Буддизм

Леонид Анатольевич Сурженко.

Буддизм.

Ярким солнечным днём, 5 мая 623 года до рождества Христова, во дворце раджи Шуддходаны, в городе Капилавасту, что лежал на северо-западе от великого царства Косала, у царицы с символическим именем Майя родился ребёнок. Младенец оказался удивительно красивым мальчиком, и едва родившись, озарил мир прекрасной улыбкой, которая и спустя тысячелетия будет играть на устах бесчисленных статуй, возведённых благодарным человечеством в знак глубокого уважения к Великому Учителю. Мальчика нарекли Сиддхартхой, что означало «достигший цели». Однако цели своей жизни он достигнет ещё не скоро – лишь спустя долгих сорок лет. И лишь тогда он получит новое имя, имя, под которым его узнает всё человечество – Будда.

Буддизм является одной из трёх великих мировых религий. По старшинству он является самой почтенной религией: ведь буддизм на пятьсот лет старше христианства и почти на двенадцать столетий – ислама.

Однако, несмотря на столь почтенный возраст, эту древнейшую религию по сей день исповедуют в мире около 400 миллионов человек. Причём не только в Азии, которая является родиной буддизма. Скорее, наоборот: наблюдается крайне интересное явление, когда буддийское вероучение, вполне естественное для мировосприятия жителя Юго-Восточной Азии, постепенно замещается в этих регионах традиционными верованиями, христианским учением либо исламом, в то время как экспансия буддизма в Западном мире продолжает идти достаточно высокими темпами. Западный человек с всё возрастающим интересом изучает учение Будды, находя в нём то, чего практически не осталось в западной духовной традиции: спокойствие духа, безмятежность, умение довольствоваться малым, смысл существования. Теперь буддийские дацаны и пагоды можно встретить в США, Европе, России. А вот на родине буддизма, в Индии, это учение практически исчезло.

Буддизм многогранен. Буддизм в равной степени можно назвать и религией, и философским течением, и техникой психотренинга, и учением. Буддизм является предметом изучения богословов, историков, психологов, мастеров восточных единоборств, мистиков, эзотериков. Многие современные школы практической психологии используют в своей практике методы, наработанные адептами буддизма на протяжении тысячелетий. В то же время основные положения буддизма понятны любому человеку: это те же заповеди – не убий, не укради, не возжелай жену ближнего своего…

Буддизм – самая миролюбивая религия из известных. В буддизме масса направлений, десятки сект, множество различий. Однако буддисты не жгут друг друга на кострах, не устраивают крестовые походы, не уничтожают «неверных». Принцип ненасилия в буддизме понимается гораздо шире, чем в традиционном христианстве. Убивать нельзя не только человека, но и любое другое живое существо, и даже растение. Причём грехом считается даже не сам поступок, а всего лишь мысль о нём. Таким образом, буддийское учение стремится прервать не благой поступок уже на уровне намерений.

Буддизм – это религия парадоксов. Учение, провозгласившее ненасилие оной из самых важных и необходимых добродетелей, дало новую жизнь огромному количеству школ воинских искусств, породив целые боевые монастыри, подобные знаменитому монастырю Шаолинь. Сам Будда представлял собой клубок противоречий: отрицая ценность земной жизни, воспринимая её как иллюзию, он, тем не менее, на протяжении всей своей жизни активно улучшал эту жизнь: учил мирян строить каналы, садить деревья, давал многочисленные практические советы. Будда, который превыше всякой деятельности ставил спокойное созерцание и медитацию, утверждавший, что есть лишь одна, достойная достижения, цель – Нирвана, гневно восклицал в ответ на попытки уйти от тягот земной жизни: «Какое преимущество могло бы дать вам небо? Вы должны быть победителями здесь, в этом мире, в том состоянии, в котором вы сейчас!»

Так что же это за таинственная религия? Что она может дать западному человеку? Каковы её принципы, учение, ритуалы? Ответы на эти вопросы автор попытается дать в данной книге. Надеюсь, перевернув последнюю страницу, читатель захочет узнать об этой удивительной религии больше. Если подобное свершится, то свою задачу я буду считать выполненной.

Возникновение буддизма.

Шуддходана ожидал появления на свет своего сына с нетерпением, и в то же время с некоторой боязнью. Будучи беременной, его любимая Майя увидела сон: сведи ярких, поразительно красивых цветов, которых не встретишь во всём царстве Капилавасту, с небес, которые оказались вдруг такими глубокими и сияющими, прямо в её чрево спустился прекрасный белый слон. Майя проснулась от божественного пения, которое вдруг вознеслось вокруг неё. Брахманы, сведущие в толковании снов, долго совещались, пока не вынесли свой вердикт. И теперь царь не знал покоя, ибо судьба его сына могла сложится двояко. Если он примет царский сан, то станет великим правителем. Однако если он покинет дворец, то весь мир узнает его, как великого мудреца.

Конечно, мудрец – это тоже неплохо. Мудрецов много и в Капилавасту, тот же Асита, которого восхваляют даже более, чем самого Шуддходану. Однако разве к этому должен готовится царский сын? Разве отшельнику можно передать своё царство? Нет, пророчество не слишком обрадовало Шуддходану. Однако пророчество есть пророчество, может быть, оно и не сбудется. Лучше всего подождать, пока ребёнок родится. И пусть пока его любимая и самая прекрасная из жён будет окружена красотой, вниманием и заботой, которые только возможны в его дворце. Пусть слуги подготовят всё к рождению царевича. Наследник престола Шакьев должен увидеть мир прекрасным.

Две с половиной тысячи лет назад, ещё до рождения Будды, Индия представляла собой массу раздробленных царств, остатков некогда единой державы. Однако уже предпринимались попытки вновь собрать индийские княжества под единой рукой. Естественно, попытки эти предпринимались наиболее могучими раджами – правителями крупных княжеств Косала и Магадхи. Как раз соседом Косалы и являлась княжество Капилавасту с одноимённой столицей, где в V веке до н. э. правил Шуддходана, потомок рода Шакьев. Период его царствования не был спокойным: могущественные соседи не особенно считались с древностью рода и гордостью Шакьев, и потому, обладая немалой военной мощью, могли беспрепятственно охотится в лесах Капилавасту и учинять прочие обиды соседям. Шуддходана не мог ответить своим притеснителям, ибо могущество их намного превышало возможности его царства. Однако всё же Капилавасту процветало: благодаря уму и добродетелям Шуддходаны люди были сыты и довольны, во дворец исправно несли пищу, шелка, добытых в лесах диких зверей, и прочее, и прочее, и прочее. Недостатка царь не знал ни в чём.

Как и все раджи, Шуддходана принадлежал к касте кшатриев, или воинов. Однако он был уверен, что его сосед, наглый Прасенаджати, правитель Косала, есть лишь презренный вайшья или даже шудра. Конечно, кшатрий стоит ниже брахмана, но в душе Шуддходана считал, что на самом деле самая великая каста – это каста воинов. Действительно, что есть брахман? Человек, удалившийся от мирской суеты. Он занимается небом, вот пусть и владеет им. Мы же, кшатрии, должны защищать землю и владеть землёй. Хотя уважать и кормить брахманов надо, ведь лишь они могут научить, как не родится в следующей жизни крысой или же шакалом. Нет, даже родится шудрой было бы для него, гордого кшатрия, трагедией. Посему нужно следовать советам мудрых брахманов и не перечить им.

А следовать предписаниям, записанным в законах Ману, было не так-то просто: насчитывалось этих самых предписаний великое множество, и требовали они неукоснительного исполнения и высочайшей точности в следовании им. Казалось, даже сами брахманы не могут запомнить всех запретов и указаний, которое нужно было знать человеку его круга. Однако пока у него всё получалось, хотя и не без усилий с его стороны. Подданные считали его справедливым, брахманы – щедрым, а среди кшатриев род Шакья считался одним из самых почтенных.

Впрочем, жизнь кшатрия не так уж плоха. По крайней мере, кшатрию оказывают уважение и почёт, где бы он ни был. Другое дело – вайшья. Эти ремесленники и торговцы, хотя и принадлежащие к племени ариев, но стоящие на ступень ниже благородных каст, должны были всю жизнь обеспечивать кшатриев и брахманов всем необходимым. Предписания и запреты, касающиеся вайшьев, занимали целые тома.

Но ещё страшнее быть шудрой. Эти вовсе не принадлежали к ариям, не знали истинной веры и не могли постигнуть суть добродетели. Не допусти, великий Шива, породниться с шудрой! Потомок такого брака будет считаться неприкасаемым, и ему придётся убивать бродячих собак на улицах. Единственной обязанностью шудры было работать на все остальные касты. Даже молиться богам шудрам не было необходимости. Брахманы считали, что результат такой молитвы будет мизерным. Чтобы получить заслугу перед Вишну, Шивой или Брахмой, нужно родиться хотя бы вайшьей. Уже лишь старые люди помнили, откуда взялись шудры. Они говорили, что шудра – этот тот, который жил здесь до ариев. Когда пришли арии, несшие свет истинных знаний, они сделали здешних жителей рабами, назвали их шудрами и оставили лишь одно предписание – заботится о своих хозяевах. На большее шудра и не способен: ведь они до сих пор молятся деревьям и камням, ищут силу в речной воде и поклоняются солнцу. Идея Атмана для них недоступна. Хотя, что может быть проще – ведь Атман – это Великая Мировая душа, и все мы – часть её. Вот и трудится всю жизнь и брахман, и кшатрий, и вайшья, чтобы воссоединиться с Атманом, влиться в блаженство, остаться там навсегда. Но для шудр такая мысль недоступна. Однако, если они станут исполнять свои обязанности хорошо, может быть, им удастся родится в более высокой касте, и тогда – кто знает.

Учение брахманов, или индуизм, основывался на посылке ничтожности земной жизни. В связи с чем ставилась основная цель – воссоединиться с Великой Душою, с Атманом, или Брахмой. Брахма обычно изображался триединым (подобно христианской Троице, однако с другим контекстом): бог созидания Вишну, юный, весенний бог (условно соответствует Богу-Сыну в христианстве), Брахма, символизирующий зрелость, стабильность, сохранение (в христианстве – Бог– Отец) и разрушитель Шива (Бог – Дух святой). Повторюсь: подобие христианской и индуисткой троиц весьма условно. Так, Святой Дух в христианстве не несёт в себе разрушительного начала, как и Сын Божий не является исключительно началом созидающим.

Так как сами боги редко отвлекаются на земные дела, то для поддержания веры на земле имеется ещё одна эманация Брахмы – Кришна, сходящий на землю, как правило, в виде симпатичного молодого пастушка с кожей цвета грозовой тучи и красными ладошками. Псевдоиндуистская секта кришнаитов, так широко распространившееся на Западе и к традиционному индуизму не имеющая никакого отношения (так, последователей Прабхупады не допускают в индуистские храмы, да и само приобщение к индуизму западного человека считается в Индии абсурдом: индуизм – религия, даруемая исключительно по праву рождения, и слова «индус» и «индуист» – синонимы) считает, что сам Будда – это всего лишь одна из эманаций Кришны. Слышал бы это сам Будда, отрицающий всех богов и сам никогда не провозглашавший себя богом!

Условия, созданные для брахманов (не без их участия, разумеется) позволяли им отдаваться философским размышлениям практически неограниченное количество времени. Естественно, при таких благоприятных условиях, когда брахману не было необходимости работать, добывать себе пропитание и исполнять многочисленные предписания, в щедрости отмеренные представителям низших каст, брахманам ничего не оставалось, как предаваться благочестивым размышлениям, чем они и пользовались в полной мере. Мифология индуизма настолько богата, что даже учёные брахманы не всегда могли разобраться в различных направлениях и положениям индуизма. А уж путей достижения высшей цели – воссоединения с Брахмой было такое множество, что между различными индуистскими учениями и школами существовала настоящая конкуренция.

Индуистское учение провозглашало прекрасные заповеди о непричинении вреда ничему живому, о правдивости, об уважении к старшим, об обуздании своих чувств, о необходимости жертвовать менее благополучным ближним. Однако заповеди эти касались лишь трёх высших каст – самих брахманов, кшатриев и вайшьев. Шудры лишались всякого права на участие в религиозной жизни и, соответственно, надежды на освобождение. Груз же обязанностей давил немилосердно, что, естественно, не могло не вызывать недовольства. В самом деле, провести всю жизнь исключительно в заботах о вышестоящих, самому не имея никакой надежды улучшить своё положение хотя бы после смерти, и лишь смиренно надеяться, что в будущей жизни повезёт родится в касте вайшьев, а ещё пройдя через несколько жизней, полных страданий и терпения, может быть, удастся воплотится в брахмана, который только и может рассчитывать на духовное блаженство, – перспектива вовсе не их радостных. Просуществовав столетия, кастовая система, так бережно лелеемая ариями, начала несколько утомлять низшие касты своей унылой безнадёжностью. Не радовала и обширная космология индуизма, бесчисленные вселенные, созданные дыханием Брахмы, стройная система гунн, распределяющих, что есть страсть и движение, что – радость и процветание, а что – инертность и смерть, ни выверенные веками системы аскетизма и самосовершенствования, включающие в себя все аспекты человеческой жизнедеятельности. Не радовали, потому что, во-первых, доступны все эти прекрасные вещи были только брахманам и, частично, кшатриям, а во-вторых, философские воззрения индуизма были настолько разнообразны и широки, что понять их простому человеку было просто невозможно. К тому же существовала строгая традиция передавать знания только лично, от учителя к ученику. Самостоятельное изучение Вед ничего не давало, так как сами Веды были написаны весьма туманным языком, требующим опытного толкователя. К тому же далеко не каждый индус владел санскритом, считавшимся в древней Индии чем-то вроде латыни.

Поэтому вполне закономерным является появлении в Индии учений, которые были не согласны с традиционными положениями индуизма. Одним из самых ярких проявлений такого «оппозиционного» учения являлась философия Санкьи.

Основателями философии Санкьи являются выдающиеся мудрецы Индии Капила и Патанджали. Самое интересное, что Капила некогда также жил в Капилавасту, где и создал своё величественное учение. Патанджали же разработал механизм совершенствования, известным нам под названием йоги. Написанный им трактат «Йога-сутра» по сей день считается первоисточником по философии и практике йоги. Не отвергая в принципе идею индуизма о воссоединении индивидуальной души с космической, (Брахмой или Атманом), последователи Санкьи предложили свой путь достижения этой цели. Они отрицали помощь богов, да и само существование богов ставили под сомнение. Только личным усилием, только подчинив себе свои чувства и эмоции можно было достичь бесстрастия. В отличие от индуизма, где утверждалось, что человеческая душа неразрывно связана с окружающей природой, и потому любые душевные движения производят изменения в окружающем мире, порождают дурную либо хорошую карму, Санкья учила, что душа человека имеет свою индивидуальность, она не влияет на мир напрямую, но все изменения в мире производятся Атманом. Постигнувший эту истину не умом, но всем своим существом, освобождался от оков этого мира и не перерождался более на земле, пребывая в состоянии чистого незамутнённого духа.

К достижению этой цели вела практика йоги. Восемь ступеней ведут к освобождению: Яма, либо общие моральные требования; Нияма, либо самоочищение посредством самодисциплины и самоограничений; Асаны, либо определённые положения тела, которые воздействуют на физическое и психическое состояние организма; Пранаяма, или наука о дыхании, позволяющая человеку контролировать и направлять свои психические процессы; Пратьяхара, либо контроль умственных процессов; Дхарана, или развитие искусства концентрации; Дхьяна, или медитация, то есть углубленное размышление над чем-либо, сходное с глубоким самогипнозом; и, наконец, Самадхи – наивысшее состояние, слияние индивидуального духа с Вселенским духом или Параматмой.

Однако йога не является изобретением Капилы либо Патанджали. Описание элементов йогической практики можно найти и в Ведах. Использовали йогу и традиционные школы индуизма, например, приверженцы Шивы, который, собственно, и считается легендарным прародителем йоги. Однако заслугой Патанджали можно считать то, что он систематизировал и развил эту систему, а также оставил письменное наставление по практике йоги, которое йогины используют до сегодняшнего времени.

В отличие от учения брахманов, последователи Санкьи не стремились к полному аскетизму. Человеческое тело служило для них инструментом постижения истины, поэтому относится к нему небрежно или даже вредить ему изнурительными упражнениями йогины считали нелепым. Позже такой подход будет проповедовать и Будда. В то время как многочисленные отшельники, следуя указаниям священных книг и брахманов, проявляли чудеса аскетизма, месяцами не принимая пищи, неделями сидя на голой земле в неподвижной позе с поднятыми вверх руками, давая обеты не мыться и не бриться, пока не познают Всевышнего, последователи Санкьи наоборот, укрепляли тело физическими упражнениями, придерживались строгой дисциплины и усердно занимались самоочищением.

Нужно сказать, что среди отшельников, движение которых было очень популярным во времена Будды, встречались самые разные люди. Среди них зачастую можно было встретить действительно неординарных личностей, реализовавших себя в духовной сфере, подчинивших себе свою плоть. Доказательством этого служили многочисленные примеры проявления ими сверхъестественных способностей. Так, продвинутые отшельники могли читать мысли, излечивать болезни на расстоянии, не чувствовать голода или жажды целями месяцами, полностью «отключать» болевые ощущения и даже левитировать. Однако было огромное множество тех, кто лишь искал лёгкой жизни, убегал от своих мирских обязанностей, которые вовсе не были лёгкими. В самом деле, аскетам жилось неплохо: идея ухода от мира для избавления от страданий была как никогда популярна среди индусов. Кастовая система по своей структуре лишала большинство населения Индостана даже надежды на избавление от бесчисленных обязанностей и предписаний, которые делали жизнь простого индуса зачастую невыносимой. Человек, который уходил от мирской жизни, находил горячее понимание у большинства населения. Поэтому отшельнику не надо было искать себе пищу либо работать: по освящённой веками традиции пищу ему приносили жители окрестных деревень (согласно постановлениям Ману, жертвование святым людям было одной из обязанностей практически всей каст). И чем известнее был отшельник, тем больше людей приносили подношения именно ему. Но чтобы добиться этой известности, многие шли на обычные цирковые фокусы. Поэтому среди огромной массы отшельников было немало и обычных факиров, которые посвящали свою жизнь разучиванию какого-либо зрелищного трюка вроде сидения на гвоздях либо глотанию огня. Для простого индуса, не особенно искушённого в вопросах самопознания, подобные демонстрации казались уделом сверхчеловека, полубога или, по крайней мере, святого. Само собой, что, делая подношения такому необычайно «продвинутому» самане (отшельнику), человек считал, что получит для себя великую заслугу на будущую жизнь.

Впрочем, существовали и отшельники, которые тщательно избегали общения с себе подобными. Как правило, это были саманы, практикующие медитацию, или созерцание. Питались они либо подношениями немногочисленных местных жителей, либо искали пищу сами, благо в субтропическом климате Индостана найти себе пропитание не составляло особого труда. Медитации их были подобны медитациям йогинов, однако от философии Санкьи подобных созерцателей отличал объект медитации: созерцатели искали Брахму вне себя, а йогины – последователи Санкьи – в себе. Аскетизм созерцатели практиковали весьма умеренный, ибо не видели смысла в умерщвлении плоти. Медитативные практики к времени рождения Будды отличались уже известным совершенством, и вовсе не случайно Будда также присоединился к созерцателям и до конца своей жизни не бросил это занятие. Погружение в чудесный тонкий мир производило неизгладимое впечатление на любого, кто смог добиться этого состояния.

Отдельно стояли произвольные труженики, или аскеты. Они считали, что освободится от чувственных привязанностей можно лишь подчинив своё тело с помощью железной воли. Поэтому аскеты истязали себя долгими постами, спали на горячей золе, сжигали свою кожу под палящим индийским солнцем – и всё для того, чтобы усмирить своё тело, добиться полного подчинения его разуму. Заметим, что элементы подобной практики переняли спустя столетия христианские монахи, которые также налагали на себя строгие ограничения и епитимьи, считая, что, покоряя плоть, преодолевая боль, страдания и усталость, они тренируют свой дух, освобождая его от зависимости тела. Не избежал такой участи и Будда, однако, в конце концов, он признал аскезу бессмысленной и отказался от неё.

Царевич родился днём, под знаком Тельца, когда в садах оглушительно пели птицы, и все цветы вокруг распустили свои бутоны. Майя почувствовала внезапную слабость, ухватилась за ветку, которая свисала прямо над ней, и ноги её подломились. Девушки, которые сопровождали ей, бросились к своей госпоже, и тут у Майи начались схватки.

Роды были на удивление лёгкими. Майя взглянула на ребёнка, протянула к нему руки – и лицо младенца, так и не издавшего первого крика, озарилось прекрасной плавной улыбкой, улыбкой, которую Майя запомнит навсегда. Солнце вдруг поменяло свой цвет, стало искристо-золотым, и Майе показалось, что кожа её сына тоже отливает золотом, от счастья стучало в голове, она ясно слышала прекрасные песнопения, но так красиво не могли петь даже во дворце, и ветка, за которую она ухватилась, вдруг стала распускаться прекрасными цветами, и радость заполнила всё сердце царицы, радость необъятная, неудержимая, и от этой радости всё поплыло в глазах, мир стал отдаляться, отдаляться… И лишь небесные голоса звучали всё отчётливее и прекраснее… Бесчувственное тело госпожи девушки отнесли во дворец.

Шуддходана узнал новость из уст служанки. От неожиданного волнения царь почувствовал слабость. Он хотел что-то сказать, но язык не слушался его. Наконец он смог подняться, расправил плечи, окинул взглядом окружающих его домашних, и, наконец, вымолвил:

– Принесите мне праздничные одежды. И позовите брахманов. Я иду к сыну…

Толпа придворных во главе с Шуддходаной направилась в женскую половину дворца. Видно было, что царь волнуется. Его лицо, обычно такое спокойное и полное уверенности, теперь выражало тревогу, смятение и радостное ожидание. Движения, обычно плавные и медленные, теперь стали порывистыми и стремительными. Только перед самым пологом покоя его супруги, которая возлежала на ложе, прижимая к себе маленького принца, царь резко остановился. На секунду он застыл в неподвижности. Девушки, окружающие царицу, заметив смятение царя, прятали понимающие улыбки, и четверо из них медленно приподняли полог, укрывающий ложе.

Царица была прекрасна. Не зря он выбрал именно её своей первой женой. Майя… Она действительно была Майей – миражом. Видением. Иллюзией…Даже теперь, после родов, она была прекрасна. Огромные чёрные глаза, казалось, вмещают всё вселенную. Он никогда не мог устоять против чар этих глаз. Но она никогда не пыталась использовать эти чары себе во благо. Воистину, она была благочестивее брахманов.

Увидев Шуддходану, Майя улыбнулась. Царь заметил, что улыбка стоила ей сил – его жена была очень слаба. Но это была всё та же искренняя, прекрасная улыбка, которой она встречала его всегда. Эту улыбку унаследует позже царевич, её сын.

Едва взглянув на мирно покоящегося на груди матери ребёнка, царь понял, что его сын унаследовал невероятную красоту своей матери. Малыш был прекрасен. Мягкие, широко распахнутые глаза его смотрели на отца совершенно так, как смотрела на него сама Майя. Приятная округлость лица, аккуратный правильный подбородок с прелестной ямочкой, пухлые ручки с точёными пальчиками, нежно обвивающие шею матери – всё это было от неё, от самой прекрасной женщины Капилавасту. Но самой яркой его чертой была улыбка. Она выплывала не устах мальчика, как прекрасная Селена из-за лёгкой тучки. Она появлялась, как долгожданный первый луч солнца на рассвете, и расцветала на устах подобно цветку лотоса. В улыбке этой было всё – и радость новой жизни, и безмятежность, и тёплое приветствие каждому, кто обращал свой взор на царевича. Царь улыбнулся в ответ. Да, царевич удался в маму. И это было прекрасно, хотя и его отец вовсе являлся некрасивым. Скорее, наоборот: Шуддходана мог гордится не только своей храбростью и мудростью, но и своей атлетической статью, правильными чертами лица и крепостью рук. Но теперь он был счастлив, что в царевиче воплотились черты матери. Пусть же от отца он унаследует его силу, статность и справедливость. Пусть же он будет великим царём, достойным продолжателем рода Шакья. Царь шагнул к ложу, чтобы поприветствовать царицу и сына, и вдруг торжественность обряда была грубо нарушена. Громкий торопливый топот послышался за спиной царя. Босые ноги решительно вышагивали прямо в покои царицы. Царь в недоумении обернулся. Кто посмел ворваться сюда без его приглашения? Уж не наглый ли Прасенаджит пытается нарушить торжественность минуты? Но это не был правитель Косалы. Шлёпая по мрамору босыми ногами, бесцеремонно развигая придворных длинной суковатой палкой, к царскому ложу приближался оборванный бородатый старик.

«Асита, Асита пришёл!» – пронёсся по покоям шёпот. Шуддходана вспотел от волнения. Если сам Великий Асита пожаловал его своим посещением, значит, рождение его сына – в самом деле, необыкновенное явление. И царь почтенно склонился перед святым отшельником. Однако Асита лишь небрежным кивком дал понять, что заметил Шуддходану, и прямиком направился к постели царицы. Старец протянул свои высохшие, чёрные от солнца руки, и откинул покрывало, укрывающее младенца. Майя приподнялась на подушках, и покорно, хотя и с некоторой тревогой, стала помогать старцу. Теперь ребёнок лежал совершенно голенький, глядя на высокого, практически такого же раздетого, как и он сам, человека. Старец

аккуратно приподнял мальчика под мышки, и принялся пристально рассматривать его. Шуддходана сделал инстинктивное движение вперёд, но так и застыл, в волнении наблюдая за движениями отшельника. Маленький принц совершенно без страха улыбнулся старцу, и невиданное дело! На лице сурового аскета появилась открытая, добрая улыбка, и весь двор вздохнул с облегчением. На фоне чёрного, практически сожжённого солнцем тела Аситы кожа царевича казалась белее слоновой кости. Однако это было не так: теперь, когда ребёнка избавили от покрывал, все могли видеть, что кожа младенца отливает золотом, казалось, она излучает сияние. Старец же взял в свою руку ладошку малыша, провёл шершавыми мозолистыми пальцами по его пальчикам, откинул прядку шелковистых светло-коричневых волос с ушка младенца, молча указав пальцем на длинную мочку, потом опустил ребёнка на ложе и взял в руки его ножку. Царевич звонко рассмеялся, и смех его был прекраснее пения кифары.

Ещё долго старик осматривал мальчика, ничего никому не говоря и лишь изредка многозначительно поглядывая на царя Шакьев. Наконец он накинул на мальчика шёлковое покрывало, медленно, устало опёрся о край царского ложа и застал в неподвижности. В волнении Царь подошёл ближе, взяв старца под локоть. Асита медленно обернулся к нему, и сердце Шуддходаны забилось в тревоге: по сморщенному, изборожденному морщинами лицу старца, из его выцветших глаз текли слёзы. Сердце царя упало. Нарушая обычай, Шуддходана крепче сжал локоть отшельника, и с дрожью в голосе вымолвил:

– Отчего же ты плачешь, преподобный? Мои брахманы сказали мне, что царевич будет жить в счастье и достатке, что он станет великим царём. Отчего же слёзы у тебя на глазах? Разве они сказали мне неправду? Разве с моим сыном что-то случится?

Асита смахнул слезу ладонью, посмотрел царю Шакьев прямо в глаза, и тихо, медленно промолвил:

– Я не о сыне твоём плачу, предводитель Шакья! Брахманы не обманули тебя: он станет Великим. Он возвестит Великое учение, которое освободит людей от страдания. Это больше, чем царь. Он станет равен богам… Так что не о нём я плачу, и не о тебе, о царь. Плачу я только о себе, ибо стар я, и не доведётся мне услышать проповедь твоего сына…

С этими словами старый Асита повернулся и побрёл к выходу, бросив прощальный взгляд на мирно лежащего на подушке царевича. И будущий Будда улыбнулся вслед уходящему святому.

Космология индуизма сложна и запутана. В общих чертах происхождение жизни на Земле индусы описывают следующим образом. Подобно библейским сказаниям, индийские Веды утверждают, что вначале был Хаос. То есть ничего больше не было – ни Земли, ни Луны, ни звёзд. Но вот из Хаоса проступили воды, а из вод возник огонь. Взаимодействие воды и огня породило Золотое Яйцо, сияющее, как Солнце. Оно росло и увеличивалось, пока, наконец, из него не возник Создатель Вселенной – великий Брахма.

Подобно Яхве у иудеев, Брахме тоже вскоре наскучило пребывать в одиночестве. Индусы даже предполагают, что бог испугался, осознав, что совершенно один. Как бы то ни было, но и иудейский, и индуистский боги решили заняться творением. И творили, между прочим, практически по одному сценарию: так, Яхве создал две тверди, отделив их одну от другой. Таким образом, получилась Земля и Небо. «И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так». Брахма, по сути, совершил то же самое, разделив огромное яйцо, из которого выбрался сам, на две половинки силою мысли. Верхняя, естественно, стала Землёю, нижняя – Небом. Ну а между ними возник воздух. Затем были созданы материки и океаны, различные ландшафты и положено начало времени. Библейский бог не отставал: «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времён, и годов». Как видим, пока в творениях обеих богов наблюдается практически полная идентичность.


Настал черёд сотворить себе собеседников, ибо одиночество, как утверждают сами священные писания, наскучивает даже богам. Вот в плане сотворения человека у индуистов и иудеев намечаются значительные разногласия. Впрочем, разногласия эти вполне решаемы, если принять во внимания библейскую теологию, населившую Небеса серафимами, ангелами и прочими небесными жителями, о сотворении которых книга Бытие как-то умалчивает.

Зато Веды говорят напрямую, что человек вовсе не был первым разумным существом, сотворённым Брамой. Первыми у Брахмы были сыновья Маричи, Антри, Ангисара, Пуластью, Пулаху, Крату, Дакшу и Бхигу. Вот великий индийский мудрец Касьяпу и был сыном Маричи. От него и произошли все живые существа, населяющие Землю. От Антри родился Дхарма – бог справедливости, который в поздних верованиях трансформировался в некий безликий Закон, в Карму и получил дальнейшее развитие в буддизме. Ангираса стал прародителей святых мудрецов.

А вот дочери Дакши стали жёнами Касьяпы. Старшая дочь Дакши, называемая Дити, стала матерью демонов – дайтьев. Вторая, Дану, породила исполинов – данавов. Но особое значение индусы придавали третьей дочери Дакши, Адити. Ведь именно она являлась матерью Великих богов: Индры, Варуны, Сурьи, Вишну. В иудейской мифологии аналога этим богам нет; а вот древние греки и римляне, переняв многое у индусов, создали своих богов по образу и подобию индийских. Индра стал греческим Зевсом и римским Юпитером, Варуна – Посейдоном или Нетпуном, Сурья остался богом Солнца Гелиосом. И в дальнейшем сходство индийской мифологии и мифологии древних греков (и, естественно, римлян, в целом перенявших греческую мифологию) усиливается. Так, знаменитые битвы богов с титанами впервые фигурируют именно в Ведах – Сыновья Дити и Дану, называемые также асурами, или демонами, долгое время воевали с богами, порождёнными Адити, в борьбе за власть во Вселенной.

Самое интересное, что боги были младшими братьями асуров. Подобно христианскому мифу о восстании Сатаны, который возглавил падших ангелов в борьбе против светлого воинства, асуры также изначально были благочестивы и добродетельны. И лишь возгордившись своей властью и силой, стали терять поддержку Брахмы. Параллель с христианским учением достаточно явная. Только техническое решение вопроса о демонах в различных религиях трактуется по-разному. В христианстве Сатану и воинов его низвергли на землю, в вот асуров просто перебили. Особое усердие в этом деле проявил самый грозный индийский бог, рождённый позже всех своих братьев напрямую из тела Брахмы – бог Шива изначально называемый Рудрой. Страшный, красный и косматый бог разрушения искал одиночества, удалился в Гималаи и вёл там жизнь аскета. По преданию, именно в Гималаях Шива и создал йогу.

Но не станем утомлять читателя пересказом индийских мифов. Поэтому рассмотрим лишь вопрос о происхождении человека, имеющий непосредственную связь с основами индуистского учения.

