается девяносто девять процентов России.

Представитель среднего класса пытается расширить границы внутреннего мира и обезопасить сферу приватного, и здесь обнаруживается парадокс российской идентичности. Мы себя привыкли сравнивать со всеми, кто впереди, чтобы самим было приятно.

«Тюменская область похожа по размерам на Францию...

...больше на Францию она ничем не похожа».

Было бы идеально, если бы каждый человек пытался утешить себя самыми нелепыми способами, чтобы он, к примеру, говорил себе: «Твое личное горе – ничто в сравнении с катаклизмами мировой истории. Твои любовные печали – ничто в сравнении с падением ВВП России. Твой семейный бюджет – так, заусенец, рядом с долгом Отечества какому-нибудь западному сообществу и т. д.».

Ах, как все несправедливо. Надо что-то делать. Может успокоиться и примириться? Может написать «Муму-2»? С подтекстом типа: «Нет, я очень обижен, чтоб им, паскудам, стыдно стало, насыплю-ка я на голову побольше пепла».

Бродит человек по улицам, пытается собрать мысли в кучу и понять: как же это началось? когда же это закончится? В голове грохочет барабан. Во рту какая-то мерзость. Вокруг глаз мешки для этой мерзости. Сами глаза выпучиваются, как лампочки. Что же, есть чем освещать путь.

Вперед, наш человек, иди искать себя! Бонусом будет тебе бесплатный бигмак, если найдешь его в темноте призывов к обогащению.

Какие можно сделать выводы? Да никаких!

Хотя, может, парочку.

Вот первая мыслишка. Сегодня идея честной России стала чем-то вроде не то куклы, не то домашнего животного.

Произнеся такое, наш человек непременно устыдится, а потом вдруг открывает старую вожделенную мудрость, над постижением которой бились все физики, биологи и землепроходцы: «Мы выживаем, потому что притворяемся, что все в порядке!»

Поэтому, видимо, мы так любим произносить пышные слова о былом величие России. Или о ее светлом будущем.

Зимбабвийская коррупция в России

Международная организация Transparency International обнародовала очередной коррупционный рейтинг государств. Россия в нем оказалась на одном из худших мест в мире. Ежегодный рейтинг составляется на основе опросов экспертов и бизнесменов 180 стран мира. По итогам опросов вычисляются баллы так называемого индекса восприятия коррупции (ИВК). Чтобы быть признанной самой некоррумпированной, нужно набрать 10 баллов ИВК. Но таких стран попросту не оказалось. А высший балл в 9,4 пункта в этом году набрала Новая Зеландия, которая, таким образом, и стала считаться наименее взяткоемким государством мира. Россию с 2,2 балла поставили на 146-е из 180 возможных мест. Мы разделили его с Камеруном, Украиной, Эквадором, Кенией, Сьерра-Леоне и Зимбабве.

Если говорить в абсолютных цифрах, то специалисты Transparency International оценили рынок коррупции в России в 300 миллиардов долларов. Здесь же они отчасти объясняют причины этого: уровень коррупции в России заметно рванул вверх, и если два года назад средний размер бытовой взятки составлял 8 тысяч рублей, то сейчас он вырос до 27 тысяч...

Замучаешься цитировать и ссылаться, поэтому только факты: откаты в строительном бизнесе по подрядам Министерства обороны во время Первой чеченской войны доходили до 80 % от суммы договора. Откат – вид взятки организации должностному лицу, принимающему решение о расходовании денежных средств этой организации; уплачивается от суммы расходуемых средств. Впрочем, в современной России только самые малые дети нуждаются в пояснении, что такое откат.

По словам председателя Национального антикоррупционного комитета Кирилла Кабанова, в 2008 году объем коррупционного рынка в России составлял $ 350 млрд в год. Эта сумма превышает доходы федерального бюджета и достигает 27 % ВВП. По сравнению с 2006 годом, когда коррупционный оборот составил около $ 250 млрд, к 2008 году он увеличился почти в полтора раза. В Москве ежедневно отмывается 5 млрд рублей. По оценке Всемирного банка, среди 20 крупнейших по населению стран мира только в Нигерии и Бангладеш ситуация с коррупцией хуже, чем в России.

Как известно, когда историка и писателя Н. М. Карамзина спросили о том, как обстоят дела в России, он ответил кратко и исчерпывающе: «Воруют».

«Все кругом хапает, ворует, производит растраты, теряет даже сознание того, что свое и что чужое», – писал Петр Боборыкин в романе «Китай-город».

Повторим цитату Александра Дюма, который с интересом живописует русские нравы: «Сами русские рассказывают о неслыханном воровстве, совершенном администрацией. Особенно военной». Самое удивительное, по мнению француза, что все знают об этом воровстве: «Знают и воров, а все-таки воры продолжают воровать, и воровство становится все более явным.

Мы говорим здесь не о мелких кражах, состоящих в том, чтобы стащить платок, табакерку или часы. Мы говорим о тех огромных кражах, которые не только обогащают вора, но и придают ему благородство и которые хорошо воспитанные люди называют спекуляцией».

По уверению Дюма, в России выгоднее всего спекулировать крупным рогатым скотом. В подтверждение своих слов он рассказывает следующую историю.

Во время войны в 1853 году рота солдат шла из Нижнего Новгорода в Крым. Командовавший ею капитан получал 120 рублей в день на покупку быка в солдатский котел. Он купил быка в Нижнем. Каждый раз, когда кто-нибудь из высшего начальства встречал роту, командиру задавали один и тот же вопрос: «А что это за бык, капитан?» Следовал полный достоинства ответ: «Я купил этого быка сегодня утром. Вечером мои солдаты его съедят». И генерал или полковник говорили: «Очень хорошо, капитан».

Но как бы не так! Вечером капитан вел свою роту ужинать: солдаты ели какую-то дрянь, приправленную свечным салом. Дело кончилось тем, что бык прибыл в Крым живым и здоровым; он был жирнее всех солдат в роте, потому что во время похода он один наедался досыта. Мало того, он был в таком прекрасном состоянии, что, добравшись до Крыма, капитан продал его на треть дороже, чем этот бык ему стоил.

Во время всего пути капитан получал деньги на покупку быка на каждом переходе; всего он должен был купить 150 – 160 быков, так что неплохо нажился. И солдаты даже не думали жаловаться. Дюма поясняет: «Надо иметь в виду, что в России есть такое правило: подчиненный никогда не может быть прав перед своим начальником».

Англичанин Джайлс Флетчер рассказывал о том, что уже в XVI веке власть имущие вели себя по отношению к простому люду не по-божески: «Кроме податей, пошлин, конфискаций и других публичных взысканий, налагаемых царем, простой народ подвержен такому грабежу и таким поборам от дворян, разных властей и царских посыльных по делам общественным... что вам случается видеть целые деревни и города, в полмили или в целую милю длины, совершенно пустые, народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий...»

А страх перед произволом, как вы понимаете, отнюдь не способствует развитию мелкого бизнеса: «Чрезвычайные притеснения, которым подвержены бедные простолюдины, лишают их вовсе бодрости заниматься своими промыслами, ибо чем кто из них зажиточнее, тем в большей находится опасности не только лишиться своего имущества, но и самой жизни. Если же у кого и есть какая собственность, то старается он скрыть ее, сколько может, иногда отдавая в монастырь, а иногда зарывая в землю и в лесу, как обыкновенно делают при нашествии неприятельском. Этот страх простирается в них до того, что весьма часто можно заметить, как они пугаются, когда кто из бояр или дворян узнает о товаре, который они намерены продать».

Зачем наживать, зачем зарабатывать, если все труды могут в один момент пойти прахом? «Вот почему народ (хотя вообще способный переносить всякие труды) предается лени и пьянству, не заботясь ни о чем более, кроме дневного пропитания, – уверяет Флетчер. – От того же происходит, что произведения, свойственные России (как то: воск, сало, кожи, лен, конопля и проч.), добываются и вывозятся за границу в количестве, гораздо меньшем против прежнего, ибо народ, будучи стеснен и лишаем всего, что приобретает, теряет всякую охоту к работе».

Нечестные же власть имущие процветали. Как и сегодня.

Обман, обмер, обвес и шопинг

Итак, для чего же нужны деньги? Разумеется, чтобы человек мог обеспечить себя всем необходимым. Но дело в том, что человеку нужно больше, чем необходимое. Совсем недавно появилось в нашей жизни слово «шопинг». Это значит – азартная охота за вещами.

Поход по магазинам и шопинг – эти два мероприятия сильно отличаются друг от друга. Просто идешь в магазин, чтобы купить нечто необходимое, – тут никакой поэзии. Другое дело шопинг. Это праздник, игра, способ снятия стресса и познания мира, своего рода спорт, терапия и болезнь. О женщине, совершающей набег на торговый центр, уже даже книжки пишут и фильмы снимают.

Кстати, большинству мужчин это удовольствие чуждо, поэтому женские журналы категорически не советуют брать с собой в магазин мужчину. Все удовольствие будет испорчено. Хотя нынешние мужчины-метросексуалы более женщин ощущают прелести шопинга. Один из героев Пелевина знает: для того, чтобы избавиться от легкой депрессии, надо потратить долларов пятьдесят. Сразу полегчает.

Только вот тратить нужно, не теряя бдительности. Одна из героинь Островского, помещица Гурмыжская из пьесы «Лес», признавалась, что ей ни разу не удалось ничего ни купить, ни продать без того, чтобы ее не обманули.

Обманывать, конечно, можно по-разному. Вот, скажем, счет в ресторане. Можно туда что-нибудь приписать в надежде, что посетитель – человек широкой души и не будет особенно вглядываться, столько пирожных съедено, чая-кофе выпито. Кассирша в магазине хорошо знает, кого можно обсчитывать, кого нет. Ребенка, к примеру, нельзя, у него маменька сдачу проверит. И старушку нельзя – она каждую копейку бдительно считает. А вот юную рассеянную девушку – сам Бог велел. Так что для обсчитывания нужно быть психологом. Другое дело – обвешивание, которое производится на рынке. Для этого необходимы еще и ловкость рук, и знание особых приемов.

Торговый обман имеет богатые традиции. Его технология описана еще Островским. Приказчик Подхалюзин в пьесе «Свои люди – сочтемся» говорит своему хозяину: «Как же это можно, Самсон Силыч, чтобы сноровки не знать?» Вот в чем заключается эта сноровка: «Вы, говорю, ребята, не зевайте: видишь чуть дело подходящее, покупатель, что ли, тумак какой подвернулся, али цвет с узором какой барышне понравился, взял, говорю, да и накинул рубль али два на аршин. И мерить-то, говорю, надо тоже поестественнее: тяни да потягивай, только, только чтоб, боже сохрани, как не лопнуло, ведь не нам, говорю, после носить. Ну а зазеваются, так никто не виноват, можно, говорю, и просто через руку лишний аршин раз шмыгануть».

В книге «Меткое московское слово» Евгений Иванов описывает не только слова, но и действия продавцов в старой Москве.

Парочка примеров. Обвес «на бросок»: «...продаваемое быстро, с силой бросают на весы, отчего последние идут вниз. Не давая им выровняться, быстро снимают взвешиваемое». Обвес «на путешествие»: «...продавец взвешивает без присутствия покупателя, вежливо направляя его в кассу для расчета».

В общем, много специальных терминов. К примеру, «сделать пиротехнику», или «радугу», – подменить один сорт товара другим.

И все равно, делать покупки, как этот процесс ни называй, очень приятно. Недаром мы, русские, так любили – и любим – ярмарки. Праздничен мир торговли и рекламы. Праздничен и воинствен. Реклама у нас, русских, чрезвычайно агрессивна. Она умудряется взгромоздиться на старинные здания, заслонить собой все городские ландшафты, она переполнена эротическими образами. Это, с одной стороны, приятно – кто ж не любит пряных ассоциаций? Но с другой... Вот идешь ты, не выспавшийся, на работу. Под ногами гололед. С неба дождь со снегом. А с рекламных плакатов повсюду тянутся жадные красные губы... Утомительно. Рекламу русские не любят. Она их раздражает. Хочется от нее куда-нибудь спрятаться.

Кстати, так было и в начале XX века. Откроем Тэффи: «Где прежде предлагалось, там теперь требуется. Где прежде советовалось, там теперь внушается.

Писали так: «Обращаем внимание почтеннейших покупателей на нашу сельдь нежного засола». Теперь: «Всегда и всюду требуйте нашу нежную селедку!» И чувствуется, что завтра будет: «Эй, ты! Каждое утро, как глаза продрал, беги за нашей селедкой!»

Для нервного и впечатлительного человека это отрава, потому что не может он воспринимать этих приказов, этих окриков, которые сыплются на него на каждом шагу.

Сколько бы мы ни ворчали на рекламу, ее язык внедрился в нашу жизнь. Она внушает нам представления об идиллическом мире, где самая страшная проблема – пятно на белой блузке от кофе или ягодного сока – может быть легко решена с помощью чудо-порошка. Она убеждает нас в мысли о том, что этот мир существует где-то и мы все должны к нему стремиться. В рекламном раю жить легко и весело. В этом мире никто не говорит о деньгах и никто не знает бедности.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

КАЖДЫЙ – КУЗНЕЦ СВОЕГО ЧЕГО-НИБУДЬ...

Сейчас прозвучит самая пошлая фраза в мире: «Каждый кузнец своего счастья». Она слишком наивна и по-пролетарски оптимистична. Она нуждается в редактуре: «Каждый может попытаться стать режиссером своей жизни». Доказательств масса.

Кафка мечтал о комнате в подвале, где мог бы работать бесконечно; о камере, к дверям которой ему приносили бы в определенные часы завтрак, обед и ужин, в темноте и одиночестве, где он мог бы создавать труды ужасающей силы.

Пруст искал того же в своей квартире: стены кельи, созданной им для себя на бульваре Османн, были обиты изнутри пробковым деревом.

Флобер прятался, как медведь в берлоге, в Круассе.

Монтень работал в библиотеке, в башне родового замка недалеко от Бордо.

Толстой редко выезжал из Ясной Поляны.

Все они пытались убежать от жизни. Чтобы создавать культуру.

Представим на секундочку, что они живут в постперестроечной России, и каждый день слышат о том, что нужно самим стать этим самым кузнецом, завести свой бизнес, торговать чем-нибудь, взять франшизу.

Российское общество стало говорить на языке, который выучило благодаря непростому, но срочно обретенному опыту. На протяжении последних двадцати лет, если понаблюдать за русскими, можно увидеть, что все русские со страхом следят за курсом доллара. Олигархи скупают острова и футбольные клубы. А все русские продолжают со страхом следить за котировками. Видимо, курс доллара придуман только для русских.

Теперь о парадоксах зоологии. Все люди жаждут денег. Человек – не собака. Следовательно, собаки не жаждут денег.

Разбогатевший человек счастлив. Собака не может разбогатеть. Следовательно, богатый не может быть собакой.

Богатый человек – не собака. Некоторые люди отличаются наличием яхт. Следовательно, некоторые собаки не отличаются наличием яхт.

Все люди, а богатые не исключение, – животные. У некоторых животных четыре ноги. Следовательно, у некоторых богатых четыре ноги.

Деньги творят все, они пересматривают законы мироздания. И даже русский фольклор. Новый русский на рыбалке: все дела, малиновые сапоги, золотая удочка, платиновая катушка, бриллиантовый поплавок, червяк из Франции. Закинул, выдергивает – на крючке золотая рыбка кило на пять. Снимает он ее с крючка – и обратно в реку кидает. Ошалевшая золотая рыбка недоуменно:

– Слышь, мужик, а три желанья?

– Дрянь вопрос-загадывай!

О великий и могучий русский язык, сколько многосмыслия в каждом твоем смысле, сколько неожиданной логики. Вспомним анекдот. «Приходит проситель. Чиновник: "Надо ждать". Проситель про себя: понял – надо ж дать. Чиновник: "Мало ждал". Проситель про себя: понял – мало ж дал. Чиновник: "Надо доложить начальству"». Здесь уже все очевидно.

Деньги меняют все, даже национальность. Разговор не о пятой графе. Здесь в строку показательный анекдот. «Встречаются как-то трое миллионеров – еврей, татарин и чеченец. И решили новые русские пойти в ресторан».

Деньги – это новый интернациональный проект: «На рынке русский человек у лица кавказской национальности за зеленые доллары США может купить турецкие товары китайского производства и потом из-за их быстрого выхода из строя жаловаться: "Вот довели страну евреи!"».

Деньги с легкостью пересматривают идею социального тела и редактируют телесные стандарты тех, кто любит деньги.

Обычные парни, которые корячатся на работе с девяти до шести, а потом еще пару часов добираются в свой спальный район, очень любят покупать мужские журналы про то, какими должны быть настоящие парни. Настоящие парни, как утверждают модные журналы, должны быть модными. То есть ироничными, подтянутыми, прикинутыми в актуальные шмотки, пахучими нужными запахами.

Возьмет наш обычный парень связку пива плюс немалую пачку чипсов и примется читать журнал про настоящих парней, которые полдня проводят в спортзале... или как там у них это дело сегодня называется.

К обеду время подтягивается. Суббота, как тут по рюмахе-другой, а потом вечером пивком с друзьями не догнаться. Все вроде хорошо, да только парни журнальные из головы не вылазят. Больно они ироничные, подтянутые, прикинутые, актуальные и пахучие. Пойду с понедельника покачаюсь, пивное брюшко сброшу, мелькнет глупая предсонная мысль. Утром возникнет другая: а когда ходить-то?..

Забурится обычный парень в тоску, а потом как невзначай ошпарит открытие: да эти совершенные мышцы, да эти свободные дневные часы на спортзал – или как там это дело сегодня называется – могут быть только у гомиков. Вот он, финал душевных терзаний: всякий крендель с подтянутым телом – наверняка гомик, то есть совсем не настоящий мужик, как я и все мои друзья. Придет и другая мысль – не мысль, а просто загляденье: женщинам нужны как раз настоящие мужики, а не какие-то самовлюбленные педерасты, которые целыми днями качаются в зале. Отсюда вывод: если ты – обладатель пивного брюшка, то носи его с гордостью. Без всяких там ненужных мерехлюндий.

Да. Чего мы только не придумаем, чтобы хоть чуть реабилитировать себя. Только вот сами женщины отчетность портят. Женщины тоже читают журналы. Не ироничные мужские. А тупо женские, тупо женско-экономические. Там картинок до кучи. И все экономические. Про то, как настоящую жизнь обустроить.

Вот мы статистику смотрим и удивляемся, как много разводов. И чего им неймется? Жили бы да жили.

Отправимся за консультацией к социальному педагогу Даниле с просьбой: «Если можно, без всяких научных терминов». Хорошо, соглашается Данила.

Пропаганда намертво приколотила флюгер социальных интересов. Ветер перемен обреченно дует в указанном, экономическом направлении.

Глядя на царящую вокруг вакханалию, хочется исполнить стандартный номер начинающей секретарши «я – сама неприступность», да обстоятельства заставляют даже самого стойкого очень скоро сменить жизненную программу выступлений.

Мы живем между обшарпанным магазином с воровским именем «Интим» и забегаловкой, торгующей очень быстрой едой. Все мы смотрим вокруг себя и телевизор. Отовсюду, куда мы кидаем взгляд, нам кричат: «А ты, лох, почему не разбогател?»

«Скажите, ой, скажите, как вы разбогатели», – заискивающе интересуется журналистка. «Да так как-то разбогател», – следует ответ. Эти слова обычно произносятся таким тоном, каким рассказывают простенький рецепт: стакан гречки на два стакана воды.

Деньги занимают ведущее место в социальном симфоническом фестивале мифов.

– Данила, может, попроще?

– Пожалуйста. Я расскажу вам довольно банальную историю, если хотите, историю любви. Точнее, экономического чувства. Она – девушка, славная пролетарочка, хорошенькая в меру, слабенькая характером, то есть никакая. В чьи руки попадет – такой и станет. Но мечтает в те самые руки попасть, что на фотках в женских журналах. Находит она себе парня хорошего. К примеру, он машинами торгует, скрепки распространяет, в театр зазывает. С высшим образованием, с профессией, не имеющей к жизни ни малейшего отношения. Живут. Квартирный вопрос решен – родители исстарались. Почему развелись? Представьте себе, девушка, славная пролетарка, каждый божий день слышит о том, что есть другая, более красивая жизнь. Она видит эту жизнь на улице, в магазине, в телевизоре, в журнале. А тут ее еще родители подзуживают: ты глянь, Катька – твоя одноклассница – как классно устроилась, смотри, как эта Вика-дурочка по любви вышла и вот тебе... и так далее.