У Адити родился совершенно безобразный сын – Вивасват. Был он без рук и ног, толщину имел такую же, как и рост, и вообще походил на шар. Естественно, братьям не нравился такой родственник. Неплохо понимая в пластической хирургии, они быстренько оттяпали всё лишнее, и получился вполне дееспособный человек. А чтобы материал не пропадал, из отсеченных кусочков соорудили слона, будущего лучшего друга индусов. Сам Вивасват считался богом, а вот его потомство – сыновья Яма, Ями и Ману, – они уже были людьми. От богов их отличало то, что они могли умереть. Что и произошло с Ямой, который был первым из умерших в новом мире. Посему и стал он владыкой царства мёртвых и Царём справедливости. Ями погиб во время потопа. А вот Ману был единственным смертным, пережившим потом (не напоминает сказание о Ное?). Именно Ману дал человечеству законы, согласно которым человечество должно было жить. Именно свод этих законов наряду с Ведами и считается основой индуистского учения, большинство положений которого опровергал Будда.

Трудно описать словами, какая радость охватила Шуддходану, услышавшего слова Аситы. Значит, его сыну уготована великая участь. Это в самом деле так… Однако поразмыслив, царь вновь встревожился. Так его сын станет вестником великого учения? Значит, он уподобится отшельникам, которые во множестве бродили в окрестностях Капилавасту и которых особенно много в Раджагрихе. Но кто тогда станет править Капилавасту? Он ведь не вечен. Шуддходана ждал наследника, но если предсказание сбудется, он потеряет сына. Отшельники уходят из дома, им неинтересны мирские дела.

Погружённый в такие печальные мысли, царь, наконец, избрал линию поведения, которая должна была пресечь всякое желание царевича уйти из дому. Царевич должен расти в роскоши, его должны окружать самые красивые, самые добрые слуги, он должен видеть лишь прекрасное. Кто же бежит от добра? Все отшельники уходили из мира лишь потому, что жизнь в миру казалась им невыносимой. У Сиддхартхи будет всё иначе.

Маленького принца любили все. Сиддхартха рос очень милым ребёнком – тихим, уравновешенным, ласковым и приветливым. Казалось, даже то, что мальчик рос без матери, не наложило на него свой отпечаток. Да, царица, не выдержав охватившего ей счастья, умерла на седьмой день после рождения сына. Прекрасной Майи не стало. Горе Шуддходаны было неизмеримо, и если бы не сын… Но ради сына он переломал себя. Тем более, что сестра Майи, красавица Махапраджапати, добрейшая и заботливая девушка, заменила царевичу мать. Малыш горячо полюбил тётку, даже не подозревая, что она не приходится его матерью. Его приёмная мать отвечала полной взаимностью. Никогда, никогда в жизни она не видела более прелестного и милого ребёнка. Играть с маленьким Сиддхартхой было одно удовольствие: малыш очень редко шалил, и все его шалости были милыми и безобидными, был очень ласков, а уж устоять против взгляда его чарующих глубоких глазок было просто невозможно. Не чаявшая души в мальчике Махапраджапати попыталась однажды украсить маленького царевича драгоценностями. Она подозвала Сиддхартху, и тот, весело улыбаясь, подбежал к приёмной матери.

– Смотри, мой принц! Сейчас я надену на тебя этот прекрасный браслет, и ты станешь ещё красивее.

Малыш зачаровано смотрел на свою руку, на которую стараниями Махапраджапати водружался великолепный, усыпанный бриллиантами браслет, в оправе из чистого высокопробного золота. Положив на свою ладонь ручку малыша, Махапраджапати отклонила голову, пытаясь оценить свои труды. Но невиданное дело! На ручке малыша великолепный браслет полностью потерял свою силу и прелесть. Золотая оправа на фоне золотистой кожи мальчика казалось свинцовой, а сияние бриллиантов было гораздо тускнее, чем мягкое сияние самого тела Сиддхартхи. А уж возлагать украшения на голову царевича и вовсе было святотатством: теперь, в полумраке покоев Махапраджапати, она ясно видела яркую золотую корону вокруг головы принца, красотой и сиянием своим превосходящую любой бриллиант, извлечённый из недр земли. Потрясённая увиденным, Махапраджапати сняла браслет с руки ребёнка и отпустила его гулять. Сама же она ещё долго сидела в тиши опочивальни, размышляя, как можно сделать красивее младенца, на котором даже драгоценности кажутся нелепыми булыжниками.

Тяжесть и громоздкость индуистского учения была для многих индусов непосильным бременем. И самым страшным было то, что у людей отнималась надежда на скорое освобождение от страданий, которыми была полна жизнь. Вся кастовая система была подстроена под интересы только двух каст – брахманов, разработавших эту систему, и кшатриев, которые обязаны были защищать её основы. Однако эти касты являлись меньшинством в огромном индийском обществе. Даже вайшьи, то есть торговцы, ремесленники, горожане превосходили количеством кшатриев и брахманов, вместе взятых. Не говоря о шудрах, коренном населении Индостана, которое вовсе выпадало из поля интересов индуистских священников. Шудры возводились в положение рабочего скота, обязанного безропотно подчиняться всем постановлениям вышестоящих каст. А ведь существовало ещё огромное количество неприкасаемых – толпища нищих, потомков смешанных браков, тех, кто волею судеб оказался «осквернённым». Для них учение индуизма не предлагало ничего хорошего. Более того, таким людям грозили всяческими страшными карами в следующей жизни. Не удивительно, что измученная Индия с нетерпением ждала новое учение, учение, которое смогло бы освободить её народ от страданий, дать им хотя бы надежду.

Именно поэтому учение, провозглашённое Буддой, было воспринято так живо и жадно, и вскоре после провозглашения им своего учения число его последователей стало исчисляться тысячами.

Но начало распространения буддизма вовсе не было усеяно розами. Как уже упоминалось ранее, различных религиозных и философских течений в Индии во времена Будды было великое множество. Даже говоря в индуизме, основном учении брахманов, не было однородности. Различие в практике, различие во взглядах на мир, различие в иерархии богов – всё это сеяло неразбериху среди самих брахманов, которые уже не являлись однородной сплочённой средой. Что говорить об иных кастах, не столь искушённых в религиозных вопросах! Каждый отшельник, каждый аскет и каждый созерцатель, который достиг определённых успехов в своей практике, провозглашал своё учение, основанное, как правило, на некоторых положениях индуизма, но имеющее ярко выраженный индивидуальный характер. Между многочисленными проповедниками и учителями существовала скрытая, а иногда и открытая конкуренция, ибо о силе их учения судили, в первую очередь, по числу последователей. Таким образом, любое новое учение, особенно не имеющее исторических корней в виде опоры на индуистские положения, было обречено либо на гибель, либо на жесточайшую конкуренцию среди множества подобных учений.

То же самое произошло и с учением Будды. Прекрасно понимая общественные настроения, Будда долго не решался провозгласить основы своего учения. Он вполне обоснованно полагал, что открытые им истины не встретят понимания среди большинства. Учение его было направлено прежде всего на достаточно зрелых в духовном плане людей, обладающих немалым интеллектом, и не подкреплялось никаким иным авторитетом, кроме как авторитетом самого Будды. Однако нужно здраво представлять себе обстановку того времени: да, своим подвижничеством Будда нажил себе некоторую известность, но известность эта была скорее праздным интересом. К нему относились, как к немного чудаковатому отпрыску царского рода, который забавы ради удалился в лес искать истину. Он был всего лишь одним из тысяч бродячих отшельников, каждый из которых исповедовал какое-либо своё учение. И Будда осознавал это. Бывали минуты, когда он решал полностью отказаться от мысли проповедовать, считая, что не будет услышан другими. По легенде, лишь прямое влияние богов заставило Будду изменить решение.

Как бы то ни было, первые попытки проповеди были неудачными. Впервые выступив с проповедями в городе Варенасе, Будда встретил лишь насмешки и презрение. Более того, слушатели вслух рассуждали о том, что «царский сын сошёл с ума», что здорово задевало Будду. Поняв, что добиться успеха одним кавалерийским наскоком не удастся, он поменял тактику, попробовав убедить в правоте своего учения своих родственников, которых встретил тут же, в Варенасе. Родня отнеслась к бывшему Сиддхартхе более благосклонно и понимающе, они не насмехались над ним, но мягко и настойчиво уговаривали бросить бесплодную жизнь отшельника и вернуться во дворец. Они убеждали, что ни опыта, ни авторитета, которые необходимы для проповеднической деятельности, у Будды нет, и поэтому все его попытки провозгласить новое учение будут обречены на неудачу.

Нельзя сказать, что Будда не прислушался к словам своих родных. Тем более что подтверждения этим словам давала сама жизнь. К тому же его отшельническая жизнь со временем сделалась вовсе невыносимой: другие отшельники, чувствуя в нём опасного конкурента, стали преследовать его, стремясь лишить средств к существованию. И только огромное личное обаяние бывшего царевича и его красота, всегда производившая впечатление на окружающих, спасали его: народ любил этого странного монаха, и кормил его вопреки советам отшельников. Однако при этом никто не выделял Будду из числа таких же бродячих искателей истины. Когда на Будду осуществлялись нападки, люди часто выгораживали его, говоря: «Чего вы хотите от него? Разве он не такой же нищий, как вы?» Для народа он ничем не отличался от отшельников, и только сами нищие философы понимали, что его учение идёт в разрез с основными положениями, исповедуемыми ими.

Понимая, что приобрести авторитет, в одиночку проповедуя своё знание, практически невозможно, Будда решил сначала приобрести учеников, которые уже одним своим присутствием будут свидетельствовать о весомости его учения. И выбор его пал на бывших соратников по аскезе, учеников Рудраки. Сам их учитель уже умер, оставив общину без наставника. Однако даже эти пять учеников не сразу приняли Будду. Более того, сперва они в полной мере наградили его презрением. Ведь ни для кого не было секретом. Что Будда бросил аскетизм и суровую самодисциплину, что расценивалось как признак малодушия. Однако красноречие Будды и сила его учения сделали своё дело: Будда приобрёл первых своих учеников. Их было всего пятеро.

Конечно, наличие хотя бы пяти учеников – уже хорошо. Однако для проповедника учения, которое должно было спасти мир, это чрезвычайно мало. Поэтому Будда не остановился на достигнутом. Да, у него были ученики, но пока не было такого авторитета, который имели многие его конкуренты. Вот если бы удалось убедить одного из известных философов в правоте своего учения, тогда число его последователей возросло бы многократно. И выбор Шакьямуни пал на одного из самых знаменитых подвижников того времени – огнепоклонника Кашьяпу.

На поклонение к Кашьяпе ежегодно стекались жители города Раджагрихи, у него было более полусотни постоянных учеников, недалеко от него практиковали два его брата, тоже имеющие своих последователей и признающие авторитет брата. Именно по этому Будда решил употребить все усилия, чтобы склонить аскета к принятию своего учения.

Это оказалось нелёгкой задачей. Кашьяпа, справедливо полагая, что Шакьямуни имеет виды на его учеников, отнёсся к нему с холодностью и подозрением, всячески отговаривая орт намерения поселиться вблизи его обиталища. Однако Будда был настойчив. Долгими месяцами он ненавязчиво служил Кашьяпе, оказывал ему всяческое внимание и даже помогал раскладывать жертвенный костёр. Постепенно завоёвывая доверия аскета, Будда в разговорах с Кашьяпой стал оспаривать некоторые положения учения Кашьяпы, и, в конце концов, доказал превосходство своего учения.

Кашьяпа, вся его община и общины его братьев сделались учениками Будды. Одним махом Шакьямуни приобрёл более шестисот учеников и заметный авторитет. Теперь Будда мог проповедовать, как имеющий силу.

Однако немало проблем ещё предстояло решить Просветлённому. Община его росла, и ей нужны были лучшие условия. К тому же по Раджагрихе ползли слухи, что Шакьямуни лишь прикрывается философией, а на самом деле, как царский сын, вынашивает честолюбивые замыслы. Якобы он стремится приобрести звание Чакравартина, то есть верховного монарха Индии. Царь Магадхи, Вимбасара, был встревожен такими слухами. Зная это, Будда поспешил в Раджагриху, чтобы заверить монарха, что он не имеет в виду достижения каких-либо мирских целей. Учение Будды было благосклонно встречено правителем Магадхи, и одним из видимых проявлений этой благосклонности стал подарок одного из придворных царя. Общине Будды была подарена бамбуковая роща Велувана.

Говоря «роща», мы представляем себе редколесье и солнечные полянки в нём. Однако Велувана представляла собой целый комплекс сооружений – беседки, склады для продовольствия, жилые домики и скорее напоминала современные санаторные комплексы, нежели обычный лес. Были там и великолепные пруды, и источники подземных вод, и цветники. Словом, община получила великолепные условия для своей жизни. Не удивительно, что она стала быстро разрастаться.

Но ещё более важным было то обстоятельство, что Будда приобрёл могущественного покровителя – царя одного из самых сильных княжеств Индии, Магадхи. И дружба с Вимбасарой потом ещё не раз выручит его в тяжёлых обстоятельствах.

Царевич рос. Отец его всё более и более замечал, как его сын не похож на остальных детей. Размышления и медитация – вот основные занятия, которые всем сердцем полюбил юный Сиддхартха. Не раз можно было видеть его, уединившегося под сенью какого-либо дерева, спокойно сидящего в позиции лотоса. Сиддхартха размышлял о самой жизни, он пытался постигнуть суть красоты, прелесть природы, тайну существования. Однажды во время таких размышлений царевича царь был встревожен возбуждёнными криками. Слуга вбежал в его покои, забыв при этом даже соблюсти ритуал, и в волнении воскликнул, что увидел чудо. Шуддходана поспешил вслед за ним. Осторожно выйдя за пределы дворца в сад, они направились к одиноко стоящему дереву, под которым в глубокой медитации сидел его мальчик. Однако теперь Шуддходана не был уверен, что это и есть его сын по плоти и крови. Сиддхартху окружало мягкое золотое сияние, и даже в лучах дневного солнца царь ясно различал золотистую яркую ауру. Однако не это привлекло внимание старого слуги: в конце концов, сияние царевича видели уже не раз. Но вот тень, тень от дерева, под которым сидел Сиддхартха! В то время, когда тени других деревьев, следуя движению солнца, отклонились к востоку, тень дерева, под которым сидел царевич, оставалась на одном месте, укрывая мальчика от палящих лучей. «Воистину, не ошиблись брахманы, утверждая, что мой сын любим богами»– подумал Шуддходана, потихоньку удаляясь. С этой минуты слова Аситы всё чаще приходили ему в голову. И царь тревожился всё более и более. Шуддходане вовсе не хотелось, чтобы его сын стал отшельником. Сиддхартха рождён царским сыном, он имеет все приметы кшатриев: он силён, быстр, умён и легко учится. Почему он должен уходить из родительского дома? Почему его отец должен лишаться такого замечательного наследника? Да, Шуддходану славят за его мудрость и справедливость. Так пусть также будет и далее, пусть его добродетели найдут себе продолжение в принце. Царевич ни в чём не уступает отцу, скорее, нужно признаться, превосходит его. Царь никак не мог забыть безмерное удивление Висмамитры, учителя, славного своими познаниями по всей стране. Только приступив к обучению царевича, этот учёный человек был поражен, насколько легко и естественно мальчик схватывает знания. Возникало ощущение, что царевич не учится, а лишь вспоминает некогда хорошо усвоенное. А когда Сиддхартха, в ответ на предложение учителя обучить его письму, перечислил тому 64 вида стилей, Вимбасара отказался обучать его, сокрушаясь о ничтожестве своих знаний по сравнению со знаниями царевича. Причём Шуддходана был уверен, что до этого у Сиддхартхи не было учителей. Да и не видно было, чтобы он занимался самостоятельно. Вот уж поистине – любимец богов.

Да ещё эти странные отшельники, которые заметили царевича, когда тот медитировал. Услышав. Что они говорят, царь поспешил мягко удалить их, ибо тревога за судьбу сына стала сильнее. Чем благоволение перед святыми людьми. Но, уже уходя, эти пустынники громко говорили слугам, провожающим их за пределы дворца: «Передайте царю, что его сын будет великим святым. Он всё равно не удержит его во дворце».

Слова эти были острой стрелой в сердце Шуддходаны. Именно этого он и боялся больше всего. Именно поэтому он окружил царевича великолепием, красотой и роскошью, чтобы у того не было никаких причин покидать дворец. Посмотрим, какой ещё путь выберет его Сиддхартха. Иногда судьбу можно обмануть, и отец сделает всё для того, чтобы это случилось.

Община Будды разрасталась с каждым днём. Его авторитет также рос изо дня в день. Однако вместе с этим росла и ненависть к нему со стороны других философов, брахманов и отшельников. Конкурируя между собой, эти школы, в общем, не отрицали философские положения своих конкурентов, разве что толковали по-своему определённые положения индуизма. Шакьямуни же, ослеплённый своей духовной победой, в открытую проповедовал вещи, несовместимые с традиционными верованиями. Брахманы были в ужасе и яростно выступали против основных положений Будды в многочисленных диспутах и проповедях. Однако брахманы были людьми видными, зачастую занимали высокие государственные посты, и посему высказывать открытую вражду представителю нового учения не решались. Да и среди самих брахманов положения нового учения встречали понимание. Иначе как объяснить один из законов того времени, запрещающий брахманам слушать проповеди Будды?

Совершенно иначе вели себя представители отшельничества. Всеми силами они пытались навредить Шакьямуни и его общине, и иной раз это даже удавалось. Однако самыми страшными противниками Будды являлись, как это ни странно, его последователи. Двоюродный брат Сиддхартхи, Девадатта, принявший учение Совершенного, вскоре не смог вынести главенствующего положения Шакьямуни. Обладая выдающимися талантами, Девадатта считал, что ему давно пора заменить во главе общины стареющего брата, которому шёл шестой десяток лет. Козни Девадатты были самыми различными: от подбивания членов общины к неповиновению, до попыток убить Великого Учителя. Один раз ему даже удалось ранить Будду в лодыжку, который, однако, стойко перенёс ранение. Другой раз, по преданию, Девадатта сумел направить на процессию учеников Будды, когда те шли за подаянием, бешенного слона. Однако Будда, находившийся среди своих учеников, остановил разъярённое животное одним взглядом.

Но ещё коварнее были политические козни Девадатты. Он приобрёл большое влияние на наследника Вимбасары, царевича Аджаташатру. Честолюбивый молодой принц жадно внимал словам Девадатты, обещающим ему власть над всей Индией. Послушный воле Девадатты, царевич свергнул своего отца, заточил его в башню, где тот и умер, и начал гонения против Будды и его последователей.

Однако сила учения Будды и его личное влияние и на этот раз одержали победу – Аджаташатра вскоре отвратился от Девадатты и, подобно своему отцу, принял учение Благословенного. Девадатте же ничего не оставалось, как основать свою общину, положив начало новому направлению в буддизме. Возникновение таких направлений в последующие века станет обычным явлением.

Диспуты же с представителями других философских школ практически всегда оканчивались блестящими победами Будды. Ясность изложения, красноречие, прекрасные ораторские способности самого Шакьямуни, плюс огромная привлекательность и стройная логика его учения были на уровень выше, чем у противников Будды. Не случайно поэтому буддийские легенды пестрят примерами ярких побед Будды над своими оппонентами. А таких словесных сражений было немало. Ведь оппонентами Будды считали себя практически все ортодоксальные философские учения древней Индии, плюс огромное количество различных подвижников, строящих свои теории на постулатах индуизма.

Особенно яростными противниками Будды являлись представители эпикурейской школы Локаятика. Сохранилось предание, согласно которому однажды представители «святых кающихся» вызвали на диспут Будду, публично обвинив его в несостоятельности его учения. Обладая сверхспособностями, оппоненты Будды, которых было шестеро, самонадеянно считали, что уже само их наличие уже является самым убедительным аргументом. Однако Будда не только не испугался вызова могущественных философов, но и совершенно ошарашил их, прилюдно демонстрируя совершенно непостижимые человеческому уму явления. Буддийские писания говорят, что он явился в самую последнюю минуту, в буквальном смысле «проявившись» в ослепительно-белом облаке вместе с двумя своими учениками. В последовавшем вслед за этой впечатляющей демонстрацией споре «кающиеся» были окончательно разгромлены, а самый авторитетный философ, добавляют легенды, бросился в реку и утонул.

Однако не только силой слова Будда набирал своих приверженцев. Сила личности этого человека была такова, что люди на расстоянии чувствовали его влияние, и часто Шакьямуни не требовалось даже говорить, чтобы дать человеку почувствовать свою особенность. Так, предания донесли до нас рассказ о встрече Будды с учениками Нягронты, которые, как и многие другие труженики, сомневались в учении Благословенного. Встреча состоялась в саду одной знатной дамы, которая давала приют различным отшельникам. Громко рассуждая о недостатках буддийского учений и подвергая сомнению качества самого Шакьямуни, ученики Нягронты довольно весело проводили время. Сделавший им замечание ученик Будды был ими осмеян. В то время сам Шакьямуни появился на дорожке, ведущей к ним. Труженики быстро сговорились о том, что проигнорируют его и не дадут ему место, даже если Будда сам попросит сесть. Однако по мере приближения к ним их решение стало таять, как дым, а когда Достигший подошёл вплотную, все присутствующие, как по команде, поднялись со своих мест и стали дружно приветствовать его, наперебой предлагая место… А ведь это были люди, закалённые в психологических практиках, привыкшие подчинять себе все свои побуждения и эмоции.

Если учесть то, что, согласно буддийским преданиям, Будда не скупился на демонстрацию разнообразных чудес, то становится понятным, почему число сторонников Будды возрастало с каждым днём.

Будда основал общину, называемую общиной странников, или паривраджика. Община не была постоянным образованием: в основном её члены свободно передвигались по княжествам Индии, проповедуя учение и добывая себе пропитание. И лишь с наступлением сезона дождей собирались вместе. Как раз в это время Будда и использовал для проповедей и наставлений. Как правило, существовали определённые постоянные места сборов, как, например, подаренные общине рощи Джетавана и Велувана. Сам Будда не отличался страстью к путешествием и проповедовал в основном на небольшой территории в окрестностях городов Раджагрихи, Паталипутры и Капилавасту.

Благодаря достаточно мягким условиям и доктрине «срединного пути», который отвергал крайности и чрезмерный аскетизм, а также известной демократичности буддизма, не признающего решающего значения каст, именно буддийское учение стало одним из самых многочисленных религиозных движений в Индии ещё при жизни Будды. Положение о том, что просветления может достичь любой человек, независимо от его касты, семейного положения или вероисповедания, существенно расширяло социальную базу буддизма. Представители низших каст с восторгом восприняли учение, уравнивающее их (по крайней мере, в духовном плане) с вышестоящими.

Одной из великих побед буддизма являлось также духовное раскрепощение женщины. По преданию, решение допустить женщин в общину далось самому Будде очень нелегко. В сокрушении он даже сообщил своим ученикам, что теперь, когда женщина (а этой женщиной, по преданию, была приемная мать Будды) допущена в общину, буддийское учение в своей чистоте будет существовать только пятьсот лет, в противном же случае оно просуществовало бы тысячу. Однако, несмотря на то, что на женщин – монашек в общине распространялись дополнительные ограничения, это был великий шаг вперёд: женщины признавались равными мужчинам в самом важном, что имело значение для духовной жизни человека. За ними признавалось право (и возможность) достичь духовного освобождения. До Будды никто не осмеливался выдвинуть такие положения.

Будда никогда в открытую не выступал против кастовой системы. Да и можно ли было возражать против каст, когда и в современной Индии отголоски этого деления людей по признаку рождения существуют и по сей день. Но всё учение Будды как бы игнорировало касты, обходило этот вопрос, и у адепта никогда не спрашивали, в какой касте он родился. Для буддиста это просто не имело значения.

Кроме того, Будда всегда очень гибко использовал местные традиции и верования. Он не отрицал значение ритуалов и обычаев, но лишь объяснял их, придавал им более осмысленный вид. Естественно, в свете своего учения. Наглядным примером может служить его «Наставления Сигале». Суть данной сутры, которая адресовалась мирянам, сводилась к встрече Будды и Сигалаки, «сына домохозяина». Сигалака совершал свой обряд, завещанный ему отцом. С мокрой головой и в мокром платье он кланялся во все стороны света. Гаутама (ещё одно из имён Будды. Означало «потомок Готамы», великого мудреца из рода Шакья, подражать которому стремился молодой царевич), который в это время собирал подаяние, увидел Сигалаку и его действия и обратился к нему, спрашивая, зачем он так делает. Однако, услышав ответ Сигалаки, что так завещал ему отец, он не стал, подобно другим философам, насмехаться над ним или убеждать его бросить это дело. Будда лишь указал, что совершать обряд нужно с полным пониманием своих действий, и пояснил, что древние арии понимали под шестью сторонами света. Поклоняясь южной стороне, поклоняемся учителю; восточной – родителям; западной – жене и детям; северной – друзьям и товарищам; нижней – рабам и слугам; верхней – богам и брахманам. Сигалака был чрезвычайно благодарен Учителю за его объяснения, а сам Будда, естественно, был удовлетворён тем, что его учение в такой ненавязчивой форме принял ещё один последователь. Буддизм никогда в открытую не отрицал местных культов, в большинстве случаев обогащая их своими положениями и тесно с ними сплетаясь. Именно этим объясняется его быстрая экспансия в другие страны Юго-Восточной Азии, страны, имеющие свои древние религиозные и философские традиции. Так, например, в Китае буддийское учение вступило в симбиоз с учениями даосов, а позже – с конфуцианством. Причём этот чудесный гибрид оказался чрезвычайно жизнеспособным: он на тысячелетие пережил буддизм индийский.

Доктрина буддизма поддерживала светскую монархическую власть, и Индийские правители очень скоро это осознали. Не зря же при царе Ашоке (268–231 г до н. э.), правителе империи Маурьев, буддизм стал государственной религией. А уж веротерпимость буддизма является примером для всех религий. Хотя, естественно, приверженцы буддийского учения отстаивают его в горячих спорах и диспутах, однако таких понятий, как войны за веру, крестовые походы или «джихад» в буддизме не наблюдалось. Как не наблюдалось и преследования еретиков, не поддерживающих «генеральную линию». Впрочем, этих «генеральных линий» то же было немало, а уж их ответвлений и подавно. Это и привлекало простого человека к этой мирной и всепонимающей религии.


Царевичу шёл шестнадцатый год. Самое время для женитьбы. Однако Шуддходана был в растерянности: Сиддхартху больше интересовали медитации, чем девушки. Однако, полагаясь на разум сына, он решил с ним серьёзно поговорить. И отец направился в покои сына, так как в саду его пока не было видно.

Царевич писал, задумчиво глядя в окно, однако по его взгляду было видно, что видит он не прекрасные деревья, растущие там. Шуддходана окликнул его.

– Сын, тебе уже шестнадцать лет. Пребывать более в праздности не имеет смысла. Ты должен исполнять свои обязанности. Ты должен жениться.

Сиддхартха поднял на отца взгляд. Похоже, вопрос смутил его. Видимо, царевич и не задумывался о том, чтобы завести семью.

– Так поступают все. Это наш долг, – добавил царь, видя неуверенный взгляд царевича. Сиддхартха надолго задумался. Наконец он произнёс:

– Хорошо, отец. Только невесту выберете вы.

Теперь настала очередь задуматься Шуддходане. Царевич согласился стать мужем, однако поди найди жену на его вкус! Где же теперь найдёшь жену на его вкус! Впрочем, на примете у Шуддходаны была одна девушка. Звали её Ясодхира. Вот уж, правда, красавица – под стать его Сиддхартхе.

Однако отец Ясодхиры, знаменитый кшатрий, не пожелал отдавать свою дочь, не испытав зятя. И Шуддходана устроил игры, на которых царевич должен был показать свою удаль.

Царь не волновался: в свои шестнадцать Сиддхартха обладал крепким телом, точной рукою и острым умом. Трудно было найти в его царстве более меткого лучника, более искусного борца и более искушённого в науках учёного. К тому же царевич прекрасно пел и умел играть на десятках музыкальных инструментов. Да и девушки были от него без ума. Так что готовится к испытаниям можно было с лёгким сердцем.

И, тем не менее, в день соревнований царь волновался. Да и как было не волноваться, если соревноваться с его сыном прибыли самые сильные, самые красивые и самые умные юноши со всего Капилавасту!

В числе первых были испытания в науках. Однако тут царевичу даже не пришлось в них участвовать: его старый учитель, Висвамитра, во всеуслышание заявил, что это было бы пустой тратой времени. Разве не сам Сиддхартха, будучи ещё ребёнком, учил его древним, ныне забытым стилям письма? Перечить признанному авторитету не стали. В математике же царевич также испытания не были проведена по всей строгости. Царевич, опережая экзаменаторов, задал своему главному сопернику один каверзный вопрос, и тот в смущении покинул арену.

– Странно. Вопрос-то лёгкий… – как бы про себя сказал царевич, и тут же обратился к собравшимся: – я готов. Спрашивайте меня!

Однако это было пустым делом. Даже сам судья, учёный кшатрий Арджуна, не мог постичь мгновенной логики принца: ведь тот давал ответы порой быстрее, чем заканчивали читать вопрос. Но отвечал царевич чётко и правильно. Наконец Арджуна поднял руку:

– Довольно! Учёность Сиддхартхи, сына Шуддходаны, царя Капилавасту, не подлежит сомнению. Я объявляю его победителем. И, обращаясь к самому царевичу, добавил: – я поражён твоими знаниями. Воистину, давно я не видел юношей, более способных, чем ты.

В устах скупого на похвалы Арджуны это был хвалебный гимн.

Когда наступил черёд физических упражнений, царь стал волноваться сильнее. Да, в науках царевич преуспел, но ни сложением, ни ревностью в тренировках он не мог сравниться с теми воинами, которые пришли теперь соревноваться с ним. Мощные фигуры, мускулистые, атлетические торсы, железные узлы мышц – великолепие силы так и играло в этих телах. По сравнению с многими фигура Сиддхартхи казалось хрупкой, хотя царевич вовсе не был изнеженным и слабым.

Первыми шли соревнования по стрельбе. Принесли луки, расставили мишени. Взял лук и Сиддхартха. Рядом с ним стоял великолепный, широкоплечий атлет, выше него на голову, руки которого были не тоньше бёдер Сиддхартхи. Он снисходительно посмотрел на принца, казавшегося рядом с ним мальчишкой. По команде натянули луки. И вдруг раздался треск – это лук Сидхартхи сломался, не выдержав натяжения. Царевич смущённо улыбнулся и протянул лук помощнику. Ропот удивления пробежал по толпе зрителей. Сломать лук – ведь для этого нужно обладать огромной силой! А царевич вовсе не казался богатырём. Принесли лук покрепче. И снова команда – и крепкий лук ломается надвое. Что делать? Пришлось бежать за самым старым луком, которым практически никто не пользовался. Он лежал в сокровищнице дворца с незапамятных времён, и все считали, что этот лук не предназначался для стрельбы: уж слишком тугой была его тетива, слишком тяжёлым он был, чтобы можно было им воспользоваться. Но уж этот-то лук не сломает не один человек! Царевич с удовольствием взвесил лук в руках, с видимым усилием натянул тетиву, – и выстрелил мимо мишени. Стрела со свистом умчалась вдаль, туда, где, едва различимое взглядом, стояло одинокое дерево. Толпа зрителей кинулась к этому дереву, всем не терпелось увидеть, возможно ли в принципе попадание в столь дальнюю мишень.

Стрелы в дереве не было. И лишь сквозное отверстие в центре ствола говорило о том, что царевич попал в цель. Стрелу так и не нашли. Решили, что она ушла в землю. Может быть, поэтому невдалеке от простреленного дерева пробился источник, который позже назвали Колодцем Стрелы.

Но соревнования продолжались. Теперь нужно было показать свою удаль в кулачном бою. Но теперь к царевичу относились с величайшей осторожностью, ибо видели, что в его теле скрывается великая сила. Победы не доставались принцу легко. Он был весь во внимании, он применял все хитрые приёмы, которые знал. Со стороны казалось, что он не прилагает никаких усилий – его противники падали, сражённые грациозной подсечкой, или просили пощады, скованные железным захватом. Иногда он вообще не касался своего оппонента, уворачиваясь от его рук, изводя его до такой степени, что тот падал, лишившись сил. Зрители были в полном восхищении.

Сиддхартха победил. Это признавали все. По обычаю, победителю подвели огромного белого слона, на котором он должен был с триумфом въехать в город. Однако тут из толпы атлетов стремительно выскочил тот самый атлет, который столь презрительно смотрел на царевича в соревнованиях по стрельбе. Все ахнули: это был молодой шакья, двоюродный брат Сиддхартхи Девадатта. Он схватил слона за хобот, по-особому извернулся – и исполин начал падать, громко трубя от боли. Сиддхартха тут же бросился на выручку и успел подставить плечи под падающего слона. Секунда казалось, что огромное тело раздавит его. Но потом слон восстановил равновесие, нашёл опору и поднялся на ноги. Толпа облегчённо вздохнула. И через мгновение раздались торжествующие крики – это жители Капилавасту, в нарушение традиции, громко приветствовали победу царевича, равного которому не было в их стране со времён её основания. Царевич доказал, что по праву является сыном великого Шуддходаны. И ещё – что он достоин прекрасной Ясодхиры.

Устойчивость и сила учения проверяются только после смерти основателя. Будде было восемьдесят лет, когда он отошёл в Нирвану. На склоне лет он перенёс много страданий: тяжко болел, постоянно страдал от болей в спине, порождённых его многочасовыми неподвижными сидениями в медитации. Он стал свидетелем разрушения его родины – царства Капилавасту и гибели родных. И он потерпел поражение, пытаясь отговорить Виручжаки, царя Косалы, от вторжения в Капилавасту. Вируждака, не смотря на глубокое уважение к Просветлённому, не послушался старика, смертельно обиженный родом Шакьев. Цветущая некогда родина Будды превратилась в развалины… Сам Будда со своим верным учеником Анандой был свидетелем битвы, находясь неподалёку. Когда войско его родичей было разбито, Гаутама в глубокой скорби прилёг на землю, пытаясь скрыть овладевшие им горестные чувства от своего ученика. Вечером он спустился в Капилавасту и долго бродил среди развалин города, утешая оставшихся в живых. Во дворце, в саду, где маленький Сиддхартха любил играть в свои детские игры, повсюду валялись тела молодых юношей и девушек. Они плавали в крови – враги отрубили им руки и ноги. Некоторые из них были ещё живы, и старый Будда подолгу утешал их, склонившись над их изуродованными телами.

В Вайсале Гаутама серьёзно заболел. Ученики перешёптывались о том, что старый Учитель не сможет подняться. Однако Будда победил слабость, так как он должен был сказать общине своё последнее слово. И это последнее слово было о терпимости…

Последний путь Будды лежал в Кусинагару. В городе Паве он сильно отравился, не допустив учеников к испорченной свинине, которой от всего сердца его угощал кузнец Чундра. С огромный трудом Будда добрался до своей цели. Он прилёг на ковёр, расстеленный Анандой, под сенью дерева Сала, головой на Север, и погрузился в последнюю медитацию. Когда Будда открыл глаза, Ананда расслышал лишь три слова, произнесённые Учителем:

– Ничто не вечно!

Великий учитель покинул суетный мир. Шёл 543 год до Рождества Христова.

Прекрасная Ясодхира недолго радовала глаз царевича. Как ни старалась она отвлечь его от размышлений, как ни пленяла его своей красотой и стройностью тела, как ни наслаждались они в тени великолепных садов прекрасными лунными ночами, однако вскоре царевич вновь и вновь возвращался к своим медитациям, давая понять жене, что его более заботит спасение собственной души, нежели наслаждения плоти.

Заметил это и Шуддходана. Но расценил эту холодность по-своему. «Да, – считал он, – Царевна прекрасна. Однако не Сиддхартха выбирал её, ему её выбрал я, его отец. Возможно, что у них разный характер, может быть, она слишком проста для Сиддхартхи. Пусть же выберет себе ещё одну жену, но уже сам, по своему вкусу».

Услышав такое мнение отца, царевич задумался надолго. Нет, супружеская жизнь его не привлекала. Но так велит долг. И если уж быть женатым, то нужно иметь жену, которая бы нравилась тебе, которую можно было бы любить. И Сиддхартха ответил так:

– Хорошо, отец. Но если уж мне нужно ещё жениться, то пусть моя невеста будет обладать всеми достоинствами, которыми только может обладать девушка. Пусть она будет красивой, но не станет замечать свою красоту. Пусть она будет скромной и добродетельной, но не будет этим гордится. Пусть её полюбят все, а она полюбит лишь меня. Пусть она будет равнодушна к развлечениям и богатству, ибо самое большое развлечение и богатство для неё будет её семья. Найдёшь мне такую девушку, отец, и я сразу же женюсь на ней.

Сиддхартха был уверен, что найти ему такую девушку просто не смогут. Перед ним был живой пример Ясодхиры, которая казалась верхом совершенства, пока была свободной девушкой, и которая оказалась такой обыкновенной, когда стала его женой.

Желание сына Шуддходана посчитал простым чудачеством. Да что ему, небесную Апсару достать, что ли?! Но, зная непреклонный характер сына, он решил сделать всё, чтобы исполнить его желание. Его лучшие визири разъёхались по всей стране, отыскивая достойных девушек. Самые искушённые мудрецы стали заниматься этими поисками. У царя появилась надежда: а вдруг и вправду такая есть?

И невеста объявилась. Звали её Гопа и принадлежала она к презренной касте шудр, так как отец её был брадобреем. Однако скромный характер и добродетели девушки настолько запали в сердце царскому визирю, что он поспешил доложить своему повелителю, что новая пассия для царевича нашлась.

Снова пришёл черёд Шуддходане задуматься. Породниться с шудрами? Да могло ли такое случится?! Как-никак, он – потомок древнего знаменитого рода, он – кшатрий, и даже вайшьи не могли претендовать на равенство с ним. Но шудра?!

Но споры разрешил сам царевич. Встретившись с Гопой на городском празднике, он был поражён её взглядом, открытым и чистым, как лесной родник. Никто никогда не смотрел так на царевича, и это заметили все. Он взял её за руку и привёл во дворец.

Шуддходана тяжко вздохнул. Видимо, судьба. Но если уж царевич решил, пусть будет так. Так простая девушка стала женой царского сына. Это был первый серьёзный вызов кастам, брошенный Сиддхартхой ещё в годы его юности.

Когда остыли угли погребального костра, который превратил тело Совершенного в пепел, ученики собрались на первый буддийский собор, с тем, чтобы записать историю жизни великого Учителя и все его высказывания. Всех собравшихся было около полутысячи. Все они совсем недавно сопровождали Будду, все видели его жизнь, слушали его проповеди. Настало время сохранить это учение для потомков.

Работа предстояла огромная. Нужно было не только собрать всю информацию, но и проверить её. Не могли же случайные высказывания попасть в священное писание, высказывания, переданные неверно или вовсе выдуманные. К тому же Будда много проповедовал. Свод его высказываний, названный Сутта-питака, насчитывал 84 тысячи изречений. Только записать такую массу афоризмов было трудом немалым. А ведь нужно было ещё и решить, как жить общине дальше, какие соблюдать правила, что считать наиважнейшим в практике… А мнений было множество. Но всё же первый собор выполнил свою роль: монахи смогли составить свод дисциплинарных правил, названный Винная-питака и записать высказывания Благословенного в Сутта-питаке. Практически все монахи признали истинность принятых постановлений, и лишь один из них, Пурана, отказался это сделать. Так, уже на первом соборе, было положено начало делению буддизма на направления.

Через столетие последователи Пураны будут уже достаточно многочисленны и приобретут значительный вес в буддийском мире. В отличие от ортодоксальных монахов, которые утверждали, что для достижения просветления достаточно лишь постигнуть учение Будды в полном объёме, последователи Пураны считали, что этого недостаточно. Они полагали, что достигнуть Освобождения сможет лишь тот, кто постигнет природу Будды.

На втором буддийском соборе, прошедшем в городе Вайшали, произошёл окончательный раскол между ортодоксальными буддистами и сторонниками Пураны. Первые объединились в школу стхавиравада, вторые образовали школу махасангика, что означало «Великое собрание». Дело в том, что на этом соборе кроме монахов присутствовали и миряне, исповедующие буддизм. Так вот собрание мирян и монахов и называлось «Великим собранием». Позже два этих направления станут более отчётливыми и сменят свои названия: в 4 веке до нашей эры они станут называться тхеравадой, представленной монашеской общиной, и махаяной, или союзом монахов и мирян.

Настоящим расцветом буддизма считают период правления царя Ашоки, правителе огромной империи Маурьев. Этот император, отличающийся веротерпимостью и учёностью, стал последователем буддизма в зрелые годы. При дворе Ашоки постоянно находились в качестве учителей представители различных ортодоксальных школ индуизма, не упуская, однако, случая выслушать их оппонентов. Индуизм пока оставался господствующей религией, однако буддийские общины проникли уже, наверное, во все регионы Индии. И вот, привлечённый деятельностью одной из таких общин, Ашока посещает буддийское собрание. Его поразила стройность и чёткая логика учения, чего так не доставало индуистским ортодоксам. Очарованный новым учением, Ашока становится светским учеником – упасакой. Став императором, Ашока на некоторое время как бы забыл, что он является последователем Будды. Буддийская община, сангха, никак не ощутила, что их покровитель возвысился в своём положении. Однако это продолжалось недолго. Будучи выдающимся политиком, Ашока быстро понял, что именно буддизм, с его теорией единовластного правителя, Чакравартина, и с его замечательной гибкостью и приспособляемостью может стать той религией, на которая станет опорой государственной власти. Поэтому вскоре он начинает активно поддерживать буддистов, не обижая, однако, представителей других конфессий. Да и не было нужды бороться с иными воззрениями насилием: буддийские общины разрастались, как на дрожжах, так как привлекательность этого учения была очевидна для большинства населения Индии.

В 253 году до н. э. при содействии Ашоки буддисты собрались на третий собор. Состоялся он в городе Паталипутре. Собор проходил напряженно. Главным решением собора было принятие нового канона – Катхаваттху, в котором обсуждалась учение всех 18 школу буддизма и утверждалось, что самым чистым источником знаний является лишь стхавиравада. Именно Катхаватту и станет важнейшим документом, регламентирующим жизнь последователей тхеравады, позднего названия стхавиравады. Собор, а вместе с ним и Ашока подтвердили верность учения схавиравардинов, остальные же направления были объявлены еретическими.

Может создаться впечатление, что Ашока не бал так уж веротерпим, каким его описывают, и буддизм вовсе не является примером терпимости. Дело в том, что до созыва 3-го собора различных самозванцев и авантюристов, которые по каким-то причинам предпочли бы укрыться в сангхе, было даже больше, чем настоящих монахов. Результатом этого разложения было уже то, что в течение семи лет в монастырях не совершалось чтение священных текстов. Верующие настоятели просто отказывались их читать в присутствии еретиков и мошенников. Естественно, не о таком «расцвете» буддизма мечтал Ашока. И не случайно на третьем соборе он лично исключил из сангхи шестьдесят тысяч (!) подобных монахов.

Третий буддийский собор стал для буддийского учения судьбоносным. Именно на нём окончательно оформились два главнейших направления буддизма – тхеравада и махаяна. Именно на нём было принято решение направить буддийских монахов во все известные страны для проповеди учения.

С этого времени начинается распространение буддийского учения на всю Юго-Восточную Азию. Первые миссии были направлены в Пакистан, Гималаи, Северную Индию, где в это время расселились эллины, в Индокитай и Шри-Ланку. Буддизм начал свою экспансию, и экспансия эта оказалась весьма успешной.

Однако буддийское учение уже не было единородным. Тхеравадины всё активнее боролись за своё право называться единственно верным учением Будды, в то время как махаянисты в это время гораздо активнее вербовали себе сторонников. Да и как же иначе, если последователи Махаяны, или «Большой колесницы» допускали жизнь в миру, не требовали безукоризненного соблюдения всех постановлений Виная-питаки и пропагандировали сложнейшие медитативные практики, заниматься которыми у большинства мирян не было ни времени, ни возможности.

Последователи же тхеравады, которые считали, что жизнь члена сангхи должна в точности копировать жизнь Будды, часто доводили себя до полного изнурения, а некоторые, наиболее фанатичные последователи, и до смерти, пытаясь повторить те духовные подвиги, которые совершал Гаутама. Но, как говорят, что позволено тигру, не позволено кошке. Жизнь не раз доказывала, что Шакьямуни в действительности был необычайным человеком, и он не особенно скрывал свои удивительные возможности. Даже будучи глубоким старцем, он несколько раз усилием воли побеждал смерть, преодолевал страдания, которые вряд ли смог бы вынести другой человек.

Позже из тхеравады выделилось ещё одно течение – сарвастивада. Именно эта школа занялась философским осмыслением учения Будды, именно они ввели в философию буддизма понятие дхарм. Под их руководством во 2 веке н. э. при кушанском царе Канишке в Гандхаре был проведен четвёртый буддийский собор, не признанный ортодоксальными тхеравадинами. Около пятиста монахов, в основном представители сарвастивады, одобрили новую редакцию Винаи, Сутры и Абхидхармы, снабдив их своими комментариями. Во времена Канишки были написаны такие основополагающие буддийские тексты, как Махавастру, Лалитавистара, Вивьяавадана и другие. Ашвагхоша, Васумитру, Арьяшура начинают свою писательскую деятельность. Это время создания буддийских канонических текстов. Написанные на местных языках, переведенные затем на пали, санскрит, а позже на другие языки стран Юго-Восточной Азии, эти тексты позволили ознакомится с буддизмом из первоисточников, а не со слов буддийских миссионеров.

Уже на стыке первого столетия н. э. многие буддийские писания были привезены в Китай. Правители династии Вэй и Цзинь (220–420 г. н. э.), подобно Ашоке или Канишке, быстро поняли, насколько удобной может быть новая религия для нужд государства, и стали поддерживать буддизм в своих провинциях. Была даже отправлена большая экспедиция во главе с учёным монахом Фасяном с целью поиска и сбора буддийских текстов. Экспедиция длилась 14 лет, при этом китайцы сумели посетить более тридцати стран. Со своей задачей Фасян справился на славу. Китайская культура приняла в себя новое религиозное течение, а литература обогатилась великолепными философскими творениями. Кроме того, что теперь китайский буддизм получил твёрдую опору в виде канонических буддийских текстов, буддизм в целом выиграл и в том плане, что многие буддийские тексты сохранились только в китайском переводе. Да и своим выживанием буддизм обязан в первую очередь китайцам: к концу правление династии Тан, на которую приходится расцвет буддизма в Китае, в Индии буддийское учение уже практически исчезло.

Но в четвёртом и пятом веках индийский буддизм ещё полон сил. Рождаются новые школы, как, например, ответвления махаяны мадхьямика и йогачара, строятся буддийские монастыри-университеты, где оттачивают своё красноречие лучшие буддийские проповедники. Создаются новые трактаты. Появляются объёмные труды: «Висуддхимагга» Буддхагхоши и «Абхидхармакхоша» Васубандху, в которых впервые излагается космология буддизма.

Как раз в этот период начинается расцвет буддизма в Китае. Китайских монах Кумараджива переводит буддийские сутры на родной язык, и буддизм быстро обретает популярность у знати, очарованной новым стройным учением. Постепенно отдельные положения буддизма проникают в народ, смешиваясь там с местными культами. Вскоре традиционный китайский даосизм приобретает новые черты, впитав в себя многие постулаты буддизма. Буддизм проникает в культуру, литературу, этику Китая. Буддизм становится доминирующим учением.

Китайцы – народ активный, деятельный, любящий путешествия. Очень скоро китайские торговцы, миссионеры и государственные чиновники принесли основы буддийского учения в Корею, а через столетие, в шестом веке, в Японию.

Буддизм «переселился» как раз вовремя. Традиционная кастовая система была уж слишком сильна в Индии, и долго терпеть такое еретическое учение, отвергающее влияние каст, как буддизм, она не могла. Слишком сильны были традиции. Слишком смелым был вызов Будды. «Изучающие Веды», как издевательски называл брахманов Будда, победили.

Ещё в течение нескольких сотен лет буддизм ещё являлся значительной силой, однако к концу тысячелетия он лишился некогда широкой опоры и стал быстро сдавать свои позиции. Лишь отдельные общины, находящиеся под контролем кастовой системы, всё ещё продолжали исповедовать буддизм. Но большого влияния на общественную мысль Индии они уже не имели.

Однако в других странах Азии – и, в первую очередь, в Китае, Японии, Вьетнаме, Непале, Корее, Таиланде, Камбодже, Монголии буддизм прижился прочно. И произошло это не столько из-за силы и прелести его учения, сколько из-за знаменитой терпимости, бережного отношения этой религии к остальным верованиям и традициям, веротерпимости буддистов, заповеданной им самим Великим Учителем – Гаутамой Буддой.

Основы буддизма.

Жизнь Сиддхартхи во дворце походила на сказку. Окружённый самыми красивыми девушками, утопающий в роскоши, среди прекрасных цветов, в великолепном дворце, окружённом чудесным садом, он ни в чём не знал недостатка. К его услугам было всё, что только мог пожелать сам царь. Не было только одного: свободы.

Да, именно свободой платил царевич за окружающее его великолепие. Всё, что он видел перед собой, всё, что предоставлялось в его распоряжение, всё это он мог иметь только во дворце своего отца. Царь всеми силами оберегал сына от встречи с реальными миром, встречи, которая могла состояться в любое время, покинь царевич дворец. Потому что жизнь вне дворца вовсе не была такой прекрасной и полной наслаждений, как здесь.

Да и царская жизнь вовсе не была мёдом. Шуддходане в последнее время приходилось тяжело. Проклятый Прасенаджит вовсе обнаглел. Он требовал отдать за него девушку из рода Шакьев. Никогда такого не было! Как могли осмелиться они, низкорожденные правители Косалы, предложить такое! И если бы только предложить. Зная, что он добровольно ни за что не согласится на такой позор, Прасенаджит пригрозил военным вторжением. Если такое случится, всё пропало. Никогда Капилавасту не выстоять против Косалы. Никогда… И уж тогда он точно потеряет сына – если не в бою, так среди отшельников.

Как тяжко сделать выбор! Но ничего. Пусть ему будет нелегко, но он пойдёт на всё ради царевича. Никогда и не у кого не было такого замечательного сына. И пусть он будет счастлив. Его отец в состоянии сделать это.

После длительной и упорной медитации под деревом Бодхи Сиддхартха постиг истину. С этого момента он стал Буддой, Просветлённым.

В чём же заключалась эта истина?

Сам Будда всегда утверждал, что его учение – это путь освобождения от страданий. О каких же страданиях говорил Великий Учитель? Разве мало в жизни наслаждений, разве нельзя избежать страданий в мирской жизни? Почему этот путь, путь освобождения от страданий назван им величайшей истиной? Отчего учение Будды нашло живой отклик в миллионах сердец?

Под страдания Будда подразумевал всё существование человека. «Существование есть страдание, ибо в нём заключены старость, смерть и тысяча страданий» – говорил он. Можно не согласится с его пониманием существования, можно говорить о том, что степень развития общества во времена Будды была настолько низкой, что действительно, человек не жил, а мучался, и теперь всё наоборот. Однако нечто в этой формулировке не даёт относится к ней поверхностно. Ни старость, ни смерть человек не победил до сих пор. Действительно, все человеческие радости, как правило, недолговечны. Достигнув чего-то, человек снова неудовлетворён, он стремится дальше. Однако и следующее достижение радует ненадолго. И путь этот бесконечен. Теряя что-то или кого-то, мы огорчаемся. Приобретя что-то, радуемся. Но чем больше мы приобретаем, тем больше возможностей утери накопленного. Только у нищего нечего украсть, поэтому они часто выглядят счастливыми и беспечными. Но редко найдешь счастливого богача. Однако и без денег трудно достичь счастья.

Тело наше не вечно, оно подвержено болезням, голоду, распаду. В юности мы растём и развиваемся, а, переступив черту зрелости, медленно разваливаемся, чтобы встретить смерть. И никто ещё не избежал смерти. Наиболее пессимистичные философы утверждают, что жизнь есть не что иное, как ожидание смерти. Высказывание в духе буддийского учения… Человек стремится к спокойствию и постоянству, он хочет уверенности в завтрашнем дне, но всё течение жизни указывает на бренность этих надежд. И не случайно многие, не выдержав жизненных неурядиц и сюрпризов, ищут избавления в вечном покое смерти.

Таким образом, Будда просто обобщил свои наблюдения за сим суетным миром, предоставив свой вывод в ёмкой, хотя и довольно мрачной, формулировке. Однако просто констатировать факт, что жизнь полна страданий, мало. Для полноценного учения нужно хотя бы объяснить, почему это происходит. Откуда берутся страдания? За что они положены нам?

«Я страдаю, потому что я рождён», – отвечает Гаутама. Будда воспринимает страдание как неотъемлемое свойство живой материи. Рождённый должен страдать хотя бы потому, что его тело пронизывают тысячи нервных клеток, способных реагировать на боль. Что всё человеческое существо, все его устремления и пожелания противоречат сложившемуся порядку вещей: мы хотим покоя, но покой и жизнь несовместимы; мы стремимся к комфорту и уюту, но для этого нужно прилагать постоянные усилия, и даже тело человеческое несовершенно и временно и представляет ненадёжное хранилище для самой Жизни. Выходит, уже самим фактом рождения мы обречены на страдание.

Под страданиями Будда подразумевал не только и не столько страдания физические. Гораздо важнее и тяжелее для человека страдания душевные: горечь утрат, которую рано или поздно познает каждый, жажда обладания и невозможность её насытить, яд обид, щедро подливаемый человеку его ближними, познание свой ничтожности и бессилия… Нас угнетает постоянная необходимость заботится о завтрашнем дне, искать себе пропитание, заработок, конкурировать с себе подобными. Не каждый человек способен вынести это. Поэтому в любой религии конечной целью являлся Рай – место, где человек находился в полном блаженстве и бездействии. Для буддистов этим раем являлась Нирвана, в которой Достигший полностью растворялся, переставая существовать как индивид.

«Я рождён, потому что принадлежу к миру бытия», – продолжает Будда. Да, человек хочет покоя. Но не только его. В покое нам становится скучно. Мы не можем долгое время находится в бездействии. Человек должен действовать, должен испытывать чувства, должен щекотать себе нервы. Самое страшное – лишить человека интересностей жизни, лишить его событий. В тюрьме, где жизнь заключённого строго регламентируется, где какие-либо события – редкое исключение, где поток информации минимален и самым страшным наказанием является скука, человек придаёт огромное значение вовсе уж незначительным событиям, устраивает себе развлечения на пустом месте. Солнышко заглянуло в камеру – новость, майский жук шлёпнулся на стол, – событие, на обед в баланде кому-то попался кусочек мяса – сенсация. Но полностью лишить человека события – значит, нанести удар по его психике. Мы устроены так. Мы созданы для этого мира. Мы действительно принадлежим миру бытия. И причиной этой принадлежности является то, что человек испытывает чувства.

«Я принадлежу к миру бытия, ибо я питаю существование». Для чего-то нужно, чтобы человек рождался в этом мире. Будда утверждает, что мы обязаны рождаться тут, пока мы «питаем существование», то есть не искоренили причину нашей привязанности к этому миру. А причиной привязанности, по его мнению, служат наши желания:

«Я питаю, ибо имею в себе желания». Желания нужны человеку. Человек, который ничего не желает, является скорее исключением, чем нормой. К такому человеку общество относится с опаской. В самом деле – как можно ничего не хотеть? Удовлетворив одни желания, мы приобретаем другие. Ничего не желать, ни к чему не стремится для человека, в общем, противоестественно. Обычная жизнь – это стремление к удовлетворению своих потребностей, это достижение каких-то своих целей, это, в конце концов, поток желаний. Вот именно этот поток желаний, по мнению Будды, и является причиной наших земных рождений. Удовлетворить свои желания человек может, только родившись на этой земле, только здесь может существовать тот, кто «питает чувствования». Лишившись своего тела, человек одновременно лишается и возможности осуществлять свои цели, удовлетворять свои желания. И здесь вовсе неважно, сможет ли он в земной жизни достичь этих целей; главное, для этого у него имеются возможности. Поэтому, утверждают буддисты, мы и принадлежим к миру бытия. Однако откуда же тогда берутся наши желания? Должна же быть какая-то первопричина этого? И Будда называет эту первопричину:

«У меня есть желание, ибо я имею чувствования». Так вот оно что! Действительно, не зря, видимо, человек наделён глазами, которые которым приятно видеть красивое; языком, который стремится заполучить что-либо вкусненькое; чувствительной кожей, которая любит нежные прикосновения и тепло; ушами, для которых нет лучшего наслаждения, чем слушать любимую музыку и ласковые слова; носом, который предпочитает нежные и изысканные запахи. Разве не так? В самом деле, разве не наши чувства порождают наши желания? Зачем глухому музыкальный центр? Зачем слепому прекрасная жена? Нужна ли человеку, который ничего не чувствует, мягкая постель? Выходит, в самом деле, наши чувствования порождают наши желания. Однако в таком случае мы попадаем в замкнутый круг: рождаясь в человеческом обличье, мы автоматически становимся обладателями чувств, которые порождают желания, обуславливающие наше новое перерождение опять-таки в этом мире и опять-таки с данным набором органов чувств! Однако могут ли чувства сами по себе породить желания? Нет, отвечает Будда.

«Я чувствую, ибо соприкасаюсь с внешним миром». Это совершенно понятно – окажись человек в вакууме, причём от самого рождения, какие бы он мог породить желания? Ведь он ничего в этой жизни не видел, ничего не слышал, ничего не обонял и не осязал. Но мы не живём в вакууме, мы живём в окружении людей, предметов, ландшафтов. Мы живём в мире, наполненном событиями, явлениями и общением. И мы просто наполнены содержанием этого мира, мы обязаны на него реагировать – эмоционально, ментально, духовно.

«Эти соприкосновения производятся действием моих шести чувств», – поясняет Будда принцип чувствования. Ничего мистического – желания порождаются нашими органами чувств посредством их взаимодействия с окружающим миром. Достаточно логичное утверждение. Однако буддизм не был бы самой рациональной религией, если бы не пошёл в своих рассуждениях дальше, объясняя уже сам процесс возникновения чувствований:

«Мои чувства проявляются, ибо, будучи индивидуальностью, я противопоставляю себя безличному». Итак, мы вплотную подошли к одному из основных положений буддийского учения. Будда видит корень человеческих бед именно в индивидуальности, которая отделяет человека от окружающего его мира. В самом деле: если представить, что мы и мир – единое целое, то многие наши вожделения и стремления окажутся просто смешными. Зачем желать что-то, если это что-то и есть часть этого мира, а значит, и тебя самого! Абсурдным же мы считаем желание «завладеть» собственной ногой или рукой. Хотя для инвалида, который чувствует «отделённость», «индивидуальность» своей парализованной конечности, подобное желание вовсе не кажется нелепым. Но разве не так устроен мир? Разве мы не на самом деле являемся индивидуальностями? Разве есть какое-то иное состояние? А если и есть, то почему человек, как правило, не знает об этом? Почему большинство людей живёт именно как индивидуальности? Кто заставляет человека ощущать свою отделённость от «мира бытия»? Разум, отвечает Будда. Человеческий разум.

«Я индивидуальность, ибо я имею сознание, пропитанное сознанием этой личности». Человек может самостоятельно мыслить, он может осознать себя, и он осознаёт себя как личность, ибо это самый естественный вывод, который выводится самим человеческим существованием. Однако совсем маленькие дети, например, ещё не знают, что они являются индивидуальностями. Может быть, потому, что их разум ещё только начинает свою деятельность?

«Это сознание создалось вследствие моих прежних существований». Здесь Будда, во-первых, подтверждает более ранние индусские верования о перерождениях, а во-вторых, даёт чуткое указание, откуда берутся наши такие стойкие убеждения и взгляды. В самом деле, уже у младенца можно заметить черты индивидуальности и зачатки будущего характера. Опытные педагоги утверждают, что «воспитать» какие-то черты характеры у ребёнка в принципе невозможно. Характер он даётся от рождения, вот развить те или иные его черты можно по-разному. Учёные объясняют этот феномен наследственностью, буддисты – прошлыми перерождениями.

«Эти существования омрачили моё сознание, ибо я не знал», – заключает Будда. Итак, мы вплотную подошли к главной причине страданий: к незнанию. Именно невежеством Будда и объясняет все человеческие невзгоды. «Братья! Не для того я пришёл, чтобы предложить вам какие-либо догмы, и я не требую от вас веры в то, во что веруют многие другие. Только к просветлению, ничем не ограниченному, призываю я вас; пользуйтесь собственным умом, развивайте его вместо того, чтобы позволять ему тупеть. Я заклинаю вас – не уподобляйтесь диким зверям ли глупым овцам. Я молю вас – будьте здравомыслящими людьми, – людьми, трудящимися неутомимо для овладения истинным знанием, которое победит страдание». Это сказал Будда…

Сиддхартха имел всё, что только мог иметь потомок царского рода. Однако он не был счастлив. Отдавая своё тело ласкам прекраснейших девушек, он всё равно не мог избавиться от ощущения, что все эти наслаждения ненадёжны, что они в чём-то ему мешают, закрывают собой нечто важное. Отец его не стремился приобщать его к государственным делам, но царевич видел, что он чем-то встревожен, и только старается делать вид, что полностью счастлив. Да и постоянные наслаждения и бездеятельная жизнь начала надоедать царевичу. Он не видел смысла в такой жизни. Сиддхартха физически ощущал, что попусту теряет время, упускает что-то важное, нечто, для чего он, собственно, и родился.

Девушки впадали в панику, видя, что их чары не действуют на царевича. Он всё с большей неохотой смотрел на их танцы, всё холоднее отзывался на их ласки, всё реже уединялся со своими жёнами в чертогах дворца. Всё чаще прекрасный царевич уединялся в саду, и тогда мешать ему было нельзя, – Сиддхартха этого не любил. Уж как они не старались отвлечь его от мрачных его мыслей. Разве не было среди них первых красавиц Капилавасту? Разве не лучше всех они умели танцевать? Разве не владели они искусством обольщения? Но он охладел даже к своим жёнам, красивее которых не сыскать во всей Индии. Впрочем, может быть, рождение сына вернёт его к жизни, и Сиддхартха бросит свои медитации.

Так думали девушки, окружающие царевича по приказу Шуддходаны. Однако только на их чары царь не полагался. Он строго наказал приложить все усилия, чтобы царевич не вышел за пределы дворца. Ибо восприимчивое сердце Сиддхартхи будет жестоко ранено зрелищами страданий людей, от которых его ещё можно оградить во дворце, но никак ни вне его.

Никто не мог понять Сиддхартху. Нет, он не был слепым. Он видел, какими глазами смотрят на него девушки, как они обожают его. Его боготворили во дворце все. Он постоянно испытывал на себе их искреннее и горячее желание угодить ему, привлечь к себе внимание, поймать его мимолётный взгляд, удостоится ласкового слова. Он знал тайные мечтания каждой из дворцовых красавиц – но никому не мог рассказать о видении, которое посетило его одной ночью. Тогда он задержался в саду дотемна, и, возвращаясь во дворец, застал своих прекрасных Апсар спящими. Видимо, они ждали его прихода, да так и заснули, – кто где. Пробираясь между спящими, царевич старался не разбудить никого неосторожным движениям. Впрочем, все отмечали его природную грацию и изящество движений, и теперь он прокрадывался между телами, как лесная кошка. Никто не проснулся, лишь сонные посапывания да неясное бормотание спящих нарушали покой. И вот, уже добравшись до своих покоев, неясное видение взбудоражило Сиддхартху. Он ещё раз оглядел спящих. И содрогнулся от ужаса. В огромном зале, разбросав в беспорядке руки и ноги, разметав по полу спутанные волосы, оскалив рты и закрыв глаза, лежали мертвецы. Они были одеты в прекрасные сари, но теперь сари казались похоронным саваном, скрывающим бесформенные, недвижимые тела. Царевич вздрогнул, усилием воли отогнал видение. Мертвецы исчезли. Однако тень видения всё ещё витала над спящими. Нет, узнать дневных красавиц было нельзя: куда подевалась их красота? Заломанные в нелепых сочетаниях руки и ноги, открытые рты, свисающие груди… Нет, недолговечна их красота.