Итак, только начали жить хорошо, тут деньги и закончились. Каждый день наша девушка начинает требовать от парня все новых и новых финансовых подвигов. В ответ он поначалу принимается поворовывать, чуток самый. Еще чуток. А аппетиты девушкины растут. Не справляется паренек. Не угнаться ему за Абрамовичем, который, как говорят, книжки прячет в деньги. Дальше: театральная поза законченной эгоцентрички или надрыв души. Может быть, даже и то и другое. Ведь девушка наша, славная пролетарка, каждый день узнает, как надо по-настоящему жить. А тут какая жизнь?!

Потом – классика любви: скандалы, скандалы, скандалы.

Видимо, проблема полов заключается в том, что мы читаем разные глянцевые журналы, которые, кстати, об одном и том же.

После того как Водянова вышла замуж за английского лорда, все девушки из глубинки отправляются торговать на рынок картошкой в таком макияже, что покупателям совсем не до картошки.

Славная история любви, как по анекдоту. «Богатый русский, начитавшись русской классики, отправляется в деревню зачуханную, только там надеется найти самородок чистого девичества. Приезжает, видит: девка пьяная, одинокая, видимо, от социальной несправедливости и отчаяния девического, валяется на лавке. Он ей руку и сердце. В ответ: "Не для тебя, мля, паскуда, моя мамаша, мля, ягодку растила"».

Эй, Минздрав, предупреждаешь не в ту сторону. Гляди – десятки тысяч юных российских худышек страдают от анорексии. Придут в кафе какое, что-нибудь закажут, так, для отвода глаз. Это «что-нибудь» трупиком лежит на тарелке, коричневое и непривлекательное, как какашка. Смотреть за тем, как они едят, равносильно наблюдению за курящим енотом.

Наши российские ягодки знают, что хотят. Денег! Сейчас! Много! Не важно, что будет потом. Деньги – это: «Я уже победила. Я взяла, что хотела. Будь то слюни романтические, драматические переживания или секс. Пусть мужики сами с готовностью отдают все самое важное. Сами. По доброй воле. А что они не отдают, я возьму сама».

Выслушав такое, можно конечно, пуститься в педагогическое пустословие, обвинить российскую ягодку в эгоизме, зацикленности на себе, в отсутствии угрызений совести. Можно даже обозвать ее общественным животным, подчиненным только инстинкту обогащения. Можно еще много всяческих слов понапридумывать. Полноте. Пусты эти слова, когда над нашим миром из всех динамиков с утра до утра гремит главная песня о главном: «Ты кузнец своего чего-нибудь, доверяй интуиции, иди в поисках очередного лакомого кусочка, легкой жертвы, доверчивой и наивной, любой. Твоя цель – удовлетворять. Себя. И если ценой чьей-то гордости, самолюбия или даже жизни – пусть так. Ты возвысишься над грешным миром и станешь недосягаема для ничтожных хлопот, для мелких чужих радостей и горестей. Твои намерения всегда честны. Для тебя».

Ягодка, это твоя сольная песня. Дальше партия бэк-вокалисток: «Мимо твоего окна пронесли покойника. Все бы было ничего, если б не восьмой этаж».

А теперь просьба всем встать. Звучит наш гимн. Содержание, не как у всех гимнов, не как у всех стран. Тема: «Деньги, вечные деньги!» Музыкальный жанр: коммерческая опера о деньгах.

ГЛАВА 7РУССКАЯ ДОРОГА

Какой простор...

Наш современник, французский писатель и путешественник Доминик Фернандез, издавший «Словарь влюбленного в Россию», относится к числу тех иноземцев, которые буквально околдованы русской душой и просторами. «Россия граничит лишь с Богом», – говорил Рильке. Не споря с этим утверждением, Фернандез считает, что духовная составляющая в нашей стране «все же выходит за рамки религии. Бесконечные леса, ледяная тундра, озера величиной с моря, великие реки, пронизанные светом белые ночи – все это говорит о присутствии чего-то невидимого, незаметного на первый взгляд. Какую тайну скрывает в себе эта могучая природа?» – задается он вопросом. Тайна эта, на взгляд восторженного писателя, имеет божественное происхождение.

Европа разочаровывает глаз, привыкший к российским просторам: «Когда я возвращаюсь из России в Европу, все мне кажется маленьким, физически маленьким: четкие пейзажи, аккуратные холмы, короткие расстояния и ограниченные горизонты», – пишет Доминик Фернандез.

Его соотечественник из позапрошлого века, маркиз де Кюстин, относился к русским без восторга и не упускал возможности побольнее их уколоть: «Фанфароны от природы, они хвастают не только обществом, но и природой своей страны». Несмотря на скепсис, маркиз сам оказался под мистическим воздействием природы России: «Ландшафты отмечены возвышенной печалью и по глубине впечатления ничем не уступают самым знаменитым пейзажам на свете с их роскошью и разнообразием. Здесь – не парадное, искусственное произведение, какая-нибудь приятная выдумка, здесь – глубины безлюдья, безлюдья грозного и прекрасного, как смерть. Вся Россия, от края до края своих равнин, от одного морского побережья до другого, внимает всемогущему Божьему гласу, который обращается к человеку, возгордившемуся ничтожным великолепием жалких своих городов, и говорит ему: тщетны твои труды, тебе не превзойти меня! Таков уж результат нашей тяги к бессмертию: более всего занимает жителя земли то, что рассказывает ему о чем-то ином, нежели земля».

Отечественные авторы тоже не прочь порефлексировать на тему русских широт. «В Европе есть только одна страна, где можно понять по-настоящему, что такое пространство, – это Россия» – уверяет Гайто Газданов. «Первый факт русской истории – это русская равнина и ее безудержный разлив, отсюда непереводимость самого слова "простор", окрашенного чувством, мало понятным иностранцу...» – пишет русский литературный критик и искусствовед Владимир Вейдле.

Широко известно высказывание Петра Чаадаева: «Мы лишь геологический продукт обширных пространств». А Николай Бердяев так назвал одну из своих статей: «О власти пространств над русской душой». Прав был философ. Власть эта поистине завораживает. Возьмись любой писатель изображать Русь – первые слова, которые придут на ум, будут «даль» и «ширь». Художники могут описывать самые застенчивые и скромные уголки русской природы, но как только задумают создать образ нашей страны – сразу явятся бескрайние просторы полей («Рожь» Шишкина») или же «разливы рек, подобные морям» («Над вечным покоем» Левитана).

Необозримое и непостижимое пространство становится своего рода вызовом русскому человеку, маня его в путь-дорогу. «Широк русский человек, широк как русская земля, как русские поля», – восхищается Бердяев, а потом усиливает мысль: «В русском человеке нет узости европейского человека, концентрирующего свою энергию на небольшом пространстве души, нет этой расчетливости, экономии пространства и времени, интенсивности культуры. Власть шири над русской душой порождает целый ряд русских качеств и русских недостатков». О недостатках даже как-то не хочется говорить, они кажутся мелкими и незначительными, когда речь идет о величии русских просторов.

Русский оседлый народ любит дорогу – вот сколько, к примеру, песен про ямщиков? Сотни и сотни! А уж песни самих ямщиков и вовсе становятся символом русской неизбывной кручины, согласно Блоку, они звенят «тоской острожной», но благодаря этим песням «дорога зимняя легка». Да что там ямщики. Вот и Пушкин «Еду, еду в чистом поле...» И Лермонтов: «Проселочным путем люблю скакать в телеге...» А уж Гоголь – автор вдохновенного гимна дороге: «Какое странное и манящее, и несущее, и чудесное в слове "дорога", и как чудна она сама, эта дорога!»

Да только дорога бывает разной – в зависимости от путника. У разбойника, паломника, бродяги, нищего, колодника или изгнанника – разные дороги, хотя из них вместе и складывается Великая Русская Дорога – не меньший по масштабу символ, чем Великая Китайская стена.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК ГОВОРИТ: «ДАЙТЕ МНЕ ДОРОГУ, Я НАЙДУ, О ЧЕМ ПОСТРАДАТЬ»

Вообще, во всех странах люди живут не так, как у людей принято. В других странах как-то тоже все не по-человечески. Вот, к примеру, как Билл Драммонд и Марк Мэннинг рассказывают о жизни какого-то там северного народа: там, в той стране дороги, заметает на десять месяцев, не уйти, не убежать, только «олени бродят повсюду. Лапландцы живут в своих вигвамах и нажираются до бесчувствия, пока их олени бродят по городу, застревают в лифтах в отелях, выпадают из окон на втором этаже, заходят в классы, где идут уроки».

У нас, в России, хлопот, чудачеств и казусов поболее и покруче, чем олени в лифтах.

Сидит, бывало, наш человек дома, и чего-то хочется. Очень часто жаждется русскому человеку символизма! Есть из чего выбирать. К примеру, Чехов. Взял книжку, пролистал пару страниц и понял, что есть книжки, которые не сможет вынести травмированная психика. В книжных предпочтениях нашему человеку следует соблюдать крайнюю осторожность. Вряд ли русская литература способна освободить от непроясненной тоски, перевести разговор на другие мысли, крайне важные и предельно оптимистические, и сделать это так, чтобы человек почувствовал заботу, чтобы проникся доверием к печатному слову и утихомирился.

Когда нашему человеку совсем невмоготу, он отправляется в путь.

Хотелось бы верить, что дорога – лучшее лекарство. Поверим.

Русский человек должен хоть однажды бесцельно пройтись по дороге, со вкусом несчастья во рту, ощущая в душе тоскливое, смертельное спокойствие и острое ощущение бесконечности, породившей боль. Чтобы острее почувствовать горечь жизни. Чтобы обрести другой вкус жизни.

Русский человек говорит: «Дайте мне дорогу, я найду, о чем пострадать».

Первые шаги по дороге. Оглядываешь себя: оранжевый свитер, терракотовый пиджак, джинсы, – а все равно такое ощущение, что это траур по твоей жизни. Все равно почти в черном. По инерции нашей жизни воспринимаешь себя бракованным товаром. Посредственностью. Ничтожеством.

Окатит горячей волной понимание, что пора избавляться от своей кучерявой привычки к рефлексиям, щепетильностям, чувствительным совестям и прочим нежничаниям. Подобные вещи в мире не ценятся, и в следующем сезоне «Оскар» за них совсем не светит. Надо меняться. Повод к тому же есть – дорога.

Мимо проносятся машины. Разные машины, собранные в России, но все с иностранными названиями. Идешь по обочине и размышляешь о гордости.

Слово «гордость» почти отсутствует в русской литературе или звучит в сослагательном наклонении. Официозное «о национальной гордости великороссов» не в счет – редкая и смешная птица. Да и не философская и не художественная. У тех, кто пишет подобные вещи, такое выражение лица, будто они имеют патент на изобретение колеса.

И сейчас в многообразии идей «про гордость» солирует пыльная официозно-патриотическая мудрость. Вот он – привычный удар по философским ценам! Делаешь неутешительный вывод: пожалуй, родина – это помещение, наполненное словами, которое редко проветривается.

Дорога оборвалась. Недостроена. Непротоптана. Вот и заблудились. Куда иди? Нет, лучше по-пушкински: куда ж нам плыть?..

Сядем на заплеванную и затоптанную придорожную скамейку. Стряхнем ногой шелуху от семечек, окурки, бутылки пива, посидим, обмозгуем. Может, нужно плыть по течению? К примеру, наш человек, подустав барахтаться в пене нерешаемых вопросов, принимается плыть по течению. Торжественно, как «Титаник». Подозревает, что впереди водопад не меньше Ниагарского, айсберг, покруче Эвереста. Не беда, выдюжим. Плывет, торжествует, предчувствует тысячи и тысячи тонн творческих радостей, временных поражений, славных побед... И попадает в сток раковины.

Какие только мысли-воспоминания не приходят на придорожной скамейке. Чу, телефон завибрировал – эсэмэска: «Поздравляем вас с Рождеством, дорогие россияне. Санта Муму с вами». Поначалу и не разберешься, о чем это послание. Почему летом с Рождеством поздравляют? В чем смысл слова «россияне»?..

А вот о чем. Как права народная мудрость: «Мы медленно запрягаем, но быстро ездим. А тормозим вообще страшно!» Мы тормозим настолько страшно, что уже привыкли к жженой резине и черным следам на асфальте. Взять хотя бы странненькое слово «россияне» – как за границей, на вопрос «кто вы?» все наши отвечают одинаково: «Русские, из Москвы». Никому на ум не придет вдаваться в обстоятельные объяснения: «Я живу в Томске. Я тунгус. Тунгус – это»... Достаточно обратно перейти границу в Шереметьево, тотчас начинаются метаморфозы. Все тотчас превращается в калмыка, в тунгуса, в татарина, в чуваша. И как каждого из нас обуяет чувство этнопсихологической самобытности, что мало не покажется! Спрашивается, что за словечко такое – «россияне», если им никто не пользуется? Почему тогда в той же самой загранице некто с гордостью не отвечает: «Я – россиянин!» Ясно почему...

Хватит злобствовать, пора оставить муки национальной регистрации. Так или иначе, все мы русские. Калмык, татарин, ингуш, осетин, русский, дагестанец, чуваш, далее все... Хотя бы потому, что мы принадлежим России. У нас в стране уже давно нет титульной нации. На сегодняшний день насущнейший национальный проект – защита малых народов, детей, матерей, стариков.

Пока дурости в нас полно – до тех пор и праздники с поздравлениями у нас соответствующие.

У нас в России послания, как и подарки на праздники, как правило, бывают не того цвета, не того размера, не той темы, не в то время, не того качества и не от того, от кого ждешь. В России никогда не спрашивай, от кого послание. Очевидно лишь одно: в очередной раз послали тебя.

Негостеприимная тоска близко подходит к человеку, будто собирается обнюхать. Пернатые мысли куда-то подевались.

Ночь в России – то, что никогда не ждешь, а она приходит. Пора искать ночлег.

Провинциальная гостиница – самый стабильный институт народного общежития: сонная тетка отбирает паспорт, номер с советской люстрой, на стене репродукция «Девятого вала», «Китайских кошечек» или «Мишек в лесу», удобства на этаже. Перед сном полистай любимые книжечки «Практика дзен и ремонт пароварок» и «Христианские методики мгновенного обогащения».

Спи, русский человек, доброго тебе отдыха. Ворочаешься, то так повернешься, то эдак, не засыпается. Мучает вопрос: порочность отечественной власти – это наследственное или всегда импровизация?

Обволакивают муторные мысли. Про себя. Про Родину. Про дорогу. Про жизнь, которая ежедневно насаживает человека на вилку, как какой-нибудь маринованный огурчик, – и он постепенно сдается.

Про то, как жить, искать, жить, уставать искать себя и видеть, как твои жизненные ориентиры потихоньку уничтожаются. Про обиду. Про то, как тащишься по жизни Отечества, не видя ничего толкового и честного, а тебе еще идти и идти, и нести груз, чтобы где-нибудь накормить убывающее толковое и честное, дать им выжить, – и тут слышишь спасительное: «Давай пособлю». И действительно, пособит какой-нибудь встречный-поперечный, сожрет и красивое, и честное.

Снится русскому человеку, как всегда, неэротический сон: зовет он Родину – щедрую духом женщину... И слышит в ответ: «Брысь!»

Тьма редеет. Птички запели. Пора просыпаться. Совершать гигиенические процедуры и в путь-дорожку отправляться.

Наш русский парень подходит к зеркалу... Будто и не спал – на него смотрит жалкий, пьяный человек, похожий на машиниста из метро, пропившего эскалатор.

Что же, русский народ, песню о себе запе-е-е-вай: «Я уже не тот, что прежде, да и прежде был не тот».

Пора в путь.

Тебя влечет даль безымянного, родного и безотчетного. Как щемящее это неодолимое притяжение чего-то, что на официальном языке называется Россией. Ты любишь Родину так, будто знаешь – в следующую секунду ждет тебя новая боль.

Оглупляющий рай бесконечности. Здесь ничему не удивляешься, даже если мимо проскачет стадо северовосточных кенгуру, ты бы только рукой помахал им вслед и продолжил бы думать о чем-то своем.

Вот река, чьи воды изобилуют рыбой, вот лес, где водятся кролики, бобры, лисы и благородные олени. Ты проходишь те места, где живут еноты и енотствуют в своем енотствующем енотстве. Память о них будет енотить тебя еще долго, как и воспоминание о благородных оленях.

Русскому человеку хорошо в дороге думается, человек думает – обо всем, о себе, о мире, о чем-то своем. Больше думается не о своем. Нелепое счастье, невозможная радость внезапно возобладает в душе, восторжествует над маловероятным. Возникнет мысль: не бывает таких вещей, как чистая случайность. У всего есть своя причина. И у этой дороги тоже, и у красоты тоже. И эта причина – я. Подумав такое, русский человек почти не ошибется. Он стремится навстречу чужим жизням. Навстречу себе.

Пространство... Или слух подводит, или мечтается – из полей доносятся балалайка и гармошка, душа отзывается звуками банджо. Сердце играет фанданго. Перелески сияют, словно объевшись амфетаминов. Так вообще видятся и слышатся все места, где стремятся к великому. К человеку стремятся.

Как хочется радостно крикнуть: «Ох, и огромный же он, этот русский мир. Какой грандиозный!» Посетит сомнение: «Или это я усох?» Нет-нет, и я хорош.

Ноги не касаются земли. Приходит шальная мысль: моя удача никогда не ходила в одиночку. Свобода и любовь! Свобода и Родина – вот мои попутчицы. В ветре слышатся барашки гнева, низкие и прохладные, шепот надежды, грудной и сексуальный.

Эти барашки гнева и шепот охлаждают ум – заполошный и перегретый.

На ум приходят мысли, да такие, что на них можно запросто доскакать до самой Москвы: «Одинокий человек на дороге смотрится лучше, чем просто одинокий человек».

Мысли на свежем воздухе получаются честными, без оглядки на обстоятельства. Кажется, гоголевская тройка пролетела мимо, за горизонт. Наблюдаешь ее полет, фантазируешь чужую красивую жизнь с восхищением, но без зависти. Думаешь о себе, о русском: откуда у нас такая страсть к накопительству, обожраться же можно этой бытовой техникой, фарфоровыми статуэтками, цацками всякими, шмотками, а мы все равно приобретаем, покупаем, хапаем. Правильно говорят умные люди, ой как правильно. Как мудро сказал (лень вспоминать кто): «Люди, рожденные в мире, где утонченность и богатство идут рука об руку, считают, что иметь вещей больше, чем необходимо, вульгарно и почти неприлично». Видно, нищенствуем мы, даже когда денюжек накопили.

На открытом пространстве человек осознает, насколько сильно мечтает умереть. И насколько сильно хочет жить. В объятиях движения человек воздает дань Промыслу Божию и оплакивает его утрату на веки вечные.

Вот и пришли. Дорога упирается в деревеньку. На душе как-то муторно.

Сколько пройдено, сколько вопросов задано, сколько подметок стоптано – и почти никаких ответов. Теперь от вопроса выбора остался просто вопрос: что дальше?

А дальше – шум, гам, суета. Дальше город – машины, университеты, кладбища, театры, работа, метро, неврозы.

Вздохи мира, собранные на дороге, засыпают. Наступает жизнь, полная людей, забот, не похожая на ту, какую наш человек рисовал, ступая по дороге.

Дорожные жалобы

«Мы – пешие путешественники!» – с горечью восклицал актер Несчастливцев из пьесы А. Н. Островского «Лес». Всякий знает: пешком по России ходить трудно. Обуви – и той не напасешься! Михаил Пришвин рассказывает, как встретил однажды на зимней лесной тропинке босую крестьянку. Ступни ног у нее были красные, как лапки у гуся. Крестьянка шла в соседнее село на храмовый праздник, а парочку сапог несла с собой, чтобы надеть их уже по прибытии, зря не снашивать.

Впрочем, и ездить по России тоже непросто. Это сегодня мы выбираем между самолетом, поездом и автомобилем, а в старину бывало сложнее. Средства передвижения обеспечивали минимум комфорта. Способ передвижения соответствовал общественному положению. Начало этому было положено петровской «Табелью о рангах», которая требовала, «чтоб каждый такой наряд экипаж имел, как чин и характер его требует». Ездили в каретах, бричках, возках, телегах, санях, для небольших расстояний пользовались дрожками, которые еще называли трясучками.

Александр Дюма был принят в России со всеми возможными почестями, ему создавали максимальные удобства. Тем не менее писателю пришлись не по душе русские экипажи. Дюма с недоумением свидетельствует: «Должно быть, у дрожек есть какие-то скрытые качества, известные только уроженцам России, или же русские очень постоянны в своих привязанностях и потому упорно пользуются подобным экипажем». Французский писатель, которому на своей шкуре пришлось испытать все прелести тряской езды, иронизирует: «Один англичанин, не по своей воле испытавший езду на дрожках, резко отрицательно отозвался об этой повозке; он предложил премию в тысячу фунтов стерлингов тому, кто укажет на более неудобное средство передвижения. Заплатить эту премию ему так и не пришлось».