Всю ночь царевич не мог заснуть. Никогда не говорил он отцу, что уже в течение нескольких дней он тайком покидает дворец. Единственный верный друг его, конюший Чадрака, помогал ему в этом. Только в этих вылазках царевич чувствовал себя свободным, только эти краткие часы он был счастлив. Однако его тяготило, что всё это свершается втайне от отца. Рано или поздно об этом узнают, и тогда отец непременно рассердится, а его друга жестоко накажут. И разве сможет он что-то сделать? Для отца он – нечто вроде красивой драгоценной вещи, которую нужно оберегать от всех бед. Да разве он младенец? У него уже две жены, у него самого скоро появится сын. Да разве может такое продолжатся вечно? Но больше всего ранили его сердца картины, виденные им в мире по ту сторону дворца. Он видел мёртвых. Это было самое страшное зрелище, какое он когда-либо видел. И самое страшное было в том, что он тоже будет таким. Чандрака, его искренний друг, не стал ему врать. Он сказал, что каждый, кто родится, должен умереть. И царский сан не спасёт от смерти. Так какой же смысл во всех этих одеяниях, в роскоши, в любви этих девушек? Несчастные! Как скоротечна юность, и как страшна старость! Да, стариков нет во дворце. Его отец снова обманывает его. Он удалил из дворца всех старцев и старух, и теперь его окружают лишь юные лица. Но там, там, на воле – там стариков много. Как страшны их лица, как уродливы тела! Сначала он думал, что это не люди, а особая порода животных. Но его друг снова объяснил, что это состояние, предшествующее смерти. И мы все будем такими, если нас не убьют в битве или не умрём от болезней. А эти болезни? Сколько насмотрелся на них Сиддхартха вне стен дворца! Вот уж действительно наказание! Твоё тело, такое послушное и прекрасное, отказывается тебе служить, мучает тебя, делает твою жизнь невыносимой. И после этого можно утверждать, что жизнь – прекрасна? Что можно ни о чём не заботится? И после этого можно предаваться наслаждениям? Его слуги не понимают, отчего он так охладел к наслаждениям. Но разве можно наслаждаться, когда у тебя перед глазами стоят страшные язвы того старика, которого он видел на улицах Капилавасту, гниющего заживо! Разве можно радоваться, вспоминая слепые глаза той женщины, которая встретилась ему на окраине города. Она не могла найти дорогу домой, и её тащили под руки. Разве можно танцевать и предаваться страсти, увидев во время одной из своих вылазок страдания умирающего мальчика, которого забрала смерть уже в юном возрасте. И как можно радоваться другим? Неужели они этого не видят? Неужели их глаза ослепли? Или у них каменные сердца? Ведь все вокруг делают вид, что ничего не происходит. Что так и должно быть… Нет, он отдаст всю жизнь, чтобы победить болезни, страдания и смерть. Пока они есть в этом мире, уме уже никогда не обрести покой. Он должен стать победителем, или погибнуть. Он не может быть таким же, как все, и покорно ждать, пока его члены ослабеют, голова станет глупой, а тело – больным, открытым для смерти… Он должен найти путь избавления.

Основа буддийского учение – Четыре Благородных истины. Суть этих истин в общем изложена нами ранее. Первая из этих истин провозглашает существование страдания. «Существование есть страдание, ибо в нём заключены старость, смерть и тысяча страданий». Рождается человек в страдании, в страдании живёт, также в страдании и умирает. Болезни есть страдание, расставание с тем, что любимо и привычно есть страдание, невозможность достичь цели есть страдание. Таков главный пессимистичный вывод Великого Учителя. Будда утверждал, что на земле человек рождается не для счастья. Человек рождается потому, что он не смог «унять колебания дхарм», вследствие собственного невежества. Человек рождается, потому что он ощущает себя личностью, выделяет себя из окружающего мира, питает собственное эго. В этом мире у него есть возможность познать истину, встать на истинный путь, осознать свои заблуждения и усилием воли успокоить свой ум и свои чувства.

Вторая истина утверждает, что существует причина страданий. Причина страданий заключается в жажде существования и обладания. Человек, в невежестве своём полагающий, что он является индивидуальностью, стремится обустроится в этом мире как можно лучше и комфортнее, однако, как мы уже говорили ранее, это является недостижимой задачей, поскольку удовлетворить все свои желания ни один человек не в состоянии. Именно это и является причиной страданий. К тому же за любым человеком волочится шлейф последствий его поступков, называемый на Востоке кармой. Карма для буддиста – это своеобразный аналог Судьбы для христианина. Однако карма имеет свои особенности. Во-первых, считается, что карму человек приобретает сам, своими усилиями. Все его поступки, как дурные, так и хорошие, ведут за собой последствия. За совершение плохих поступков мы будем в будущем страдать, за совершение хороших получим воздаяние. Все наши достижения и несчастья в этой жизни обусловлены кармой наших прежних существований.

Причём карма бывает не только индивидуальной, но и коллективной: карма семейная, национальная, общечеловеческая. Именно поэтому порой весь народ испытывает общие несчастья, как и общий подъём. Нация тоже может совершать преступления или благие дела и затем отвечать за них. В социологии есть похожее понятие: коллективная ответственность. И именно карма является причиной страданий человека. Ибо, какой бы она не была – тяжёлой или светлой, всё равно человек, отягощённый кармой, будет вынужден рождаться в этом мире снова и снова. И вовсе не обязательно в облике человека, ибо Будда не раз указывал, что рождение в образе человека – это редкая заслуга, которую трудно обрести, но легко утерять.

Первые две истины глубоко пессимистичны. Но третья уже даёт надежду, утверждая, что прекращение страданий возможно. Но для этого, естественно, нужно знать истинный путь искоренения страданий. Будда утверждает, что нашёл этот путь. Это и есть четвёртая истина буддизма.

Итак, что же за «путь» предлагает буддийское учение? Чтобы разобраться в этом вопросе, нам необходимо ознакомится с той картиной мира, которые предлагают сами буддисты.

Итак, самый важный вопрос: что представляет собой окружающий мир для буддиста? Самый простой ответ гласит: иллюзию. Да, именно так. Буддисты воспринимают окружающий мир именно как Майю, обман, мираж. На чём основывается такое мировоззрение? Дело в том, что мир, по утверждению адептов буддийского учения, представляет собой ни что иное, как разнообразные комбинации первочастиц, которые названы дхармами. Дхармы не есть нечто материальное, однако утверждается, что они существуют реально. Более того: для буддиста единственная реальность в жизни – это комбинации дхарм. Сравнить буддийские дхармы с понятиями современного материального мира нельзя; однако наблюдается некоторое сходство понятие дхарм с понятием элементарной частицы в современной физике. Так же, как элементарные частицы образуют атому, молекулы, материю и ткани, так и дхармы собираются в определённые комбинации, осознаваемые человеком как окружающие предметы, ландшафты, весь видимый мир. Однако если физик скажет, что элементарная частица материальна и самостоятельным разумом не обладает (хотя достижения квантовой физики заставляют усомниться в таком выводе даже самих учёных), то для буддиста дхармы – понятие нематериальное, понятие в немалой степени мистическое. Более того: некоторые буддийские школы напрочь отрицают реальную природу дхарм. Они утверждают, что даже сами дхармы – не что иное, как плод воображения человека, сознание которого полно невежества. Что на самом деле ничего этого нет, как нет и человека, нет и человечества в целом. Невежественное воображение непросветлённого человека рисует себе картины окружающего мира, и полностью погружается в них, забывая, что это всего лишь сон. Данные посылки характерны, прежде всего, для школ северного буддизма.

Сами дхармы непостижимы для познания человека. Да и как сознание может познать то, что является его первопричиной? Как клетка не может познать весь организм, даже если она является клеткой головного мозга, так и человек не может познать природу дхарм. Но механизм их действия познать можно. Так, по крайней мере, говорят сами буддисты. Более того, потоком дхарм можно управлять. Однако для этого нужно хотя бы осознать, что человек полностью находится во власти дхарм и что всё происходящее вокруг него – иллюзорно.

Примеры изумительного самообладания буддистов кроются как раз в их философии: познав иллюзорность этого мира и самого себя, человек в состоянии полностью контролировать своё тело. Во Вьетнаме, в знак протеста против гонений буддизма, один буддийский монах совершил акт самосожжения на виду у множества свидетелей. Казалось бы, самосожжение – далеко не новый способ выражения протеста, ничего сенсационного в этом нет. Поразительно другое: во время всей этой кошмарной церемонии, объятый языками пламени, монах сидел, не шелохнувшись, в глубокой медитации, и лицо его выражало полное спокойствие и безмятежность…

Многочисленные буддийские психотехники как раз и основаны на том постулате, что ничего реального в мире не существует. Что сам человек есть ничто иное, как определённая комбинация дхарм.

И, тем не менее, эта комбинация дхарм тоже страдает. И хотя его страдания – также плод воображения, от этого они не становятся менее мучительными. А страдания для «больного» неведением ума неизбежны, ибо само рождение в этом суетном мире уже указывает на то, что человек живёт неправильно, что он находится в плену собственных иллюзий.

Достаточно пессимистический взгляд на мир, однако нужно признать, что и в христианстве, и в исламе наш суетный мир также является лишь переходной ступенью в мир иной, и каким он будет – лучшим или худшим, зависит от того, как мы проживём эту жизнь. Однако и в христианстве, и в исламе нашу земную жизнь не считают иллюзорной, плодом больного воображения. Более того: христиане считают земную жизнь единственной и самой важной, ведь именно от того, как мы проживём её, зависит наше дальнейшее будущее. Согласитесь, никому не хочется тысячелетиями мучится в адском пламени из-за ошибок нескольких лет земной жизни…

В то же время христианские утверждения, что «всё земное бренно», «всё обратится в прах», «скорбию будете питаться во все дни жизни своей». Чем не буддийское «существование есть страдание»? «Из праха взятый во прах обратится» – «я страдаю, потому что я рождён». Как видим, не так уж они различаются, эти две религии, представляющие собой философию Запада и философию Востока.

Но лишь на первый взгляд. Ибо различие в картине мира ведёт за собой различие и в целях религиозной практики. К чему стремится буддист в течение всей своей жизни? Чего желает он, каков конечный результат его исканий? Нирвана, скажет человек, поверхностно знакомый с буддийским учением. Пустота. Ничто. Небытие, – скажет тот, кто соприкоснулся с этой религией более тесно. И оба будут правы. Ибо конечной целью для буддистов является прекращения движения дхарм, а значит, прекращение самого существования. Буддист стремится вырваться из цепких когтей иллюзорности материального существования, «вырвать» себя из круговорота рождений и смертей, объявить себя «вне игры».

Многие сравнивают христианский Рай с буддийской Нирваной. Это в корне неправильно. Для буддистов Нирвана – не награда за праведную жизнь, ибо сама праведная жизнь для буддиста также следствие заблуждения. Ведь любой поступок, любая деятельность порождает свои последствия, и, совершая благостные поступки, мы также «подпитываем» свою карму, которая заставляет человека вновь и вновь рождаться в этом мире. Поэтому для буддиста свершение благих деяний. Праведная жизнь не является главной целью. Главной целью является прекращение всякой деятельности, имеющей кармические последствие. Буддист стремится полностью остановить движение дхарм, полностью уничтожить свою карму, изжить все причины, которые могли бы привести к следующему перерождению на земле.

Как же описывал конечную цель своего существования сам Будда? Вслушаемся в его определения Нирваны:

– одни возвращаются в материнское лоно, делающие зло попадают в преисподнюю, праведники – на небо, лишённые желаний достигают Нирваны;

– многое видит, многое слышит здесь человек, о многом мечтает. Разрушение же всех желаний и страстных влечений к вещам, дорогим человеку, – вот это и есть неизменное состояние Нирваны;

– в глубине своего сердца тот несравненный остров, где ничем не владеют, где ничего не жаждут, я называю Нирваной, разрушением смерти и гибели.

В христианстве как-то не принято говорить о том «третьем пути», предлагаемом буддистами. «Делающие зло», согласно христианскому учению, попадают в ад, праведники – «на небо», или в Рай, но вот кто такие «лишённые желаний»? Каково их место? Возможно ли, в принципе избежать «распределения» в названные «горячие точки»? Есть ли возможность «остаться в стороне»? Христианство не отвечает на этот вопрос, по крайней мере, в своих канонических писаниях. Да и описания рая и ада в новозаветных книгах весьма скупое, это скорее упоминание, чем описание. Христианские же авторы советуют не заострять внимание на таких вопросах, ибо они лишь отвращают верующего от его духовного пути, соблазняют его.

Огромная прелесть восточных религий в целом, и буддизма в частности в том, что они дают ответы не все вопросы. Думающий, рациональный человек будет прельщён многочисленными объяснениями, стройными системами взглядов, безукоризненной логикой и связанностью учения. Буддийская космология возникла уже после смерти Будды. Почти через тысячу лет после проповеди Будды Васубандху изложил буддийскую картину мира в «Энциклопедии Абхидхармы». Стройность и логичность буддийской космологии поражают. В буддийских трактатах можно найти ответы практически на любой вопрос, мучающий философски направленный разум. Причём ответы, как правило, будут достаточно вразумительными и даже наукоподобными. При сильном желании можно даже «перевести» их на научный язык и даже подкрепить фактами из реальной жизни. Однако, как ни странно, сам Будда, подобно Христу, старательно избегал ответа на различные отвлечённые вопросы. «Не будем погружаться в пустые спекуляции о бесполезных тонкостях; откажемся от своего Я и эгоизма, будем осуществлять добро, чтобы благо проистекало от наших действий», – провозглашает Будда в одном из своих поучений. Более того: Будда не поощрял подобные «философские беседы», отмечая, что они никак не помогут практикующему достичь цели. «Если кто-то скажет, что он не желает следовать праведному образу жизни под руководством Благословенного, если Благословенный сначала не скажет ему, является ли мир вечным или преходящим, конечным или бесконечным; является ли жизнь одним и тем же, что и тело, или это нечто иное; продолжает ли Совершенный существовать после смерти и т. д. – так он может умереть до того, как Совершенный сообщит ему об этом», – с иронией отвечал таким «любознательным» Будда.


В Новом Завете также практически отсутствуют какие-либо космогонические сведения. Это, скорее, практическое руководство, чем энциклопедия христианства. Видимо, и Христос, и Будда сходились в одном: Вселенная непостижима для человека, и попытки понять её лишь введут в заблуждение слабый человеческий разум. В самом деле, и ранний буддизм, и раннее христианство – религии исключительно практические, это религии действия, это инструкции. В ранних буддийских текстах (Сутрах), как в Новом Завете, нет ответов на многие вопросы, которые освещались затем в трудах поздних подвижников буддизма и христианства. Можно, конечно, считать это издержками рождения, когда новорождённая религия ещё не успевает «обрасти» комментариями и догматикой, но возможно, что в этом заключён другой смысл: все эти аспекты имеют вторичный смысл, они не имеют решающего значения и только отягощают подвижнику путь к истине. Не зря же Христос так осуждал книжников и фарисеев, которые считались умнейшими людьми своего времени, и утверждал, что знание сие будет закрыто для мудрых и откроется младенцам. Будда также вёл постоянную борьбу с индийскими мудрецами ортодоксальных школ, насмешливо называя их «изучающими Веды». Однако нельзя не признать, что в общем Будда гораздо охотнее пускался в объяснения различных жизненных явлений, чем делал это Христос. Придавая первостепенное значение душе, а не телу, Спаситель учил жизни духовной, оставляя на заднем плане жизнь земную, жизнь телесную. В то время как Будда никогда не игнорировал обычную жизнь. До нас дошли многочисленные советы и поучения Гаутамы, в которых он предлагает различные способы практического улучшения жизни простого человека. Будда учил строить оросительные каналы, сажать вдоль дорог деревья, дабы путникам было где отдохнуть в дороге. Сам великий аскет и подвижник, Будда не призывал исключительно к монашеской жизни. И это ясно видно хотя бы из его назидания купцу Анатхапиндике:

«Я говорю тебе, сохрани своё положение в жизни и ещё усерднее приложи своё умение к делам твоим. Не жизнь, не власть и не богатство делают из человека раба, но лишь его привязанность к жизни, власти и богатству. Бикшу, уходящий от мира, чтобы вести жизнь бездеятельную и беззаботную, ничего не достигает. Ибо жизнь в лености есть отвращение, и немощь силы должна быть презираема. Учение Татхагаты не требует, чтобы человек непременно избрал бездомие или же отрёкся от мира, конечно, если только он не чувствует к этому призвания. Но Дхарма Татхагаты требует, чтобы каждый человек освободился от иллюзии самости, очистил своё сердце и отказался от жажды к наслаждениям и вёл праведную жизнь.

И чтобы человек не делал – будь он ремесленником, купцом или воином или удалится от мира и посвятит себя молитвенному созерцанию, – пусть он вложит всё своё сердце и прилежание в свою работу, пусть он будет усердным и деятельным. И если он будет как лотос, который растёт в воде и тем не менее, остаётся не тронутым ею, если он будет биться в жизни, не питая зависти и ненависти, если он будет вести жизнь не для услаждения самости, но лишь для истины, тогда радость, мир и благодать, несомненно, пребудут в сознании его».

В христианстве приоритет духовной жизни выделяется более рельефно. Помните известную встречу Христа с богатым юношей, вопрошавшим, Учителя, как спастись? Христос повторил ему ветхозаветные заповеди, но, услышав, что юноша строго соблюдает их, дополнил: «Если хочешь быть совершенным, пойти, продай имение своё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за мною». Огорчение юноши, обладавшего немалым богатством, вполне понятно, понятно и огорчение учеников, в страхе вопрошающих Спасителя: «так кто же может спастись»? В ответе Иисуса кроется главное отличие христианского учения от доктрины буддийской: «Человекам это невозможно, Богу же возможно всё». Как видим, если в частностях можно найти точки соприкосновения этих двух религий, то в главном, а именно в способе спасения различие кардинальное. Невозможно спастись человеку самому, своими силами, утверждает христианское учение. Это подобно тому, что сам человек вытащит себя за волосы из трясины. Будда же утверждает, что спасение возможно лишь личными усилиями, что, естественно, очень импонирует людям, уверенным в себе, привыкшим полагаться только на себя, на свой разум. С христианской же идеей полного ничтожества пред лицем Божиим смириться намного труднее.

О своей же роли Будда говорил достаточно скромно: «Я говорю своим ученикам: «Вот Нирвана, вот путь к ней». Наставленные мною, из них небольшое число достигают, другие нет. Что могу я? Благословенный есть лишь указатель пути». Какая печаль звучит в этих словах! «Ни один человек не может спасти своего близкого. Зло, содеянное человеком, пятнает лишь его самого. Зло, избегнутое им, не коснулось лишь его. Чист и нечист каждый лишь сам для себя. Человек не может очистить другого». Но не только человек – но и сами Достигшие, Татхагаты, не имеют спасительной силы: «Вы сами должны сделать усилие. Татхагаты – единственные учителя». Таким образом, человеку нечего рассчитывать на помощь со стороны Высших сил, он остаётся один на один со всей вселенной, и всё его оружие – лишь знание, заповеданное ему Буддой. Идея Спасителя глубоко чужда буддизму как религии. И хотя самая известная буддийская школа, Махаяна, обожествляет Будду, и учит обращаться к нему с различными просьбами, веря, что Будда может помочь, однако учение самого Благословенного отрицает такой подход. Своё личное влияние Будда отрицал; но он признавал спасительную силу за своим учением. Будда говорил: «Учение спасает не потому, что Будда его даёт, а потому, что оно есть освобождение. Ученик, следующий за мной, держась за конец моей одежды, далёк от меня, и я от него. Почему? Потому что этот ученик не видит меня. Другой живёт за сотни вёрст от меня и, тем не менее, близок мне, а я ему. Почему? Потому, что этот ученик понимает учение; понимая учение, он понимает меня». Не так ли говорил Христос, отвечая книжникам: «Хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исайя, как написано: «люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от меня». Как видим, двух величайших Учителей мира заботило одно и то же…

Решение царевича покинуть дворец крепло изо дня в день. Про себя он давно принял решение, а приняв, с решительностью присущей его характеру, сообщил об этом отцу.

Нельзя сказать, что Шуддходана был очень удивлён, заслышав слова сына. Наоборот: он ждал и опасался этих слов со дня рождения царевича. Уж слишком свежи в его памяти были предсказания брахманов, Аситы и бродячих отшельников. Да и сам царь вовсе не был слепым: он прекрасно видел, что царевич не проявляет никакого желания управлять государством, и все его помыслы устремлены в небесную высь. Что же делать? Однако он не был бы отцом, чтобы не попробовал отговорить сына от его безумной затеи. Что угодно, лишь бы он остался во дворце. И теперь Шуддходана рассыпался в обещаниях и просьбах, уговаривая Сиддхартху остаться.

Сиддхартха слушал отца молча. Он очень волновался. Да, его решение было твёрдым, однако негоже расстраивать отца, идти наперекор его воле. Да и отец его был искренне убеждён, что желает сыну только блага. Жестоко было ослушаться его, но глупо было бы поддаться на его уговоры.

Заметив замешательство царевича, Шуддходана удвоил своё красноречие. Видимо, царевич всё-таки задумался, засомневался в правильности своего решения. Может быть, ему на самом деле удастся отговорить его.

Царевич не секунду отвернулся, пытаясь скрыть волнение, явно проступившее на его тонком красивом лице. Затем, собравшись с силами, вновь обернулся к отцу:

– Отец! Я внемлю твоим доводам. Может быть, жизнь во дворце – и есть мой удел. И я останусь здесь. Однако пообещай мне, что своей царской властью, своим могуществом ты сделаешь так, чтобы я никогда не болел, чтобы старость не пришла ко мне, чтобы смерть не забрала меня и моих близких. Если в твоих силах сделать это, мне незачем становится отшельником…

Царь, обрадованный началом разговора, и тут же, как холодным душем, ошарашенный последними словами сына, потерял дар речи. Глаза его наполнились слезами… Наконец он взял себя в руки, подошёл к окну, и, глядя на сад ничего не видящими глазами, произнёс:

– Нет, сын… Ничего этого я обещать не могу. И не может никто… Иди. Если твоё решение твёрдо, я не стану препятствовать.

Царевич бросился к отцу, крепко обнял его. В его глазах стояли слёзы…

– Иди… – повторил Шуддходана, – только не забывай, чей ты сын. Не забывай своего отца, Сиддхартха…

Царь Шакьев плакал. Плакал, наверное, единственный раз в жизни. Он сжимал в своих объятиях родного сына, которого некогда носил на руках, каждый шаг которого радовал его сердце. Его Сиддхартха, его милое дитя, покидал его. Царь не тешил себя иллюзиями. Он знал, что для тех, кто становился отшельником, не было ни друзей, ни родных. Он знал, что тот, кого он сжимает в своих объятиях, – уже не его Сиддхартха. Милый малыш, так любивший играть на руках у своего отца, умер. Умер сегодня. В этот солнечный прекрасный день Шуддходана потерял своего сына.

Убедившись, что жизнь есть страдание, Будда нашёл путь избавления от него. Однако путь его не был панацеей – он не обещал прекращение страдания в этой жизни. Учение Будды гласило, что в течение земной жизни человек способен лишь подготовить почву для избавления, но само прекращение страданий, как и прекращение самого существования в привычном нам человеческом облике наступало только после смерти. Для человека с твёрдыми материалистическими взглядами различие между спасением христианским и спасением буддийским невелико, – и там и там нам обещают райскую жизнь лишь после смерти. Но для религиозного человека разница существенная. Во-первых, само понятие «спасения» в разных религиях рассматривается по-разному. Если для христианина спасение – это обеспечение себе Христова заступничества, которое гарантирует место в раю, то для буддиста спасение – это своеобразное духовное самоубийство, растворение себя в Абсолюте, в Нирване, прекращение всякого бытия. Во-вторых, кардинально различаются пути к достижению этого спасения. Христианин полностью полагается на волю Бога, он не смеет уповать на свои силы в непосильном человеческой природе достижении, называемом Спасением. Лишь один Бог может даровать спасение, но мы можем подготовить душу и тело к тому, чтобы принять его. Буддист, напротив, не имеет права рассчитывать на помощь Бога или богов, ибо сам Будда учил, что достигнуть Нирваны можно лишь собственными усилиями. Однако если для христианина религиозная жизнь непредсказуема, ибо «всё в руце Божией», то буддист может практически с математической точностью прогнозировать свой духовный прогресс. В этой прогнозируемости и расчётливости кроется сила и одновременно слабость буддизма. С одной стороны, буддист застрахован от «капризов» божества, его спасение зависит от него самого. Но с другой стороны, «лишь единицы достигают противоположного берега», то есть Нирваны, но отнюдь не из-за того, что желающих мало. Путь буддийского самосовершенствования невероятно труден и требует истинного самоотречения. Он по плечу немногим. «Чистая нравственность, как надутый кожаный мешок, повреди её однажды – погибнет. Подобно тому, если однажды удовлетворить порочные наклонности, уже никто не остановит стремление страстей, и человек, предоставленный самому себе, погибнет». Какую надежду на спасение может иметь современный человек, видя стандарты, которые устанавливает сам Будда? Есть ли хотя бы один человек, кто не согрешил бы в своей жизни ни разу? А не горько ли сознавать, что годы практики, воздержания и нравственного самоусовершенствования пошли прахом из-за одного единственного порочного поступка, совершённого, может быть, неосознанно? А ведь правила нравственности, заповеданные Буддой, вовсе не так легки, как иногда представляются в источниках. Член общины должен был строго соблюдать следующие правила: воздерживаться от убийства любого (!) живого существа; воздерживаться от воровства; от неподобающих сексуальных отношений; строго воздерживаться от неправдивой речи; не употреблять пьянящие напитки и дурманящие вещества. Нужно было полностью отречься от мирской жизни, заниматься довольно суровой духовной практикой и во многом ограничивать себя. Да, буддизм называют «срединным путём». Однако этот «срединный путь» для обычного человека оказывается настоящим аскетизмом, ибо «срединный» он только по сравнению с поражающими воображения подвигами аскетизма индийских отшельников, издевательства которых над собственным организмом заставляют нас поверить в безграничность возможностей человеческого организма. Чего стоит хотя бы тот факт, что буддийские монахи принимают пищу всего два раза в день, однако сам Будда принимал пищу всего один раз в сутки, причём в количествах, которых не хватило бы для насыщения и канарейке. Причём тело Гаутамы не теряло округлости форм даже при такой диете, чего не скажешь о некоторых его неразумных последователях, пробовавших в точности копировать тот способ существования, который вёл Будда. Для многих убеждённых адептов тхеравады такие эксперименты закончились преждевременным отходом в Нирвану… Так сможет ли современный человек удержаться на суровом и тонком пути духовного самосовершенствования, указанным Буддой? Хватит ли у него самоотверженности, веры и настойчивости? Не впадёт ли он в отчаяние, видя громадность будущей работы? Не сломается ли, единожды «сорвавшись»? Не разуверится ли в своих силах? Да и хватит ли сил одолеть этот путь?

«Нелогичная» и «нерациональная» христианская религия в отношении спасения, несмотря на внешнюю суровость, гораздо мягче и в действительности даёт человеку Надежду. Да, существуют десять заповедей, да, существуют строгие и даже жестокие угрозы о том, что «лучше отсечь себе руку, которая соблазняет тебя, нежели всему гореть в геенне огненной». Однако вспомним саму жизнь Иисуса: разве не пообещал он распятому разбойнику, уверовавшему в него, что «ныне же будет на Небесах» вместе с ним? Разве не ставил он превыше высмеиваемого им формального соблюдения заветов, называемого Христом не иначе как «лицемерием», живую искреннюю любовь? Разве не утвердил он величайшую заповедь, поставив её превыше «ветхих» заповедей: Господь Бог наш есть Господь единый, и возлюби Господа Бога всем сердцем твоим и всей душею твоею; и вторую, подобную ей: «возлюби ближнего своего, как самого себя». «Иной, большей сих заповедей нет!» – утверждает Христос. Тот, кто любит, будет спасён…

Попробуем разобраться, что же предлагает Будда в качестве пути спасения.

Этот великий путь буддисты называют Восьмеричным путём, ибо он насчитывает восемь ступенек. Вот они:

– правильное понимание;

– правильное мышление;

– правильная речь;

– правильное действие;

– правильные средства к существованию;

– правильное усилие;

– правильная осознанность;

– правильное сосредоточение.

«Действительно, нет никакого другого пути, подобного этому по чистоте видения. Если вы последуете по нему, вы положите конец страданию», – утверждал Будда.

Что же конкретно заключают в себе эти ступени? Как практиковать их, чтобы достичь Просветления? Буддисты рекомендуют подходить к практике комплексно. Мирянин, только вступивший на пусть совершенствования, должен практиковать правильную речь, правильное действие, искать правильные средства к существованию. Достигший успеха в практике свершает правильное усилие, практикует правильную осознанность и правильное сосредоточение. И лишь продвинутые ученики овладевают правильным пониманием и правильным мышлением.

Что подразумевается под «правильной речью»? Это воздержание от лжи, воздержание от сплетен, воздержание от грубой речи, от пустословия, это – праведная речь. Причём требования Будды довольно суровы. Помните, как Христос советовал отрезать себе язык, говорящий непотребное? Подобный совет даёт и Гаутама: "Даже, о монахи, если разбойники и убийцы перепиливают ваши конечности и суставы, те, кто дают волю гневу – те не следуют моему совету». Да, не такой он лёгкий, это срединный Восьмеричный путь.

Что же подразумевается под «правильной деятельностью»? Это воздержание от убийства, воздержание от воровства, воздержание от незаконных половых связей. Достаточно просто, не так ли? Особенно если учесть, что под «воздержанием от убийства» понимается не только непричинение вреда человеку, но и всем другим живым существам, вплоть до вредных насекомых…

Что же такое «правильные средства к существованию»? Вот что говорят об этом писания: "Практиковать обман, гадание, мошенничество, ростовщичество – вот что называется неправильными средствами к существованию". А также: "Пяти профессий нужно избегать последователю: торговли оружием, торговли живыми существами, мясом, опьяняющими напитками и ядом".

Сюда включаются профессии солдата, рыбака, охотника и т. д. В целом логика ясна – нельзя зарабатывать такими способами, которые заставляют вольно или невольно нарушать буддийские заповеди Восьмеричного пути.

Следующий этап, этап достигшего успеха труженика, начинается правильным усилием. Что означает этот термин? А означает он, как ни странно, не физические, а нравственные усилия, направленные на искоренение не благих мыслей. Буддисты различают четыре вида усилия: усилие предотвращения, отбрасывания, развития и поддерживания. Усилие предотвращения означает, что последователь прилагает усилие для предотвращения возникновения не благих мыслей, злых деяний и пороков.

Усилие отбрасывание прилагается с похожей целью, однако им последователь борется уже с возникшими искушениями. Усилием развития ученик развивает в себе нужные и полезные качества, а усилием поддерживания, естественно, поддерживает их, не давая им засохнуть всуе.

В буддизме, как в никакой другой религии, подробно разработаны психотехники, помогающие в духовной практике. Так, чтобы правильно практиковать первые два вида усилий, предлагаются такие советы: «Если в связи с определенной темой в последователе возникают злые и неумелые мысли, связанные с алчностью, ненавистью и неведением, то последователю нужно перевести внимание с данной темы на другую тему, связанную с тем, что умело. Или ему нужно исследовать недостатки этих мыслей: "Действительно неумелы эти мысли! Заслуживают порицания эти мысли! Ведут к страданию эти мысли!" Или ему нужно не обращать внимания на эти мысли. Или ему нужно обратить внимание на расслабление мысле-конструирования, связанного с этими мыслями. Или, со стиснутыми зубами и языком, прижатым к деснам, ему нужно своим осознанием сдержать, пресечь и искоренить эти мысли; и таким образом эти злые и неумелые мысли алчности, ненависти и неведения будут рассеяны и исчезнут; и ум станет внутренне успокоенным и умиротворенным, сдержанным и сосредоточенным.

Вот что называется усилием отбрасывания».

На этой ступени на помощь буддийской практике приходит йога. И влияние йогических практик с каждой ступенью усиливается.

Правильная осознанность насчитывает четыре ступеньки: созерцание тела; созерцание чувств; созерцание ума; созерцание умственных качеств. Эти виды созерцания требуют комментариев. Итак, что подразумевается под «созерцанием тела»? Это постоянное наблюдение за своим телом, изучение его, медитации на нём. Таким образом садхака (ученик) освобождается от множества иллюзий, связанных с телом («Тело есть, но нет ни живого существа, ни индивидуальности, ни женщины, ни мужчины, ни себя, ни чего-либо, принадлежащего себе; нет ни личности, ни чего-либо, принадлежащего личности»). В практике созерцания огромное значение имеют йогические упражнения, помогающие сосредоточится на объекте медитации. При этом последователь, как правило, удаляется в лес, к подножию дерева, или в уединенное место, усаживается со скрещенными ногами, выпрямленным телом. «Осознанно он вдыхает, осознанно выдыхает. Делая длинный вдох, он распознает: "Я делаю длинный вдох"; делая длинный выдох, он распознает: "Я делаю длинный выдох". Делая короткий вдох, он распознает: "Я делаю короткий вдох"; делая короткий выдох, он распознает: "Я делаю короткий выдох". "Ясно осознавая все тело, я буду вдыхать", – таким образом он тренирует себя; "Ясно осознавая все тело, я буду выдыхать", – таким образом он тренирует себя. "Успокаивая деятельность тела, я буду вдыхать", – таким образом он тренирует себя; "Успокаивая деятельность тела, я буду выдыхать", – таким образом он тренирует себя», – так описывают практику осознания буддийские тексты. Как видим, это ничто иное, как йогическая медитация.

Чтобы полностью осознать бренность и временность тела, последователю предлагается наблюдать в течение нескольких дней разлагающийся труп. Подобная практика сохранилась и по сей день в некоторых школах тантрической йоги. В конце концов, ученик постигает временную природу тела, освобождается от его влияния и власти. Буддийские тексты утверждают, что успешный ученик в процессе этой практики овладевает сверхспособностями, которые помогут ему в дальнейшем совершенствовании:

«Когда такое созерцание тела практикуется, развивается, часто повторяется, становится привычкой, укрепляется, упрочивается и совершенствуется, последователь может ожидать десяти благословений:

1. Он подчиняет себе наслаждение и неудовлетворённость; он не позволяет неудовлетворённости овладеть собой; он побеждает её, как только она возникает.

2. Он подчиняет себе страх и тревогу; он не позволяет страху и тревоге овладеть собой; он побеждает их, как только они возникают.

3. Он переносит холод и жару, голод и жажду; ветер и солнце, атаки слепней, комаров и рептилий; он терпеливо выносит злую и враждебную речь, так же как и телесную боль, какой бы мучительной, болезненной, неприятной, невыносимой и опасной для жизни она ни была.

4. Он может без труда и усилий достигать четырех джхан, которые очищают ум и вознаграждают ощущением счастья даже здесь.

5. Он владеет различными "сверхъестественными способностями" 6. При помощи "божественного слуха, очищенного, превосходящего человеческий, он может слышать как божественные звуки, так и земные, как далекие, так и близкие.

7. При помощи ума он способен получать "знание сознания других существ.

8. Он способен получить "воспоминание о многих предыдущих рождениях"

9. При помощи "божественного зрения", очищенного и превосходящее человеческое, он способен видеть исчезновение и появление существ, низких и благородных, прекрасных и ужасных, счастливых и несчастных; он может воспринимать, как существа рождаются вновь в соответствии со своими поступками.

10. Он может, благодаря "прекращению страстей", придти к познанию на собственном опыте, даже в этой жизни, безупречного освобождения ума, освобождения через мудрость».

Последние шесть благословений являются "высшими знаниями". Первые пять из них являются земными и, следовательно, могут быть достигнуты мирянином, в то время как последнее является сверхземным и относится исключительно к Архату, или "праведнику".

Созерцание чувств практикуется так же, как и созерцание тела, с тем различием, что в данном случае объектом медитации служит уже не наше тело, а наши чувства. Ученик постигает мимолётность и временность чувств, их произвольность и управляемость. Конечным результатом практики является овладение своими чувствами, то есть контроль над ними. Когда садхака по своему желанию может вызвать любое человеческое чувство, и также его погасить, когда его нормальное состояние – это отсутствие всяких чувств, считается, что цель практики достигнута.

Созерцание ума более сложно, ибо если чувства можно контролировать с помощью разума, то чем же можно контролировать сам разум? Ученик практикуется в изучении своих мыслей, на первом этапе его учат не вмешиваться в их поток, наблюдая со стороны процесс их появления и угасания. В конце концов, поток мыслей прекратится сам собой, ум станет «пустым», то есть готовым воспринять новое знание непосредственно, минуя «фильтры» наших стереотипов. В одной из буддийских притч рассказывается, как однажды европеец попросил адепта дзэн-буддизма объяснить ему суть буддийского учения. Буддист взял кружку, наполненную чаем, и стал неторопливо наливать туда кипяток. Вскоре вода пролилась на стол, однако тот сделал вид, что не замечает этого. Не выдержав, европеец указал ему, что чашка уже полна.

– Так же, как и ваш ум, – последовал ответ. – Как я могу вложить в вас новые знания, если ваша голова полна знаний ваших? Прежде чем влить новое знание, нужно освободится от старого…

Удивительно, но точно также говорил и Христос, указывая, что «не наливают новое вино в старые мехи».

Созерцание «умственных качеств», собственно, заключается, собственно, в осознании и искоренении «пяти помех». Помехами этими являются чувственное желание, гнев, лень и сонливость, неугомонность и беспокойство ума, неуверенность. Далее последователь изучает и постигает понятия «материальности», «чувства», «восприятия», «умственных конструкций», «сознания». Постигая их суть, он находит истоки этих явлений, что приводит его к освобождению от их власти. И только пройдя эти ступени, ученик может постигнуть Четыре Благородных истины, изложенных ранее.

Правильное сосредоточение собственно, вбирает в себя все перечисленные выше виды сосредоточения. Это практика, которая учит самому процессу сосредоточения. Будда говорил о сосредоточении следующее: «Развивайте сосредоточение, поскольку тот, кто обладает сосредоточением, понимает явления в соответствии с их действительностью. А что это за явления? Возникновение и исчезновение материальности, чувств, восприятия, умственных конструкций и сознания».

И, наконец, две высшие ступени, которые поставлены Буддой первыми в описании Восьмеричного пути, это правильное понимание и правильное мышление.

Правильное понимание включает в себя, прежде всего, понимание сущности страдания, понимание происхождения страдания, понимание возможности прекращения страдания и понимание пути, ведущего к прекращению страдания. К этому присовокупляется знание о кармически целесообразных действиях и о действиях кармически нецелесообразных. В этом вопросе мнение буддистов практически сходится с христианским учением. Кармически нецелесообразным считается убийство, воровство, ложь, прелюбодеяние, грубость, невежество, пустословие.

Утверждается также, что садхаке необходимо избавится от следующих десяти привязанностей, или уз:

1. Иллюзии "Я";

2. Сомнения;

3. Привязанности к обрядам и ритуалам;

4. Чувственной жажды;

5. Недоброжелательности;

6. Жажды тонкоматериального существования;

7. Жажды нематериального существования;

8. Самомнения;

9. Неугомонности;

10. Неведения.

Существует два вида Восьмеричного пути. Один путь предназначается для мирян, он считается более мягким и длительным. Другой путь, – для продвинутых подвижников. Путь, предназначенный для мирян, не предполагает непременное достижение Просветления. Его цели несколько более приземлённые: сделать данное воплощение более чистым, накопить заслуги для другого, более подходящего для духовной практике воплощения. Мирской Восьмеричный путь предполагает различные виды жертвоприношений, благотворительность, добродетельную семейную жизнь и молитвы. Таким образом, мирянин накапливал «хорошую карму», и хоть считалось, что достигнуть Нирваны таким образом нельзя, но подобная добродетельная жизнь всё же считалась гораздо более близкой к истинному пути, чем обычная мирская жизнь. Путь же для продвинутых последователей буддизма был более труден и сложен. Если мирянину лишь предписывалось вести добродетельную жизнь, то член буддийской общины занимался зачастую суровой психологической практикой, подвергал себя значительным дисциплинарным ограничениям, должен был неуклонно совершенствовать свои мысли, свои чувства, подчиняя их своему контролю. Однако только этот путь, считалось, и мог привести непосредственно к растворению в Нирване.

И последняя ступенька, которую мы рассмотрим, это правильное мышление. Оно включает в себя: мышление, свободное от страсти, враждебности и жестокости. Наверное, обширные комментарии в данном случае не понадобятся. Действительно, разве можно делать правильные выводы, в пылу гнева, или же сгорая от страсти, или же стремясь причинить вред человеку? Стоит лишь добавить, что правильное мышление практикуется не само по себе, а комплексно с такими ступеньками, как правильное действие, правильное осознание и правильное понимание.

Таков Великий Восьмеричный путь, предложенный человечеству Буддой. Сам Будда не раз указывал на важность и прелесть этого пути, как на единственную дорогу, ведущую к Освобождению. Вот слова самого Будды о его открытии: «Свободен от боли и мучений этот путь, свободен от стенаний и страданий; это совершенный путь».

«Действительно, нет никакого другого пути, подобного этому по чистоте видения. Если вы последуете по нему, вы положите конец страданию».

«Прислушайтесь, потому что найдено Бессмертное. Я открыл, я изложил Истину. Раз я открыл её вам, действуйте! И эту высшую цель праведной жизни, ради которой сыны благородных семей справедливо покидают дома для бездомной жизни: её вы вскоре, в этой жизни, познаете для себя, достигнете, и овладеете ею».

Ночь сегодня была необычайно темна. Умный конь тихо шёл рядом, стараясь ступать как можно мягче. Сиддхартха волновался: вдруг кто-то увидит их? Ему так хотелось избежать прощаний, уйти тихо. Он сказал отцу, что решение его непреклонно, отец согласился с ним. Чего же ещё? Однако одно дело сказать это отцу, а другое – уйти, вырваться из цепких объятий Махапраджапати, Гопы, Ясодхиры. А как он сможет оторвать от своей шеи ручонки его любимого Рахулы, которого он любил больше жизни своей! Нет, уйти нужно ночью, незаметно, как тень.

Ловкое сильное тело царевича неясным пятном мелькало среди построек, и Чандака, его лучший друг, невольно залюбовался им. В действительности, Сиддхартха мог стать самым великим царём, о котором можно было мечтать: он силён, очень силён, но никогда не похваляется своей силой; он храбр, но не выставляет свою храбрость напоказ. Он мудр и очень много знает, но не кичится этим. Ну а такого красивого царя не сыщешь по всей Индии! И самое главное – Сиддхартха необыкновенно добр. У него золотое сердце. Уж на что добродетелен Шуддходана, все говорят это, но Чандака знал, что далеко отцу до своего сына. Царевич был готов отдать последнее, лишь бы тому, кто находился с ним, было хорошо. Его глубоко трогала любая боль, любая неприятность. Иной раз Чандака смеялся над своим другом и господином: разве можно, в самом деле, принимать мелкие неприятности так близко к сердцу? И что он сказал, этот мягкосердечный юноша? Что он ответил своему другу, своему верному слуге Чандаке? До самого гроба Чандака не забудет его слова. Он наклонился к земле, поднял оттуда маленькое пёрышко, подбросил его вверх и поймал на ладонь. Затем, с улыбкой глядя в глаза Чандаке, взял его руку в свою и опустил туда пёрышко. Чандака смутился: часто он просто не понимал Сиддхартху. Но тот лишь улыбнулся.


– Лёгкое, правда? Мы почти не чувствуем его.

Чандака пожал плечами. Он привык, что его друг часто говорит загадками. Он молча ждал объяснения.

– Но представь, что это пёрышко попадёт не на руку, а в глаз…

Чандака застыл, пытаясь понять. Да, да! Кажется, он начал понимать Сиддхартху. Да, может быть, это он огрубел, может быть, это все вокруг стали такими толстокожими, что не замечают боли там, где замечает её другой… Может быть, весь Сиддхартха – как глаз: он видит и чувствует там, где другие не увидят и не почувствуют ничего.

Ничего не сказал Чандака в ответ, но весь вечер думал над словами Сиддхартхи.

Тихий шорох прервал его размышления. Сиддхартха припал к земле, присев на колени. Кандхака, верный его конь, тотчас же застыл рядом. Нет, ничего. Сиддхартха облегчённо улыбнулся. Они снова стали пробираться к воротам. Там предстояло самое трудное: нужно было чем-то отвлечь стражу, а потом попробовать отворить тяжёлые запоры, ибо уже в течение нескольких лет Шуддходана приказывал запирать ворота на ночь, да и днём во дворец пропускали уже не всех… Сиддхартха знал, что это делается из-за него. Особенно отец боялся визита странников. Это было очевидно, ибо раньше дворец в Капилавасту полнился различными странствующими монахами, нищими тружениками и отшельники. Все знали, что во дворце Шуддходаны всегда можно получить щедрое подаяние, и поток святых людей не иссякал. Но за последние годы Сиддхартха не видел ни одного странника… Одно время он даже засомневался: а не перевелись ли они в Капилавасту? Однако причина была в другом: стража получила строгое предписание не пускать во дворец странников, дабы не нарушать покой царевича…

Вот они у самой дворцовой стены. Молодые сильные парни, коими были в эту пору Сиддхартха и его друг, могли легко перебраться через неё. Но как быть с лошадью? Чандака возьмёт себе коня в городе, но царевич никак не хотел расстаться со своим Кандхакой, служившим ему верой и правдой долгие годы. Решили, что царевич останется ждать в тени, пока Чандака не разведает, можно ли открыть ворота. Чандака кошкой скользнул в тень. Сиддхартха остался один.

И вновь его сердце наполнилось тоской. Он вспомнил лицо спящего сына, так безмятежно улыбающегося во сне… Он вспомнил губы Ясодхиры, её нежные объятия… Он вспомнил печальные глаза отца. Завтра у них будет горе… Как они переживут это? И это горе принесёт им он, он, который никогда, ни за что на свете не допустил бы, чтобы хоть одна слезинка упала с ресниц любимых им людей… Такова ирония богов… Но ведь как можно остаться, как можно дальше жечь эту жизнь, когда конец заранее известен? Он уже видит старость своего отца, но ему придётся увидеть и старость его любимых жён, их увядание, свою старость… Ему придётся перенести ещё много смертей, каждая их которых будет рвать его сердце калёной стрелой… Он просто не может покорно ждать этого. Это не в его силах. Он должен найти средство победить страдание, или же погибнуть молодым, в расцвете сил, не познав позорной немощи старости. Он должен уйти, уйти, пока не поздно. Пока есть решимость и силы. Пока ещё разум не оставил его…

Чандака вернулся быстрее, чем он рассчитывал.

– Идём! – возбуждённо шептал он, – Ворота открыты! Стража забыла закрыть ворота!

Царевич глубоко вздохнул. Вот он – знак. Значит, надо идти. Сами боги указывают ему путь. И он должен слушаться их.

Следуя Восьмеричному пути, буддист обретает Просветление. Но нелёгок Восьмеричный путь. Сам Будда старался не концентрировать внимание практикующих на его трудностях, указывая более на прелести этого пути, на ту великую цель, к которой он ведёт. Приспосабливая буддийское учение к реалиям повседневной жизни, где только возможно, он, однако, указывал, что достижение Нирваны для мирянина сопряжено с огромными трудностями, что путь монаха более эффективен. Однако и для человека, покинувшего мир ради достижения Просветления, процесс религиозного служения вовсе не усеян розами. Однако те достижения, которые он обретает на этом пути, должны, по мнению Будды, значительно перевешивать те трудности, с которыми он сталкивается на своём жизненном пути.

«Представьте, что домохозяин, или его сын, или кто-либо, переродившийся в благородной семье, слышит Дхамму; и, услышав Дхамму, он обретает веру в Татхагату. И, наполненный этой верой, он думает: "Стеснительна жизнь домохозяина, как грязная дорога; а бездомная жизнь – как чистый воздух. Нелегко, живя дома, практиковать праведную жизнь, всецело правильную, всецело чистую, как полированная раковина. Что, если я сбрею волосы и бороду, надену желтые накидки, и, оставив дом, буду странствовать бездомным?" И через некоторое время, отказавшись от малого достатка или отказавшись от большого достатка, отказавшись от малого круга родственников или отказавшись от большого круга родственников, он сбривает волосы и бороду, надевает желтые накидки, и, оставив дом, странствует бездомным.

Оставив, таким образом, мир, он следует монашеским правилам. Он избегает убийства живых существ и воздерживается от этого. Без палки и без меча, добросовестный, великодушный, сострадательный, он желает благополучия всем живым существам. Он избегает воровства и воздерживается брать то, что ему не дано. Он берёт только то, что дано, ожидая, пока оно будет дано; и живёт с честным и чистым сердцем. Он избегает распутства, живя целомудренно, в уединении, сторонясь всеобщего обычая совокупления. Он избегает лжи и воздерживается от неё. Он говорит истину, предан истине, надёжный, заслуживающий доверия, не вводящий людей в заблуждение. Он избегает сплетен и воздерживается от них. То, что услышал здесь, он не повторяет там, чтобы не стать причиной распрей там; то, что услышал там, он не повторяет здесь, чтобы не стать причиной распрей здесь. Таким образом, он объединяет то, что разъединено, а то, что объединено, он поддерживает; согласие радует его, он восхищён и радуется в согласии; и согласие он распространяет своими словами. Он избегает грубой речи и воздерживается от неё. Его слова умиротворяют, приятны для слуха, они наполнены любовью и направлены к сердцу, они вежливы, дружелюбны и приятны для многих. Он избегает пустословия и воздерживается от него. Он говорит своевременно, в соответствии с фактами, говорит то, что полезно, в соответствии с Дхаммой и Винаей; его речь подобна сокровищу, произносится тогда, когда это необходимо, сопровождается аргументами, выдержана и наполнена смыслом.

Он принимает пищу только один раз в день, воздерживается от пищи вечером, не ест во внеурочное время. Он воздерживается от танцев, песен и посещения представлений; воздерживается от принятия цветов, благовоний, притираний, а также украшений и нарядов. Он воздерживается от высоких и мягких кроватей. Он воздерживается от принятия золота и серебра. Он воздерживается от принятия сырого зерна, сырого мяса, женщин и девушек, рабов и рабынь, или коз, овец, птиц, свиней, слонов, коров или лошадей, или земли и имущества. Он воздерживается от выполнения обязанностей посыльного или курьера. Он воздерживается от покупки и продажи вещей. Он воздерживается от использования поддельных металлов, мер и весов. Он воздерживается от извилистых путей взяточничества, обмана и мошенничества. Он воздерживается от калечения, казнения, пленения, нападения, грабежа и насилия.

Он довольствуется накидкой, защищающей его тело, и чашей для подаяний, с помощью которой он поддерживает свое существование. Куда бы он ни пошёл, он обеспечивает себя при помощи этих двух вещей, подобно крылатой птице, несущей с собой в полёте свои крылья. Одаренный этой благородной "группой добродетели" он чувствует в своём сердце безупречное счастье».

Так описывает буддийскую практику сам основатель этого учения. Не проповедуя в открытую отшельничество, он, тем не менее, убеждает, что для настоящей практики она необходима. Всеми силами пытаясь помочь мирянам улучшить их жизнь, он признаёт, что мирская жизнь лишь отвлекает от Истинного Пути, что мирянин помимо своей воли вынужден накапливать карму, которая заставит его перерождаться ещё не раз.

Однако и монашеская жизнь не является панацеей. Не каждый монах достигнет Нирваны. Ибо Восьмеричный путь суров, и даже жесток. Он не прощает ошибок, ибо прощение – удел личности, но не безличного закона. Для кармы все равны, и закон кармы не знает исключений. И нет никаких помощников на пути, ибо и боги также подчинены карме. А идею единого бога, Бога – Творца Будда отвергал. Себя не считая богом, но лишь Просветлённым, он не допускал и существование личного Творца, или Ишвары, который управлял бы всей сотворённой вселенной: «Кто сотворил наши жизни? Разве это Ишвара, личный творец? Если бы Ишвары бал творцом, то все живущие существа должны были бы молча подчиниться мощи сотворившего их. Они были бы как сосуды, сделанные рукой горшечника. Если бы это было так, то каким образом явилась бы возможность применять добродетель? Если бы мир был сотворён Ишварой, то в нём не должно было бы существовать ни горя, ни бедствий, ни греха, ибо как чистые, так и нечистые деяния должны были бы от него. Если же нет, то должна существовать другая причина, кроме него, и тогда он не будет Самосущим. Итак, вы видите, что мысль об Ишваре опрокинута». Исходя из не существования личного Творца, Будда отрицал и необходимость в поклонении ему: «Если существует Бог, какую надежду можешь ты писать умилостивить его гимнами и поклонами? Поступки, совершённые тобою, есть поступки этого высшего существа… Если Бог делает и всё то, что худо, какую заслугу ты видишь в нём для твоего почитания? Если, ненавидя зло, он не способен выявить зло, то нелепо говорить, что всё сущее творение Бога. Мощь Бога должна быть основана на законе или же быть подчинена другой причине. В первом случае она является средством закона, во втором мы должны назвать её рабством, а не владычеством».

Доводы действительно очень убедительны. Однако, как же решает этот вопрос христианство? Ведь стержнем этой религии является вера как раз в единого Бога-Творца, что и провозглашается Христом в его первейшей заповеди.

А подобную проблему христианские богословы решают следующим образом: Творец вселенной, единый и Всемогущий Бог создал сей мир и человека, создал их отдельными существами, со своей волей, своими чувствами и своим мышлением. Он постановил законы природы, управляющие органической жизнью и различными явлениями на Земле. Однако, несмотря на то, что всё сущее есть творение Бога, однако ни Природа, ни люди не являются частицами самого Бога. Человек лишь создан Творцом «по образу и подобию своему», однако если в индуизме человек признаётся частью Брахмы, ибо Брахма есть всё и он находится всюду, то в христианстве творения не являются частью Творца, они являются именно его творениями. Поэтому человек обладает возможностью самостоятельно мыслить, чувствовать, действовать. Оттого в мире и имеется зло. Плохо это или хорошо, но Творец создал свои творения такими, и они обладает свободой воли. Что касается всемогущества Бога, то оно признаются христианами в полном объёме: однако это всемогущество не означает, что Бог должен вмешиваться в дела своих творений. Однако примерами этого вмешательства полон как Ветхий, так и Новый заветы, что доказывает, что всемогущество Божие есть факт, и что для Бога в действительности не может быть препятствий. Присутствие же в мире зла лишь подтверждает наличие свободы воли человека, тот великий дар, полученный им из рук Творца, и до конца ещё не осознанный человечеством. В самом деле: разве можно было бы говорить о какой-то свободе воли, свободе выбора, если бы возможности этого выбора не существовало бы в природе… Выбор между сиюминутным и вечным, чем, собственно, и является выбор между Добром и Злом, и есть та единственная свобода, которой наделён человек. Уничтожив зло, Творец бы уничтожил и саму возможность выбирать.

Что касается поклонения Богу, то думаю, теперь становится понятным, почему христиане поклоняются Богу. Творение должно помнить о Творце, должно свершить свой выбор. Каковы бы ни были причины сотворения сего мира и человека, Творец неком непостижимым образом заинтересован в человеке, однако многократно более человек заинтересован в своём Создателе. И попытки познать Его, чтить Его и заручится Его помощью вовсе не кажутся нелепыми.

Однако давайте не будем забывать, что буддийское учение появилось за полтысячи лет до учения христианского. Давайте помнить, что представления индусов об Ишваре и представления христиан и Создателе – совершенно различные представления. Кто знает, что сказал бы Просветлённый, доведись ему услышать слово Христово…

Мы не можем этого знать. Мы всего лишь люди.

Культурное наследие буддизма.

Дворец остался далеко позади. Уехал и верный Чандака, любимый товарищ, с которым они играли с самого детства. Он остался один. Сиддхартха чувствовал, что обрёл свободу, подобную свободе птиц, во множестве паривших над его дворцом, однако в то же время в его сердце поселилась некая светлая грусть, чувство утраты.

Но радость свободы была сильнее. Уже здесь, вдалеке от дворца, его друг стал уговаривать его вернуться. Сиддхартха понимал его: тогда, когда они бежали, думать о том, что они делают, не было времени. И только в ночной тишине, окружённый шёпотом деревьев и криками обезьян, Чандака осознал, что царевич покинул мир. Сиддхартхе больно было вспоминать, как молил его товарищ переменить мнение, какие доводы приводил. Но всё это он передумал уже ранее. Решение его было непреклонно. И его друг знал это, ибо он, как никто другой, изучил характер Сиддхартхи. Иногда царевич становился непреклонен, как скала.

Сиддхартха ещё раз глубоко вздохнул, нашёл себе уютное местечко под корнями огромного баньяна, расстелил там свою накидку и прилёг, утомлённый событиями прошедшего дня. Вскоре он спал крепким сном праведника.

Буддизм трудно однозначно назвать религией. Религия, в общем, подразумевает веру и наличие Бога. Однако буддизм отвергает и то, и другие. Будда не призывал верить, он призывал полагаться на собственный разум. Будда отрицал личного Творца, и в этом отношении буддизм также далёк от традиционных религий. Так что же это? Учение, философия, система самосовершенствования, языческий культ? Наверное, буддизм вмещает в себя всё. Конечно, буддизм является религией. Это ярко видно хотя бы ритуалам самой распространённой на сегодняшний день школе буддизма, как Махаяне. Элемент веры там действительно силён, а сам Будда обожествляется, вопреки самому его учению. Однако это не только религия. Многие концепции, почерпнутые западными философами, взяты как раз из буддийских положений. Буддизму же обязана своим рождением и западная теософия – направление, возникшее на стыке мистики, религии и попыток объяснить необычные явления научным путём. Как уже упоминалось ранее, многие буддийские положения нашли своё подтверждение в науке. Так, буддийская аура, или свечение вокруг тела, уже изучена в институтах Лондона, Берлина и США. Московский профессор Юревич опытным путём доказал существование человеческого излучения, которое оказалось гораздо тоньше, чем рентгеновское. Результаты своих исследований он предложил на Международном психологическом конгрессе в Копенгагене.

Даже теория кармы находит своё подтверждение в современной этнографии, указывающий на наследование каждым последующим поколением отличительных особенностей своих предшественников.

А уж для психологии буддийские техники работы с сознанием – настоящий клад. Ведь буддистам с древнейших времён известны такие явления, как внушение и гипноз, «открытые» на Западе всего несколько столетий назад…

Буддизм располагает обширнейшей литературой, представленной сутрами, канонами, джатаками, легендами и коанами. В буддийской литературе можно встретить труды самых различных направлений: это и философские писания, и сказочные предания, и практические рекомендации по всем сферам жизни, и медицинские указания, и инструкции по различным системам психотренинга. Наиболее почитаемые буддистами источники – это собрания афоризмов самого Будды, называемые Сутта-питакой, сборник уложений буддийской жизни, названный Виная-питакой, и Абхидхарма-питака, предлагающая космологическую модель мира в видении буддистов. Весьма почитаемы также несколько основополагающих сутр, называемых Ваджраччхедика-праджняпарамита сутра, или «Алмазная сутра», Сутра сердца Праджняпарамиты и Махаяна Шраддхотпада шастра, или «Трактат о пребуждении веры в Махаяну».

Замечательна мифология буддизма. Будда отвергал Бога, как личного Творца, но никогда не выступал против богов в принципе. Более того, он не запрещал молится иным богам, отмечая, однако, что большой пользы для обретения просветления это занятие не принесёт. Да, боги могут помочь в нашей земной жизни, возможно, их содействие поможет получить лучшее рождение в следующей, но не более того. Не случайно во многих буддийских легендах сами боги слушали учение Будды. Чтобы постигнуть великий Восьмеричный путь спасения.

Огромное количество богов Индии, существовавший в мифологии индусов до Будды, перешло и в буддийский пантеон. Почётное место занял создатель вселенной, верховный бог Брахма; весьма почитаем и по сей день громовержец Индра; и любимый всеми весенний бог Вишну; и получеловек-полуслон Ганеш. Ещё больше почитается различных полугобов и небесных обитателей. А уж количество демонов и вовсе не передаётся исчислению. Вообще, представления буддистов об аде, навеяны, видимо, самыми страшными ночными кошмарами. Во многих буддийских монастырях подвалы и многие помещения расписаны фресками, изображающими подземных адских чудовищ. Некоторые из них настолько страшны, что даже крепкие нервами буддийские монахи избегают смотреть на эти злобные страшные рожи; Александр Мень в своей «Проповеди Гаутамы Будды» описывал случай, когда настоятель такого монастыря сошёл с ума. Да и буддийские сказания часто живописуют страшные муки и кошмарных тварей, которые поджидают грешников на том свете. Как это сообразуется с теорией перевоплощений, не совсем понятно, однако многие буддийские школы утверждают, что кроме человеческого воплощения, душа умершего может переродится в мире духов или же в мире демонов, который, собственно, и называется адом. Ну, уж про рождение в шкуре животного и говорить не стоит. Об этом пел некогда и Владимир Высоцкий в своей песенке об индийской культуре.

Между прочим, включение в буддийский пантеон традиционных богов характерно не только для Индии, но и для других стран, где буддизм существенно распространился. Так, например, в Японии одним из буддийских богов стал воинственный Хатиман.

Кроме мифических существ и богов, в буддийский пантеон включались и вполне реальные лица. Правда, канонизировав их, буддисты немного «подправили» героям биографии, придав историческим деятелям мифические черты. Так, например, монголы канонизировали Чингизхана, соединив в его лице черты легендарного завоевателя и шаманского божества. В Тибете в буддийский пантеон включены реальные исторические лица Падмасаммбхава и Цзонхава, проповедники буддизма, основатели буддийских школ.

Даже животные удосужились попасть в один ряд с буддийскими святыми. Всем, видимо, известен древний индийский культ Нагов, или кобр. Буддисты также чрезвычайно почитают этот вид змей. Согласно легенде, когда Будда медитировал под деревом Бодхи, чтобы укрыть его от непогоды, над ним распустил свой капюшон сам царь Нагараджа. Очень почитаемы буддистами и газели, также благодаря древней легенде, гласящей, что именно газели стали первыми слушателями Будды, обрядшего Просветление. Ид других сявщанных животных почитаем белый слон, символ победителя. Кроме этого почитают черепаху, павлину, льва, коня и быка.

Не забыли буддисты и растения. Самым почитаемым деревом, конечно, считается дерево Бодхи, в тени которого Будда обрёл просветление. Ну, а кто не слышал о лотосе? Даже в первейшей мантре буддизма – Ом Мани Падме Хум – «Ом, ты сокровище на лотосе» – упоминается этот прекрасный цветок, символ чистоты и красоты. Не раз Будда приводил цветок лотоса в качестве примера духовной чистоты: «Подобно цветку лотоса, который растёт в воде, но лепестки которого не смачиваются ей, вы должны жить в мире, но не проникаться влияниями этого мира».

Что касается общебуддийского пантеона, то он выглядит примерно так. Самую высокую ступеньку занимают Будды, или достигшие Нирваны. Это не боги, ибо ранее Будды были живыми существами (и вовсе не обязательно только человеческими). Однако Будды по своим возможностям подобны богам: они обладают бессмертием, могут управлять материей по своему усмотрению, всеведущи и могут своим влиянием воздействовать на наш бренный мир. Буддисты говорят, что Будды превосходят богов, и боги даже завидуют этим Просветлённым. Будда Шакьямуни – это лишь один из множества Будд, и его особое место в истории человечества объясняется только тем, что он первый принёс Учение на землю. Кроме Шакъямуни, буддистами особо почитается будущий Будда – Майтрейя, завещанный Гаутамой. Это «завещание» перекликается с заветом Христа о Втором Пришествии. Кроме Шакъямуни и Майтрейи, особыми Буддами являются Будды созерцания Вайрочана, Акшобхья, Ратнасамбхава, Амитабха, Амогасиддхи. Однако, прежде чем стать буддой, нужно было пройти путь бодхисаттвы, или «существа, стремящегося к просветлению». По преданию, Гаутама перерождался в состоянии Бодхисаттвы 550 раз, прежде чем стал Буддой Шакьямуни. Число Бодхисаттв бесконечно. Чтобы стать буддой, Бодхисаттва практикует шесть «совершенств», или парамит: щедрость, нравственность, терпеливость, мужественность, способность к созерцанию, мудрость. Наиболее почитаемыми бодхисаттвами считаются Авалокитешвара, олицетворение сострадания, Манджуршри, пример мудрости, Ваджрапати, искореняющий невежество.

Ниже Бодхисаттв находятся архаты и пратьекабудды. Архат, или «достойный», это человек, уже при жизни достигший совершенства в духовном развитии. В учении «Малой колесницы», или хинаяне, особенно почитаются 16 архатов, первых учеников Будды. В махаяне, или «Большой колеснице», их 18. Хотя и архаты, и пратьекабудда более характерны именно для хинаяны, где они весьма почитаются. Пратьекабудда – это тот, кто достиг просветления. Практически он равен Будде, и его несколько менее высокое положение в пантеоне объясняется тем, что в отличие от будды, пратьекабудда не занимается проповедью учения. Он остановился на том, что спас самого себя, естественно, что и почитается он гораздо менее.