Дальние расстояния в России нередко преодолевались на телегах. Перед пользованием этим видом транспорта путешественникам советовали покрепче затянуть пояса. Это предложение вызвало удивление у Дюма, и он задал вопрос: «Для чего?» Далее по тексту знаменитого француза: «Надо поберечь наши желудки, так как железная тряска может вызвать известные неудобства. Только желудки аборигенов способны вынести этот способ передвижения». При взгляде на телегу Дюма подумал, что «это сооружение могло быть старинным орудием пытки времен Иоанна Грозного». Даже роскошные царские экипажи не спасали от тряски и не были гарантированы от поломок в пути. Дотошные историки могут привести не один случай, когда русские коронованные особы страдали от подобных инцидентов. И еще ладно бы на плохих дорогах, а то и на самой петербургской мостовой.

Сколько песен спето и стихов сложено о зимней русской дороге. Надо признать, что и она не всем приходится по нраву. Джейн Рондо, жена английского посла, осталась совсем не в восторге от зимнего пути. Дело происходит в XVIII веке: «Мы выехали на санях. Сани похожи на деревянную колыбель и обиты кожей. Вы ложитесь на постель, устланную и покрытую мехами; в санях помещается лишь один человек, что очень неудобно, так как не с кем поговорить». Кроме того, зимой использовался возок – карета на полозьях. Это было намного удобнее, а внутри даже имелся фонарь. Такой экипаж был у Лариных, когда они ездили в Москву на ярмарку невест. «Покоен, прочен и легок / На диво слаженный возок», – пишет Некрасов в поэме «Русские женщины». А у иностранцев и этот экипаж вызывал некоторый внутренний протест: по мнению англичанки Марты Вильмот, возок напоминает «клетку для перевозки птицы на рынок». Тем не менее англичанке пришлось залезть в эту «клетку», потому что ее кибитка на русской дороге развалилась на части.

Трудная дорога требует передышки, остановки. Как же эти путники отдыхали? Читаем Пушкина:

Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит...

Отсутствие постоялых дворов и еды для путешественников – вековая наша русская особенность. Вернемся в XVI век, почитаем дорожные жалобы Джованни Паоло Компани, дипломата Ватикана в России: «Вообще это неприветливая страна, во многих местах она не имеет жителей, и земля там не обработана. Для путешествующих она особенно неприветлива. На таком огромном пространстве земель иногда нельзя найти ничего похожего на постоялый двор: где застала ночь, там и приходится ночевать, на голом неподготовленном месте. У кого какая пища есть, тот, по-видимому, и возит ее с собой».

Перенесемся на два века, снова откроем Джейн Рондо, и кажется нам, что изменилось немногое: «Нашим пристанищем всякий раз служила одна маленькая задымленная комната, где мы останавливались поменять лошадей и поесть то, что взяли с собой. Люди изо всех сил стремятся услужить, но видишь, что человеческая природа столь унижена, встречаешь таких жалких и несчастных бедняг, что они, кажется, лишь по виду напоминают человеческие существа. Если бы не эти хижины, расположенные друг от друга на расстоянии, нужном для смены лошадей, можно было бы подумать, что проезжаешь через безлюдный край, где не видно ни города, ни дома, а одни лишь густые леса...». Александр Дюма, путешествуя по России, даже остался в убеждении, что русский город проще построить, чем заселить...

Раз о городе зашла речь, что ж – тогда о городе. Всякий новый транспорт в Российской империи приживался непросто – как, впрочем, и все новшества. Вот, например, трамвай. В Костроме до сих пор не проведены трамвайные линии. Оказывается, в начале XX века в городе было всего два автомобиля, и они столкнулись. Ужаснувшись этому инциденту, горожане и... высказались категорически против трамвая – неизвестно, дескать, какие аварии могут воспоследовать. Так и живет Кострома без трамваев. Хорошо хоть не без автомобилей.

Строительство железных дорог также проходило не безболезненно – почитайте Некрасова. Простой народ в первое время частенько предполагал, что паровоз приводит в движение нечистая сила. А в Минске рассказывают: когда пустили два первых поезда, один – в Москву, другой – в Брест, они немедленно застряли в глубоких снегах почти на неделю. И те, кто решился воспользоваться этим новомодным видом транспорта, горько раскаивались в своем поступке. Престиж железной дороги был подорван и восстановлен не скоро.

Путешествовать в давние времена было делом опасным. Разумеется, большая дорога – излюбленное место для нападения разбойников. Легендарный Кудеяр-атаман и его ватага, как мы знаем по Некрасову, «жили в дремучем лесу». Оттуда было удобно совершать вылазки на дорогу, поджидая беззащитных путешественников.

Еще одно небезопасное место – постоялый двор, который запросто мог оказаться разбойничьим притоном. Один из таких дворов изображен в пьесе Островского «На бойком месте». Его хозяин Вукол Ермолаевич Бессудный: днем – хлебосольный хозяин, ночью – разбойник и вор. В сказках, в песнях разбойники – неотъемлемая часть мира. Их боялись, но (о, русский человек!) часто даже восхищались разбойничьей удалью.

Сегодня все не так романтично – если мы чего-то и боимся в дороге, так это краж в поездах и пьяных драк в электричках. Или прохождения таможни в аэропорту. Могут придраться почище пьяного в электричке.

«Авось дороги нам исправят»

От весны до осени многие путешественники вспоминали о своих поездках подобно Дюма: «Нам потребовалось добрых три четверти часа, чтобы проехать три версты по отвратительной дороге, но среди прелестного ландшафта». Конечно, некоторых утешали «прелестные ландшафты», и все же русские дороги, «с которых не удосужились убрать камни и забыли закидать землей ямы», традиционно приводили в отчаяние. Впрочем, как гласит пословица: «Русский называет дорогой то место, где собирается проехать».

Признаемся, с некоторым волнением открыли мы книгу депутата Владимира Мединского, который решил разоблачить в числе прочих небылиц миф о неудовлетворительном состоянии российских дорог. Была надежда, что автор раскроет такую правду, что миллионы соотечественников, которые ежедневно трясутся по ухабам и колдобинам в автобусах, устыдятся своего негодования и станут предельно толерантны.

Г-н депутат ответственно и искренне заявляет, что дороги у нас хороши? Да, заявляет. А что ему стоит, особенно после того, как он всенародно объявил в книжке черненькими печатными буквами, что русские пьют умеренно! По Мединскому, если дороги действительно не очень хороши, так это по той причине, что литература виновата: угораздило классика произнести фразу о дураках и дорогах, так, дескать, и повелось. Как, скажите, можно после подобных оскорблений дороги хорошие делать?

Логика, конечно, может быть пущена на изготовление гвоздей. Почему только г-н Мединский не предположил, что после этой злополучной остроты и дураков гораздо больше стало рождаться?

Вообще-то фраза о дураках и дорогах – апокрифическая. Даже неизвестно, кто ее автор. Одни думают, что Карамзин, другие приписывают Гоголю или Салтыкову-Щедрину. Одно достоверно: фраза прижилась, да так, что всякий ее знает. Потому что каждому русскому доводилось сталкиваться с этими явлениями на собственном опыте. Не единожды. Точнее, каждый день.

Рассказывают апокрифическую историю, в которую трудно не поверить. Как-то приехали в Россию иностранцы для обмена опытом, повезли их куда-то, после чего иноземцы произнесли знаменательную фразу: «Мы думали, что у вас плохие дороги, а у вас вообще дорог нет!..» Недавно был опубликовал рейтинг самых опасных дорог мира. Тут мы впереди планеты всей! В первой строчке рейтинга оказалась федеральная трасса, соединяющая Москву и Якутск и носящая название «Лена». Движение по дороге, большей частью незаасфальтированной, парализуется всякий раз после проливных дождей. Свидетели 100-километровых пробок рассказывают о настоящем голоде среди водителей и отсутствии топлива в баках автомобилей, тщетно пытавшихся в течение долгих часов выбраться из грязевого плена.

Вне крупных городов опасны все федеральные трассы – освещение там, как правило, отсутствует или весьма неважное, ремонт не всегда проводится вовремя и нередки случаи гибели людей в ДТП.

Почему же не строят у нас в России хороших дорог?

Займемся арифметикой. Согласно федеральной целевой программе по строительству дорог средняя цена одного километра дороги рассчитана на уровне 17,6 млн долларов за один километр. Запредельная величина! Для сравнения, например, в Китае средняя стоимость одного километра, составляет чуть больше 2 млн долларов, в США – 6 млн, а в странах ЕС – 7 млн долларов. И при этом, согласно Росстату, объемы строительства новых дорог в стране неуклонно снижаются. Если в 2000 году Россия получила 6000 километров дорог с твердым покрытием, то в 2009 году в эксплуатацию ввели всего 2700 километров.

От арифметики к предположениям. Дураки не имеют ни малейшего отношения к строительству российских дорог: Дорогами у нас занимаются люди умные и практичные. Поэтому наши дороги одни из самых дорогих в мире, и уже через год после укладки требуют серьезного ремонта или – о чудо! – вовсе отсутствуют. Просто выгодно строить, перестраивать, ремонтировать.

В состоянии дорог виноват не только «человеческий фактор», утверждают ученые. Они нашли естественную причину того, почему в России плохие дороги. Это – природные особенности: холодные зимы и структура почв (86 % всех грунтов в России – так называемые связные грунты, то есть с примесью глины или целиком из нее состоящие). Как выясняется, мы – глиняная страна, а песчаных грунтов у нас всего 14 %. Ведь невозможно песок для насыпи возить за тысячи километров, насыпь всегда делают из того, что под рукой.

Глина, как известно, хорошо набирает и плохо отдает влагу. Вода подтягивается по рыхлостям и пустотам прямо под дорожное полотно и зимой замерзает. Асфальт трескается, разрываемый льдом, а весной грунт под асфальтом обводняется и теряет несущую способность. Проезжающие грузовики завершают картину, проламывая асфальт над пустотами. В Канаде или на Аляске, где тоже морозы, насыпь под дорогой делают только из песчаных грунтов. Там песка много, издалека возить не приходится. А России и тут не повезло. Ну не повезло. Как и с дураками.

Чтобы немножко утешиться, почитаем Пушкина:

Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги верно
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут,
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.

Ну, до этой эры всеобщего благоденствия осталось еще, по пушкинским подсчетам, лет триста. Так что не будем терять надежды. Но на всякий случай заметим, что другие писатели были не столь оптимистичны. «Дороги, каковые у римлян бывали, наши не будут никогда», – считал Радищев.

Сегодня, вчера, два-три века назад не все жаловались на качество дорог, в эпоху карет бездорожье если кому и приносило пользу, так это русским кузнецам. Взглянем на них глазами Пушкина:

Меж тем как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.

Самодержцы ездили в европейских экипажах, не выдерживавших русской дороги. Оси карет ломались. Николай I при аварии даже ключицу повредил. Что уж говорить о прочих смертных.

Сегодня – автосервису от плохих дорог польза, ремонтникам, строителям, асфальтоукладчикам... А военным – особенно: по таким дорогам, да при таком климате ни один враг не проедет, не пройдет. Как поет Игорь Елизаров:

Вместе с холодами и лесами, впереди Сусанин.
Просто нам завещана от Бога Русская Дорога...

А нам все нипочем, мы уже привыкли. Нужда – мать привычки.

Спрашивается: почему же мы, русские, так любим дороги, хотя они и плохи, и безобразны, и трясучи? Возможный ответ: да потому что мы русские, и это наше все родное. Мы любим не конкретные дороги, а идею Дороги, образ Дороги, Великую Дорогу вообще, а не в частности. Она-то как раз неразрушима и не подвержена никакому вреду и философской амортизации.

Разливается песнь ямщика

«Автомедоны наши бойки, / Неутомимы наши тройки», – писал Пушкин.

Поэт использует имя легендарного древнегреческого возницы героя Ахилла. Автомедоны – это, разумеется, ямщики и извозчики. Ямщики служили в почтовом ведомстве. Слово «ямщик» произошло от станции, которая на междугородних маршрутах в старину называлась «ям». Согласно одной из версий, русские слова «ямской», «ямщик» и «ям» предположительно происходят от тюркского слова jamčу (почтовый гонец).

Ямщики – любимые персонажи русских песен о несчастной любви. Один в степи замерзает, а жене передает прощальные трогательные слова («Степь да степь кругом»). У другого подружка в снегах погибла («Когда я на почте служил ямщиком...»). Третьему злые люди не позволяют жениться на любимой девушке («Вот мчится тройка удалая...»). Извозчики – тоже люди горемычные. Вот, к примеру, «извозчик молодой» из песни «Как на речке было на Фонтанке...», который льет слезы о невесте, оставшейся в деревне.

Джакомо Казанова в своих записках с большим интересом описывал общение русского извозчика с лошадью. Хлопота состояла в том, что лошадь отказывалась от еды. «Тогда извозчик начинает рыдать – намерение чувствительного извозчика было тронуть лошадь зрелищем его печали». Лошадь оставалась абсолютно равнодушной. «Тогда он прибегает к другим средствам: прежде слезы его душили, теперь он приходит в бешенство: он наделяет несчастное животное самыми страшными ругательствами и, вытащив ее из конюшни, привязывает к столбу и начинает ее бить». Это простое средство возымело действие: лошадь принялась за еду. Казанова делает вывод: «Только в России палка имеет такие результаты». Простим итальянцу его сарказм – больно много русских правителей было согласно с мыслью о благотворном воспитательном воздействии палки.

Западные путешественники отзываются о ямщиках, как правило, с юмором и не без симпатии, как, к примеру, Франсуа Ансело: «Я говорил, мой друг, что нигде в мире нельзя путешествовать так дешево, как в России, и могу это доказать. В этой стране плата за лошадь составляет 5 копеек (5 сантимов) с версты... Определенных чаевых не установлено, ямщики полагаются на великодушие путешественника, и крохотная сумма делает его в их глазах гением щедрости. Заплатив 80 копеек (16 су) за целый перегон, который равняется двадцати пяти или тридцати верстам, вы станете объектом безграничной благодарности, выраженной самым живейшим образом. Подъезжая к станции, кучер будет кричать: "Поспешай, орлов везу!" Если же седоки скупы, он упреждает своих собратьев, что везет ворон. Кто же откажется прослыть орлом за столь сходную цену?»

Согласно словарям Ушакова и Ожегова, лихач – это «извозчик щегольского экипажа на резвой хорошей лошади». Среди других значений этого слова – «удалой человек», причем удаль может иметь бессмысленный и вредный характер. Лихачество – неотъемлемая черта характера русского ямщика, считает Ансело: «Совершенно уверенные в своей ловкости, русские возницы обычно пренебрегают предосторожностями, часто так необходимыми в дороге. Оказывается, что и в самом деле почти нет такой поломки, которую они не могли бы устранить. В их искусных руках в дело идет все, что подвернется под руку: ось они сооружают из ветви дерева, прочную веревку – из березовой коры». Конечно, для русского человека куда проще починить экипаж, чем быть осторожным в дороге! О пассажирах ямщики, по мнению Ансело, и вовсе не беспокоятся. Один из них даже не заметил, что кибитка в пути развалилась, и несчастный седок остался на дороге. Не оглядываясь, ямщик с песнями прискакал на станцию и только тут обнаружил, что везет половину кибитки.

У ямщиков, как известно, никогда не было споров из-за клиентов. Вопрос, кому достанется седок, решался с помощью жребия. Франсуа Ансело свидетельствует: «Когда вы приезжаете на станцию, вас ожидает человек пятнадцать – двадцать длиннобородых крестьян. Чтобы решить, кому из них ставить вам лошадей и везти до следующей станции, они бросают жребий: берутся за правую постромку и перебирают ее по очереди. Тот, чья рука окажется последней, и есть избранник судьбы, и, приняв поздравления товарищей, он принимается за исполнение долга, выпавшего ему по воле случая».

По уверению маркиза де Кюстина, у ямщиков был ряд весьма существенных недостатков, главный из которых – воровство: «На каждом перегоне мои ямщики по крайней мере раз двадцать крестились, проезжая мимо часовен. Искусные, богобоязненные и вежливые плуты неизменно похищали у нас что-либо. Каждый раз мы недосчитывались то кожаного мешка, то ремня, то чехла от чемодана, то, наконец, свечки, гвоздя или винтика. Словом, ямщик никогда не возвращался домой с пустыми руками».

Сегодня ямщиков и извозчиков сменили водители такси и дальнобойщики. Подобно ямщикам, таксисты отличаются музыкальностью, однако сами не поют, а включают радио «Шансон», и слышится им в этих песнях «то разгулье удалое, то сердечная тоска». Многие сегодня зарабатывают на жизнь частным извозом. Вот и вернулось к нам в Россию слово «извоз».

Немного о быстрой езде

О национальной любви к быстрой езде писал, как известно, Н. В. Гоголь, а доказательства этому тезису мы встречаем на каждом шагу. Популярен такой анекдот: «В 67,4 % случаев аварий на территории США последними словами водителей был крик "Oh, shit!" (думаем, перевода не требуется). На территории России, в 96,5 % аварий последние слова водителя были такие: "Глянь, братва, как я могу!.."».

В девяностые годы появился в нашей стране новый обычай – вешать траурный венок на месте аварии автомобиля, приведшей к человеческим жертвам. А поскольку аварий становилось все больше, некоторые дороги стали напоминать аллеи славы – деревья и столбы по обе стороны шоссе увешаны венками. Эти венки служат выразительным предупреждением для лихачей. Благоразумное поведение прививается не всем. Многие водители считают ниже своего достоинства уступать дорогу кому бы то ни было, в том числе и пешеходу.

Долгое время Россия занимала второе место в мире по количеству автомобильных катастроф, уступая лишь Китаю, что неудивительно, поскольку в Китае живет людей поболее, чем у нас.

В России регистрируется так много нарушений дорожного движения, что есть подозрение: в них замешан практически каждый автомобилист. В частности, речь идет о таком распространенном явлении, как игнорирование дорожной разметки «зебра», которая, как утверждает развешанная по московским улицам социальная реклама, «главнее всех лошадей». Почти четверть сбитых пешеходов попали в роковое столкновение с автомобилем на пешеходных переходах. Это равнодушие российских водителей к «зебре» было неприятным сюрпризом для иностранцев, который привыкли, что, едва они ступят с тротуара на проезжую часть, автомобили останавливаются. Грустная статистика может навести на мысль, что русские любят риск. Куда более здравое предположение: с нас в стране с трудом укореняется культура отношений на улице. Много лет назад советские остроумцы предлагали изменить изображение пешехода на зеленом кружке светофора: условный человек должен был не идти, а бежать.

Отметим, что к 2011 году нравы отчасти изменились. Что повлияло на них – «лежачие полицейские», ужесточение правил дорожного движения, потепление общественного климата, поездки соотечественников в Европу и созерцание чужеземной учтивости?.. Наверное, все вместе.

Любовь к скорости – в крови русских. Быстрой ездой в России гордились. Она даже считалась неким национальным аттракционом. Екатерина II искала извозчика, который мог бы продемонстрировать прусскому королю все прелести русской манеры езды, доставив его из Петербурга в Москву за 36 часов. Такой извозчик немедленно сыскался, но честно предупредил: «Доставить-то я его доставлю, но не поручусь, будет ли жива в нем душа».

Среди парадоксов русской жизни иностранцев поражало присущее России сочетание плохих дорог со всеобщей страстью к быстрой езде.

Не исключено, что моду на стремительную езду ввел император Николай Павлович. Он вообще был самым неутомимым русским путешественником своего времени. Дотошными историками подсчитано, что в период с 1825 по 1850 год он в среднем проезжал по 5500 верст ежегодно. Его стремительные рейды по России приводили в трепет провинциальных чиновников. Для сравнения: специалисты подсчитали, что Пушкин за всю жизнь проехал около 10 тысяч верст.

Николай I почти вписался в рекордный график, придуманный для прусского короля. После постройки шоссейной дороги Петербург – Москва в 1816 – 1833 годах император установил абсолютный по тем временам рекорд скорости. Не останавливаясь на ночлег, он преодолел расстояние между двумя столицами за 38 часов. Понятно, что при этом он часто менял лошадей, везде получая отборных.

Маркиз де Кюстин по поводу быстрой езды замечает не без иронии: «Здесь в обычае ездить быстро, я не могу проявлять меньше нетерпения, чем другие путешественники. Не спешить – это значит терять свое достоинство. Чтобы иметь вес в этой стране, нужно торопиться».

Такая езда вредна для легких, и от нее постоянно ломается экипаж, жалуется французский маркиз. Не беда, отвечает русский человек, а сельские циклопы, то есть кузнецы, на что? А о своем здоровье русский, кажется, вообще задумывается только на смертном одре.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК ГОВОРИТ: «ДАЙТЕ МНЕ ДОРОГУ, Я ПРИДУМАЮ, КАК ЗАРАБОТАТЬ»

Сидишь в русской избе-пятиэтажке с ноября по апрель, листаешь журнал под названием «Одинокий лев» – и понимаешь, к дикой природе, а тем более к «Войне и миру» эта печатная продукция не имеет никакого отношения.

Неожиданно так в душе запищит чеховское трехголосие: в Москву, в Москву, в Москву. Почему в Москву, я и так в Москве, подумается тебе. Тогда в Кострому, Тверь, Благовещенск, Саратов. Вперед!

Невольно вспоминается высказывание Пикассо: «Дайте мне музей – и я найду, чем его заполнить». Так и случается с русским человеком в ситуации, когда дальше думать уже некуда, и он отправляется в путь, чтобы заполнить себя мыслями.

Да, жизнь это не только книжки отечественных классиков, не только вечерние новости по телевизору. Это еще и реальность. И какая! Реальность русской дороги, почти метафизическая. Что там твой Маркес...

Как все размашисто, как все криво. Повороты сюжета дороги исполнены загадки и романтики. Чем дальше едешь, тем шире возможности. А если подумать... О, какие здесь мысли! Реклама, деревья, мосты, перелески оставляют на тебе свои отпечатки, так сказать, запах своей парфюмерии свободы и скорости. В такой благодатный денек, в таких полях и рощах жить бы да жить, как сказал, не помним кто.

Адреналин ударяет в голову и во все прочие места. Как тут не завопить: «Русь, куда несешься ты! О чудо – это я несусь!»

Радио орет во всю мощь. Любимая волна...

– На радио «Русская дорога» песенка про русскую дорогу, грязь, морозы и патриотизм...

...русская дорога – это роман человека с миром, ободряющим, мудрым, указывающим путь потерянному, напуганному. Дорога... Это присказка призвана успокоить, утешить, внести умиротворение в мысли. Это ободрение человеку, который боится что-то сделать. И вновь делает. И опять боится...

– Афоризмы от радио «Русская дорога»: «Жизнь изменилась, и теперь каждому русскому мужику хорошо известно, как замечательно иметь деньги, виллы, машины, яхты и женщин, которых он раньше не имел, не имеет сейчас и потом иметь никогда не будет...»

...в России под капотами машин не лошади, а дикие звери. Русский человек знает, если оседлал тигра – уже не слезешь...

– Новости спорта на радио «Русская дорога»: «Мадридский "Реал" покупает вратаря ярославского "Шинника". На органы...»

...нет желания возвращаться в прошлое, оно полностью похоронено. Человек свято верит, что жизнь – это не то, что прожил, а то, что откроется за поворотом. Он забывает абсолютно все. Он устремлен в будущее...

– Радио «Русская дорога». О национальном вопросе... Интервью с интересным человеком. Скажите, чукча, почему вас, чукчей, за неумных считают?

– Дело в том, однако, что, антагонизируя на поверхности субститута сакрального, мы являем не что иное, как симбиозную аттракцию полипрополюсных эмоций, по дискурсу, однако, совпадающих с нарративом идентификации любого другого субэтноса, который на самом деле является феноменологическим симулякром. Семиотика парадокса в том, что чукча как знак компенсирует этнопсихологическую кастрированность и аннигилирует индивидуальную самонедостаточность того, кто тщетно претендует на статус концептуально определившейся доминанты. Наивно и смешно, однако...

...интересно, а какие анекдоты этот умный чукча-постмодернист рассказывает о русских? Бр-р-р. Лучше и не думать...

– Вы слушаете радио «Русская дорога». Спортивные новости: «Провалом закончилось выступление россиян на чемпионате мира по бальным танцам: Виталий так и не решился пригласить Марину»...

...от всяких мыслей душевный подъем постепенно спадает, уступает место фирменному русскому предчувствию беды, которое прорастает из ниоткуда и в конечном счете ведет в никуда. Так и живем, всего боимся. Боимся пригласить, прижать к груди и не отпускать, по привычке живем, а потом инерция доводит дело до конца, затем наступит развязка, большая жирная точка...

– Саша из города Остров спрашивает: «Кто-нибудь верит в автомобиль "Ё"»?

– Вот звоночек от слушателя. Итак, вы верите?

– Это Сидоров из Томска. Ха-ха-ха...

– Послушаем другой звонок...

– Это Ирина из Касимова. Ха-ха-ха...

– Господа, хватит ржать!

... глядя на те глупости, что творятся вокруг, что творятся в душе, русский человек научается молиться: «Слава Тебе, Господи, что Ты создал бутылку водки»...

– А вот мнение Сергея из Нечаенки.

– Конечно же хочется верить. Вот уже полвека ни одной своей удачной машины, а все равно есть какая-то наивная вера, что вдруг все случится как надо. Бог в помощь... Хотя то, что выпускает наш автопром, нуждается в руководстве по ремонту больше, чем в бензине. Вспомните анекдот. «Русский купил нашу машину. "Вот, сынок, теперь это наша Библия", – произносит отец, доставая засаленное руководство по эксплуатации. – "Нет, папа, теперь это наша Камасутра"».

– По многочисленным заявкам наша любимая песня под рюмочку: «Чайфы», «Никто не услышит»...

... летит русский человек вперед, орет во все горло: «Никто не усслыыышыыыт. Ой, е, ой еее, ой еее, никто не услышыыыыт». Не услышит никто! Не для тебя весь этот мир! Тебя не видят и не слышат. Видимо, Родина как-то стеснена во времени, чтобы встретиться с тобой. Тема старая, как мир. Она еще вчера устарела. Но завтра будет не менее актуальна. Как и послезавтра. Наша власть делит людей на простаков и дегенератов. Наша власть рассматривает нас всех с интересом трактора, нашедшего на свалке собрание сочинений Гомера...

– В эфире радио «Русская дорога». Закончился год учителя, но век Учителя, как утверждают в Министерстве образования, не закончится никогда. Мы находимся на уроке патриотического воспитания в школе номер три тысячи шестьсот шестьдесят шесть дробь полтора миллиона ноль три. Посидим, послушаем.

«Учитель:

– Лисичкин, что такое Родина?

– Родина – это леса, поля, реки.

– Нет, Лисичкин! Родина – это твоя мать!

– Вовочка, что такое родина?

– Родина – это мать Лисичкина!

– Родина – это и твоя мать тоже. Понял?

– Понял.

– Что ты понял?

– Что я брат Лисичкина».

...есть мысль, которую не купить за RUR 100 000 000, ее не украсть у зазевавшегося философа: «В глубине души каждого русского запрятано стремление снимать мексиканские сериалы про свою русскую жизнь. Про жизнь печальную и радостную, про радость печали, про RUR 100 000 000. Про то, как здесь все накурено и захламлено. Условие одно – чтобы главных героев озвучивали барсуки...»

– Афоризмы от радио: «Кому Бог не дал золотые руки, того тянет надеть на них вязанки золотых браслетов».

...обо всем думается, думается о вечном. Нечаянно ошарашит понимание всех глубин первопричинности: «Возможно, Бог покинул нас, и Родина – его прощальный подарок каждому из нас...»

– В эфире радио «Русская дорога». Главврач больницы Кора Танатовна поздравляет своего мужа с профессиональным праздником работника службы ритуальных услуг и просит передать их любимую песню «Мать сыра земля». Выполняем заявку.

...как очевидно сознание своей потерянности: сдается, Бог нас просто бросил. Бог покинул нас всех. Он ушел – и небеса нашей Родины стали пустыми.

«Господи, – гремят искренние русские децибелы, – Господи, пусть весь мир проснется, пусть мир оглохнет от песни радости и надежды. Люди, хватит хоронить себя в отбросы...»

– Афоризмы от радио «Русская дорога»: «Богатеи строят себе трехэтажные виллы, а нам остается только трехэтажная брань».

...наш современный русский мир больше смахивает на преступника, чем на потерпевшего. Глядишь на олигархов – диву даешься. Похоже, эти люди родились в стране, где никто никогда не работал. Похоже, у них представление о гражданстве, как у скупщика ворованного секонд-хенда о Ломоносове. Прости, Михайло, что вот так, для словца, о тебе всуе...

– Государственные новости языкознания. После продолжительных дебатов Дума приняла закон «О переводах». Теперь неопределенный артикль «а» переводится на русский как «типа», определенный артикль «the» – как «конкретно».

– Прозвонился Андрюха из Барыбино. Что у вас, Андрюха?

– Собрались мы как-то с пацанами на предмет оттопыриться. Каждый взял баблоса сантиметров по двадцать. Да тоска скрутила. Решили придумать какую-нибудь благотворительность, чтобы уняться. Темы нет! Братухи, подскажите крутоту какую для сердца, чтобы чисто-чисто хорошо, конкретно-конкретно в душу. Готов на вторую работу устроиться!

– Ну, кто подскажет Андрюхе из Барыбино тему? Почему молчим? Ау... Что же, тогда слушаем запойный хит «Не для меня»...

...Россия знаменита красотой полей и мрачной биографией людей, висит она в холоде бесконечных мыслей о себе. Во Вселенной. Неужели ни для кого?.. Есть наивная народная примета. Если русские люди начинают отчего-либо уставать, значит, скоро это закончится. Неверное наблюдение. На самом деле, если русские люди начинают отчего-то уставать, значит, скоро они закончатся....

– Народные приметы на радио «Русская дорога»: «Если в подвале твоего дома водятся крысы, а не шиншиллы, значит, ты бездомный».

– На линии звонок. Это Дима из Москвы...

– Часто друзья приглашают меня поиграть с ними в гольф, но я все время отказываюсь, поскольку не считаю это спортом для настоящих мужчин. Я предпочитаю оставаться дома и примерять платья жены.

– Психолог, как вы прокомментируете признание радиослушателя?

– Диагноз для России нормальный: рассеянная паранойя вкупе с беспричинной жутью. Мне видится проблема гомогенности индивида....

– Подождите, подождите. Прервемся на рекламу. Реклама на радио «Русская дорога»: Книжные новинки. В книжных магазинах вы можете приобрести комикс «Опущены и посланы» по мотивам романа Достоевского «Униженные и оскорбленные».

– Итак, психолог, что вы посоветуете нашему радиослушателю?

– Мне видится проблема гомогенности индивида....

– Подождите. У нас на линии звонок. Слушаем. Это Андрей из села Философские Забияки...

– Во, чудила, занюханный хорек с хроническим тонзиллитом в стрингах леди Гага... Дайте мне гольф-клуб, свежий воздух и красивую женщину в партнеры – и гольф-клуб и свежий воздух вы можете оставить себе...

– Реклама на радио «Русская дорога»: «Все еще сами ходите за покупками? Это уже не модно. Пошлите за покупками прислугу. Сеть магазинов "Шестерочка"...»

...красота вокруг неописуемая. Облачка гоняются друг за другом по небу. Одно похоже на доллар, другое на евро. Вечереет. Видно, завтра отлив-прилив мировых валют...

– Афоризмы от радио «Русская дорога»: «Интересно начинать жизнь с нуля! Седьмого после единицы...»

– Реклама «Союза российских олигархов» на радио «Русская дорога»: «Все будет хорошо. Во всяком случае, не сегодня вечером. И не в России. Но все будет хорошо...»

...что-то свистнуло, заполосатело. Видать, приехали. Выключаемся из движения и эфира.

Самая распространенная дорожная цитата: «Куда торопимся? Ваши документы» – конец цитаты.

Следующим эпизодом в спектакле «По русской дороге с мыслями всякими» будет меткий выстрел в твой кошелек.

«Какой же русский не любит быстрой езды», – говорит гаишник, пересчитывая деньги.

Вот ключи к ящику Пандоры, так сказать, началу начал традиционных отечественных забав и безобразий. Ну, не совсем ключи – так, пожалуй, отмычечка... Представим, в финале первого тома «Мертвых душ» гоголевский гимн России вдруг обрывается свистком блюстителя правил дорожного движения, а потом и вопросами: «Почему, тройколюбитель Чичиков, взлетели над проезжей частью, отчего, господин в костюме с искрой, правила дорожного движения игнорируем?»

В мире насчитывается сорок тысяч профессий плюс к ним сорок тысяч и три профессиональных заболевания. Про эти самые болячки. Первое – страх шахтера перед северо-восточным ветром. Второе – плач космонавта, что киты могут сожрать всех каракатиц. И третье – боязнь пустого шоссе. Речь в последнем случае идет об инспекторе ГАИ (конечно же именно ГАИ, несмотря на все новомодные аббревиатуры).

Русский человек в лице инспектора ГАИ говорит: «Дайте мне дорогу – я придумаю, как заработать».

Дорога для работника ГАИ... стоп, глагол нужен предельно точный и деликатный... Ура, вот он. Итак, дорога для работника ГАИ оркеструет конфликт между метафорой скорбного пути и реальностью потенциальной преступности человеческой природы. С точки зрения философского содержания, дорога создает впечатление, будто человек постоянно пересекает (зачастую стирая их) границы между внешним и внутренним, между прошлым и настоящим, между абстрактным и конкретным. С точки зрения инспектора дорожного движения, дорога не ни хрена не оркеструет и создает никакого впечатления, кроме того что по ней в разные стороны ездят всякие козлы виновные, и если они пересекают дорожную разметку либо игнорируют скоростной режим или не пересекают и не игнорируют, они все равно нарушители чего-нибудь. Этого «чего-нибудь» в России наберется не менее миллиона. Все зависит от актуальных финансовых аппетитов инспектора и его безудержного профессионального воображения.

Горестную мудрость Камю – «Наказание само подбирает себе преступление» – необходимо сделать эпиграфом служебного творчества инспектора дорожного движения.

Фольклорная, да что там говорить, жизненная фантазия гаишника не знает предела. Выписки из книги «Русское дорожное остроумие»: «Когда шестисотый въезжает сзади в каток, гаишник задушевно обращается к водителю катка: "Ну, рассказывай! Как обгонял... Как подрезал..." Чтобы радар показывал больше, гаишники бегут к подозрительному автомобилю как можно быстрее. В конце рабочего дня уставший гаишниктормозит машину: "Здравствуйте. Предъявите, пожалуйста, ваши деньги". На русских дорогах превышение скорости измеряется гаишником в рублях или долларах. Гаишник готов поспорить на сто баксов, что нарушитель скорость не превышал. Номер стодолларовой купюры компенсирует отсутствие номеров на транспортном средстве». И так далее...»

А вот еще одна блестящая бусинка из иронических россыпей отечественных автолюбителей: «Добрая половина российских гаишников берет взятки, а злая половина еще и отбирает права».

Многообразны формы воплощения гаишника в анекдотах. Этот парень с волшебной полосатой палочкой обладает крепким иммунитетом к неудачам, остроумием, одаренностью философа и наставника. Именно он изрекает аксиомы, достойные уст и умов древних латинян: «Пешеход всегда прав. Пока жив».

Гаишника легко узнать даже в толпе. Его отеческий взгляд как бы говорит: «Если встречу тебя на дороге, то расправлюсь с твоим кошельком, даже не сняв с него мерку для гробовщика».

Факт существования стража отечественных дорог расширяет игровое пространство русского словаря. В нашем языке есть излишне долгое слово «взяточничество». Пока выговоришь про себя, раз десять успеешь дать на лапу. Лучше его сократить как акт передачи взятки – «взятничество», а еще лучше – «взятчество». А сколько лингвистических тонкостей открывает русский язык в жанре вымогания: «Доложите начальнику...»

Сотрудник ГАИ – отменный педагог, чутко ощущающий вектор социально-экономических приоритетов и конъюнктуру на рынке труда. С какой воспитательной ненавязчивостью он пугает сына: «Будешь хорошо учиться, куплю тебе велосипед, а если плохо – пианино»; «Будешь хорошо учиться – куплю тебе рояль, а плохо – отправлю на перекресток». Он никогда не будет ругать свое чадо за неуспеваемость, а лишь пожурит: «Ничего, сынок, дурака дорога кормит».

Страшно допустить, что вместо людей с волшебными полосатыми палочками вдруг установят бездушные неподкупные автоматы. Не выдержим. По целому ряду причин не выдержим: расслабимся, сопьемся, ориентиры социальные утратим, иерархию позабудем, растеряем жизненный тонус, вконец распустимся.

Смеется народ над неприкрытым лукавством гаишника, но не может русский мир представить жизнь без него.

Во-первых, потому что разрушится сюжет отечественного разгильдяйства, без «авось» тяжелехонько придется. Ведь, что говорить, все мы не без греха. Как, к примеру, не нарушить тот самый скоростной режим, когда мы всегда торопимся, когда никого, кроме нас, на дороге, когда рядом девчонка сладкая и т. д. А тут и он – мыльный человек, приступный и подкупный. У него только свисток безупречен.

Во-вторых, общение с гаишником – символический акт нашего априорно предосудительного существования. Каждому русскому изредка необходима небольшая доза социального страха – чтобы как бы испугаться, но как бы понарошку. Любой из нас, видя перед собой человека в форме, начинает трепетать, подозревая, что сделал что-то не то. Бытие инспектора ГАИ – символическая констатация нашей фактической и потенциальной злокозненности. А вот когда на поверку оказывается, что преступление наше заключается лишь в том, что в багажнике ничего нет, а в багажнике должен быть багаж, мы отдаем сто-триста-пятьсот-тыщу рублей с глубоким вздохом облегчения. Напугали нас, но наказание оказалось пустячным.

Русский человек в жизни своей руководствуется не экзистенциальным Сартром, а фольклорной мудростью: «От сумы да от тюрьмы...» Лучше отделаться пеней невеликого штрафа, признать, что нарушил что-нибудь, тем самым подкупить судьбу-злодейку, подстраховав себя от обвинения в чем-то большем.

Третий аспект связан со структурами нашего мифологического мышления. Хотим мы это признавать или не хотим, никто нашу первобытность не отменял. Любое пересечение пространства в мифе означает преодоление границ между мертвым и живым. Пересек русский человек белую черточку – или даже если гаишник говорит, что пересек, – плати мзду за переправу Харону со свистком. Слава Красной Шапочке, легко отделались.

Четвертое: философский аспект встречи с инспектором ГАИ – своего рода репетиция общения с демонической властью, с подножием ее вертикали, и, о счастье, ставки здесь игрушечные, почти как в песочнице. Мчишься по дороге и орешь что-нибудь из русской готики «Я свабоооооодин!». Вокруг чистота после снегопада, солнышко с полировкой машины заигрывает, нет тебе здесь ни хлопот, ни забот – словом, «Я свабоооооодин!». Тут из-за кустов сам появляется – свистит, семафорит. И ты понимаешь: власть тотальна, она везде, под каждым кустиком, за каждой березонькой-девонькой, под камушком горюченьким. Любовь вот совсем не тотальна, и нежность не тотальна, и патриотизм. Много чего еще не тотально. А вот власть – она очень и очень и, давайте еще раз, очень тотальна.

Пятое: социально-санитарное назначение. Как сказал, уже без разницы кто: «В России воруют все». Как ответил какой-то наивный, тоже неважно кто: «Ситуация изменилась к лучшему...»

Ошибочка: время изменилось, а ситуация – прежняя.

Так вот, социально-санитарная функция инспектора ГАИ доказать, что Россия как роман о наказании – это шедевр, но как роман о преступлении – это полный провал. О, это великое русское ноу-хау: преступление какое-то не совсем доказанное, а вот что касается наказания – здесь все очевидно. Ну, почти очевидно.

Стоит себе инспектор на дороге, а мимо проносятся тысячи навороченных машин, такое ощущение, что олигархи взяли и куда-то сорвались. Его не проведешь, знает гаишник, что в нескромных машинах сидят не какие-нибудь финансовые воротилы, а скромные работники поликлиник, чиновники средней руки, занюханные начальнички госконторок или жирующих госкорпораций, незаметненькие труженики налоговой и воспитательной нивы, невзрачненькие военные администраторы и тому подобные невыразительные российские граждане – бюджетники и госслужащие – кормленники той или иной госмонополии. И тут – о! как! – во все это великолепие русской жизни вторгается социальный санитар! Как такой красоты не причаститься. Конечно, хотелось бы домой деткам-гаишничатам принести большую рыбу, не всегда, однако, везет – часто мелкая рыбешка попадается, но как без издержек на дороге – этого нескончаемого природного ресурса.

В больном обществе, где все подворовывают, а многие за пару-пяток лет обрастают квартирой-машиной-загородным-домом, в совокупе эквивалентным зарплатам за пятьсот лет, где власть стращает грозными ТВ-обращениями, не пущает жесткой прозой указов, увещевает, хмурится... и ничегошеньки не хочет видеть и делать, должен же отыскаться хирург-самоучка, который у этого оттяпает, у того немного поскоблит – словом, у каждого чуток умерит финансовый нарост. Браво, браво, парень, волшебная фея русских дорог.