Буддийское искусство развивается по сей день и в самых различных формах. Это и храмовое зодчество, и иконография, и скульптура, и живопись. Скульптуры Будда и различных Бодхисаттв известны всему миру. Они ваялись из камня, бронзы, золота, меди, дерева. Самая громадная скульптура Будда находится в современном Афганистане. В высоту каменный Будда достигает 54 метров! Статуя эта очень древняя, предполагают, что строили ей в первом столетии нашей эры. Некогда тут проходили пути буддийских миссионеров, ради которых был построен монастырь. Во время нашествия монголов в 1222 году монастырь разрушили, однако разрушить громадную статую не смогли. Статуя благополучно дожила до конца XX столетия, однако на с наступлением нового тысячелетия это бесценное произведение искусства было разрушено талибскими варварами.

Другая гигантская статуя, находящаяся в Японии, намного уступает афганской: её высота «всего» 16 метров. Правда, она полностью сохранилась. Изображает она не Шакьямуни, а Вайрочану, или, по-японски, Даймити. Между прочим, самая многочисленная скульптура на земном шаре, – это статуи Будды. Этот факт говорит сам за себя…

Утренняя свежесть разбудила царевича. Он проснулся с ликованием в сердце – сегодня – первый день его вступления на путь отшельника. Теперь он будет трудится ради единственной цели, ради познания истины, ради спасения всего человечества от страданий. И он найдёт путь, он в этом не сомневался. Ведь он силён и молод, он умён, он терпелив. Он сможет!

С сегодняшнего дня он не царский сын. Он уже не Сиддхартха. Он – один из нищих тружеников, и он будет постигать высшее знание. Сиддхартха весело рассмеялся. Чтобы размять мышцы, он упруго потянулся, прогибаясь к встающему солнышку. Великий Сурья шлёт ему свои лучи. И сегодня его тепло даёт неизвестное ранее блаженство, какого он никогда не испытывал во дворце. Он один! Он свободен! Свобода – это прекрасно.

Ещё семь дней Сиддхартха наслаждался свободой. Семь дней он избегал встречаться с другими отшельниками. Семь дней он праздновал своё освобождение – освобождение от мирских забот. Он жадно, полной грудью пил жизнь, пил радость, которую давал ему влажный тёплый лес, солнечные лучи, прекрасные птицы, будящие его своим чудесным пением каждое утро… Эта жизнь казалась счастьем. Может быть, любой другой релил бы, что именно сейчас он достиг Освобождения.

Но не Сиддхартха. Первые восторги прошли. Пища, взятая им из дворца, закончилась. Находить пищу в лесу его никто не учил, а питаться подаянием было так непривычно. Да и кто подаст ему, цветущему благородному юноше в роскошных одеждах! Разве поход он на бродячего монаха или отшельника? Действительно, разве за тем он бросил дворец, чтобы наслаждаться свободой? Нет, нужно было искать истинное учение, а не предаваться безмятежной радости. И для начала неплохо было бы найти подходящую одежду.

Дело это оказалось несложным, и уже днём Сиддхартха, прогуливаясь по лесу, увидел охотника, который неторопливо направлялся в сторону селения. Неслышной походкой он догнал его и положил руку на плечо.

Охотник резко обернулся:

– Ух ты… О, благородный юноша! Я даже не услышал, как вы подошли. Я вот охотился здесь, но сегодня неудачный день, иду вот с пустыми руками…

Сиддхартха улыбнулся. Некогда даже Чандака не мог расслышать его шагов, и он всегда выходил победителем, когда они играли в прятки. Это было так давно…

– Я не хотел вас напугать… Я просто отшельник, недавно покинул мир, и теперь хочу спросить дорогу.

В глазах охотника промелькнула озорная искорка:

– Отшельник? Я бы сказал, знатный отшельник. Простите меня, однако я первый раз вижу отшельника, который одевался бы, как раджа.

Сиддхартха смутился. Его щёки порозовели, и даже охотник залюбовался им в эту минуту.

– Это верно… Я же говорю – я недавно покинул мир. У меня нет даже подходящей одежды. Вот я и остановил вас – может быть, вы сможете помочь мне? Здесь я никого не знаю.

Охотник оценивающе осмотрел одежду странного юноши. В самом деле, помочь можно. Тем более, что за такие одеяния можно выручить намного больше, чем он заработает за неделю успешной охоты.

– Охотно помогу вам, благородный юноша. Берите мою одежду – отшельники тоже одеваются так. Тем более что мы почти одного роста, так что она должна быть впору.

Сиддхартха весело рассмеялся и стал раздеваться. Как хорошо всё получилось! Пусть этот человек тоже радуется, может быть, он никогда не носил богатых одежд. Ему же они ни к чему. Вот только плащ, царский жёлтый плащ он оставит себе. Святые подвижники носят жёлтые одеяния, и когда он тоже постигнет истину, он наденет этот плащ.

Охотник грустно посмотрел на шитый золотом плащ, с которым, по всей видимости, юноша не собирался раставаться, но утешил себя мыслью, что и так сегодня он здорово поохотился: этот юноша, по всей видимости, является сыном радхи Шуддходаны, сбежавшим из дворца. Так что сегодня он не только заполучил царские одеяния, но и заработает благодарность Шуддходаны, сообщив ему новости о его сыне. В любом случае он не в проигрыше…

Сиддхартха же поблагодарил охотника, и вновь обратился к нему с просьбой:

– Скажи, любезный, а не найдётся ли у тебя острого ножа? Мои волосы слишком длинны для отшельника, я хотел бы обрезать их…

Какой же охотник оставит свой нож дома… Нож нашёлся: прекрасный кинжал, простой, но острый, как лезвие. Захватив ладонью волосы юноши, охотник застыл, сожалея, что такие прекрасные пряди, рассыпанные по плечам царского сына, придётся отрезать. Ведь отросли же они не за один год… Но человек он был простой, отказывать в просьбах не привык. Сиддхартха лишь невольно повёл плечами, услышав за своей спиной режущий звук; и тут его голова стала лёгкой, как птичье перо. Тяжёлые пряди упали на землю, и ему пришлось наклонится, чтобы поднять их. Негоже оставлять волосы на дороге. Вечером, когда он разведёт костёр, он сожжёт их на огне. Теперь он был настоящим подвижником: нищим и остриженным. Оставалось лишь найти учителя, который наставил бы его в истинном пути.

Последняя ночь, проведенная им в одиночестве. Он принял решение: завтра он покинет леса Кусинагары и направится к Раджагрихе, славной своими святыми традициями. Именно там собираются самые святые люди Индии. Именно там легче всего найти себе учителя. Там он встретит таких же отшельников, как он. И уж вместе они точно постигнут Истину.

Самым важным культурным наследием буддизма, конечно, является само буддийское учение, его моральные заповеди, нормы, призыв к совершенствованию. В материальном виде это сохранилось в буддийских сутрах и канонах. А из всех писаний буддисты превыше всего почитают Ваджрачхеддику Праджняпарамиту сутру, которая больше известна европейцам под названием «Алмазной сутры».

Написано это произведение, вероятно, в конце III – начале IV века до н. э. Впрочем, некоторые исследователи доказывают, что дата написания этой сутры как минимум на столетие более ранняя. Чем же знаменита «Алмазная сутра»? Прежде всего, тем, что в этом произведении в предельно сжатой форме объясняется практически всё буддийское учение. Написана сутра в виде проповеди самого Будда во время пребывания его в роще Джетавана. Сама же проповедь представлена диалогом между Буддой и его учеником Субхути, которому Совершенный объясняет глубины учения. Согласно «Алмазной сутре», основные положения, изложенные Буддой своему ученику, следующие:

– никаких «дхарм» на самом деле не существует Они – такая же иллюзия, как и те объекты материального мира, которые они образуют;

– то, что мы называем реальным миром, есть лишь ментальные конструкции, которые существуют лишь в воображении индивида и не являют собой реальность;

– лишь бодхисаттва сознаёт иллюзорность мира, и лишь он может послужить спасению всех живых существ. Однако на самом деле спасти никого нельзя, так как само представление о наличие каких-либо индивидуальных существ – это лишь плод ложно направленного ума. Таким образом, сансара, или материальный мир, и Нирвана тождественны;


– так как нет ни существ, ни мира, то и понятие «Будда» не имеет смысла, по крайней мере, того, какой вкладывают в него обычно. Будда – это не просветлённый человек, а истинная реальность, как она есть.

Учение Праджняпарамиты понять нелегко. Вообще, более поздние буддийские доктрины достаточно сложны для понимания неподготовленным человеком. Не зря буддизм называют самой интеллектуальной религией – чтобы разобраться в тонкостях учения, нужно действительно приложить немалые интеллектуальные усилия. Однако «Алмазная сутра» ещё не самое сложное произведение. Если взять, к примеру, «Трактат пробуждения веры в Махаяну», то я бы не рекомендовал браться за его изучение самостоятельно. Хотя в начале произведения Ашвогхоша, которому приписывают авторство трактата (до нас дошли лишь китайские варианты этого произведения, индийских же подобных текстов не обнаружено) и утверждает, что это произведение написано именно для того, чтобы простым языком изложить суть учения Махаяны. Он пишет, что во времена Будды не было необходимости писать какие либо трактаты, ибо «когда он проповедовал, будучи наипревосходнейшим по облику, уму и деяниям, все люди независимо от различий между ними слышали его совершенный голос и всё понимали». Теперь же, когда Будда ушёл, рассчитывать людям приходится только на свои силы и на свой разум, поэтому-то и написан данный трактат.

Кроме этого, автор указывает ещё восемь причин создания данного произведения. Поясняя первую причину, утверждается, что трактат создан не ради мирской славы, а ради желания освободить все живые существа от страданий; второй причиной является желание разъяснить учение Будды во всей его полноте и чистоте; третья причина вытекает из второй и заключается в стремлении указать верный путь к спасению – путь Махаяны; четвёртая – в укреплении сознания тех, чьи «благие корни слабы и не крепки»; пятой причиной автор ставит желание показать правильный метод избавления от дурной кармы; шестой – предложить путь избавления от заблуждения и научить правильному созерцанию; седьмой – показать методику сосредоточенного памятования и, наконец, восьмой – показать пользу изучения данного трактата, указывающего путь к просветлению.

Несмотря на столь благие мотивы, нужно признать, что высказывания самого Будды гораздо более понятны и прозрачны, чем писания его учеников. Для примера возьмём лишь одно место, где автор трактата объясняет свойства чистой мудрости: «Чистая мудрость. Благодаря силе следов, опирающихся на Дхарму, можно исполнять все виды практики, достичь совершенства в искусных методах и по причине этого разрушить свойства гармонически сочетающего сознания, уничтожить свойства исчезновения и непрерывной деятельности сознания и выявить в собственной природе Тело Дхармы, вследствие чего мудрость станет истинной и чистой». Достаточно просто, не так ли? Особенно для человека, не знакомого с основами буддийского мировосприятия. А ведь одной из причин написания трактата указывается укрепление веры тех, «чьи корни ещё слабы и не крепки». В этом отношении последователи христианства и ислама находятся в привилегированном положении. Христианские притчи, как и мусульманские загадки, вовсе не так сложны для понимания, как буддийские сутры. Да и сам Христос неоднократно утверждал, что его учение трудно понять разумом, но понимать нужно сердцем. Именно поэтому для интеллектуалов зачастую большей прелестью обладают восточные религии, объясняющие всё и обладающие наукоподобной терминологией, чем простые христианские поучения, зачастую идущие под лозунгом «верую, ибо нелепо». Видимо, именно по этой причине Иисус, измученный приставаниями книжников и мудрецов, в сердцах воскликнул – Истинно говорю вам! Отниму сие знание у мудрых и отдам младенцам! Ну, уж видимо, не потому, что проповедник всепрощения решил наказать рационалов. Скорее, это просто констатация того факта, что зачастую мы пытаемся понять то, чего разумом понять невозможно, где он просто мешает, ибо не в силах сделать верные выводы (а Божественное – это превыше любого разума), он делает выводы свои, «разумные», которые в любом случае подменяют знание, данное свыше, сворачивая человека с истинного пути. Всё-таки религия и наука – вещи разные, и не стоит их смешивать. Наука – это дисциплина, изучающая видимое, то, что можно постигнуть разумом. Религия постигает то, чего разумом объять нельзя. Именно поэтому буддизм нельзя назвать религией в полном смысле. Это религия, которая возводит себе опору на человеческом разуме, а значит, это не столько религия, сколько философия. Не зря же огромное количество философских школ брали многие идеи именно из буддийских доктрин, по-своему интерпретируя их. Однако направлений, которые бы использовали в своих учениях христианский подход, гораздо меньше.

Христианское учение едино. Христос одинаково проповедовал для всех, ибо считал, что его учение может постичь любой, независимо от его склада ума и способностей. Будда же поступал иначе: это видно не только по его афоризмам, обращённым к разным группам людей, но и по сутрам, ориентированным на различные аудитории. Так, например, «Алмазная сутра» или «Сутра сердца Праджняпарамиты» – произведения, написанные, несомненно, для людей с достаточно прочными буддийскими воззрениями, прошедшими определённую буддийскую школу. В то же время «Назидание Сигале» из Свода Долгих сутр ориентирована, в первую очередь, на мирян, вовсе не знакомых с основами буддийского учения. Поэтому в ней нет проповеди учения как таковой, однако даны некоторые указания, которым должен следовать мирянин, если он стремится жить праведной (в буддийском понимании) жизнью.

Буддийское учение многослойно. Глубины его могут постичь немногие, однако, самих буддистов – сотни миллионов. Для большинства понимание основных сутр слишком сложно, и их практика более проста: они поклоняются Будде как богу, просят его о милости, (в японской буддийской традиции существует даже специальное руководство – Сайтё, или «Обращение к Будде с просьбами», где как раз и содержатся указания для мирян), занимаются благотворительностью и ходят в буддийские храмы для совместных богослужений. Впрочем, точно так же, как поступают верующие всех концессий. Далеко не всем мусульманам суждено стать суфиями либо имамами, однако дружно молится на восходе и закате солнца могут все. И в христианской традиции обычные верующие не слишком-то вникают в суть учения, предпочитая просто ходить в церковь и ставить свечки, не утруждая себя осмыслением нехитрых проповедей священников. Однако повторюсь: только в буддизме просматривается чёткая грань между различными уровнями понимания учения. Только в буддизме отношение к различным понятиям может меняться в диаметрально противоположную сторону, согласно духовному росту практикующего. Так, для новичка понятие «дхарм» является откровением; более продвинутый буддист скажет: дхармы есть всё. Но буддист, достигший истинного понимания учения, с улыбкой поведает, что дхарм не существует вовсе…

В христианском учении первоначальные понятия не меняют свой смысл, но по мере познания, по мере духовного роста христианин открывает новые, неведомые ранее грани известного. Процесс этот не менее захватывающ, чем буддийский процесс познания.

Сиддхартха был очарован Раджагрихой. Прекрасный город, многолюдный и красивый, был полон искателей истины. Сама атмосфера Раджагрихи была необычайной: как будто в самом воздухе витал дух святости. Многочисленные отшельники, йоги, различные гуру и мудрые созерцатели встречались на улицах города так же часто, как прекрасные девушки в чертогах дворца Капилавасту. Сиддхартха терялся: к кому же примкнуть? Учений было такое множество, и каждое казалось лучше предыдущего. Сиддхартха старался успеть услышать проповеди самых разных учителей, узнать о самых различных направлениях. Он наблюдал за самыми различными отшельниками, и процесс этот казался бесконечным. Сколько разных учений! И как они различаются между собой! И даже исключают друг друга… Однако Сиддхартха не походил на тех наивных искателей, которые мечутся между различными учителями, не имея решимости или ума выбрать что-то одно. Сиддхартха знал, чего он хочет. Он искал путь освобождения от страданий, и только тот, кто освободился от них, может стать его учителем.

Этот отшельник сразу бросился в глаза Сиддхартхе. Никогда ранее царевич не видел такого презрения к страданиям, такого нечеловеческого терпения, такой силы духа. Не было никаких сомнений, что этот человек – святой, что он победил страдание. Никогда Сиддхартха не был нерешительным, но теперь, когда он принял решение подойти к Учителю, он смешался. Ведь от решения этого человека зависит, сможет ли он достигнуть цели своей жизни. Может быть, он скажет «нет». Что тогда? Искать другого учителя? Но Сиддхартха уже отошёл от первоначального восторга, более прохладно смотрел на отшельников, наводнивших Раджагриху, и теперь ясно видел многие изъяны в их учениях. И только этот человек, святой Арата Калама внушил ему уважение. Сиддхартха глубоко вдохнул, медленно выпустил воздух сквозь прикрытые губы, и шагнул вперёд.

– Учитель! Преклоняюсь перед тобой. Твои проповеди поразили мой разум. Твоя праведность восхитила моё сердце. Я счастлив уже тем, что увидел такого человека. И лишь одна мысль могла бы сделать меня ещё счастливее: что святой Арата возьмёт меня, недостойного, в ученики. Воистину, в таком случае я был бы счастливее любого смертного…

Арата взглянул на красивого статного юношу, склонившегося перед ним. Даже простая одежда отшельника не могла скрыть его благородное происхождение. Но не это удивило отшельника. Благо, немало благородных юношей стремятся покорить свою плоть в рядах отшельников. Но ни у кого из них Арата не видел такого прямого, ясного взора, в котором его проницательный взгляд читал глубокий ум, решительность и великие способности. И ёще – в глазах этого молодого человека, так смиренно преклонившего перед ним голову, Арата видел то, что решило судьбу юноши. Мудрый отшельник прочитал в этих искренних, чистых, и в то же время загадочных глазах, что этот юноша вскоре значительно превзойдёт своего учителя…Это знание было неожиданным и даже пугающим, но Арата знал: плох тот учитель, который не может воспитать ученика, превзошедшего его. Может быть, так угодно богам… Воздев руки, он положил ладони на голову юноши:

– Как тебя звали, юноша? Вступая в нашу общину, ты лишишься имени, потому что с этой минуты ты родишься заново. Назови его, чтобы мы знали, кем был тот, кто станет нашим братом?

Тихим голосом, который, однако, в наступившей тишине ясно слышали все ученики, Сиддхартха ответил:

– Меня звали Сиддхартха, сын Шуддходаны.

Так Сиддхартха стал произвольным тружеником. Теперь его называли Гаутамой. Он сам выбрал это имя, ибо его предок, мудрец Готама, также искал истину. Пусть же в роду Шакьев его поиски не прервутся.

Практика Араты была суровой. Первое время Гаутама едва выдерживал многочасовое сидение под палящим солнцем, ощущая, как вживую сгорает кожа на его плечах, как горят бёдра, как всё плывёт в голове, а внутри всё пересыхает от жажды. Однако нужно было победить тело, чтобы закалить дух. Только изнурениями, только превозмогая боль, можно было подчинить себе тело, отбросить, отдалить страдания. Арата уже не чувствовал боли: он мог сидеть в неподвижности неделями, мог пройтись по горящим углям костра, переносить многодневную жажду и не есть целыми месяцами. Для Сиддхартхи это было непостижимо и величественно. Воистину, этот человек достиг совершенства.

Со временем новичок стал делать успехи. Арата замечал, что на то, на что у других его учеников уходят годы, Гаутама постигает за недели. А то, что пришлось бы иному объяснять месяцами, юноша постигал за несколько минут. Это и радовало учителя, и страшило его. Ведь и его познания и достижения небезграничны, и при таком прогрессе нового ученика просто нечему будет учить… Он просто обойдёт своего учителя. И тогда вряд ли Арата сможет удержать его в общине.

Эта мысль была для Араты горькой полынью. За время подвижничества он успел привязаться к замечательному юноше. Да и его ученики полюбили былого Сиддхартху. Пока Гаутама – его ученик, но Арата знал, что это продлиться недолго. Не таков был характер у этого, внешне абсолютно послушного и смиренного юноши, чтобы остановится на своём пути. Поэтому отшельник решил сделать ему встречное предложение.

Однажды вечером, когда дневные бдения были закончены и уставшие ученики укладывались на ночлег, Арата подозвал Сиддхартху и пригласил его сесть. Разговор предстоял серьёзный, и учитель задумался, подыскивая нужные слова. Наконец он вымолвил:

– Ты достиг больших успехов, Гаутама! Очень больших. Вскоре ты станешь равен мне, и мне нечему будет тебя учить. Но даже теперь ты сможешь учить других. У меня много учеников, Гаутама! Мне трудно уследить за всеми. Я хочу, чтобы ты помогал не.

Сиддхартха только уважительно склонил голову. Не удовлетворённый этим, Арата продолжал:

– Я хочу, чтобы ты управлял общиной так же, как я. Разве это не прекрасно? Самый молодой ученик становится учителем! Любой из моих учеников только и мечтает об этом.

Сиддхартха молча улыбнулся, долгим взглядом посмотрел на своего учителя, и вдруг тихо, но удивительно проникновенно сказал:

– Учитель! Ты предлагаешь мне управлять общиной на равных с тобой. Но ведь я ничего не достиг! Чему же я буду учить других? Разве готов я нести твоё учение, не постигнув его конечной цели? Мне рано ещё учить других, учитель! Я всего лишь твой учений.

Арата скорбно молчал. Да, пришло время расставания, он это чувствовал. За мягкими словами этого юноши скрывалась огромная сила, большое понимание. Теперь он должен набраться решимости, чтобы сказать ему правду. Не то, чтобы он не понимал, что Гаутама сам чувствует, что ему уже тесно в рамках его учения, но он должен был признать это сам. И Арата вновь заговорил:

– Мне нечему тебя больше учить, Гаутама! Мне нечего тебе больше дать. Я могу лишь разделить с тобой хлеб и свой авторитет…

По лицу Сиддхартхи пробежала тень, но он тотчас же вновь улыбнулся – улыбнулся немного печальной, но такой же приятной улыбкой, которая всегда освещала его уста.

– Я ведь не за властью и не за хлебом пришёл сюда. И то, и другое у меня были. Я пришёл, чтобы разгадать секрет смерти и страданий. Но раз и ты, учитель, не смог передать его мне, значит, и твоё учение неполно. Я очень благодарен тебе: благодаря твоей практике, я познал, что значит управлять телом, что дух стоит над плотью, что человек может победить себя. Но я не вижу, как можно победить смерть… Я должен продолжать поиски, учитель. Я должен найти истину. Для этого я оставил всё…

Арата смотрел прямо в лицо Сиддхартхи. В его глазах стояли слёзы…

– Ты прав… Иди. Иди, Гаутама, ибо ты уже более мудр, чем твой учитель. Я не могу больше тебя учить, но может быть, вскоре ты станешь учить меня. Я выдал всё…

С этими словами великий отшельник привлёк к себе Сиддхартху и крепко его обнял. Всей душою своею он чувствовал боль, ибо даже его закалённое сердце плакало, предвидя, что такого ученика у него больше никогда не будет…

Буддийскую литературу можно разделить на три достаточно чётко разграниченных раздела. Это, в первых, доктринальная литература, предназначенная для всех буддистов в целом. В ней очерчены основные черты буддийского учения, которые должен знать как буддист-монах, так и буддист-мирянин. В канонической литературе этот раздел представлен Сутра-питакой. Во вторых, это специальные буддийские психотехники и йогические практики, которые должны предназначались для достижения особых состояний сознания. Только в подобных состояниях и возможно было обрести понимание, ибо в обычном своём состоянии человеческое сознание слишком слабо и мятежно для усвоения истины. Первоначально эти психотехники открывались лишь монахам, однако со временем их стали практиковать и многие миряне. В наше время буддийские и йогические практики не являются секретом ни для кого. Каждый, кто найдёт в себе терпение покопаться в библиотеке или Интернете, может обнаружить множество руководств по медитации или йоге. Другое дело, что осваивать эти упражнения самостоятельно, без помощи опытного учителя большей частью бесполезно, а иногда и опасно. Этот раздел в буддийском каноне представлен Винная-питакой. И, наконец, в третьих, буддийская литература представлена философскими трудами. На этом, третьем разделе, представленном в каноне Абхидхарма-питакой, мы остановимся подробнее. Ибо именно на поле философии вклад буддизма в мировую культуру огромен.

Дело в том, что, в отличие от христианства, буддийские философы не были так сильно привязаны к канонам учения, как их христианские собратья. Покидая этот мир, Будда завещал своим ученикам никогда не размениваться на мелочи, следуя не букве, но духу Учения. И, надо сказать, этот его завет ученики восприняли всем сердцем. Не случайно слово «секта» в буддийском понимании не имеет того негативного смысла, который вкладывают в это слово христиане. Секта для буддиста – это не ересь и не раскольничество, это всего лишь один из вариантов буддийской практики. Чем больше сект, тем больше возможностей для раскрытия своего потенциала.

Причём наблюдался такой интересный феномен, что многие философские труды буддийских авторов только косвенно касались сути буддийского учения, а иногда и не соприкасались с ним вовсе. Темы, которые интересовали буддистов, были самыми различными: и социальная жизнь человека, и его здоровье, и устройство общества, и модель мира, и вопросы, которые близки современной науке. Буддисты, в отличие от своего учителя, стремились объяснить всё, объять необъятное. И нельзя сказать, чтобы с этой задачей они не справились. Ибо именно буддийское учение поражает своей целостностью, всеохватностью, широтой и грандиозностью картины мира. Не случайно многие философские категории и понятия Западом заимствовались именно из буддийских концепций.

Однако кроме перечисленных категорий книг, существовала ещё одна обширнейшая категория, которую нельзя было отнести ни к практике, ни к философии буддизма, ни к его доктрине. Речь идёт о многочисленных произведениях народного творчества, маленьких повестях, рассказах, записанных сказаниях, имеющих прямое отношение к буддизму. Так, в Китае во времена распространения буддизма были чрезвычайно популярны маленькие рассказики, так называемые сяошо. В этих рассказиках повествуется о жизни буддийских святых и простых людей, об эпизодах из их жизни, о необычайных вещах, происходящих с самыми разными людьми: чиновниками, селянами, воинами, купцами, императорами… Сяошо интересны, прежде всего, тем, что в них нашёл отражения так называемый «народный буддизм», то есть та повседневная жизнь, которую вели простые миряне-буддисты, и их представления о сути буддийского учения.

А представления эти были зачастую очень далеки от учения классического буддизма. Так, в народных верованиях китайцев наличие у человека неизменяемой души не подвергалось сомнению, в то время как ученые буддисты утверждали, что никакой вечной и неизменяемой души быть не может, ибо всё сущее – ничто иное, как определённое скопление дхарм. Это и понятно: до прихода в Китай буддизма космологические представления этого региона уже имели многовековую историю, и кардинально изменить свои представления о сокровеннейших вещах, впитанных с молоком матери и завещанных многочисленными поколениями предков, было немыслимо. Китайцы и не отказались от своей традиции: просто немного «подправили» буддийское учение, унифицировав его с традиционными верованиями. Благо, буддийское учение всегда славилось огромной гибкостью и приспособляемостью к различным условиям. Очень возможно, что займи буддийские проповедники более жесткую позицию, и их проповеди не нашли бы такого широкого отклика в сердцах миллионов китайцев…

Так же, как и в «народном» христианстве, буддисты-миряне больше полагались на молитвы и поклонение богам, чем на моральное совершенствование и изучение священных писаний. Тем более что зачастую мирянин просто не понимал смысла написанных далеко не простым языком сутр, а уж постигать тонкости различных йогических практик и вовсе у него не было ни возможности, ни желания. Не удивительно, что вскоре различным «священным» вещам стали приписывать необычайные свойства: они исцеляли, помогали, карали, учили…

Загадочное понятие «карма» в представлении обычных верующих практически не отличалось от близких нашему менталитету понятий «судьба», «удел», «доля». Безличный закон кармы превратился в некое подобие высшего суда, где каждому воздают по заслугам. В этом отношении народные буддийские представления очень близки представлениям западных народов. Точно так же, как близки нам представления китайцев о Страшном суде, который состоится после смерти человека. Причём в сяошо сцены посмертного суда описываются так подробно, как будто сам автор был их свидетелем: «… Чжао Тай направился в город, прошёл двустворчатые ворота и очутился перед чёрным строением этак в несколько тысяч этажей. Мужчин и женщин, старых и малых было там тоже несколько тысяч. Они стояли рядами, и служки одевали их в чёрные одежды. Пять или шесть служек записывали имя и фамилию каждого для представления в соответствующее ведомство. Имя Тай было тринадцатым в списке. Вдруг несколько мужчин и женщин, а вместе с ними и Чжао Тай, все разом двинулись вперёд. Глава ведомства сидел, обратясь лицом к западу. Он бегло сверил списки, и Чжао Тая отправили на юг через чёрные ворота.

Человек в тёмно-красных одеждах сидел у большого здания и по очереди вызывал людей. Он вопрошал Чжао Тая о содеянном при жизни:

– Какие ты содеял преступления и совершил благодеяния? И посмотрим, правду ли ты скажешь? Среди людей постоянно находятся наши представители от Шести отделов. Они по пунктам записывают всё доброе и дурное. И упущений не может быть никаких!»

Такой вот суд, больше напоминающий обычную мирскую чиновничью волокиту, чем нечто потустороннее. Впрочем, процесс упрощения, «приземления» религиозных знаний характерен для любой массовой религии. Не всем дано постигнуть глубины буддийских откровений, не всем дано понять тонкие христианские откровения. Однако буддийские народные представления отличаются от христианских тем, что в популярном буддизме загробный мир бюрократизирован до невозможности. Небесные слуги не могут и шагу вступить, чтобы не заглянуть в свои инструкции и письменные указания. Впрочем, этот факт легко объясним самим бытом древних китайцев: китайское государство всегда было сильно бюрократизировано, ибо роль государства в жизни китайцев была просто огромной.

Довольно любопытной представляется религиозная практика в представлении простого мирянина: «Увидев Чжи-да, господин приосанился и сурово спросил:

– Человек, ушедший в монахи! Почему у тебя так много грехов?!

– С тех пор, как я стал сведущ в Законе, мне не приходится помышлять о грехе, – возразил Чжи-да.

– А обеты почитывать Вы не перестали? – спросил господин.

– К принятию монашеского сана я воистину все обеты заучил наизусть. Последнее время я постоянно исполняю на молебнах обязанности вращающего сутру. Поэтому и перестал читать обеты, – отвечал Чжи-да.

– Если шрамана не читает обеты, разве же это не преступление?! Ну, а сутру Вы можете прочитать? – продолжал допытываться господин.

Чжи-да начал было читать Сутру цветка закона, но произвёл лишь троекратный повтор и замолк. Знатный господин приказал слугам, доставившим Чжи-да:

– Отведите его прямиком в землю преступников! Но не смейте мучить слишком жестоко!»

Так и православные батюшки зачастую сводят исповедь своей паствы к сакраментальной фразе Отелло: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?». Вот уж воистину нет ничего нового под луной!

Понятия об аде, кстати, также практически идентичны как в представлении простого буддиста, так и в представлении простого христианина. Действительно, кроме пряника, коим представляется в буддизме блаженство в Нирване, а в христианстве – райская жизнь, должен быть и кнут. Вот в отношении кнута и буддисты постарались даже больше, чем их христианские собратья. Буддийские представления об аде действительно ужасны. Великому Данте надо было бы почитать китайские сяошо, описывающие адские муки, и думаю, «Божественная комедия» получилась бы гораздо более впечатляющей. Вот типичный образчик «адских мук» в представлении древнего китайца буддийской ориентации: «Путь их пролегал через города, и города эти были земным адом. Народу там было великое множество, и каждому воздавалось за прегрешения. Были там сторожевые псы, кусающие людей куда не попадя. Куски живой плоти были рассеяны по земле, пропитанной потоками крови. Ещё были там птицы с клювами, как острые копья. Они с лёту вонзали свою клювы, и в кровь людей проникал яд. Птицы то влетали людям в рот, то снаружи клевали их тела. Те уворачивались и истошно вопили, а их кости и мышцы падали на землю». Не удивительно, что, наслушавшись таких кошмарных историй, неискушённый в различных религиозных доктринах человек в ужасе воскликнет: а как же мне избежать такой страшной участи?! Вот тут – то и начиналась проповедь буддийского учения и мораль: следуй великому Закону Будды – и обретёшь заслуги, которые позволят тебе не попасть в ад… Причём не будет преувеличением предположение, что большинство простых китайцев принимали буддизм вовсе не из-за его прекрасного учения, но из-за страха перед адскими муками, которыми в изобилии устрашали паству буддийские проповедники.