Чу, в мыслях о родном, о русском незаметненько приехали. С Севастопольского направо, опять направо. Здравствуй, дом, или, как говорят в голливудских фильмах, «свит хоум». Если честно, на «свит хоум» не очень похоже. Ошпарит очевидное: в подвале твоей пятиэтажки вряд ли водятся шиншиллы...

Путевые признания

По мнению Федора Тютчева, поезда уничтожили расстояния. Слишком уж быстро прибываешь из пункта А в пункт Б. Поэт, путешествуя за границей на поезде, был разочарован тем, что Европа «промелькнула» перед ним. Что сказал бы он о самолетах? В наш век скоростей поезд представляется неспешным средством передвижения, располагающим к раздумьям и длинным разговорам. Особая прелесть – дорожные трапезы. Герои «Записок русского путешественника» Евгения Гришковца вспоминают о детстве: «Вот чай в поезде.... Вкус не помню. Но где еще в жизни чай в стакане с подстаканником? А сахар! Вспомни! Такая твердая, маленькая, приятная пачечка, в ней два кусочка, а на бумажке нарисован локомотив и вагоны... Нигде такой сахар не продавался, а проводница давала...» А дальше по ностальгическому сюжету: «Только поезд тронулся... И все сразу еду достают. Курица – обязательно... Женщины ворчат, дескать, только тронулись – и сразу... А мужики и дети... свое. Всегда курица, а потом... потом? Яйца, помидоры, огурцы..., картошка вареная, холодная... Да, это понятно, но ты вспомни. Ножик раскладной! Который весь год лежал, а тут.... Соль в коробочке или в пузырьке каком-то...»

Сейчас, похоже, еду собирают в дорогу не столь основательно, а все больше легкомысленно надеются, что «на месте можно будет купить чего-нибудь». А ведь было время – соседи по купе друг друга едой угощали. Помнится одному из авторов попутчик, достающий толстые ломти деревенского сала. Извиняющимся тоном он говорил: «Это мать так нарезала. Она у меня неграмотная...» Трогательно говорил. До слез. А как вкусно было! Сейчас все чаще каждый ест свое. Да и разговоров меньше. Что значит влияние Запада! Все меньше соборности, все больше индивидуального пространства.

Дорожная общительность, еще недавно столь свойственная русским людям, нередко повергала иностранцев в недоумение. Кстати, она имеет глубокие исторические корни.

Большую часть русской литературы составляют именно разговоры и признания попутчиков – особенно на железной дороге. В полутемном вагоне Рогожин рассказал князю Мышкину о роковой женщине Настасье Филипповне, а толстовский Познышев поведал попутчику, как супругу убил. На занесенном снегом полустанке Вронский признался в любви Анне Карениной. На вокзале (опять-таки утонувшем в снегу) случайно встретились бунинский герой-композитор и его возлюбленная.

Железная дорога – место разлук и трагических развязок. Бросилась под поезд Анна Каренина, бежала за поездом соблазненная и покинутая Катюша Маслова, лежала «под насыпью, во рву некошеном» безымянная блоковская героиня, которая так любила смотреть на проходящие поезда. Не случайно поэт Иннокентий Анненский помещает среди своих печальных стихотворных трилистников «Трилистник вокзальный».

Эта дорожная печаль оказывает свое воздействие и на нашего современника Дмитрия Быкова, создавшего сборник рассказов «ЖД», действие которых связано с поездами. Там, конечно, тематика сильно зависит от того, в поезде какого класса едут герои. Ежели скоростным транспортом пользуются – все этак гламурно. А если простые поезда – вот тут и начинается всякая дорожная жуть твориться и тоскливая нежить в вагонные окна заглядывать – мистика, в общем. Не забудем и мистически-философскую повесть «Желтая стрела» Виктора Пелевина, в которой описывается поезд, с которого невозможно сойти...

Дорога может пролегать и по воде. Пароходы не менее поездов окружены романтическим ореолом. Здесь происходит объяснение в любви Ольги и Рябовского (чеховский рассказ «Попрыгунья»). Другой чеховский герой Шамохин рассказывает попутчику на борту парохода о своей любви к девушке Ариадне. Герои бунинского рассказа «В ночном море» подводят итог прожитых лет, вспоминая о былой страсти. А персонажи романа Марка Алданова «Бегство» спасаются на пароходе из революционной России. Едва избавившись от смертельной опасности, они принимаются философствовать о самых важных вопросах бытия...

Лирические герои Блока с нетерпением ждут прихода кораблей. Дело в том, что сам Блок жил в Петербурге недалеко от пристани, и, безусловно, чувствовал, что корабли из далеких стран делают мир «заманчивей и шире». Немалую роль в нашей истории сыграл знаменитый «философский пароход», на котором отправилась в изгнание русская интеллигенция. Это событие как-то укладывается в логику отечественной культуры, где тема парохода тесно связана с размышлениями о вечном и судьбах России.

Дорога паломников

С возрастанием интереса к религии в последние два десятилетия произошло возрождение такой важной составляющей религиозной жизни как паломничество. Паломническую путевку, как самую обыкновенную туристическую, вы можете купить, их продажей занимаются известные церковные организации. В этом случае вы избавлены от всех сложностей: вас привозят в монастырь, все показывают-рассказывают, вы молитесь, ахаете и восхищаетесь. Однако многие русские, будучи стеснены в средствах, предпочитают паломничество самостоятельное. Для этого требуются только деньги на билеты. А дальше – все просто: в монастыре вам предоставят кров и пищу, а вы будете работать. В этом случае вас могут называть даже не «паломником», а «трудником».

При каждом монастыре существует гостиница для паломников. Если вы не являетесь духовной особой, условия вас ждут самые спартанские, однако сетовать на неудобства здесь не принято. Монастырская трапеза скромна, а вот труд может быть тяжелым. Вы все равно радуетесь самому факту, что находитесь в святом месте.

В паломничество к святыням периодически отправляется каждый русский воцерковленный человек. В каждом монастыре трудятся десятки паломников, а некоторые миряне живут в святых обителях годами. Иногда православные навсегда покидают насиженные места без основательных, с обыденной точки зрения, причин. Приехала, к примеру, образованная девушка красотой монастырской полюбоваться, да и осталась. На огороде работает, в застиранной юбке ходит, и вполне довольна своей жизнью.

Паломничество может превратиться в основное занятие или, по крайней мере, в одно из главных увлечений, ибо монастырей в России столько, что за всю жизнь не объедешь. А до 1917 года было значительно больше.

Александра Дюма наши обители несколько утомили: «Монастырей в России столько же, сколько гор в Швейцарии, озер в Финляндии, вулканов в Италии. Наступает момент, когда горами, озерами, вулканами любуются только для очистки совести, их еще продолжают посещать, но перестают описывать». Настоящему же православному паломнику, упрямому и восторженному, монастыри не надоедают никогда.

В старину русские паломники – калики-странники – были несколько другими. Они упоминаются в хождении Даниила игумена в Иерусалим. В былинах они изображены как дородные добрые молодцы, силачи, одетые в шубы соболиные. Лапотки у них семи шелков, с вплетенным в носке камешком самоцветным; костюм их дополняют сумки из рыжего бархата, клюки, иногда из дорогого «рыбья зуба» (моржовых клыков), и шляпы земли Греческой. Не очень удобная одежда для путешествия! В жизни, думается, все было поскромнее.

Слово «калика» произошло от названия обуви средневековых странников. Из многочисленных русских паломников в Святую землю одни, зажиточные, возвращались к прежней жизни, другие, бедные, поступали под призрение церкви. Совершившие странствование ко святым местам, неимущие калики пользовались особым уважением. Каждый считал за честь накормить паломника, подать ему милостыню.

Слово «калика» – или «калека» – означало на Руси нищего странника, а так как Христовым именем питались и люди с физическими недостатками, это слово впоследствии перенесли на человека искалеченного, инвалида.

« – Сударыня, странный человек пришел, – докладывает слуга барыне Турусиной из пьесы Островского "На всякого мудреца довольно простоты".

– Откуда он?

– Говорит, из стран неведомых».

Это объяснение вполне удовлетворяет барыню.

Готовы кормить в городе Калинове странницу Феклушу и слушать ее бесконечные небылицы («Гроза» А. Н. Островского).

Наши калики, странствуя по святым местам в Греции и Палестине, встречали там странников, которые пели перед толпой священные песни и жития, нередко основанные на апокрифических сказаниях. Русские калики также научились петь духовные стихи. Так, паломничество, странничество и нищенство сливались воедино...

«У Бога все – странники», «Все мы на этой земле лишь странники» – эти слова вошли в плоть и кровь русской культуры.

Дорога странников

Что же тянуло русского человека в путь? И чем отличается странник от бродяги? Или от скитальца? Одних вынуждают к бродячей жизни обстоятельства, других – зов души.

Надежда Тэффи пишет: «До последнего дня были в России странники. Ходили по монастырям, и не всегда их вело религиозное чувство. Все дело было в том, чтобы идти. Их тянет, как тянет весной перелетных птиц. Мы, русские, не так оторваны от природы, как европейцы, культура лежит на нас легким слоем, и природе пробиться через этот слой проще и легче. Весной, когда голоса проснувшейся земли звучат громче и зовут звонче на волю, голоса эти уводят. Как дудочка средневекового заклинателя уводила из города мышей.

Я помню, как мой двоюродный брат, пятнадцатилетний кадет, тихий мальчик, послушный и хороший ученик, два раза убегал из корпуса, пробирался далеко в северные леса, и когда его разыскивали и возвращали домой, он сам не мог объяснить своего поступка».

Чехов в рассказе «Мальчики» описывает одного такого паренька, гимназиста Чечевицына, который подбивает благовоспитанного мальчика Володю на бегство... в Америку. Навстречу приключениям.

Ну, понятное дело – дети. Все им в новинку, все интересно, потому и хочется в дорогу. А вот герой лесковской повести «Очарованный странник» Иван Северьяныч. Уж чего только он не испытал и не повидал на своем веку! А все-таки усидеть на одном месте не может. И даже доктор это понимает, советуя «прогнать его куда-нибудь подальше пробегаться». Вот и отправляется наш странник в Соловки. Ведь, похоже, не в святыне тут дело, а в самой дороге, которая почему-то жизненно необходима таким бродягам.

Есть и другие бродяги. Те, кто не хочет работать или просто не имеет дома. Во многих странах мира бродяжничество каралось законом. Интересно, что в царской России могли наказывать не за безделье или кочевой образ жизни, а только за отсутствие паспорта, или, как выражались тогда, «за бесписьменность». В Уголовном кодексе РСФСР с 1 января 1961 года за бродяжничество было предусмотрено наказание до двух лет лишения свободы (после двух административных предупреждений). Однако в 1991 году бродяжничество перестало быть преступлением или административным правонарушением. Ведь государство не гарантирует человеку права на жилье, следовательно, не может наказывать и за его отсутствие.

Бедный, обиженный паренек Таврило в пьесе Островского «Горячее сердце» на вопрос «Куда ты?» отвечает: «Скитаться». А что? Тоже выход. Идти куда идется. Как в сказке: «И пошел он куда глаза глядят». Чем должен кончиться этот путь – неизвестно самому путнику. «Поди туда – не знаю куда...» Вот купчик Петя из пьесы «Лес» намеревается запустить руку в тятенькину казну и отправиться со своей невестой в путь: «Денек в Казани, другой в Самаре, третий в Саратове». Жить намеревается на широкую ногу: «Дорогого чтоб для нас не было». Резонный вопрос невесты «А потом?» ставит его в тупик. Об этом Петя еще не подумал. Дорога для него – возможность погулять, пожить на вольной волюшке, хотя бы несколько денечков.

Еще один персонаж Островского, образованный и бедный учитель Корпелов из пьесы «Трудовой хлеб», признается: «Паче всего возлюбил я шатание. Как кончил курс, так и пошел бродить по лицу земному: где у товарищей погостишь, где на дешевеньком учительском месте поживешь. Юношей в гимназии да в университеты готовил рубликов за шестьдесят в год, да из них еще бедной сестренке уделял. В Тамбове год, в Ростове полгода, в Кашине три месяца, а в Ветлугу на недельку погостить хаживал; и прожил я так лет семнадцать, как един день. Товарищи мои до генеральства дослужились, а я выучился только на гитаре играть. С какой котомкой вышел из Москвы, с такой же и вернулся». Замечательно, что и автор, и читатели не собираются упрекать героя, напротив, его неприкаянность и непутевость вызывают сочувствие. Понятно, почему шатался – потому что был в душе вольной птахой, не хотел быть к чему-либо привязанным.

Дорога – это всегда возможность выбора. Ей сопутствуют сладкая грусть и счастливое одиночество. Это состояние перехода, когда все старое ушло, а нового еще нет. И вот стоишь ты один-одинешенек на распутье, или развилке перед будущим, которое готово родиться... Самая что ни на есть русская картина, русский сюжет – витязь на распутье. Помните, Илья Муромец читает на придорожном камне надпись: «Направо поедешь – женатому быть, налево – богатому быть, прямо – убитому быть». Разве сомневается каждый, кто знает русский характер, какой путь выберет Илья? Разумеется, там, где убитому быть. Этот вариант мы и выбираем с завидным постоянством. Потому что другие – неинтересны.

Москва и Петербург

С начала XVIII века в России две столицы – Москва и Петербург, и куда бы ни переносили правители свои резиденции, русские все равно знают: столицы – две. Как только одна из них приобретает официальный статус, вторая – налет оппозиционности, вольнодумства, в ней бурлит интеллектуальная жизнь. Путешествия же из одной столицы в другую стали, с легкой руки Радищева, наводить путников на глубокие размышления о судьбах Отечества.

Иноземцы же любят отыскивать различия между этими двумя русскими городами, находить в них все новые и новые особенности. Джакомо Казанова так писал о нашей северной столице: «Петербург поразил меня своим странным видом. Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома – обширны; все ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана».

Петербург в глазах маркиза де Кюстина – оплот тирании: «Набережные Петербурга относятся к числу самых прекрасных сооружений в Европе. Тысячи человек погибнут на этой работе. Не беда! Зато мы будем иметь европейскую столицу и славу великого города. Оплакивая бесчеловечную жестокость, с которой было создано это сооружение, я все же восхищаюсь его красотой».

Его соотечественник Франсуа Ансело называет город на Неве «исполинским творением могучей воли и настоящим чудом покорности» и описывает его со смешанными чувствами: «Путешественник не может удержаться от чувства удивления и восхищения перед городом, чья величественная регулярность ослепляет, поражает – и одновременно утомляет своим однообразием. В самом деле, на свете есть города больше Санкт-Петербурга, но ни один из них не кажется больше. Здесь не встретишь ни одной кривой линии, ни одного коварного поворота, что заставил бы обмануться в расстоянии. Ты не найдешь здесь ни магазинов, ни лавочек, ни лотков, что разнообразили бы твой путь: торговцы помещены здесь, словно в казарму, в Гостиный двор – обширный рынок, объединяющий сотни магазинов».

Москва поражала иностранцев сочетанием азиатской роскоши, русской щедрости, аляповатостью и разнообразием. Снова откроем Ансело, который описывает свои первые впечатления от древней столицы: «Мы увидели вдали Москву, огромный город – 32 версты – на возвышенности, с дворцами, садами и бедными лачугами, все вперемешку, что придает ему некоторое сходство с Константинополем. По дороге встречаются загородные дома, превосходно расположенные, с обилием деревьев и аллей вокруг, и все окрестности города весьма живописны и радуют глаз».

«В облике Москвы, – считает Ансело, – меньше регулярности и великолепия, чем у Санкт-Петербурга, но это придает ей гораздо больше своеобразия. Если путешественник и не испытывает на каждом шагу восхищения, взор его с любопытством останавливается на причудливых и странных сооружениях, не принадлежащих ни к одному из известных архитектурных стилей; прообразы их до сих пор ищут в разных концах света».

Кюстин пишет о зловещем величии Кремля, в котором видит своего рода памятник русской тирании: «Кремль стоит путешествия в Москву! Он есть грань между Европой и Азией. При преемниках Чингисхана Азия в последний раз ринулась на Европу; уходя, она ударила о землю пятой – и отсюда возник Кремль. Жить в Кремле – значит не жить, но обороняться. Иван Грозный – идеал тирана, Кремль – идеал дворца для тирана. Он попросту – жилище призраков. Культ мертвых служит предлогом для народной забавы. Слава, возникшая из рабства, – такова аллегория, выраженная этим сатанинским памятником зодчества». Москва и восхищает его, и в то же время ужасает.

Дюма, напротив, от Кремля в восторге и ничего зловещего в нем не замечает: «Моя идея увидеть Кремль именно так была поистине вдохновением свыше. Места, которые посещались, разумеется, подвержены влиянию солнца, дня и ночи, но более всего они зависят от настроения посетителя. Так вот Кремль, который я увидел в тот вечер, – в нежном сиянии. Окутанный призрачной дымкой, с башнями, возносящимися к звездам, словно стрелы минаретов, показался мне дворцом фей, который нельзя описать пером. Я вернулся изумленным, восхищенным, покоренным, счастливым. Счастье! Это прекрасное слово так редко исходит из уст человека: самые буквы его заимствованы у ангелов». Француз, испытывающий неподдельное счастье от лицезрения Кремля, – согласитесь, трогательное зрелище.

Можно утверждать, что выражение «Москва – большая деревня», пошло именно от Дюма: «Я видел, как расходилось стадо коров в Москве; это и дало мне повод сказать, что Москва – не город, а большая деревня. Можете ли вы представить себе стадо коров, бредущее без присмотра по Лондону или Парижу?»

Русская культура воспринимала города иначе. Петербург был официозен, Москва – душевна. Петербург – холоден, Москва – теплая. Петербург – строг, Москва – безалаберна. Петербург – казарма, Москва – вольница. Петербург был загадочен, Москва – роднее. Для чеховских трех сестер Москва стала целью и мечтою. Для Цветаевой – «огромным странноприимным домом», ждущим и зовущим к себе всякую заблудшую душу.

А потом все поменялось. Москва стала непоправимо государственной, краснозвездной, парадной, плебейской, Петербург же – аристократ не у дел – горделиво замкнулся в себе, утешившись званием «культурной столицы». И сегодня жители двух городов пристрастно наблюдают друг за другом, отмечая характерные особенности и по-прежнему ревнуя.

Город, деревня, глушь

На протяжении веков в русском сознании формировались оппозиции: города и деревни, столицы и провинции. Выехав за пределы Москвы, вернее, за кордон пригородных коттеджей, наивный столичный житель с неприятным удивлением обнаруживает, что оказался в абсолютно другой стране, где пьют больше, работают меньше – не потому, что лентяи, а потому, что работы нет, где зарплаты не платят, а деньги на выпивку все равно отыскиваются. Здесь люди кормятся плодами своих огородных трудов, здесь покупка самых простых предметов считается немыслимой роскошью. Пожилые здесь ходят в ватниках, молодые – в дешевых ярких тряпках. Потрясенный столичный житель обнаружит те самые многочисленные пустые, словно вымершие, деревни, о которых так часто (начиная с XVI века) упоминают иноземцы.

Русская культура настойчиво противопоставляет город и деревню. Пушкин изящно каламбурит, предваряя главу «Евгения Онегина» двумя эпиграфами: «О Русь!» и «О rus!» Горация, где rus – деревня, ставя, таким образом, между Русью и деревней иронический знак равенства. «Да она вся – деревня!» – говорит, вернее кричит, бунинский герой о России.

Для Пушкина деревня – отдых от Петербурга и опостылевшего светского общества. Для Чехова и Бунина деревня – это трясина, болото. Привыкая к деревенской жизни, человек дичает, опускается. Для писателей-«деревенщиков» деревня, живущая немудреным крестьянским трудом, – хранилище драгоценных традиций, последний оплот нравственности.

В России много таких мест, от которых, кажется, «три года скачи – ни до какого государства не доскачешь». Мастера слова создали немало выразительных портретов маленьких и, кажется, Богом забытых городов. Это и гоголевский Миргород, и место действия «Мертвых душ», и город Глупов, которому, по воле Салтыкова-Щедрина, приходится переживать все печальные перипетии русской истории.

Чехов восклицал: «Как вы счастливы, господа, что живете не в провинции». Стоны трех сестер – «В Москву! В Москву!» – как нельзя более понятны ему. И не только ему.

Русская культура создала множество образов русских городов, жить в которых нельзя – и все же приходится. Режиссер Карен Шахназаров создал жутковатый образ «Города Зеро», из которого невозможно выбраться и который воплощает собой самые тупиковые из русских дорог – вернее, место, где любая русская дорога превращается в тупик.

Куда более безобиден созданный народной фантазией город Мухосранск. В «Словаре русского арго» предлагаются следующие значения этого слова: «Провинциальный город, глушь, глухомань, провинция». Символами самой глухой глуши становились в разговорной речи города Тмутаракань и Урюпинск.

И все же глушь манит русского человека возможностью укрыться от столичной суеты: «Бросить все и уехать в Урюпинск», – гласит последняя фраза популярного анекдота.

Только не выбирай путь, по которому любит кататься власть.

Дорога власти

Пышные кортежи современных властителей, движущиеся на запредельной скорости, с сиренами и мигалками, в сопровождении устрашающего кортежа мотоциклистов, живо напоминают о вереницах роскошных карет, перед которыми снимали шапки смиренные простолюдины. Машины с мигалками являются фактором, немало затрудняющим движение по столице. Если едет глава государства, улицу полностью перекрывают... Впрочем, и здесь можно усмотреть следование традициям.

Франсиско Миранда, венесуэльский генерал, бывший в России в екатерининскую эпоху, жалуется: «Дальше двигались на четверке же по совершенно невообразимой дороге, поскольку главным трактом, который уже совсем готов к приезду императрицы, пользоваться не дозволяют, направляя в объезд по таким местам, где вовсе нет дорог... О деспотизм!»

Национальной традицией является также приукрашивание действительности в местах проезда правителей. Зря оклеветали князя Потемкина, не было никаких «потемкинских деревень», утверждают многие современные историки. Тем не менее многие иноземцы в эти легенды верили – вот, к примеру, Кюстин: «Император менее, чем кто-либо, застрахован от опасности оказаться в ловушке иллюзий. Вспомните поездку Екатерины в Херсон – она пересекала безлюдные пустыни, но в полумиле от дороги, по которой она ехала, для нее возводили ряды деревень; она же, не удосужившись заглянуть за кулисы этого театра, где тиран играл роль простака, сочла южные провинции заселенными, тогда как они по-прежнему оставались бесплодны не столько из-за суровости природы, сколько, в гораздо большей мере, по причине гнета, отличавшего правление Екатерины».

Тут Кюстин грешит против истины: природа южных наших губерний не отличалась суровостью, а правление Екатерины – таким уж гнетом. Тем не менее трудно возразить против следующей фразы: «Благодаря хитроумию людей, на которых возложены императором детали управления, русский государь и поныне не застрахован от подобного рода заблуждений».

Вот что пишет Франсиско Миранда о Туле, ожидающей приезда императрицы Екатерины: «Наскоро осмотрел противоположный конец города, где сооружаются еще одни ворота, или арка, из дерева. По обеим сторонам вышеупомянутой улицы, что тянется на версту, поставили дощатые заборы, за которыми прячутся убогие хижины горожан, чтобы взорам государыни предстала не бедность, а мнимый блеск. С той же целью сейчас производится побелка лучших домов и приукрашивают те, что похуже, – дабы она ничего не увидела таким, каково оно есть на самом деле. Бедные народы и несчастные правители». Читатель, как все это напоминает наше время.

Некоторые государи хотели знать правду, и только правду о своей стране – к примеру, сын Екатерины, Павел. Летом 1798 года он ехал из Казани в Петербург через Ярославскую губернию. Император особым распоряжением запрещал какие-либо предварительные приготовления к его встрече и хотел увидеть Россию без прикрас. Наивными бывают царственные особы!

Впрочем, и государей порой ждали в дороге неприятные сюрпризы. «Однажды один мост рухнул сразу после того, как экипаж государя промчался по нему. Ставший невольным свидетелем этой сцены исправник запомнил кулак, который, не останавливаясь, показал ему Николай Павлович» – этот рассказ свидетеля приводит историк Николай Борисов.

Немногие знают, что колокольчик под дугой первоначально играл ту же роль, что и спецсигнал у современных служебных машин. В 70-е годы XVIII века во время очередной реформы почтового ведомства было постановлено, чтобы под дугой курьерских и почтовых лошадей висел колокольчик. Его звон был слышен издалека и предупреждал караульных у городской заставы о приближении почты. Частным лицам категорически воспрещалось пользоваться колокольчиком. Провинился – штраф. Или еще какое наказание.

От тюрьмы и сумы...

Глядя на картину Исаака Левитана «Владимирка», всякий мыслящий русский понимал, что это не просто дорога, одна из многих. Это тот самый путь, по которому шли осужденные в Сибирь. Путь каторги и ссылки. Вспоминаются строки Есенина:

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,
Нипочем ей страх,
И идут по той дороге люди,
Люди в кандалах...

Это строки Есенина.

«Ей по Владимирке», – говорит адвокат из пьесы Островского «На всякого мудреца довольно простоты». И все сразу понимают, что это значит.

«От тюрьмы и от сумы не зарекайся», – гласит русская пословица, а потому русский взгляд на арестантов – взгляд жалостливый, вот как у А. К. Толстого в стихотворении «Колодники»:

Смеркается солнце за степью,
Вдали золотится ковыль,
Колодников звонкие цепи
Взметают дорожную пыль...

Примерно такая же картина предстала взорам чувствительного маркиза де Кюстина:

« – Что это за отряд? – спросил я фельдъегеря.

– Казаки, – был ответ, – конвоируют сосланных в Сибирь преступников.

Люди были закованы в кандалы. Чем ближе мы подъезжали к группе ссыльных и их конвоиров, тем внимательнее наблюдал за мной фельдъегерь. Он усиленно убеждал меня в том, что эти ссыльные – простые уголовные преступники и что между ними нет ни одного политического».

Уговорам фельдегеря маркиз не поверил: «Если преступников не хватает, их делают. Жертвы произвола могил не имеют. Дети каторжников – сами каторжники. Вся Россия – та же тюрьма, и тем более страшная, что она велика и так трудно достигнуть и перейти ее границы».

Русский человек не считает, что будущее зависит от его собственных поступков. Он знает, что жизнь может выкинуть самый неожиданный фортель, и честный человек пойдет по Владимирке – знать, судьба такая. Как, к примеру, у Катюши Масловой.

Островский в своих пьесах показывает, как просто, невольно и неприметно честный человек становится преступником – например, добродушный, безобидный Кирюша Кисельников в «Пучине», натерпевшись нищенской жизни, совершает подлог. Мы, русские, не верим в справедливость наказания. Мы понимаем, что все зависит от непонятной нам игры высших сил, следовательно, преступники – жертвы судьбы, «несчастненькие». Дорога же, неумолимая и величественная, становится олицетворением судьбы.

«Сума» подбиралась к человеку так же незаметно, как и тюрьма. В пьесах Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын», «Трудовой хлеб», «Пучина» мы видим, как жизнь подталкивает самого обычного человека к непростому решению – идти и просить у добрых людей на бедность.

Нищие бродили с места на место, побираясь «под окнами». Похоже, в старину это было своего рода образом жизни. Да отчасти и сейчас. Согласно словарю Брокгауза и Ефрона, самый распространенный тип нищих в Российской империи составляли странствующие певцы, большей частью слепые, например, в Малороссии слепцы – старцы, бандуристы или кобзари. К нищенству примыкает странничество, паломничество, бродяжничество. «В основе этих явлений видна религиозная подкладка, но осложненная славянской непоседливостью, страстью к переходу с места на место, – объясняют Брокгауз и Ефрон. – Таким образом, у нас вырабатывается особый тип нищенства, резко отличающийся от нищенства западноевропейского. Западный нищий в огромном большинстве случаев умственно, нравственно и материально беден; у нас нищий, особенно в прежние, не особенно давние времена, был подчас человек бывалый, persona grata в каждом доме, куда он входил, интересный и неистощимый рассказчик про то, "где он бывал"».

Нищие часто группировались в ватаги или устраивали особые нищенские цехи. Во главе цеха стоял особый атаман, из слепых: чтобы иметь право носить название заправского нищего, нужно было шесть лет состоять учеником, внося ежегодно 60 коп. (на нищенскую свечу), и выдержать экзамен в знании молитв, нищенских стихов и песен (кантов) и особенного нищенского языка. В цехе имелись еще ключник-казначей и сотские и десятские, с определенными правами. Выборы начальствующих лиц происходили на собраниях ватаги, которые созывались для решения особенно важных дел и для наказания виновных (исключение из ватаги, штраф, отрезывание торбы – нищенской сумы). Эти собрания помогали нищим организоваться, как для совместного сбора подаяния, так и для помощи друг другу в странствованиях по монастырям, ярмаркам.

Сегодняшние нищие также вызывают немало подозрений – за ними видятся действия сплоченной команды, неплохо зарабатывающей деньги. «Ох уж эта нищенская мафия», – ворчат люди. В дом уже никто из нас нищего не пустит. А вместо того, чтобы побираться под окнами, современные нищие предпочитают бродить по вагонам метро и электричек.

Финал рассказа Чехова «Мужики» повествует о людях, которым не осталось иного пути в жизни, кроме нищенства. «Когда подсохло и стало тепло, собрались в путь. Ольга и Саша, с котомками на спинах, обе в лаптях, вышли чуть свет; вышла и Марья, чтобы проводить их. Идти было в охотку, Ольга и Саша скоро забыли и про деревню, и про Марью, им было весело, и все развлекало их. То курган, то ряд телеграфных столбов, которые друг за другом идут неизвестно куда, исчезая на горизонте, и проволоки гудят таинственно; то виден вдали хуторок, весь в зелени, потягивает от него влагой и коноплей, и кажется почему-то, что там живут счастливые люди. Остановившись около избы, которая казалась побогаче и новее, перед открытыми окнами, Ольга поклонилась и сказала громко, тонким, певучим ГОЛОСОМ:

– Православные христиане, подайте милостыню Христа ради, что милость ваша, родителям вашим Царство Небесное, вечный покой.

– Православные христиане, – запела Саша, – подайте Христа ради, что милость ваша, Царство Небесное...»

В нищенстве, по мнению христианина, не было никакого греха, только беда. Может, даже и не беда, а особая благодать. Ведь сам Христос и его апостолы жили в гонениях и на подаяния. Мы это слышали, но это мало кого успокаивает. Мы не апостолы. Кстати, в Сибири апостолам пришлось бы весьма туго...

Сибирь ведь тоже русская земля

«Царь, да Ермак, да Сибирь, да тюрьма...» – каждое из этих слов, собранных в одной строке Александром Блоком, сродни судьбе. Конечно, Сибирь для русского человека связана с образами ссыльных. Она напоминает о Ермаке и героических страницах русской истории. Она же была местом, куда тысячи русских людей бежали по доброй воле, где им удалось вдали от государственного надзора наладить свою жизнь. Об этом факте иностранцы практически не писали. Может быть, даже и не знали.

До самой Сибири иноземцы добирались нечасто, но постоянно размышляли о ней в своих сочинениях. Особенно пугала мысль о Сибири маркиза де Кюстина: «Здесь на каждом шагу встает передо мною призрак Сибири, и я думаю обо всем, чему обозначением служит имя сей политической пустыни, сей юдоли невзгод, кладбища для живых; Сибирь – это мир немыслимых страданий, земля, населенная преступными негодяями и благородными героями, колония, без которой империя эта была бы неполной, как замок без подземелий».

Для Александра Дюма Сибирь была в первую очередь местом ссылки декабристов. Он воспевает подвиг своей соотечественницы Полины Гебль, отправившейся в этот страшный край зимы за своим русским возлюбленным, декабристом Анненковым.

Другой француз, смелый фантаст Жюль Берн, представлял Сибирь по-другому – как экзотический край и арену для самых удивительных приключений. Он даже написал о Сибири целый роман «Михаил Строгов», причем Тургенев назвал его лучшим романом Верна. Фантазия француза разгулялась. Не на шутку.

Роман начинается с новости об оккупации и восстании во всей Восточной Сибири. Известия о беспорядках принес императору России один из министров. Встревоженный император отправил в Иркутск офицера Михаила Строгова. Выбор был не случаен: отец с детства приучил Строгова к охоте на медведей, и своего первого мишку наш герой завалил в четырнадцать лет (ну какой же роман о России без медведей). Строгов умел ориентироваться по расположению веток на дереве (ну мог бы и компас взять), при необходимости мог не спать по десять суток (иностранцы всегда были самого высокого мнения о русской выносливости). Итак, Строгов отправился в Иркутск. По дороге к нему присоединилась девушка Надя, которая пробиралась к своему отцу. Ну какой же французский роман без девушки! Описывая путь героев романа от Красноярска до Иркутска, Берн рассуждает о нашей сибирской зиме: «Случается даже, что вслед за летом непосредственно наступает зима. Эти ранние зимы поражают своей суровостью: бывают такие сильные морозы, что ртуть в термометре падает до точки замерзания (около 42° ниже нуля). Мороз в 20° ниже нуля считается сносной температурой».

Берн описывает природные явления, характерные, по его мнению, для Сибири: «В то время как шел лед, на озере совершались весьма любопытные явления. То были горячие источники, брызжущие великолепными фонтанами из артезианских колодцев, которыми природа наделила даже самое дно Байкала. Кипящая вода высоким столбом била прямо из озера, мириады брызг, сверкающих на солнце, рассыпались целым радужным снопом, почти моментально замерзая в воздухе». Вот такие удивительные байкальские аномалии! Спешим уведомить читателя, что в романе счастливый конец: Строгов разрушает козни революционера Огарева. Сибирь спасена.

Чем интересна Сибирь европейской душе? Дикостью. Суровостью. Экзотикой. И тем, что на Европу она совершенно не похожа. Чего-чего, а экзотики на Руси всегда было хоть отбавляй. Все своеобразно и разнообразно. Каждый путешественник, а особенно если он заглядывает на Север и за Уральский хребет, понимает, что Русь неоднородна, что это гремучая смесь самых разных культур и наций.

Где разноликие народы
Из край в край, из дола в дол
Ведут ночные хороводы
Под заревом горящих сел.

Такой виделась Русь Блоку. Странный, пожалуй, образ, но весьма показательно, что у поэта родился именно такой. Хороводы во время пожаров. И отблески огня ложатся на лица этих дикарей. Пир во время чумы. И над всем этим многоликим миром царствует дорога.

Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых...

Народы земли Русской настолько разнолики, что начинают сами собою множиться в людской фантазии. Сказания о самых удивительных народах прилежно записывают иноземцы, хотя относятся к ним с некоторым сомнением. Территория за Обью, кем-то названная Лукоморьем, описывается следующим образом (в воспроизведении австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна): «В Лукомории, горной и лесной стране, лежащей за Обью подле Ледовитого океана, есть город Серпонов, где живет народ серпоновцы, с грустинцами и серпоновцами ведут немой торг черные люди, лишенные дара слова человеческого, которые приходят от озера китайского с разными товарами, преимущественно с жемчугом и драгоценными камнями». А мы-то думали, что такое Лукоморье! Кстати, грустинцы – очень русское название.

«В Лукомории, – продолжает Герберштейн, – живут другие дикие люди с одним очень странным и баснословным свойством: рассказывают, что каждый год в ноябре они умирают или засыпают, а на следующую весну, в апреле, оживают, подобно лягушкам или ласточкам. Грустинцы и серпоновцы торгуют и с ними, но особенным образом. Когда настает урочное время зимнего засыпания, лукоморцы кладут в известном месте свои товары и скрываются; грустинцы и серпоновцы приходят и берут эти товары, оставляя взамен их свои в соразмерном количестве. Если же лукоморцы, проснувшись, найдут, что их обманули, что оставленное ими не стоит взятого, они требуют назад свои товары, от этого происходят у них частые ссоры и войны с грустинцами и серпоновцами».

Такие представления существовали в Москве в первой половине XVI века о северных территориях, куда скоро должна была направиться русская колонизация. Писатели XVII века пытаются уже по возможности объяснить эти фантастические рассказы. Немецкий ученый Адам Олеарий предполагает, что в Лукомории несколько месяцев продолжается непрерывная ночь и жители ведут подземную жизнь, пользуясь при общении подземными ходами. Рассказы о людях с собачьими головами, покрытых шерстью и т. п., по его мнению, произошли оттого, что жители берегов Ледовитого океана носят особенного рода верхнюю одежду из звериных шкур, обращенных шерстью наружу. Она закрывает тело с головы до ног и имеет один разрез около шеи. Рукавицы пришиваются к рукам, так что, когда в зимнее время дикарь наденет эту одежду, у него видно только лицо из отверстия около шеи.

Объяснения могут быть разными, правдоподобными и не очень. Мы можем без труда выяснить, кто такие чудь и меря, что это за народы такие. Но для поэтов они стали воплощением дикарского начала в русском человеке. Равно как и скифы «с раскосыми и жадными очами». Как Сибирь. Как страсть русских к дороге.

Где наш дом

Почему же мы, русские, так любим дорогу? Ведь мы всегда были оседлым народом. Быть может, сказалось наследство кочевых племен Великой Степи? И ведь что удивительно – нередко чувствуется стремление не освоить пространство, но затеряться в нем, раствориться, а то и уйти от мира. Народная легенда превращает царя Александра I в старца и странника Федора Кузьмича. Дескать, надоело ему все земное.

Дорога – жизнь, эту простую метафору встречаем мы еще в пушкинском стихотворении «Телега жизни». Случайно ли врывается в русскую литературу и действительность тема смерти в дороге? В пути настигает кончина и светлейшего князя Григория Потемкина, и великого писателя Льва Толстого.

Дорога в русском мире символизирует преодоление земного пространства, где дорожная повозка может взлететь, подобно птице, и в пьянящей удали пренебречь законами притяжения земли и здравого смысла. Ведь птице-тройке ведом путь по небу, и может он привести к мечтательным результатам, если, конечно, не повторится история гоголевского персонажа Степана Пробки, что «взмостился» под церковный купол, «а может быть, и на крест потащился и, поскользнувшись, шлепнулся оземь». А то придется дяде Михею, подвязавшись веревкой, полезть на небо, поближе к птице-тройке, со словами: «Эх, Ваня, угораздило тебя!»

Неизмеримые русские пространства всегда поддерживают в нас надежду, что мы можем уехать. Куда угодно. Скрыться. Убежать к другим людям и другой жизни. «Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок», – заявляет Чацкий. И кажется почему-то, что не найти ему этого уголка в нашей земной жизни. «Взвейтесь, сани, и несите меня прочь с этого света!» – кричит гоголевский сумасшедший. Может быть, именно он выражает извечную русскую мечту? Дорога должна вести к храму – это не только избитая мысль, это еще и жалкий компромисс, которого не приемлет русская душа. Дорога должна вести к Царству Божию.

О «праведной земле» читаем в пьесе Горького «На дне». Собственно, мы узнаем о ней только одно: мысль о праведной земле поддерживает человека. Просто нужно знать, что такая земля существует – и все. Даже если ты сам до нее не дойдешь. Имена у нее могут быть самые разные. Беловодье. Китеж. Небесный Иерусалим.

Как до нее добраться? Существуют довольно-таки четкие инструкции. Где, к примеру, находится Беловодье? За морем, на неведомых островах, отвечает народная легенда. Путь в нее ведет через Казань, Екатеринбург, Тюмень, Бийск, вверх по реке Катуни в Юго-Западный Алтай до Уймонской долины и отсюда неведомыми горными проходами в «Китайское государство» и после 44 дней пешего странствия приводит к цели.

О Беловодье говорили и писали как о стране с беспечальной жизнью, свободной от повинностей и податей, от всякого гнета и насилия, без государственной власти и войск, где живут по законам «древлего благочестия». Легенда о Беловодье, возникнув в конце XVIII века, особенно активно распространялась сектой «бегунов». Крестьяне покидали насиженные места, оставляли свои дома, чтобы достичь Беловодья. Такие случаи кончались возвращением либо исчезновением беглецов. Может, и вправду находили самые упорные некую обетованную землю?

Мечта о праведной жизни воплощалась иногда в странничестве – самое наивное, полное трогательной веры и высоких чувств русское заблуждение. Искал русский человек когда-то «беловодскую землю», искал и ищет град невидимый «Китеж».

Древнерусское «Сказание о невидимом граде Китеже» понравилось не только старообрядцам, но и замечательному композитору Римскому-Корсакову своим мистическим настроением и стремлением к Царству Божию на земле. «Ой, беда идет, люди, ради грех наших тяжких!» – кается толпа китежан при известии о приближающихся врагах. Что может помочь? Молитва. Она спасает от нашествия Великий Китеж, который заволакивается светлым туманом. Чудо свершилось! Татары разбегаются с криком «Ой, велик... Ой, страшен русский бог!». Пропадает в лесной глуши пропойца, трус и предатель Гришка Кутерьма – это, как вы понимаете, воплощение всех отрицательных черт русского характера.