Но если сяошо является жанром, отошедшим в прошлое, то другой короткий буддийский рассказ, а именно дзэнский коан, прочно завоевал своё место не только в странах Юго-Восточной Азии, но и на Западе.

Что же это за тексты? Коан представляет собой маленькую историю, нечто типа притчи или даже восточного анекдота, в котором заключена некая загадка или мораль. В дзэн-буддизме коан используется практически с той же целью, с которой ортодоксальные буддийские школы используют сутры. Считается, что коан помогает раскрепостить ум, расширить сознание, постичь непознаваемое. В конечном итоге коан служил достижению Просветления.

Коаны могли содержать в себе сценки из жизни реальных буддийских деятелей, но не обязательно. Зачастую же эти истории были вымыслом. Это не имело значения, как не имеет значения, реальные факты содержаться в детской задаче или нет. Дзэнские истории служили темами для медитации, они давались ученикам в качестве своеобразных тестов, которые должны были высветить особенности мышления и восприятия послушника. Нередко коаны были довольно забавными, иногда они казались лишёнными всякого смысла. Однако это совершенно не так. Коан парадоксален: в действительности, если подходить к нему рационально, с точки зрения логики, то он и в самом деле не имел смысла. Чтобы раскрыть идею какого-либо коана, некоторым, даже достаточно подкованным ученикам приходилось проводить в размышлении долгие месяцы и даже годы. Дело в том, что коан не является обычной загадкой, которую можно решить с помощью обычной логики и научного подхода. Объяснение смысла коана ничего не даст тому, кто стремится решить его. Это как съеденная за тебя пища: вроде бы всё на виду, но сытости не ощущается… Коан принципиально неразрешим. И в то же время он имеет решение. Этот парадокс трудно объяснить. Можно лишь указать, что смысл коана в том, что он «расшатывает» мышление, изменяет сознание настолько, что оно воспринимает вещи совершенно иным образом. И как только ученик достигает такого состояния, он становится способным воспринять коан адекватно. Однако передать кому-то своё открытие ученик не сможет, ибо для другого человека, который не вышел не избавился от стереотипов мышления, это открытие покажется таким же нелогичным и бессмысленным, как и сам коан.

Однако коаны, как и сутры, также бывают различными. Некоторые коаны опираются на нашу повседневную действительность, и решаемы даже в обычном состоянии сознания. Они служат как бы подготовительным этапом, как бы «Винаей» для мирян. Для более глубокого постижения сути дзэна служат другие коаны, и чем сложнее и глубже коан, тем бессмысленнее и нелогичнее он нам кажется.

В современном дзэне коаны чрезвычайно популярны. Причём как на Востоке, так и на Западе. Благодаря сжатой лаконичной форме, особому восточному юмору и удобству в применении, чего не скажешь об многих других буддийских практиках, коаны прочно вошли в мировую культуру как подарок буддистов всему человечеству.

Наиболее простые коаны представляют собой чуть ли не анекдоты, наполненные, тем не менее, поучительным смыслом. В них в образной запоминающейся форме содержаться какие-то аспекты учения, проиллюстрированные на житейских примерах. Зачастую они учат правильно (с точки зрения буддийского учения, конечно) относится к людям. Как, например, в истории об одном мастере каллиграфии, которого пригласили выполнить какой-либо жизнеутверждающий текст на шёлковом холсте. Что он и сделал, написав: «Дед умирает, отец умирает, сын умирает, внук умирает». Естественно. Прочитав подобные оптимистические утверждения, заказчик потерял дар речи. Однако ответ мастера на его возмущение был предельно рациональным: «А разве было бы лучше, если бы сначала умирал внук, а затем дед?!!» Так что это с какой стороны посмотреть…

Или взять коан о двух буддийских монахах, перебирающихся через бурный поток. Проходя вдоль речушки, они наткнулись на красивую девушку, попросившую помочь ей перебраться на другой берег. Что и было исполнено старшим монахом: он подхватил красавицу на руки и перенёс её через поток. Более молодой монах, долго скрывающий возмущение столь недостойным поступком, наконец, не выдержал, указав, что устав запрещает монахам прикасаться к женщинам. На что получил следующий ответ: «Я оставил девушку на берегу, а ты до сих пор тащишь её на себе!»

Смысл этих нехитрых историй находится на поверхности. Однако далеко не все коаны так просты и однозначны. Зачастую даже учёные монахи спорили о точном значении того или иного коана, не в силах прийти к соглашению. Да и смыслов в коане могло быть великое множество, и кто мог сказать, который из них имел ввиду автор текста?

Частенько в коанах содержаться весьма оригинальные практические советы практикующим дзен. Впрочем, эти советы тоже нужно было «увидеть», «разгадать». Так, например, какой совет увидит читатель в следующем коане:


Однажды утром после беседы с монахами к Ю-шаню приблизился монах и сказал: «У меня есть проблема. Не решите ли вы её мне?» «Я решу её на следующей беседе», – ответил Ю-шань. Вечером, когда монахи все монахи собрались в зале, Ю-шань громко объявил: «Монах, который сказал мне сегодня утром, что у него есть проблема, пусть немедленно подойдёт ко мне». Как только монах вышел вперёд, чтобы предстать перед собравшимися, мастер встал со своего места и грубо схватил его. «Посмотрите, монахи, – сказал он, – у этого парня есть проблема». Затем он оттолкнул монаха в сторону и возвратился в свою комнату, так и не проведя вечерней беседы.

Как вам история? Не слишком сложная, не так ли? Думаю, в нашем проблемном мире будет полезно поразмышлять над ней. Если читателю будет трудно найти путь к этому коану, автор охотно поделится некоторыми своими размышлениями на этот счёт, не считая их, впрочем, единственно верными. Но пока, чтобы не нарушить медитацию проницательного читателя, я приведу ещё один коан, наглядно иллюстрирующий дзэнскую психотехнику:

Монах сказал Сю-фэну: «Я понимаю, что человек на стадии Шравака видит свою природу Будды, как он видит луну ночью, а человек на стадии Бодхисаттвы видит свою природу Будды как он видит солнце днём. Скажите мне, как вы видите свою природу Будды». Вместо ответа Сю-фэнь трижды ударил монаха своим посохом. Монах пошёл к другому учителю, Ень-тоу, и спросил его о том же. Ень-тоу трижды ударил монаха.

Почему учитель ударил ученика? Как можно объяснить учение ударами палкой? Между прочим, вопросы далеко не праздные.

Но попробуем разобраться с первым коаном. Надеюсь, что читатель не поленился поразмышлять над этим текстом хотя бы несколько минут. И если это так, то определённо, у читателя уже возникли некоторые догадки относительно столь небрежного отношения дзэнского наставника к человеку, обременённому какой-то проблемой. Согласитесь, бросить человека, попросившего вас о помощи, да ещё публично огласив об этом перед другими – как-то неэтично. Впрочем, этика дзэнских наставников – понятие относительное. Но давайте для начала вспомним, что же такое «медитация». А медитация, батенька, не что иное, как «размышление». Причём достаточно глубокое. А для того, чтобы размышлять, нужно иметь, как минимум, объект размышления. Не так ли? Давайте ещё раз просмотрим предыдущий текст: для чего собрались монахи вечером? Для беседы. Но беседа – это западное слово, дзэнские беседы называются по другому: медитации. Причём пусть читатель отбросит стереотип медитации как неподвижное сидение в позе лотоса с закрытыми глазами. Медитация – это размышление. Размышлять можно и в беседе. Для чего нужен наставник в подобной беседе-медитации? Видимо, для того, чтобы задавать тему. А теперь ещё раз ВНИМАТЕЛЬНО перечитаем последнюю строчку коана: затем он оттолкнул монаха в сторону и возвратился в свою комнату, так и не проведя вечерней беседы. Что, видимо, вовсе не означает, что эта беседа не состоялась… Всё! Подсказки кончились!

Что касается второго коана, то вряд ли автор будет унижать читателя своими подсказками. Я уверен, что читатель давно уж разгадал мораль этой притчи. Впрочем, для проформы приведу лишь одну фразу, которая пришла автору в голову при размышлении над этим текстом: есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, это науке неизвестно… Помните откуда? Ситуация, между прочим, схожая…

И, напоследок, ещё одна история. Ничего загадочного в ней нет, но она отражает достаточно ясно отражает суть дзэнского учения. Итак:

Некоторое время Е-шуань не проводил занятия со своими учениками. Наконец, к нему пришёл старший ученик и сказал: «Монахи скучают без ваших лекций». «Тогда звони в колокольчик», – сказал Е-шуань.

Когда все монахи собрались в лекционном зале, Е-шуань, не произнося ни слова, вернулся в свою комнату. Старший монах пошёл вслед за ним: «Вы же сказали, что будет лекция. Почему же вы не проводите её?» «Лекции по сутре должны читать специалисты по сутре, лекции по шастре – специалисты по шастре. О чём тревожится этот монах?» – был ответ.

Автор не станет утомлять читателя комментариями к этому тексту. Предоставим читателю редкую возможность разобраться во всём самостоятельно.

Известность великих отшельников Алары и Уддахи давно вышла за пределы Раджагрихи. Они сообща управляли огромной общиной последователей Санкьи, учения, напрочь отвергавшего старые индуистские догматы. Смелость их философских построений ошеломляла; стройность и логичность из учения приводила в восторг. Жизнь созерцателей коренным образом отличалась от жизни аскетов: они не изнуряли своё тело испытаниями, не занимались умерщвлением плоти, и это было достаточно необычно для отшельников. Они пытались постичь истину разумом, развив его до непостижимых высот. Эта идея потрясала своей величественностью. В союзе разума и тела созерцатели искали путь к истине. Это было ново, захватывающе и логично.

Именно поэтому Сиддхартха, покинув произвольных тружеников, решил присоединиться к созерцателям. Распростившись с Аратой и собратьями по аскезе, Сиддхартха захватил свой нехитрый скарб, состоящий из миски, плошки и его великолепного плаща, единственного напоминания о былом величии, и направился туда, где, по слухам, остановились в это время созерцатели.

Сиддхартха был удивлён, узнав, что слава о нём достигла ушей таких знаменитых людей, как Алара и Уддаха. Руководители общины жили порознь, однако иногда общались между собой, и в то время, когда Сиддхартха пришёл в общину, они как раз были вместе.

Образ жизни созерцателей поразил Сиддхартху: по всей видимости, эти люди вовсе не собирались покорять свою плоть, ибо они не знали аскезы. Удивительным был их способ достижения знания: они длительное время размышляли о вещах, на первый взгляд не имеющих никакого отношения к спасению. Вообще, поклонение богам и священным реликвиям, казалось, их совершенно не трогало. Даже помощи у богов они не просили, что было совсем уж необыкновенно. И в то же время в этих людях чувствовалась большая внутренняя сила, и Сиддхартха ощущал её. Почтительно проходя между рядами медитирующих учеников, Сиддхартха искал взглядом того, кто мог бы помочь ему отыскать главу общины. С тружениками было легче: Арата Калама в буквальном смысле был центральной фигурой, и всякому, кто приходил в общину, было ясно, кто является главным. Теперь же Сиддхартха был в некотором замешательстве: он никак не мог выделить из массы практикующих фигуру учителя. Другой на его месте, возможно, не понадеялся бы на себя, спросив об учителе у любого из медитирующих, но Сиддхартха привык полагаться только на себя, поэтому он продолжал свой неспешным путь между неподвижно сидящих фигур.

Вскоре Сиддхартха заметил несколько обособленно стоящих человек, которые тихо разговаривали между собой или просто бродили в тени деревьев. Группа медитирующих, как оказалось, не являлась всей общиной. Это были, как понял Сиддхартха, новички, которые обучались медитации под руководством старшего ученика. Другие общинники расположились кто где: они занимали полянки, где размещались по несколько человек, маленькими группками общались между собой в беседках, виднеющихся среди деревьев, выполняли асаны в тени деревьев. Как это не было похоже на то, что он видел у Араты! Всё вокруг дышало миром, тишиной и спокойствием. Сердце Сиддхартхи наполнилось тихой радостью: наконец-то он нашёл то, что так долго искал! Откровенно говоря, образ жизни аскетов не нравился Гаутаме. Терпеть каждый день боль, преодолевать физические страдания, жажду, голод, истязать своё тело изо дня в день, – труд непосильный, а непосильным именно потому, что напрасный. Если бы он хоть на йоту почувствовал, что обрёл некое иное знание, он не задумываясь бы утроил усилия. Однако дни проходили за днями, недели – за неделями, но ничего не происходило. Он научился покорять тело, он научился не слушать его просьбы и требования, но он ни на йоту не приблизился к своей цели. Страдание как было, так и осталось. Смерть никуда не делась. Истина так и не открылась ему…

Может быть, эти люди, чьи взоры полны мира, чьи движения плавны и неторопливы, и наполнены уверенностью, помогут ему в его трудном пути. Размышляя подобным образом, Сиддхартха миновал группу медитирующих, и тут понял, что его поиски закончены. На него смотрели две пары глаз, – очень внимательных, но в то же время как будто рассеянных; проницательных, но в то же время по-детски наивных. Да, у Сиддхартхи исчезли сомнения: эти два отшельника, спокойно разговаривающие в тени баньяна, и есть великие учителя Санкьи.

Следуя приглашающему взгляду отшельников, Сиддхартха направился к ним. Подойдя, он почтительно склонил голову, и заговорил первым, как и полагается гостю:

– Я упасака Гаутама. Я много слышал о вас и о вашей общине, о достойные! Покинув удел тружеников, с позволения учителя Араты Каламы я прошу позволения присоединиться к вашей общине. И да пребудет с вами мир…

Отшельники молча, но с видимым интересом разглядывали красивого молодого человека, который склонился перед ними. Да, годы аскезы не прошли для Сиддхартхи бесследно: его тело, прежде такое округлое, теперь стало резким и угловатым. Плавные черты лица обострились, щёки заметно впали. Из-под одежды на груди отчётливо проглядывали рёбра. И лишь глаза остались прежними: ясные, решительные глаза царевича, поражающие, тем не менее, своей мягкостью и выдающие собеседнику необыкновенную доброту их обладателя.

– А, верно! Ты и есть тот необычный отшельник, о котором говорят многие саманы. Царский сын, не так ли?

Сиддхартха молча кивнул. И лишь смущённая улыбка выдала, как задел его этот вопрос. Как не хотелось ему, чтобы его принимали как царского сына! Разве за этим он покинул дворец?

– Разве царскому сыну не положено искать истину? Может быть, сын кшатрия недостоин монашеского звания? – глаза Сиддхартхи смотрели прямо и смело.

Теперь настала очередь смутится Уддахе. Видя замешательство друга, в разговор вступил Алара:

– Отчего же покинул ты Арату? Не лучшим ли учеником ты у него слыл?

Сиддхартха мягко улыбнулся. Очарование его улыбки было настолько велико, что Алара невольно улыбнулся в ответ.

– Арата Калама – великий учитель. Он дал мне дух, который может властвовать над телом. Однако что мне делать с этим духом дальше? Ответа на этот вопрос я не получил у него. Может быть, ответ я найду у вас, о почтенные!

Отшельники переглянулись. С каждым сказанным словом Сиддхартха всё больше нравился им. Великолепна была и манера его держаться: предельно смиренная, изысканно вежливая, и при этом полная некоего скрытого достоинства. Что-то подсказывало им, что решительней этого смиренника вряд ли можно сыскать среди их учеников. Да и не с пустого места пришёл этот юноша: за его плечами – суровая и тяжкая школа Каламы, выдержать которую дано далеко не каждому. Этот не только выдержал, но и превзошел своего учителя. Иначе он просто не пришёл бы к ним… Что же, упускать такого ученика было грех. Хотя его подвиги на ниве аскетизма вовсе не означало, что он достигнет успеха в Санкъе. Слишком уж разные у них направления. Слишком разные подходы. Отшельники придвинулись поближе друг к другу, чтобы обсудить положение. Сиддхартха тут же отошёл в сторонку, чтобы не мешать им.

Однако обсуждение было недолгим. Вскоре едва заметным жестом Алара подозвал находящегося поблизости монаха. Тот мигом оказался возле учителя.

– Возьми этого новичка, устрой его и объясни ему правила. Это наш новый брат… – указал на Сиддхартху Алара.

Послушник молча кивнул и направился к Сиддхартхе, который тут же шагнул к нему навстречу, поднимая с земли свой узелок. Так аскет Гаутама стал послушником в школе Санкъя…

Кроме письменных источников, буддийская культура чрезвычайно богата архитектурными памятниками. Как наиболее древняя мировая религия, буддизм насчитывает тысячи древнейших храмов, скульптур, барельефов, дворцов. Рассмотрим лишь некоторые, самые известные из них. Одним из самых известных памятников буддийского зодчества можно назвать храмовый комплекс Боробудур. Расположен он не в Индии, а в Индонезии, на острове Ява. Величественное сооружение, состоящее из пяти террас, увенчанных главной ступой, установлено огромное количество статуй и барельефов. На этих огромных террасах расположились 72 статуи Будд, 429 статуй Бодхисаттв. На боковых стенах искусно вырезаны из камня 1300 барельефов, изображающих жизнь Будды Шакьямуни. Удивительна история Боробудура: он был построен правителем древней державы Шриваджайя Шайлендрой в период расцвета буддизма на этой территории. Однако расцвет этот оказался недолгим: так же, как и в Индии, на Яве уже к 9 веку н. э. буддизм вытесняется индуизмом. Однако для Боробудура это не представляло большой опасности: индуизм не являлся воинствующей религией, и в чём-то оба учения были даже схожи. Однако уже в 14 веке индуизм вытесняется исламом, и для храмового комплекса наступили тяжёлые времена. Над прекраснейшим произведением рук человеческих нависла реальная опасность разрушения. Спасти храм могло лишь чудо… И это чудо произошло. Верные буддийскому учению люди спасли свой храм, в буквальном смысле… похоронив его. Боробудур был полностью засыпан землёй, и на много веков он остался лишь живой легендой.

Только в середине 19 столетия группа археологов, руководствуясь старыми сказаниями и немногочисленными письменными источниками, смогла установить местонахождение храма и начала раскопки. Каково было удивление учёных, когда им удалось добраться до первых каменных статуй… Вскоре комплекс был раскопан полностью. Он практически не пострадал, хотя пробыл под землёй практически половину тысячелетия. Это было настоящим чудом, и не удивительно, что в настоящее время Боробудур отнесён к охраняемым памятникам мировой культуры.

Уступает в древности, но ничуть не уступает по красоте другой буддийский храмовый комплекс, расположенный в Камбодже. Ангкор был построен приблизительно в 12 веке н. э., и жемчужиной этого великолепного памятника архитектуры является Ангкорский храм. Храм огромен: он расположен на территории, по форме напоминающей ровный квадрат со сторонами 1000 на 850 метров. Вид храма необычен: три величественные террасы поднимаются вверх ступенчатой пирамидой, на которой размещаются пять башен-храмов. Галерея главной террасы полностью покрыта сплошными барельефами, имеющими высоту около 2 метров. В изображениях встречаются люди, животные, мифологические персонажи, а также разнообразный орнамент. Сюжеты, как правило, взяты из «Рамаяны» и «Махабхараты», древнейших памятников индийской письменности. Вторая терраса покрыта изображениями прекрасных танцовщиц – небесных апсар. Храм, который сохранился по сей день, заслуженно считается одним из красивейших сооружений в мире.

Одним из самых древних и почитаемых храмов в Японии считается Тодайдзи. Построен он был во времена, когда буддизм только начал набирать силу в Японии, примерно в 7 веке н. э. В середине 8 столетия Тодайдзи считался главнейшим буддийским государственным храмом Японии, хотя по сути, принадлежал он не государству, а буддийской школе Кэгон-сю. В 752 году согласно декрету императора Сёму 731 года в храме была воздвигнута огромная статуя будды Махавайрочаны, отлитая из сплава золота и меди. Она символизировала мощь буддизма как государственной религии.

Другим древнейшим японским храмом является Хорюдзи. Построен он приблизительно в одно время с Тодайдзи. По легенде, Хорюдзи был возведён по приказу принца Сётоку-тайси в 607 году. Он по праву является самым древним деревянным памятником храмового зодчества. По сей день в храме хранятся многочисленные буддийские реликвии и произведения искусства.

А что же Индия? Может создаться впечатление, что в этой стране не сохранилось никаких напоминаний того, что эта страна дала миру буддизм. Однако это не совсем так. В самом деле, многие буддийские храмы естественным путём стали храмами индуистскими. Некоторые из них перешли в руки мусульман, некоторые были разрушены. Однако многое сохранилось.

Сохранились, например, наиболее интересные сооружения, служившие некогда жилищами первым буддистам – пещерные обители в горах Аджанта. Расположены эти высеченные в горах молитвенные сооружения на плоскогорье Декана в Центральной Индии. Кельи и залы в прямом смысле этого слова вырубались в скалах, и поэтому строительство комплекса проходило на протяжении многих веков. Считается, что свою нынешнюю форму комплекс принимал на протяжении восьмисот лет – со 2 века до н. э. по 7 век н. э. Всего комплекс насчитывает 27 жилых пещер, в некоторых из них по сей день можно рассмотреть на стенах фрески и статуи, которые относятся, скорее всего, к 6 веку н. э.

А некогда знаменитейший буддийский комплекс, своеобразная академия буддизма, Наланда увы, не сохранился до наших дней. Так же, как и комплекс в горах Аджанта, Наланда строился на протяжении столетий. Началось строительство, как полагают историки, при династии Гуптов. Комплекс расположился недалеко от родины Будды, города Раджагрихи. Ныне это штат Бихар. Строился он как на государственные деньги, так и на частные пожертвования. Однако знаменит Наланда был знаменит не столько своей архитектурой, сколько тем, что он служил центром буддийского образования. Причём учителями в нем были буддийские наставники самых различных школ буддизма, от махаяны до ваджраяны. По свидетельству китайских путешественников, в 7 веке н. э. количество обитателей Наланды достигало 10 тысяч человек. Около трёх тысяч из них были студентами-монахами, которые обучались в Наланде систематически, подобно современным студентам стационара. По университетской программе, студенты должны были освоить «великие книги пяти наук»: грамматику и лексикографию; искусства и ремёсла культового назначения; медицину; логику; философию. Интересной была сама система образования, до которой, видимо, ещё далеко современной университетской «демократии». Как уже неоднократно говорилось ранее, буддизм в целом отвергал многие постулаты индуизма и знания, почерпнутые из Вед. Сам Будда презрительно называл брахманов «изучающими Веды». Однако в Наланде студентам преподавали не только представители разных буддийских школ, что само по себе является показателем немалого свободомыслия и веротерпимости индийских буддистов, но и брахманы, которые читали лекции по Ведам. Кроме того, знания, которые давались студентам по традиционным индийским религиям индуизму и джанаизму, были основательны и очень обширны.

В отличие от светских университетов, в Наланде студенты должны были соблюдать монашеский устав, подчиняться строгой дисциплине и заниматься религиозной практикой. Их обучали основам йоги, медитации, ставили дыхание, учили сосредоточению. Основные буддийские тексты и комментарии к ним нужно было учить наизусть. Для лучшего усвоения материала. А также в качестве своеобразного теста или экзамена, проводились учёные диспуты, на которых знания студентов проверялись на практике.

Студенты постоянно проживали в монастыре. Этим и отличалась буддийская система обучения от индуисткой. В индуизме ученик поселялся в доме учителя, жил в нём, как член семьи, обязан был выполнять разную работу по дому. Брахман же должен был кормить его и обучать. Буддийские монахи были лишены такой «роскоши», ибо согласно буддийскому учению, достигнуть просветления в миру было крайне трудно.

Всю эту многотысячную братию кормили селяне ближайших к монастырю деревень, приписанных ему государством. А селений было не так уж мало: по некоторым сведениям, от одной до двух сотен. Так что продовольствием монахи были обеспечены на славу.

К сожалению, уже в 13 веке Наланда был полностью разрушен. Что, впрочем, являлось закономерностью: буддизм к этому времени в Индии перестал существовать.

Одним из старейших и известнейших храмов Китая считается Баймасы. Название это означает «монастырь Белой лошади». Связано это с историей проникновения буддизма в Китай. Дело в том, что первые буддийские тексты были привезены в Китай на белой лошади, ставшей, таким образом, своеобразной эмблемой китайского буддизма. Есть и другая версия. Рассказывают, что один из бесчисленных завоевателей, пришедших на китайскую землю, разрушил монастырь. Ночью он проснулся от жалобного ржания. Выйдя из своего шатра, он увидел, что на развалинах храма стоит белая лошадь, громко выражающая свою скорбь. Испугавшись вмешательства потусторонних сил, завоеватель приказал заново отстроить монастырь. Так это или не так, кто знает, однако название прочно прижилось.

А монастырь имеет действительно давнюю историю. Согласно преданию, он был основан в 64 году н. э., когда в Китай прибыли первые буддийские проповедники, – Кашьяпаматанга, прозванный китайцами Шэмотэном, и Дхармаратна, названный Чжу Фаланем. В монастуре, расположенном в 12 километрах от Лояня в провинции Хэнань, по сей день хранятся многочисленные ценные буддийские реликвии и произведения искусства. На стенах сохранились уникальные, древнейшие фрески.

Чрезвычайно богатое культурное наследие оставил буддизм в Корее. В этой стране находится уникальный, единственный в мире искусственный пещерный храм Соккурам. Он был вырублен в вершине горы Тхохамсан неподалёку от города Кёнджу в 742–764 годах. Храм состоит из двух помещений: квадратного переднего и круглого главного зала, которые соединены широким проходом. Многочисленные горельефы, которых насчитывается более сорока, а также статуи будд и бодхисаттв выполнены настолько искусно, что до сегодняшнего дня являются образцом скульптурного искусства средневековой Кореи. Некогда Соккурам был одним из строений монастыря Сокпульса. Сегодня храм представляет собой памятник архитектуры мирового значения.

Среди других известных храмов этой страны можно выделить Хыннюнсу, монастырь эпохи Сила. Заложен он был в год принятия буддизма в стране – в 527 г. Однако работы по строительству монатыря начались только в 535, а завершились в 544. Монастырь пережил пожар в 917 году, однако через четыре года был восстановлен.

Ещё более знаменит корейский монастырь Хваннёнса, основанный в 533 году. Строительство его закончилось в 566. Особенностью монастыря являлась громадная статуя Будды, достигавшая в высоту 5,2 м и весившая 27 тонн. Являясь главным храмом государства Сила, Хваннёнса являлся местом постоянного паломничества, в нём хранились наиболее ценные буддийские реликвии. Не обходили его своим вниманием и правители державы. Однако нашествия монголов монастырь не пережил: в 1238 году он был сожжён.

Не обделила судьба буддийскими памятниками и территорию бывшего СССР. Скорее, наоборот: в странах Средней Азии встречаются иной раз такие интереснейшие памятники буддийской культуры, что просто удивительно, как этот регион с такими богатыми буддийскими традициями практически полностью исламизировался.

Вам не встречалось название Аджина-Тепе? Это такой холм в 12 км к северо-востоку от Кирган-Тюбе в Таджикистане. Некогда там находился буддийский монастырь, о чём свидетельствуют найденные археологами остатки стен, хозяйственных построек, келий. В центре одного из дворов обнаружена большая ступа в виде кубического монолита на ступенчатом постаменте. Многочисленные росписи и части скульптур говорят о высоком уровне мастерства монахов. Самой примечательной находкой археологов является огромная, в 12 метров высотой каменная статуя Будды в нирване.

А знаменитое урочище Айртам? Это древнее буддийское поселение было обнаружено на берегу реки Амударьи, в 10 км к востоку от г. Термеза, что в Узбекистане. Раскопаны два поселения. На их буддийское происхождение указывают особенности постройки и характерные прямоугольные постаменты, предназначенные для установки буддийских ступ. Причём одна из ступ сохранилась. Установлено, что поселение принадлежало довольно обширной буддийской общине. А степени развития культового искусства говорят вещи, найденные при раскопках: полуфигуры музыкантов, каменный рельеф с росписями.

Или вот Мерв, древний город около современного г. Мары в Туркменистане. Буддийский комплекс, раскопанный здесь, датируется археологами 3 веком н. э. В Мерве были найдены остатки ступы, большая глиняная статуя Будды и две колонны. Предполагают, что комплекс был разрушен в 6 или 8 веке н. э. Скорее всего, в Мерве долгое время проживала достаточно сильная буддийская община.

Однако как уже упоминалось, буддизм в Средней Азии не прижился. Сложилось это исторически: многочисленные исламские нашествия сделали своё дело. Однако есть на территории бывшего СССР регион, где буддизм развивается и по сей день. Это близкие к Китаю и Монголии территории: Калмыкия, Бурятия, Тува, Иркутская и Читинская области. Близость этих областей к Тибету обуславливает особенности буддизма в этом регионе. Это тибетский буддизм, или, как его обычно называют, ламаизм. На территории бывшего СССР действовали два буддийских монастыря, или дацана – Иволгинский и Агинский. Причём монастыри эти не такие уж и древние: «старший», Агинский дацан, строился с 1811 по 1816 года, ну а «младший» всего-то 1946 года «рождения». В Бурятии, например, имеется более древний монастырь, – Цонгольский дацан, который был основан в 1741 году. Столь поздние даты, по сравнению датами основания монастырей в Китае, Корее или Японии, объясняются просто: буддизм на эти территории стал проникать гораздо позднее. Однако это тема следующей главы.

Алара всё больше проводил времени со своим любимым учеником. Сиддхартха снова стал прежним: его тело вновь налилось силой, мышцы стали упругими и обрели объём, скулы спрятались за бархатистыми щёками. Движения стали ещё более плавными и лёгкими. Следы былой аскезы исчезли.

Этот ученик не был обычным учеником. Гаутаму не нужно было долго учить, он схватывал всё на лету. Казалось, что он просто создан для отшельнической жизни. Сложные техники сосредоточения он постигал с лёгкостью, как умный школьник простые задачки. Беседовать с Гаутамой было одно удовольствие.

– Разве может человек достичь спокойствия, находясь в этом хаотическом, непостоянном мире? Разве можем мы закрыть на всё глаза и уши, не осязать, не ощущать несовершенство мира? Разве можем мы уйти от страдания? – вопрошал Сиддхартха Алару.

– Мы живём в этом мире, но мы не есть часть этого мира. Душа человеческая свободна: она принадлежит лишь Атману. Но мы не хотим этого признавать. Мы хотим видеть лишь то, что видят наши глаза. Слышать лишь то, что слышат наши уши, осязать лишь то, что осязает наша кожа. Но тело не есть мы. Тело – лишь временное пристанище природы, оно – часть мира, и поэтому должно подчиняться законам этого мира. Оно будет рождаться, развиваться, расти, взрослеть, а потом оно будет изнашиваться, как старая одежда, слабеть, болеть и разваливаться. Но разве об этом нужно думать? Разве в теле есть высшая мудрость? Тело можно покорить, заставить служить себе. Ты знаешь это, ведь ты был отшельником. Тело можно воспитать, тело можно сделать бессмертным. Однако какой в этом смысл? Ведь мы – не есть тело. Ведь человек – это душа, которая не подвластна разрушению, не подвластна законам сего мира, это существо, воплотившее честь самого Атмана. И мы должны вернуться к Нему. Мы – всего лишь крупица великого Тела, божественного тела. Понимаешь ли ты меня?

– Понимаю, Учитель. Однако разве достаточно просто понимать, что мы – есть часть Атмана, чтобы достигнуть блаженства?

Алара улыбнулся. Теперь он будет противоречить своим же словам, ибо Гаутама не раз слышал, как он утверждал, что даже само знание этой истины освободит человека.

– Когда я говорил, что знание сей истины освобождает само по себе, я имел ввиду совсем иное знание. Разве не замечал ты, Гаутама, как некоторые ученики наизусть заучивают громадные гимны из Вед, даже не задумываясь над их значением? Можно ли это назвать знанием?

– Конечно, нет! – рассмеялся Сиддхартха.

– Точно так же нельзя назвать знанием то понимание, которое мы достигаем путём нашего разума. Разум – это очень мощный инструмент, но не он хозяин человека. И не ему решать, где есть истина. То, что мы постигаем разумом, не полно. Мы должны постигнуть истину всей своей сущностью, каждой клеточкой своего тела, до корней волос. Только тогда мы с полным основанием можем сказать, что постигли суть мироздания. Только тогда мы можем достичь блаженства…

Алара замолчал. На его устах играла лёгкая улыбка, и глядя на его лицо, резко высвеченное неестественно густыми жёлто-красными лучами закатного солнца, Сиддхартха видел, что этот человек действительно Постиг.