Наконец, к самому настоящему раю приближаются герои оперы – не поймешь, то ли в земном, то ли в посмертном существовании: «Смерть ли то приходит? Новое ль рождение?». Заключительная сцена оперы показывает преображенный Китеж в виде «русского рая»: поют волшебные птицы сирин и алконост, возвещая, что «время кончилось, – вечный миг настал». Вот она – цель русской дороги. Как сказал один русский монах: «Настоящая Россия она там, за горизонтом, у Бога, и мы все к ней идем. Наш дом не здесь...»

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК ГОВОРИТ: «ДАЙТЕ МНЕ ДОРОГУ, Я НАЙДУ, О ЧЕМ ПОДУМАТЬ»

Не случайно русская культура так любит американца Уолта Уитмена: «Пешком, с легким сердцем, выхожу на большую дорогу. Я здоров и свободен. Весь мир предо мною. Эта длинная бурая тропа ведет меня, куда я хочу...»

Почти здоров, отчасти свободен. Пространство забирается в легкие, переполняет радостью, и ты кричишь этой красоте: «Веди меня, куда я хочу!», – а в ответ раздается привычное: «Мать твою!»

Ну не все же русскому человеку ругаться матом. Ведь как хочется понять, что я, для чего мне новая кофемолка или палочки для еды?! Или для чего я кофемолке или палочкам для еды?!

У русского человека есть неиссякаемая способность копить все в себе: самооправдание, самообман, самовлюбленность, самобичевание. Упражняясь в моральной акробатике, он может целыми днями копаться в своей душе.

Вперед, эта длинная бурая тропа куда-то ведет.

Нужна мысль большая, та, которая и делает тебя человеком. Читатель, вспомни: уезжаешь ты на шашлыки – вот он, трепетный момент ожидания первой рюмки. Девчонки сладкие музыки захотели, ты ставишь CD, вот оно, чаемое мгновенье, – сейчас зазвучит... дай отгадаем... конечно же Стравинский. Обломалось?! Еще как! Потому что Стравинский не про нашу с тобой жизнь. Не про шашлыки, ни про девчонок сладких или кофемолку. Он про жизнь Стравинского. А про нашу с тобой жизнь – давай выбирать.

Про нашу с тобой жизнь, наверное, Пушкин. Тот самый. Даже из хрестоматии. Почти с молоком Марь Иванны.

Литература – это способ видения мира. Способ повернуться к себе самому лицом. Окунуться с головой в повседневную битву. Стараться увидеть скрытое... Спрятанное за пеленой реальности... в словах, наверное, Пушкина. Которые проникнут в саму сущность. В самую сущность каждого из нас.

Некоторые утверждают, что во всех наших бедах виновата наша литература. А действительно, почему бы по традиции не назначить виновником всех наших былых и настоящих невзгод Пушкина? Это, кстати, все равно что упрекнуть в геноциде Мцыри, который зверушку горную поборол.

Как тут не вспомнить слова Джона Вранесевича, самого известного эксперта в области мирового хакерства: «Я изучаю не механизм револьвера, а мотивы тех, кто спускает курок».

С Пушкиным, как механизмом самого большого русского револьвера, все понятно, с мотивами тех, кто спускает курок, как всегда неясно.

Очевидно: Пушкин. Кто еще? Тютчев? Блок? И все же не только в литературе истоки.

Вознамерившиеся утверждать, что понимают Россию, обмануты самими собой. Обойдемся без пошлости типа «умом-Россию-не-понять».

С чего все-таки начинается Родина?

Может, со слов самой этой песни, кстати, неплохой песни, но уж больно затасканной и поэтому ставшей неискренней.

Итак, с картинки в моем букваре. Жесточайшая ложь и обман. Сходи в магазин и купи этот современный букварь кошмаров и ужаснись картинкам.

С товарищей в школьном дворе? Не приведи господи. Товарищей у тебя не было. Точнее, твои родители этих товарищей на порог дома не пускали. И правильно делали.

С той песни, что пела мать? Наши матери сейчас обычно поют что-нибудь из Битлз, Кадышевой или «Нирваны».

Где искать Родину? В стихах Есенина? О не-е-е-ет! Не верится что-то в Есенина. Вся эта красота неземная деревенская про жеребят, качаловских собак и умереть-бы-под-осень. С другой стороны, красивенько. А мы с тобой привыкли: красивенько – значит, правда. Нет, не правда. Родина должна начинаться с жизни.

С чего же она начинается?

Кто не помнит с детства: «Вся советская (для новых поколений – российская) земля начинается с Кремля».

Вообще, по уму она должна начинаться с почтамта или Министерства железных дорог. Лучше, конечно, с почтамта, чтобы рифма была: «Раскинулась Родина там-то и там-то, начинается она с почтамта».

Хочется, как хочется найти Родину. Ее истоки. Найти то, что называется хоть каким-нибудь словом, которое центрирует тебя, делает тебя-меня-его значимым, не обезбоженным, не обездоленным, принадлежащим чему-то. Зевс, к примеру, взял, выпустил орлов. Они летали-летали и встретились над Дельфами. И там повелось значиться центру древнего мира.

Хочется, чтобы орлы встретились над твоей душой. Встречи хочется с самим собой. А потому что нужен пуп земли. Не твой, не мой, не его, а земли. В древнееврейском языке было понятие, которое, русифицированное, выглядит как тббр. При вокализации получается тиббур или таббур. Или «возвышенность», или «пуп земли».

Нам всем нужен пуп земли. Или возвышенность, с которой каждый из нас рассмотрит себя, мелкого и ничтожного, на карте чего-то большого – и поймет, что он не мелкий и ничтожный, что он-творитель карты.

Карты. Вот где нужно искать Марианскую впадину нашего характера.

С картами у нас, в России, как-то все тюремно, как в любимом поклонниками шансона «Владимирском централе».

Может, поискать в русском буддизме?

У Гребенщикова, к примеру. «Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали, что ж, обычные дела, нас с тобою нае... али».

Ах, какое дурное слово. Хотя, быть может, оно и есть ключ к нашей любви. Наш язык спасут не запреты. Его спасет лишь возможность жить. Это как в следствии: если ты мыслишь узко, то имеешь все шансы зайти в тупик. Пусть. Нужно не бояться дать языку скользить по самым неожиданным траекториям нашего сознания.

Язык – это такой же вторичный половой признак, как вдохновение или способность любить. Может быть, это Родина? Не совсем, потому что у нас несколько русских языков.

Очень хочется быть современными, демократичными и прогрессивными, но не желается расставаться с традиционными предрассудками типа «чистота языка и прочее». Все не так прозрачненько относительно языка. Язык официоза не годится для мысли о Родине. У нас есть и другие языки. Тот, стершийся и полумертвый, которому с настойчивой испуганной тупостью учат в школе, и тот, заштампованный, захватанный, грабастый, которым вещает ТВ. Первый годится, чтобы записать рецепт салата оливье, второй – чтобы выйти с подельниками на кровавый промысел, а потом делить добычу.

Эти языки не годятся для понимания себя и Родины.

Россия при всей гордости за отечественную культуру неважный поставщик искренних слов. Дни рождения мы отмечаем под «Хэппи бездэй», Кристмас у нас под мелодию от кока-колы. Трудно представить, чтобы какое-нибудь Retro USA крутили на праздники что-нибудь из «Самоцветов» или из репертуара Бабкиной.

Песенок не хватает. Праздничных. Радостных. Своих.

Как хочется понять Родину, влезть, так сказать, в ее туфли. Не получается... В таких туфлях не ходят по российским дорогам. В сердцах кто-нибудь обзовет тебя, Родина, провинцией ада. И будет прав. Здесь обгрызенные кусты притворяются березами. В сердцах самобичевания кто-нибудь скажет: «Это я обгрыз». И будет неправ. Не мы обгрызли, другие, но на нас свалили.

Идешь по дороге и чувствуешь тяжесть ноши. Срочно вспоминаются слова Кафки о том, что каждый носит в себе комнату... Так вот, каждый русский носит в себе Россию. Это легко доказать. Если быстро идти по дороге, можно расслышать нескончаемый плач матерей. Не любят у нас матерей. Не любят за то, что они хотят сберечь от смерти своих детей.

Кто это скажет, тот будет прав.

Кто-нибудь прошепчет: Родина... Здесь человек чувствует, как бьется его сердце. Он тоже будет прав.

Быть может, Россия – это милосердие? К сожалению, в русском языке отсутствует слово милосердие, точнее, оно есть, но что оно обозначает, знают лишь пара-тройка узких специалистов.

Наши старики, как и молодежь, страдают от неудовлетворенной потребности быть полезными, хоть кому-нибудь. С юношеством Россия еще кое-как заигрывает, записывая их в фанаты футбола. А вот старики никому не интересны, кроме смерти.

Родина не плачет. Плачут люди.

Идет, идет по дороге русская жизнь. Все вроде правильно, а затем случится вновь переоценка всего и вся, героев отменят, историю пересмотрят. Как всегда. Как у нас, в России. Мы привыкли оглядываться на прошлое в том случае, если у нас негодное настоящее.

Так или иначе, бодрые потомки по привычке презрительно обвинят отцов в сотрудничестве с кровавой эпохой. Значит ли это, что предки запятнаны? Нет. Совсем не значит. Ведь история – это не игра послушных детишек. История – это когда играют послушными детишками. Поэтому нечего ощущать себя виноватым. Ты просто работал, потому что не мог работать хуже.

Конечно, можно озвучить тезис: каждый должен развивать в себе страсти, которые могут пригодиться Родине.

Но есть и контрмысль: страна – это не последняя инстанция, существует ведь еще и Вселенная.

О! О Вселенной лучше не думать – пусть о ней поэты-песенники. Дорога побуждает думать о себе современных. Мы продаем миру нефть, самим себе – пылесосы и машины, друг другу – друг друга. Что поделать – потребительское общество.

Красота, царящая вокруг, не нуждается в человеческом созерцании. Не нуждается в человеке. Тишина вокруг. Как на просмотре фильма ужасов.

По всем приметам получается: Россия равна России минус человек. У нас ставка на человека нулевая. Здесь судит тот, кто купил кресло судьи. Телевизор ежеминутно успокаивает: никакой привередливости, к черту сантименты и истерические морали, долой разговоры о нравственности.

Самое короткое эссе о России: «Моросило. Было зябко. И вообще хреново».

Почему бы нам не заблудиться еще дальше? Вперед.

Откуда-то из глубины души всплывет вопрос: «А ты постиг метафизику любви к Отчизне?»

Хочется, как хочется произнести слово любви к Родине. Хотя бы здесь, на дороге. На свободе. Не выговаривается слово. Из-за чего беспомощность становится только мучительней.

Ведь Родина это не только картинка из букваря. Это когда тебе что-то нужно, ты мало что получишь. Это когда ты надеялся, а потом все пошло сикось-накось-наперекосяк, и вот ты смят, уничтожен, пережеван и выплюнут...

Где ты, Родина?

Кажется, все же искать нужно где-то не там. И не здесь.

Можно утверждать, что нам недостает терпения, усердия и дисциплины. О, это очевидно. Можно, конечно, допустить, что мы попали под прямое влияние классического слова, и нам не хватает бесшабашности. Да нет, пожалуй. Мудрый пофигизм «авось» – синоним нашей бесшабашности. Ведь не дураки, а мы придумали: «Тот, кого не волнует, что небо вот-вот упадет ему на голову, умный человек, ибо никакая шляпа не спасет».

Может, не хватает свободы, дара не зацикливаться на социалке, на мелочах. Видимо, не достает нам таланта философски оценивать ситуацию, отбросить ненужное и излишнее, сосредоточиться на главном. Может быть. Но мы настойчиво ищем соломинку в стоге шил. Где предложили классики искать – там и ищем.

Да, классическая книга в эпоху обогащения оказалась худшим советчиком.

Не все в этом мире взаимосвязано. Вот, к примеру, две вещи, не имеющие никакого отношения друг к другу: русская душа и современная Россия.

Дорога аккомпанирует сумеречным размышлениям.

Человек хочет сделать для своей страны чуть больше, намного больше, но понимает, что любая страсть – это своего рода бездонная пропасть, которая никогда не отпустит тех, кто заглянул в пустоту ее вопросов.

Паскаль произнес в «Мыслях»: «Описание человека: зависим, мечтает о независимости, нуждается». Почти так у нас, у русских. Русская душа куется молотом судьбы. Вынеся страдания и лишившись чего-то дорогого, человек часто становится добрым, чутким, понимающим и по-настоящему взрослым. Русская душа по большому счету соткана из рубцовой ткани на сердце.

Дорога ведет куда-то. Все больше и больше мир. Все меньше и меньше человек. В нашем мире слишком много надо прощаться, и слишком мало надежды на встречи. И все равно нужно надеяться. И обязательно встречаться.

Разные мысли приходят на дороге: наверное, лошадям снятся только лошади. Но почему же тогда слонам снятся носороги!? На дороге находится ответ даже на такие сложные философские вопросы.

Человеку на дороге удается создать удивительно точный портрет России – портрет своего подсознательного, нарисованный пастелью интуиции и отборным маслом надежды, которое не идет на изготовление пончиков.

Впереди только дорога. В никуда, в мир настоящий, где реальные поступки имеют реальные последствия.

Онемение перед безграничностью мира – вот она вершина, на которую наш человек поднимается в этом для кого-то бесцельном топтании бесконечности, бесцельном для кого угодно, только не для русского человека.

Жизнь порой гораздо четче размечает расстояния, нежели метрическая система. «Все» и «ничто» – это крайности. Иной раз и не заметишь, как они сближаются. А сближаются они в слове «Родина».

К сожалению, каждый должен понять все сам. Никто ничему не обучит. Ни любви к женщине. Ни любви к Родине. Читатель, представь: приходишь ты на торжественное собрание, и лектор принимается обучать тебя и еще сотни собравшихся тому, как левую руку класть на высокое бедро, как правой рукой лифчик кружевной расстегивать...

Такая же история с Родиной. Никому нельзя верить. Тем более, когда кто-то начинает тебя обучать, как нужно любить или не любить Отчизну, приправляя все это примерами из Черчилля, славянофилов или диссидентов.

Каждый самостоятельно должен поверить в откровения мира. Или усомниться в них. А потом поверить. А потому что выбора нет. Ни у тебя. Ни у меня. Ни у Родины.

Пусть на этой большой русской дороге меня-тебя-его окатит откровение. Любить родину – это примерно так же, как в дневниках Кьеркегора о Боге: «Бесконечное величие Твое, о Господи! Даже если бы Ты не был сама любовь, даже если бы Ты был холоден, как лед, в своем бесконечном величии, я не перестал бы любить Тебя, ибо испытываю потребность любить величественное».

ВСЯ ПРАВДА О РУССКОЙ БАЛАЛАЙКЕ

Человек всю ночь не спал. Он читал книгу «Вся правда о русской балалайке». На очереди кропотливое изучение монографии «Русская гармошка без прикрас».

Русскому человеку грустно. Оправданно грустно.

Самый печальный разговор в мире:

Русский человек: «Родина моя, я пришел, я стою пороге».

Родина: «А что тебе надо от моего порога?»

Казуистика гражданской печали выглядит примерно так:

Русский человек: «Родина, меня зовут "гражданин". Надо поговорить...»

Родина: «Тебе нужно поговорить или поговорить со мной?»

Один хороший французский писатель доверил своей героине озвучить очень «русскую» мысль: «Я работаю в психиатрической клинике. Нехорошо, конечно, но я теперь даже нахожу удовольствие в том, что мои пациенты не выздоравливают: пусть себе пребывают в неврозах, оно и лучше. Мне нравится быть им необходимой. Бывает, когда они изливают мне свои пустячные горести, я засыпаю под их бормотанье». Как будто Родина говорит о нас, о русских. Ощущение подспудной горечи и с привкусом пепла во рту, странная боль и неодолимое чувство утраты. АААААаааааа!.. КАААааак абиднаааа...

«Обогащайтесь. Торгуйте. Перепродавайте. Ищите новые коммерческие пастбища. Жизнь коротка», – призывает власть. Пожалуй. Пусть расцветет Россия всеми красками конкуренции, пусть в Америке поют наши песни про паромщика, пусть на Бродвее агрессивная реклама валенок конкурирует с настойчивой рекламой окрошки.

– Что это за дерьмо? – поинтересуется русский человек.

– Это идеологический суп патриотизма, а не дерьмо, – следует ответ.

– Тогда об этом нужно будет сообщить супу, а то он думает, что он дерьмо!

Сомнение в себе как гражданине и страх перед произволом власти – вот два грызуна, которые жрут сердце русского человека.

Размышляет наш человек, о многом размышляет, без перерыва на обед. Не трус я и не лодырь, не подонок и не святой. Но почему власть насаждает, сама насаждает такое бесправие?! Каждый, каждый из нас, чтобы избежать социальных насмешек, однажды свернет в трубочку и засунет подальше собственную искренность, начнет усердно изображать социального прагматика, морального циника, источающего сарказм, смутьяна, бунтаря... А в душе своей продолжает по-детски верить, по-человечески надеяться, что вот-вот, сейчас-сейчас, чтобы прекратить этот гнусный спектакль, появится представитель власти, держа в мощной руке Конституцию. И наведет порядок. И расскажет, что есть какая-то грандиозная по философии и милосердию мысль. Что скоро мы все ее поймем.

Не появляется представитель. Не наводит. Не рассказывает.

А теперь о нефти и родине. Вспомните римских легионеров, которые разыгрывали одежду Христа. Достаточно о нефти и родине.

Жарко. Спрячемся под дерево. Тут окрик: «Ну-ка выйдите из-под тени, дерево не для вас растет!» Вот так и русский человек не знает, для чего Конституция. Что тут сказать-посоветовать? Чтобы успокоиться, может, стоит думать о Тредиаковском? Кстати, а кто это?

«Одинок я», – в очередной раз думает русский человек.

«Почему я так одинок?» – самый неотвеченный русский риторический вопрос.

Видимо, просто власть и народ в нашей стране делятся на существительное плюс глагол и междометия.

Ну-ка, наш человек, выбирай, какое ты междометие!

Русский характер по цвету отлично гармонирует с небом. Взлететь бы, как птица, и чтобы тебя ищи-свищи.

Русский характер по настроению отлично гармонирует с водой. Нырнуть бы в Волгу, чтобы жить среди рыб-мутантов.

Русский характер по перспективе отлично гармонирует с землей. Зарыться бы на кладбище, чтоб коллективно. Потому что любимую Родину нельзя делать несчастной. Ей лучше жить среди одиноких березок и бескрайних полей. Только без нас...

Совсем печальные мысли приходят, наверное, неправильные мысли. Как хочется верить в это «наверное».

В горле встает горьким комом безнадежность и бессилие. Никто не знает, кто он такой, что он за человек. Никто по-настоящему не знает, кто он на самом деле, а человеку, который не знает, кто он такой, кто он на самом деле, необходимо что-то, что больше человека, что расскажет человеку, кто он такой. Не только как частность, но, более того, как часть чего-то такого, что больше частности. Часть Родины, к примеру.

Повторимся: любовь к Родине – это книга, первую страницу которой ты читаешь каждый день. Наш русский человек подобен читателю из библиотеки, которая сгорела. Миллионы и миллионы людей вот уже несколько веков спорят о том, что же такое Россия. Спорят с таким ожесточением, словно это касается их лично. Кстати, именно Россия лично касается миллионов и миллионов нас, русских людей.

Видимо, мы не так как надо читаем рукописи прошлого – кто только четные страницы, кто – через 25 страниц, а кто-то лишь описание парадов. Мир нашего настоящего тем временем проходит мимо, не замеченный нами, точнее, осуждаемый нами ежедневно, а потом мы бросаемся вспоминать – кто про парады, кто – про четные страницы. Почему так? Быть может, мы не умеем читать. Не знаем языка, на котором мыслит Россия. Пользуемся только тем словарем, на котором нам хочется мыслить. И как всегда вычитываем из книги совсем не то.

Чтобы понять Родину, не следует покорно следовать устоявшимся правилам, будь то грамматика отчаяния или морфология радости.

Родина отнюдь не в яркой событийности. А в синтаксисе человеческой ежедневности.

Где мы? Где искать Родину? В литературе? И да, и нет. В телевизоре? И да, и нет. В мифе? И да, и нет. Трясешь древо познания добра и зла, а сверху сыпется только птичий помет.

Сколько бравурного написано о России! Иногда мысль о великом прошлом России разливается в такой благостности, что уже перестаешь понимать, кто она – то ли самец, то ли самка.

Прошлое достается в наследство последующим поколениям. В виде мифов. Обычно торжественных. Нередко наивных. Чаще – обидных. И неискренних.

Это когда речь идет о надчеловеческом прошлом – о реформах, правителях, военных компаниях.

Такая история России напоминает истеричную, слезливую, скандальную чью-то бабушку, с эго размером в Москву. Она имеет отношение к чему угодно, но только не к России.

Проект репатриации в прошлое уже не единожды провалился. Пора озаботиться проектом очеловечивания настоящего.

На самом деле Родина – это место, где люди обитают в действительности, своей, и больше ничьей. Это мир, который не подвластен никаким политическим проходимцам, идеологическим спекулянтам и официальным радетелям чистоты русской культуры.

Одни считают, что лучший продукт, производимый Россией, – литература. Другие мечтают купить квартиру с видом на кладбище и работать на мусоросжигательном заводе. Третьи убеждены, что самым грандиозными явлениями отечества являются изобретение балалайки и полет в космос. Не являются. Ни балалайка. Ни полет в космос. Кстати, вот и вся правда о русской балалайке.

Каждый из нас, русских, – человек, у которого, как правило, не хватает всего каких-нибудь парочки скромненьких идей, чтобы ответить на все вопросы мироздания.

Большую часть времени глазами телевизора мы смотрим на реальность с очень большого расстояния, издалека, и поэтому она как-то сносно воспринимается. Но когда она приближается к нам и касается нас, то кажется нам непонятной, невозможной и страшной.

Поэтому человек хочет совершить поступок, который освободит его от страха перед реальностью. Всего один поступок. А может, два или целый десяток. К примеру, назвать себя гражданином. Искренне назвать. А потом озвучить мысль, к сожалению, не нашу, но каждого из нас характеризующую: «Я снимаю шляпу перед всем, что сделано до меня, и засучиваю рукава перед тем, что мне предстоит сделать».

При этом каждый из нас, русских, понимает, до какой степени ничтожества может пасть. Человек знает, что способен вынести еще более сильные страдания. Он к ним готов, более того, он знает, что на Родине в страданиях нет ничего необычного, что они в порядке вещей.

Человек продолжает до самозабвения много работать; и с кошачьим терпением ждет, пока обстоятельства не начнут ему благоприятствовать. Вот так он и живет, работает и ждет.

Потому что он такой, как все. Потому что он боится сорваться.

Человеку не остается ничего, кроме как хорошо делать свое дело, ради которого он призван на этот свет. Временами он осознает, что кто-то использует его, насмехаясь над его доверчивостью, а он все равно продолжает делать то, что должен делать, отгоняя от себя мысль – ошибается ли он или нет?

Человек чувствует себя довольным хотя бы потому, что не ощущает себя сделанным из одного куска печали или сомнения. Да, он представляет собой груду разрозненных фрагментов, но что-то внутри его (какой-то фрагментик, а может, и не один) словно ожидает чего-то непредвиденного, необычного, возможно, радостного, что непременно должно случиться.

Каждый из нас, русских, однажды начинает верить в удачу, удачу понимания себя ли, Родины ли, ищет добрых предзнаменований и исполняет привычные ритуалы, которые помогают справиться с отчаянием или отмерить очередной этап долгого ожидания.

Когда речь заходит об обыкновенных людях, любой, кто постарше, скажет вам: «Славное было время. Славные люди вокруг. Потом они разъехались кто куда. Но память-то у нас никто не отнимал». И не отнимет. Не отнимет память о людях. Поэт сказал, что под каждым могильным памятником скрыта вселенная. Скажем иначе: за каждой дверью скрыто мироздание.

Как это грустно: в России легко расставаться. Все слезы выплаканы еще до расставания. В час прощания остается лишь уговаривать себя: печаль – великий грех. Поэтому мы великие грешники. Жизнь не кончается со смертью человека. Родина – вечное существование в телах многих людей.

Наш, русский, человек почему-то уверен, еще как уверен, что слово «Родина» должно быть наполнено каким-то особым смыслом. Не хочется, чтобы в нем слышались официоз или милитаристская истерия. Оно должно звучать как благословение, как дыхание:

Ро (выдох) —

ди (вдох) —

на (выдох).

Вот это финальное «на!» – бери, бери, сколько душа требует. Бери. Воздух вдыхай. Немотой восторга и печали переполняйся.

Родина – это «Немая книга», состоящая из миллионов и миллионов гравюр без текста. В их незамысловатых изображениях зашифрованы сведения о самых сокровенных тайнах. Полистаем эту книгу. Вот пенсионер Лермонтов спорит с учителем физкультуры Иваном Калитой о благоустройстве дорог. Овцевод Иван Грозный рассказывает шахтеру Мандельштаму о ледяном дожде, приключившемся в зимней Москве накануне 2011 года. Бравый пекарь Белинский дает советы по сохранению и приумножению радостей половой жизни смущенному колбаснику – мужу Наденьки Крупской. Фермер Пастернак дарами природы профессионально соблазняет угрюмую девушку Катю Вторую. Смешливый шофер Пушкин болтает с кокетливой ткачихой Сонечкой Ковалевской о результатах последнего футбольного матча между командами Сфинксограда и Фениксовска. Все они говорят о чем угодно. И ни одного слова про любовь к Родине. Потому что все они, как я-ты-он-она, – Родина.

Эту книгу читают искренние и доверчивые. Искренность часто прячется в наивности реакций. Пусть на эту книгу потомки напишут самую честную рецензию: «Смотрел жизнь, плакал о людях, о них же радовался, бубнил "ни хрена себе, какие молодцы" и просил "только не умирайте"».

Пышные слова не нужны. Люди на войне становятся немыми. Заговорщики не любят трендеть о своих планах. Здесь нет жестоких властителей, алчных чиновников. Нет бравых песенок, как она, дескать, «разливается морями-океанами, полями-долинами». О любви к Родине молчат. Молчат мертвые. Молчат живые. Мертвые молчат не так, как живые. И не многозначительней.

Все они молчат про любовь к Родине, потому что говорить о любви к Родине – значит патетически признаваться в любви к самому себе. Об этом как-то не принято говорить.

Нужно понять скромненькую истину: традиции постоянно множатся только в стабильном обществе. В стране, где народ ожидает худшего, не бывает общих традиций. Приходится только лишь готовиться к неизбежному, которое оказывается еще хуже, чем мы ожидаем. Каждому из нас нужно сказать себе: «держись за что-нибудь – за надежду, семью, любовь, веру, веру в себя, в Родину, наконец». Да, трудно не согласиться, – это фальшивая нота в общей музыкальной теме нашего времени. Но она твоя. Как умеем, так и поем. Зато под свою дудку веры, надежды и любви.

Каждому герою – свой звездный час. Каждому коту Масленица. Неимущему – сани. Сеньке – шапка. Всякому Ахиллесу – своя пята. Любому Наполеону – свое Ватерлоо. Каждому человеку – своя Родина.

Каждый русский пытается сам оживить себя. И Родину. У древних греков было понятие «ойкумена». Это – твое пространство, которое ты в состоянии окинуть умозрительно и сделать своим. За краями ойкумены начинается не твой мир. Родина – мир каждого из нас, который состоит из семьи, друзей, любви, пространства, востребованности твоей души.

Тихий еврей Вадик рассказывал, что у евреев две традиционные темы: страдания и еда. Кабардинка Бэла учила делать плов. Вообще, рассуждал украинец Павел, пора нам всем принять религию индусов с ее нехитрыми радостями жизни – семьей, сексом, едой... Чем не выход? Любимый гость татарин Рашид пел песни о недвижимости. С белорусами, чеченцами и калмыками в библиотеке Грозного душевно размышлять о Канте. В горах Ингушетии – обсуждать, какие деревья больше похожи на девушек. В доброй компании в Кизляре – пить чай. Взять шефство над тремя русскими бабушками – еврейкой, татаркой, украинкой – и выплачивать им ежемесячно вторую пенсию. В Екатеринбурге – получать в подарок калмыкский эпос. В Благовещенске – узнать что-то новое о якутах и шаманах. Усыновить малыша из детдома. Помочь славной девушке волонтеру Танюше найти транспорт, чтобы детишек-инвалидов в театр отвести. Жениться на девушке из Хабаровска. Влюбиться в парня из Ханты-Мансийска... Собрать бы всех друзей и погулять по откосам Нижнего Новгорода.

Это лучшие люди, наша дружба поддерживается общим прошлым и нашим настоящим. Хотелось бы верить – нашим будущим. Это наша Родина.

Мы все вместе. Мы – Россия. Мы все творим сами. Мир, вселенную, жизнь, будущее. Особенно настоящее.

Мы творим. Мы сотворили. Мы сотворим. Я творю. Ты творишь. Он, она, оно – все творят. Родину. Наверное, Родину. Нет, все же Родину...

Господи, милостивый Господи, храни Россию.

Боже, храни всех нас.

БИБЛИОГРАФИЯ

Аверченко А. Юмористические рассказы. – М., 1990.

Аксючиц В. Миссия России. – М., 2010.

Алданов М. А. Собр. соч. в 8 т. – М., 2007.

Арутюнян М. Тендерные отношения в семье // Материалы Первой российской летней школы по женским и тендерным исследованиям «ВАЛДАЙ-1996». – М.: МЦГИ, 1997.

Башилов Б. Робеспьер на троне. – Сен-Мартин, 1950.

Башилов Б. Русская мощь. Пламя в снегах. – М., 2008.

Бегбедер Ф. Идеаль. – М., 2007.

Бердяев Н. А. Судьба России. – М., 1990.

Бердяев Н. А. Философия неравенства Собрание сочинений, т. 4. – Paris, 1990.

Бернштам Т. Приходская жизнь русской деревни. – СПб., 2007.

Блок А. А. Соч. в 2 т. – М., 1955.

Борисов Н. Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья. – М., 2010.

Булгаков М. А. Избранные произведения в 3 т. – М., 1997.

Бунин И. А. Сочинения в 3 т. – М., 1982.

Буслаев Ф. О литературе. Исследования. Статьи. – М., 1990.

Быков Д. Первая половая война. Огонек, № 5010.

Вайль П., Генис А Родная речь. – М., 1991.

Берн Ж. Два года каникул. Михаил Строгов. – М., 1999.

Вишневский А. Кризис русской соборности и консервативная модернизация в СССР // Материалы Независимого теоретического семинара, № 5.

Вышеславцев Б. П. Русский национальный характер // Вопросы философии, № 6, 1995.

Галковский Д. Бесконечный тупик. – М., 2008.

Гачев Г. Д. Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос). – М., 2007.

Гачев Г. Русский Эрос. «Роман» Мысли с Жизнью. – М., 1994.

Тендер и язык / Под ред. А. В. Кирилиной. – М., 2005.

Гоголь Н. В. Собр. соч. в 9 т. – М., 1994.

Горький М. Собр. соч. в 8 т. – М., 1988.

Гришковец Е. Как я съел собаку. И другие пьесы. – М., 2003.

Громыко М. М. Мир русской деревни. – М., 1991.

Грэхем С. Непознанная Россия = Undiscovered Russia / Пер. с англ. М. Ильюшиной. – Lnd: John Lane the Bodley Head, [1914] http://www.booksite.ru/fulltext/gre/hem/index.htm.

Даль В. И. Рассказы В. И. Даля о временах Павла I // Русская старина, 1870.

Деллос А. О нашей деградации // «Начало», № 1, октябрь – ноябрь 2010.

Домострой. Составление, вступительная статья, перевод и комментарий В. Колесова. М., 1990.

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т. – Л., 1976.

Дюма А. Путевые впечатления в России: соч. в 3 т. – М, 1993.

Есенин С А. Собр. соч. в 6 т. – М., 1977 – 1980.

Ерофеев В. Москва – Петушки. – М., 2008.

Ерофеев В. Мужчины. Изд. 3-е. – М., 1999.

Ерофеев В. Русский апокалипсис. – М., 2010.

Живов В. М. Чувствительный национализм: Карамзин, Ростопчин, национальный суверенитет и поиски национальной идентичности. «НЛО» № 91, 2008.

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. – Иркутск, 1979.

Зализняк Анна А, Левонтина И. Б., Шмелев А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. – М.: Языки русской культуры, 2005.

Забылин М. Русский народ, его обычаи, предания, суеверия и поэзия. – Симферополь, 1992.

Иваницкий В. Русская женщина в эпоху «Домостроя» // Общественные науки и современность, № 3, 1995.

Иванов Е. П. Меткое московское слово. – М., 1986.

Ильин И. А. Собр. соч. в. 10 т. – М., 1993 – 1999.

Казанова Д. История моей жизни. – М., 1991.

Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви. Собрание сочинений в 2 томах. – М., 1992.

Кирилина А. В. Тендер: лингвистические аспекты. – М., 1999.

Ключевский В. О. Сказания иностранцев о московском государстве. – М., 2005.

Кон И. С. Ребенок и общество (историко-этнографическая перспектива). – М.: Наука, 1988.

Кон И. С. Психология ранней юности. – М.: Просвещение, 1989.

Кончаловский А. А ля-рус // «Начало», № 1, октябрь – ноябрь 2010.

Короткова. М. В. Путешествие в историю русского быта. – М., 2003.

Костомаров Н. Домашняя жизнь и нравы великорусского народа. – М., 1993.

Кюстин А. де. Николаевская Россия. – Смоленск, 1993.

Лаврентьева. Е. Любовный лексикон XIX века. – М., 2008.

Лаурен А. Л. У них что-то с головой, у этих русских. – М., 2010.

Левинтон Г. Мужской и женский текст в свадебном обряде (свадьба как диалог). / В сб. «Этнические стереотипы мужского и женского поведения». – СПб., 1991.

Левонтина И. Б. Русский со словарем. – М., 2010.

Лесков С. Русская женщина на перепутье. «Известия», 20.06.2006.

Лефстранд Э. Петр Великий и русские женщины // Царь Петр и король Карл: Два правителя и их народы / Пер. со шв. В. Возгрина. – М., 1999.

Лосский Н. О. Характер русского народа. – Франкфурт-на-Майне, 1957.

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. – Л., 1980.

Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила.

Малявин В. В. Китайская цивилизация. – М., 2001.

Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч. – М., 1958.

Маховская О. И. Ироническая психология, или Психологи тоже женщины. – М., 2006.

Маяковский В. В. Стихотворения в 3 т. – Л., 1940.

Мединский В. Р. О русском пьянстве, лени, дорогах и дураках. – М., 2010.

Мединский В. Р. Об «особом пути» и загадочной русской душе. – М., 2010.

Мережковский Д. Больная Россия. – Л., 1991.

Мороз А. Б. Мужчина в кругу своих жен (многоженство на Русском Севере). // Мужской сборник. Вып. 1. Мужчина в традиционной культуре. – М., 2001.

Мужики и бабы. Мужское и женское в русской традиционной культуре. – СПб., 2005.

Мурзак И. П., Ястребов А. Л. Динамика сюжетов в русской литературе XIX века. – М., 1996.

Мурзак И. И. Судьбы «нового дворянства» в современной России в контексте знания культуры. О ресурсе историко-культурных аналогий. // Ученые записки МГПИ, 2009.

Нарежный В. П. О классических оценках русского характера // Стрела НТС № 40 от 20.02.2010.

Некрасов Н. А. Поли. собр. соч. и писем в 15 т. – Л., 1985.

Овчинников А. За что на Руси святыми становятся. Комсомольская правда. 14.01.2011.

Островский А. Н. Поли. собр. соч. в 16 т. – М., 1949 – 1953.

Павловская А. В. Русский мир: характер, быт и нравы, в 2 т. – М., 2009.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.

Панченко А. Христовщина и скопчество. Фольклор и традиционная культура русских мистических сект. – М., 2004.

Паранцова В. Русская женщина XVI – XVII вв. глазами иностранцев // Российский университет дружбы народов. Сборник научных работ студентов и аспирантов. – М., 2003.

Пелевин В. Желтая стрела (сборник). – М., 2007.

Пелевин В. т (Т). – М., 2009.

Померанц Г. Открытость бездне. Встречи с Достоевским. – М., 1990.

Понять, кто такие русские... «Radio France Internationale». – Франция, 17.08.2006.

Похлебкин В. В. Чай и водка в истории России. – Красноярск, 1995.

Прозоров Л. Р. Русь языческая. Сумерки русских богов. – М., 2009.

Прыжов И. Г. История кабаков в России. – М., 1992.

Пушкарева Н. Л. Женщины России и Европы на пороге Нового времени. – М., 1996.

Пушкарева Н. Л. Частная жизнь русской женщины в доиндустриалъной России: невеста, жена, любовница. – М., 1997.

Пушкарева Н. Л. «А се грехи злые, смертные...» (Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России. Х – первая половина XIX в.). – М., 1999.

Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси. – М., 1989.

Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. – М., 1974 – 1978.

Пыляев М. Старая Москва. – М., 2008.

Пыляев М. Старый Петербург. – М., 1990.

Пыляев М. Замечательные чудаки и оригиналы. – М., 1990.

Пыхалов И. Кормила ли Россия пол-Европы? // Альманах «Восток». Вып. № 8, ноябрь 2003.

Пьецух В. Русская тема. – М., 2005.

Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. – М., 2002.

Ранкур-Лаферьер Д. Рабская душа России: проблемы нравственного мазохизма и культ страдания. – М., 1996.

Ранкур-Лаферьер Д. Россия и русские глазами американского психоаналитика. – М., 2003.

Ранкур-Лаферьер Д. Русская литература и психоанализ. – М., 2004.

Рехо К. Русская классика и японская литература. – М.: Худ. лит., 1987.

Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. Литературно-эстетические работы разных лет. – М., 1990.

Ромендик Д. Сколько коров стоит современный мужчина. Men's Health: № 02, 2007.

Россия – это сама жизнь. Составитель Р. Балакшин. – М., 2004.

Россия XV – XVII вв. глазами иностранцев. – Л., 1986.

Россия XVI века в воспоминаниях иностранцев. – Смоленск, 2003.

Руднев В. Русские деньги // – Логос. № 4 (25), 2000.

Рудофски Б. Мир Кимоно. Лондон, 1966. Русский мир. Геополитические заметки по русской истории. М.; СПб., 2003.

Русский мир. Геополитические заметки по русской истории. – М.; СПб., 2003.

Русский эрос, или Философия любви в России. – М., 1991.

Рябов О. В. Миф о русской женщине в отечественной и западной историософии // Филологические науки. № 3, 2000.

Рябушинский В. Старообрядчество и русское религиозное чувство. – М., 1994.

Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой. – СПб., 1992.

Совсем как в романах XIX века. Что думает американский психолог о российских женщинах. Правда.Ру. 03.04.2004.

Соколов Б. М. Русский апокалипсис Василия Кандинского // Наше наследие, № 37, 1996.

Солоневич И. Л. Народная монархия. – М., 2005.

Сухово-Кобылин А. В. Трилогия. – М., 1955.

Тарабукина А. Фольклор и культура прицерковного круга. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. – СПб., 1999.

Тер-Минасова С. Г. Язык и межкультурная коммуникация. – М., 2000.

Толстой А. К. Собр. соч. в 4 т. – М., 1980.

Толстой Л. Н. Собр. соч. в 20 т. – М., 1965.

Трофимов В. К. Душа русского народа: Природно-историческая обусловленность и сущностные силы. – Екатеринбург, 1998.

Тургенев И. С. Поли. собр. соч. в 30 т. – М., 1978 – 1986.

Тютчев Ф. И. Россия и Запад. – М., 2007.

Тэффи Н. Смешное в печальном. – М., 1992.

Успенский Б. А. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Успенский Б. А. Избранные труды, т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. – М., 1994.

Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей. – М., 1982.

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. – М., 2002.

Федотов Г. П. Стихи духовные. – М., 1991.

Цветаева М. И. Собр. соч. в 7 т. – М., 1994.

Чернышевский Н. Г. Русский человек на rendez-vous // Тургенев в русской критике. – М., 1953.

Чиркова Е. История капитала от «Синдбада-морехода» до «Вишневого сада». – М., 2011.

Чулков Г. Императоры. – М., 2001.

Шмелев А. Д. Сквозные мотивы русской языковой картины мира // Русское слово в мировой культуре. – СПб., 2003.

Шмелев А. Д. «Широта русской души» // Арутюнова Н. Д., Левонтина И. Б. (отв. ред.). Логический анализ языка: Языки пространств. – М.: Языки русской культуры, 2000.

Шубарт В. Европа и душа Востока. – М., 1997.

Энциклопедический словарь. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. – СПб., 1890-1907.

Яковенко И. Власть в русской традиционной культуре: опыт культурологического анализа // Материалы Независимого теоретического семинара. № 3 – М., 1996.

Яковенко И. Цивилизация и варварство в истории России // Общественные науки и современность, № 4 – 6, 1995,1996.

Ястребов А. Л. Богатство и бедность. – М., 1999.

Ястребов А. Л. Праздник безумства: Дионис и Мельпомена. – М., 2000.

Буткова Ольга Владимировна, Ястребов Андрей Леонидович