– Мы должны утончать наше восприятие, Гаутама. Мы слишком грубы, чтобы понимать. Мы не можем понять, пока не в состоянии Почувствовать. Однако как же мы можем Почувствовать, если мы не можем даже воспринять тонкое? Разве может слон почувствовать пушинку, упавшую ему на спину?

– Но учитель! Если эта пушинка попадёт ему в хобот? Разве он не почувствует её?

– Опять ты опережаешь меня, Гаутама! Совершенно верно. Только так мы и можем развивать восприятие: полагаться на то, что в нас наиболее чутко, и развивать эту чуткость. Иного пути нет. Мы должны тренировать тело, чтобы оно стало более восприимчивым. Мы должны тренировать свой ум, чтобы он был более гибким и чувствительным. Мы должны тренировать свой дух, чтобы он был невозмутим. Ибо разъярённый слон, о Гаутама, не заметит и камешка, попавшего ему в хобот, а не только пушинку…

В заключение хотелось бы сказать несколько слов об главнейших реликвиях буддизма. Они есть и в этом учении, хотя сам Будда всеми силами препятствовал возникновению своего культа. Однако то, что не нужно льву, возможно, понадобится котёнку. И вскоре буддизм также стал обрастать священными вещами, которые стали самостоятельными объектами поклонения.

Но мы остановимся только на двух из них. Одна из главнейших реликвий буддизма – это зуб Будды, выхваченный из пламени погребального костра одним из учеников. Восемь веков зуб Будды хранился в Индии, однако в 361 году, когда в государстве Калинга началась война, его вывезли в Шри-Ланку принц Дата и принцесса Хемалатха. С тех пор эта реликвия там и хранится. Однако разные источники по-разному описывают судьбу зуба после появления его на острове. Шри-ланкийцы утверждают, что зуб не покидал пределы острова и лишь однажды, во время сингало-португальской войны 1560 года был спрятан в надёжном месте, дабы не попал в руки португальцев. Португальцы же пишут в своих хрониках, что они всё же захватили эту реликвию и, по настоянию католических священников, истолкли его в порошок, который затем сожгли. Что же, очень похоже на правду. Бирманские хроники настаивают на том, что зуб Будды длительное время находился в Бирме, а индийские, естественно, на том, что его долгое время хранили в Индии. И лишь огромный выкуп позволил шри-ланкийцам вернуть зуб на остров… Как бы то ни было, зуб Будды или его подделка в настоящее время находится на острове Шри-Ланка, в храме Далада Малигава в городе Канди. Эта реликвия известна во всех буддистских странах мира, однако особые почести ей выносятся, естественно, на самом острове. В месяце эсала, приходящемся на июль-август, устраивается торжественный праздник со службами, процессиями, шествиями слонов. Один из слонов везёт на себе ларец, в котором находится реликвия. На празднике обязательно присутствуют представители местной и государственной власти, а также верховное буддийское духовенство.


Другой не менее важной реликвией буддизма является каменный отпечаток стопы Будды. Находится этот отпечаток в Индии, где, согласно легенде, перед отходом в Нирвану Будда отправился к местечку Кушинагар, стал на камень, обратясь лицом к югу, а когда сошёл с него, то на скале остался отпечаток его стопы – как живое напоминание о том, что Совершенный некогда пребывал на земле.

Следуя примеру индийцев, буддисты во многих странах мира вырезают на скалах свои отпечатки, причём совершенно различных размеров. Как правило, в отпечаток вписывают какой-либо из символов буддизма, считающийся священным знаком. Индийский же отпечаток, как и зуб Будды, служит предметом поклонения, и множество паломников стремится попасть на то место, где оставил свой след легендарный Учитель…

Буддизм сегодня.

Как уже не раз говорилось ранее, в современном мире наблюдается интересная тенденция: традиционные верования мигрируют, перемещаются, меняя своё первоначальное «место проживания» на совершенно новые территории. Кто бы мог подумать, что Индия, родина буддизма, давшая миру не только самого основателя этого учения, но и многочисленные буддийские школы, теперь отвернётся от него, как он нелюбимого пасынка. И в то же время совершенно далёкие от восточной специфики Соединённые Штаты воспримут учение Будды очень живо. Действительно, буддизм – парадоксальная религия. Попробуем же разобраться, как же чувствует себя это древнее учение в современном мире.

Но для этого нам необходимо немного ориентироваться в многочисленных школах и направлениях буддизма.

Положение, когда единая некогда религия вдруг раскалывается на множество направлений, характерно не только для буддизма. В христианстве наблюдается та же картина: католицизм, православие, протестантизм, в свою очередь насчитывающий десятки сект. И это притом, что христианское учение чрезвычайно догматично, основывается на единой канонической книге – Новом Завете, и вовсе не приветствует различных толкований. Что же говорить о буддизме, где само понятие «секта» имело не отрицательный, а положительный оттенок, где появление новых философских направлений приветствовалось, а заветом самого Будды было развитие своего ума…

Не удивительно, что количество буддийских школ и направлений огромно. Однако нас интересуют лишь основные их них, да ещё те, которые смогли сохраниться до наших дней.

Основных направлений буддизма три. Наиболее ортодоксальным из них является тхеравада, более известная в современном мире как хинаяна. В настоящее время это учение распространено большей частью в Таиланде, Камбодже, Лаосе, в Мьяме и на Шри-Ланке. Тхеравадины считали, что спастись можно, только буквально следуя советам Будды, что никакое постороннее вмешательство не поможет. Помощь богов они отрицали полностью. Таким образом, тхеравада подходила только для монахов. Мирянин не мог рассчитывать на избавление, пока он не покидал дом.

Считается, что именно тхеравада является школой, наиболее близкой к пониманию учения Будды. Однако не всё так однозначно. Дело в том, что ранние буддийские тексты на пали и санскрите показывают, что вера в сверхъестественные способности Будд, а значит, в их возможность помочь верующему на его духовном пути, присутствовала уже у первых учеников Будды. Так что последователи махаяны также имеют твёрдую догматическую основу под своим учением.

Самой распространённой буддийской школой стала, естественно, махаяна. Это и понятно: далеко не все могут быть монахами, далеко не каждый способен покинуть свой дом, семью и остаться жить в общине. Что же делать обычному человеку, который имеет горячее желание исповедовать буддизм, однако не имеет такого же желания покидать дом?

Как раз для таких людей и существует самое массовое направление буддизма – махаяна. Учение хинаяны, или Малой колесницы, и махаяны, или колесницы Большой, мало чем отличается друг от друга. Разве что в хинаяне мы не вправе рассчитывать на помощь со стороны, в то время как махаянисты активно молятся Будде, бодхисаттвам, традиционным богам. Довольно странно, не правда ли, учитывая тот факт, что Будда отрицал помощь богов и свою божественную природу. Однако слова самого Учителя и практика его учения в дальнейшем – это совершенно разные вещи. В махаяне Будда Шакъямуни является уже не отдельным человеческим индивидом, который путём личного духовного прорыва достиг Освобождения, а одним из воплощений божества, безликим принципом, который приходит на землю с целью дать Закон человеческим существам. Таким образом, человеческие усилия по достижению Просветления значительно обесцениваются, зато даётся надежда на помощь бодхисаттв и Будд, которые могут поднять верующего до своего уровня. Личное спасение в махаяне – не конечная цель. Главной целью является достижение состояния бодхисаттвы, в котором человек может спасать другие существа. В этом отношении учение махаяны близко к христианству, где услышавший учение должен нести его людям, способствуя их спасению.

Отношения между сторонниками махаяны и хинаяны довольно сложные. С одной стороны, это очень близкие школы. Махаяна выделилась их тхеравады, и долгое время эти школы сосуществовали в примерно равных условиях. Однако в более поздние времена сильнейший, то есть в нашем случае более многочисленные махаянисты, стали с некоторым пренебрежением отзываться о сторонниках тхеравады. Даже само позднее название тхеравады – хинаяна – давалось махаянистами с целью унизить учение «старой школы». Считалось, что следовать пути хинаяны могут лишь малодушные, несведущие люди. Ну а сам термин «хинаяна» употреблялся большей частью в оскорбительной подтексте, что привело к необходимости запретить его употребление по отношению к сторонникам тхеравады. Однако на западе этот термин неплохо прижился, как прижилось нелепое, но популярное словечко «Кунг-фу», которым называют древнее китайское боевое искусство Ушу. Многим и невдомёк, что кунг-фу в китайском переводе означает не что иное, как «прилежное исполнение упражнений». Однако термин попал в Европу быстрее, чем оригинальное название, и закрепился там надолго.

Махаяна может показаться более разносторонним, по сравнению с хинаяной, учением. Здесь гораздо больше направлений, гораздо больше свободы и возможностей. Одних философских текстов и комментариев в Большой колеснице хватит на сотню Малых. Всю это обусловлено особенностями учения, которое не зацикливается на старых буддийских догмах, а создают свои положения.

Не удивительно, что именно учение махаяны стало наиболее быстро распространяться по всему миру. Махаяна является господствующим религиозным учением в Тибете, Монголии, Китае, Японии. А ведь именно из этих стран и проникает буддийское учение на территорию бывшего СССР, в США, в Европу. Таким образом, тот буддизм, который мы можем наблюдать в западной (в том числе и российской) литературе, это, как правило, буддизм махаяны. В христианстве по социально-политическому значению махаяну можно сравнить с западным христианством, или католицизмом, в то время как положение хинаяны сходно с положением восточного христианства, или православия.

Махаяна более приближена к реалиям жизни. Её учение более разносторонне, в ней разработаны подходы к разным группам верующих. Махаяна более благосклонно принимает различные новшества, творческие искания своих адептов. В то же время хинаяна отличается более суровой практикой, её учение ближе по духу к учению Будды.

Однако есть ещё одно чрезвычайно популярное в мире направление, успешно конкурирующее и с хинаяной, и с махаяной. Это ваджраяна. Если хинаяна – это малая колесница, махаяна – большая, то ваджраяна – это «алмазная колесница». По сути, ваджраяна считается одним из направлений махаяны, однако по популярности и оригинальности учения это направление успешно конкурирует с материнской ветвью. Не надо забывать, что и сама махаяна откололась от тхеравады. Зародившись в Индии, она сохранилась в разных формах в таких странах, как Китай, Индонезия, Шри-Ланка, Япония. Однако территорией, где ваджраяна получила полное господство, является Тибет. Тибетские адепты ваджраяны разделяют махаянский буддизм на две большие части: на «причинную» колесницу парамит и на «результативную» колесницу мантры. Причём традиционный буддизм махаяны считается неэффективным, так как в результате его практики можно получить освобождение лишь в течение целого ряда перерождений. В то же время достичь освобождения с помощью Тантра-йоги. Тантрический буддизм – одно из самых интересных религиозных учений. Однако интересен он не столько своей доктриной, которая мало чем отличается от доктрины ортодоксального буддизма, сколько своей практикой. Кто не слышал о чудесах, творимых тибетскими ламами! И на снегу они могут спать, и левитировать, и даже оживлять мёртвых. Действительно, десятилетиями развивая сверхнормальные способности, тибетские буддисты способны делать вещи, которые не поддаются научному объяснению и никак не вписываются в круг человеческих возможностей. Так, такие полумистические вещи, как ясновидение, считаются для тибетского мистика достаточно обыденными, разве что обладают этим качеством далеко не все практикующие, а только самые упорные и одарённые. А сама жизнь тибетцев настолько сурова и аскетична, что даже способности обычного жителя Гималаев поражают воображение, ведь выживают в этих суровых условиях лишь действительно самые выносливые, стойкие и сильные. Попытки же многих искателей истины из других стран, которые приезжают в Тибет «за знаниями», обречены на провал. Чтобы достичь того, чего достигают тибетские ламы, нужно родится в Тибете и прожить там жизнь. Зачастую даже сильный и очень выносливый европеец физически не в состоянии перенести обычную жизнь в тибетском монастыре, даже если он не утруждает себя весьма нелёгкой йогической практикой. Кто тешит себя надеждой, что само пребывание в Тибете значительно подымет его духовный уровень, пусть не обольщается. Достаточно почитать распространённые на территории СНГ книги тибетского ламы Лобсанг Рампы, чтобы уяснить себе реальную картину тибетской жизни. Тибетские монастыри, так же, как и у нас, под завязку забиты случайными людьми, которые собираются там в надежде получить кров над головой и пропитание. Встречаются там и странники, по-простому – бродяги, и обычные бомжи (бомж он и в Тибете бомж), и нищие, которые приходят сюда за куском хлеба. Духовный уровень этих людей ничуть не выше, чем у подобного населения нашей страны. Среди монастырских служек также встречаются самые различные люди. Есть и действительно одарённые и великодушные монахи, однако есть и такие, которым самое место в бандитской группировке или на скотобойне. Рампа описывает случай, как его, ещё совершенно маленького послушника, обварил кипятком один из таких «служек». Причём, замечает он, такое отношение не являлось чем-то из ряда вон выходящим. И даже настоятель монастыря, человек чрезвычайно мягкосердечный, признался, что ничего не может сделать с таким недостойным поведением своих подопечных. В православных монастырях, видимо, дело обстоит несколько получше. Впрочем, объективно судить о таких вещах трудно. У тибетцев свой взгляд на жизнь, своя мера жестокости и милосердия. У славян своя культура и свои ценности. И вряд ли человек из одной культуры может (и должен) обрывать свои корни, чтобы искусственно пустить их в чужой для него среде. Впрочем, у некоторых это получается.

Раз уж мы заговорили о Тибете, не упомянуть о таком чрезвычайно распространённом направлении буддизма, как ламаизм, было бы большим упущением. Тем более, что именно ламаизм является действующей буддийской религией на территории бывшего СССР.

Ламаизм не является в полном смысле не махаяной, ни ваджраяной. Однако он сочетает в себе черты этих религий. Сам термин «ламаизм», так же, как и хинаяна, далеко не однозначен. Во-первых, ни тибетцы, ни калмыки, ни тувинцы и ни монголы так свою религию не называют. В Тибете, например, местный буддизм называют словом «закон» или «путь». Во-вторых, разновидностей ламаизма, как и направлений в махаяне, немало, и различия между ними довольно велики. Поэтому иногда термин «ламаизм» применяют только для обозначения тибетской школы гелугпа. В-третьих, с начала 60-х годов европейская наука отказалась от использования этого термина в связи с тем, что с 1959 года китайские власти начали репрессии против тибетских монастырей и монахов, мотивируя это тем, что ламаизм не является буддизмом, это лишь результат деградации и извращения буддийской религии. Опасаясь, что ламаизм будет уничтожен, Далай-лама XIV предложил своим последователям и учёным отказаться от употребления этого термина, заменив его обтекаемым определением «национальные формы буддизма».

В ламаизме содержаться те же религиозные и философские концепции, что и в других формах буддизма. Однако акценты на них расставлены по-разному. Так, особое место в ламаизме уделяется практике тантрической йоги, которая способна, по мнению тибетцев, «форсировать» процесс достижения Просветления. Однако эзотерические знания – мандалы, мантры, секретные мудры и психотехнику – невозможно передать другому в книжном виде. Для того, чтобы постичь Тантру, необходимо непосредственное руководство опытного учителя. Священные тексты ламаизма – Ганджур и Данджур являются необходимыми для изучения, однако без эзотерической практики изучение их бесполезно. Заниматься же тибетской йогой, которая является модифицированной формой йоги древнеиндийской, не имеет смысла, если вы не имеете наставника.

Учитель в ламаизме – это не просто преподаватель каких-либо дисциплин. Этот человек постоянно наблюдает за своим учеником, воспитывает его, лечит его и следит за каждым его движением. Для ученика учитель – это отец и мать в едином лице, это мудрый врачеватель и воспитатель, это опытный педагог и великий мастер. Учитель обязан изучить своего ученика досконально: и его характер, и особенности его физиологии, и его слабости и сильные стороны, и его психологию. И только в буквальном смысле поняв, из чего состоит ученик, учитель мог приступить к испытаниям, проверяя его на «прочность». Если ученик проходил все тесты, он допускался к обучению. Причём обучение подбиралось строго индивидуально, с учётом всех психофизиологических особенностей обучаемого.

Наставник нёс персональную ответственность за своего ученика. Причём ответственность эта понималась гораздо более широко, чем ответственность «за жизнь и здоровье» школьника в западных школах. Лама принимал на себя ответственность за всю дальнейшую жизнь ученика, за все поступки, который он совершал и которые мог совершить в будущем, за применение им своих знаний на практике. Учитель должен был быть очень осторожен в передаче знаний: неверное истолкование секретных положений и практик тантры могло не просто оказаться пустой тратой времени и сил, но и нанести непоправимый вред самому ученику и его окружающим. А неверно направленная практика тантры могла иметь самые катастрофические последствия: путём упорных тренировок ученик развивал такие способности, с помощью которых его мощь и влияние на людей многократно возрастали. Так, для тибетских лам не является недостижимым чудом левитация, или самая настоящая телепортация. Да, по многочисленным наблюдениям, тибетский лама высокого уровня может перемещать своё тело в пространстве, просто пропадая в одном месте и появляясь в другом. Энергетика этих людей такова, что они способны совершенно нагишом сидеть на снегу в двадцатиградусный мороз, при этом генерировать вокруг себя такое тепло, что его хватало, чтобы растопить под собой лёд и согреть всё живое в радиусе одного – двух метров вокруг своего тела. Прибавить к этому великолепные врачевательские способности, которые могут показаться чудом, – мы ведь слышали о тибетской медицине? Да ещё парапсихологические способности – чтение мыслей, способность к внушению, ясновидение. Ну, чем не портрет сверхчеловека? Страшно себе представить, что такой лама вдруг направит свои способности на чёрное дело…

А такое бывало, о чём говорят тибетские предостережения. Именно поэтому отбор учеников производился чрезвычайно тщательно.

Алама всегда помнил, от кого пришёл Гаутама в его общину. В общине созерцателей Гаутама достиг многого. Успехи его впечатляли. Он стал всеобщим любимцем, ибо никогда не отказывал в помощи и всегда находил силы для того, чтобы поддержать другого. Казалось, что этот человек вовсе никогда не устаёт. Он был вынослив, как буйвол, силён, как лев, и ловок, как леопард. Его тело было закалено аскезой у Араты, дух силён, ум строен и настойчив. Мягкое обхождение и всепоглощающая доброта помогали ему обращать сердца в его пользу. Причём нельзя было отрицать, что Гаутама обладал внешней привлекательностью, что, конечно, может и не важно для адепта, который ищет истину, однако, тем не менее, в глазах окружающих только поднимает авторитет общины. Да, ученик был завидный. Негоже цепляться за такие мысли, ибо любая зацепка за земное есть привязка к этому изменчивому миру, однако пока мы живём здесь, на этой земле! А как интересно было беседовать с Гаутамой вечерами, когда все практики были закончены, и можно было отправляться на покой. Никогда и не с кем ему не приходилось вести таких интересных бесед, даже, нужно признаться, с его старым другом Уддахой. Уддаха тоже заприметил выдающегося ученика, и вскоре его визиты стали более частыми, а разговоры втроём более длительными. Казалось, так будет всегда, но Алара немало пожил на свете, чтобы не чувствовать: как новая луна сначала набирает силу, полнеет и расцветает, так потом она становится всё меньше и меньше, превращаясь в тонкий серп, чтобы затем исчезнуть с небосклона.

Гаутама, как и новая луна, расцветал в общине. Расцветал долго, согревая своим светом и своих сотоварищей по общине, и учителей. Однако теперь всё повернулось вспять. В его беседах появлялось всё больше вопросов, на которые ни Алара, ни Уддаха не могли ответить. Вернее, они отвечали, однако их ответы вовсе не удовлетворяли Гаутаму. Впрочем, учителя и сами признавали, что передают лишь ответы предыдущих учителей. Освоив науку созерцания, Гаутама вскоре превзошёл лучших учеников и, надо признаться, не отставал от своих учителей. Учить его больше было нечему… Алара как-то поделился своими сомнениями с Уддахой. Тот только скорбно кивнул головой – он сам заметил, как уходит от их учений Гаутама. Да, тому нужно было иной. Нечто большее… Однако он не терял надежды удержать этого ученика, украшение общины. Только вот как это сделать? Этого не знали ни один, ни другой.

Однако уход Гаутамы из общины всё равно для всех стал неожиданностью. Как-то, после вечернего сбора, когда вся община собралась расходится после проповеди, которую на этот раз вели оба учителя, Гаутама поднялся со своего места, накинул на плечи золотистый плащ, и обернулся, чтобы последний раз взглянуть на своих братьев, собравшихся вместе. Как будто чувствуя, что сейчас произойдёт нечто важное, ученики застыли. Никто не расходился. Разговоры замерли на устах. Взгляд Сиддхартхи проплывал по лицам, которые стали за годы отшельничества родными ему, он видел глаза, направленные на него, глаза ждущие, глаза удивлённые, глаза печальные, самые разные глаза, в которых единым было одно, – желание, чтобы он не уходил. Единственная невысказанная просьба, которую он не мог исполнить. Он покинул отца, мачеху и сына, он покинул своих жён и дворец ради Истины. Он не может остановится, ибо даже здесь, в этой великолепной общине он не нашёл Истину. Сиддхартха грустно улыбнулся и направился к заставшим на своих местах учителям. Алара смотрел прямо на него. Уддаха смотрел в землю.

– Достопочтимые! Спасибо вам за всё, что вы сделали для меня. Никогда я не забуду вашей доброты. Однако нельзя камню долго лежать на одном и том же месте, иначе он зарастём мхом. Позвольте же мне покинуть вас.

Уддаха быстро вскинул глаза на Гаутаму. Лицо ученика было непроницаемо. Однако нет, это было не лицо ученика. Это было лицо человека, который понял суть явления, и не имеет больше желания заниматься им. Это было лицо равного ему. Взглянув в глаза Сиддхартхи, Уддаха увидел там нечто такое, что сразу же заставило его забыть о том, какие доводы он готовил, чтобы удержать Гаутаму в общине. Этот отшельник знал больше, чем его учителя. И Уддаха ничего не сказал…

Однако Алара был иного мнения. Он обнял Сиддхартху за плечи, и, глядя ему прямо в глаза, вопрошал:

– Отчего же ты покидаешь нас, Гаутама? Разве ты видишь изъяны в нашем учении? Разве есть учение более чистое, чем наше? Где ты будешь его искать?

– О мудрейший! Нет учения превыше вашего. Я не видел такого. Однако я не вижу никакой пользы в созерцании.

– Как?! – в один голос воскликнули оба учителя.

– Разве не учили Вы, о достойнейшие, о неизменности души? Какую же пользу может дать ей созерцание или любая другая практика? Если душа неизменна, что может повредить ей либо возвысить её? Разве не смешными будут наши попытки как-то воздействовать на неё? Разве не всё равно будет Атману, в какой оболочке придёт к нему эта душа, ведь она остаётся всё той единой и неменяемой сущностью? Право же, Атман кажется мне слишком разборчивым, если он станет обращать внимание на развитие нашего духа, ждать, когда он подготовит душу к встрече с Божественным, если подарок-то не меняется никак… Итак, душу мы совершенствовать не можем, можем лишь совершенствовать наш дух. Но ни дух, ни тело наше не нужны Атману. Не кажется ли Вам, что в этом случае наши практики теряют свой смысл?

Учителя застыли поражённые. То, что говорил этот человек, было совершенно ново. Это было кощунственноё не влезало ни в какие рамки, это было совершенно ничем не подкреплённое утверждение, свержение всякого авторитета… Они могли опровергнуть каждое слово Гаутамы. Однако его слова оглушили их. Они могли сказать многое. Что он не понял всю полноту их учения, иначе никогда бы не произнёс этих слов. Что на самом деле всё намного сложнее. Что за их плечами стоит опыт целых поколений учителей. Что не стоит доверять своему изменчивому разуму… Но было в глазах говорившего нечто такое, что мешало говорить. Что само утверждало свою правоту. Что сеяло смятение в их душах.

Уддахаа поднялся и стал рядом с Алларой. Он протянул руку и положил её на плечо Сиддхартхе.

– Нам нечему тебя учить. Иди с миром. И пусть Атман направит стопы свои.

Сиддхартха улыбнулся своей такой знакомой, милой всепонимающей улыбкой, поклонился обоим учителям и направился прочь. По общине пробежал ропот. Сиддхартху провожали долгими печальными взглядами. Для всех он так и остался загадкой. Кто же он на самом деле? Запутавшийся отшельник? Неусидчивый аскет? Капризный царевич? Или правда, человек, который видит дальше, чем даже их учителя? На эти вопросы каждый отвечал по разному. И каждый не был уверен в правоте своих ответов.

Аллара повернул голову к старому другу:

– Почему ты отпустил его?

И услышал еле различимый, тяжёлый шёпот, выдающий глубокое волнение мудрого отшельника:

– Сегодня мы потеряли только одного из учеников. Однако если бы он остался, мы потеряли бы всю общину…

Ламаизм имеет свои особенности, которых нет в других буддийских школах. Так, последователи этой религии считают, что буддийские божества могут воплощаться в реальных земных людей, чтобы иметь возможность проповедовать человечеству. Таковы, например, легендарные личности Тулку, Хубилган, Гэсэн, Хутухта. Эта идея является заимствованной из более ранних народных верований народов, исповедующих ламаизм. Ведь буддизм достаточно естественно взаимодействовал с самыми различными местными культами, иногда вплетаясь в них, иногда дополняя их, иногда замещая эти верования. Точно так же возник и ламаизм: традиции ваджраяны были сплавлены с местными религиозными традициями, переосмыслены в новом ключе и преподаны в виде новой формы буддизма. Старинные добуддийские божества «приняли буддизм», «встречаясь» в легендах с самим Буддой или Далай-ламой, и, «освящённые» таким образом, стали святыми буддийского пантеона, которым можно поклоняться в буддийских храмах.

Впрочем, такая практика присутствовала и в христианстве, где, к примеру, многие христианские праздники старались увязывать с праздниками языческими, которые были ближе и понятнее народу. Таким образом, языческий праздник приобретал христианские черты, но, в свою очередь, накладывал свой отпечаток на христианский ритуал.

Что же представляет ламаизм на современном этапе? Цитадель ламаизма, Тибет, находится в составе Китая. И если традиционный махаянистический буддизм коммунистическая власть принимает хотя бы как культурное наследие, то с тибетским ламаизмом дела обстоят гораздо хуже. С 1959 года, когда ламаизм был объявлен деградировавшей формой буддизма, против него начались репрессии. Разрушались тибетские храмы, выселялись монахи. Далай-лама XIV был вынужден уехать из Тибета и с тех пор живёт в эмиграции. Остаться в стране Тэнзин Гьятцо, или Его Святейшество Далай-лама XIV просто не мог. С 1949 по 1951 года между Тибетом и Китаем шла война. Народно-Освободительная Армия Китая, или НОАК, вела полномаштабные боевые действия, завоёвывая территорию, которую коммунистическое правительство считало своей. Война была жестокой: Далай-лама принял решение обороняться и призывал к этому народ. Решение это далось ему нелегко, ибо убийство человека для буддиста – грех тяжелейший. Однако при определённых обстоятельствах война оправдана. Как раз такие обстоятельства, по мнению Его Святейшества, и сложились в период оккупации Тибета.

Тибетцы защищались отчаянно. Китайцы сотнями гибли в горах, не только от рук коренного населения, но и от голода, сурового климата, горной болезни. Но остановить лавину самой многочисленной в мире сухопутной армии они не смогли. Далай-лама был вынужден покинуть Лхасу, столицу Тибета, и укрыться в Дромо, маленьком поселении недалеко от границы. Однако вскоре его нашли и там. Несколько лет он провёл, подчиняясь прихотям китайских властей. Он видел, как рушились монастыри, как разгонялись монахи, как китайцы вели себя в его стране, как оккупанты. Когда же репрессии против его религии были оформлены документально, Его Святейшество уезал в эмиграцию.

Нынешняя резиденция Далай-ламы – город Дхармасала в Северной Индии. Вместе с ним живёт большая община тибетцев, насчитывающая несколько десятков тысяч человек, сохранившая веру своей страны. Тибетские буддисты также проживают в Европе, США, России, где создают свои общины и регистрируются как религиозные организации. Однако в самом Тибете дела обстоят плачевно: несмотря на то, что с 1976 года гонения на ламаизм прекратились, согласно действующей норме китайской конституции о свободе вероисповедания, былого могущества тибетский буддизм не достиг. Опомнившись, китайские власти совместно с администрацией Тибетского автономного округа пытаются восстановить самые известные храмы и культурные памятники, а в 1983 году в Тибете была даже построена буддийская академия. Однако подлинная традиция была прервана, и эти усилия скорее декоративны, чем результативны. Власти КНР просто не хотят портить себе международный имидж, но в реставрации истинного ламаизма они никак не заинтересованы. Впрочем, в глухих местечках сохранились немногочисленные общины, где по сей день продолжается религиозная традиция. Однако той полноты и масштабности, которая существовала ещё полвека назад, естественно, не наблюдается.

Для европейцев в этой ситуации есть один положитальный аспект. Только теперь, более тесно соприкасаясь с другими культурыми, тибетские ламы стали открывать свои секреты. Начало выходить множество книг по практике тибетской тантры, печатаются откровения известных тибетских лам. Не представляет сложности найти в обычном книжном магазине священные и засекреченные ранее тибетские тексты… Да и для того, чтобы поучиться у настоящих тибетских наставников, теперь не нужно ехать в Тибет. Там, на родине ламаизма, у нас практически нет шансов найти островки, где сохранились остатки этой загадочной религии. Зато деятельность лам в эмиграции всегда на виду, ибо теперь они живут по законам западного мира и охотно принимают в ряды учеников тех, кто раньше об этом не мог и мечтать.

Однако в других, традиционно ламаистских регионах, положение не столь плачевно. Так, в Монголии ламаизм возрождается. Вновь открыт знаменитый буддийский монастырь, построенный в 1838 году, – Гандентекчинлинг. В конце 30-х годов XX века, во времена гонений на религию, он был частично разрушен, монахи репрессированы. Однако уже с 1949 вновь открыт. В 1970 году при монастыре открылась Буддийская духовная академия, которая готовит кадры для буддийских монастырей Монголии и России. При монастыре находятся библиотека, насчитывающая более 50 тысяч экземпляров буддийских рукописей, два буддийских храма. Для приёма гостей построена специальная юрта. К услугам посетителей гигантские курительницы, в дыму которых освещают четки и головные уборы. В монастыре хранится уникальный священный текст ламаизма – книга Ганджур, написанная золотом на чёрной бумаге. В монастыре проживает более ста лам.

Активное возрождение национальной культуры началось в Монголии с 1989 года. Началась реставрация буддийских монастырей, активизировались связи с буддистами из других стран. Реорганизована сама структура управления буддийским движением. Так, путём демократических выборов избран глава монгольских буддистов – хамбо-лама. Монгольские буддийские общины стали членами Азиатской буддийской конференции за мир, штаб-квартира которой теперь находится также в Монголии, в Улан-Баторе. Раз в два года здесь проходят конференции этой организации, издаётся её официальный журнал «Буддисты за мир».

Одним из самых интересных направлений буддизма является такое достаточно древнее, но, тем не менее, как нельзя более актуальное для реалий сегодняшнего дня направление, как дзен. Не случайно именно дзэн-буддизм так полюбили в США, где сама жизненная философия американского успеха близка к философии дзэн-буддизма. Именно дзэн стал одним из самых популярных направлений буддизма в западном мире. О роли дзэна в восточных боевых искусствах будет рассказано позже, а вот о роли дзэна в повседневной жизни и о самых привлекательных его чертах мы попробуем рассказать уже в этой главе.


Итак, что же такое дзэн-буддизм и каково его современное понимание? Вообще дзэн – это японское слово. Означает оно ничто иное, как медитацию. В китайском варианте это направление звучит как чань, в индийском – дхьяна. С традиционным буддизмом у дзэна разногласий практически нет. Это одно учение. Вот только методы достижения просветления разные. Настолько разные, что со стороны кажется невозможным, что настолько различные школы принадлежат к одной и той же религии – к буддизму.

Зародился дзэн в Китае, хотя многочисленные легенды повествуют, что это направление произошло из Индии. Дзэн – направление чисто практическое. Теоретические размышления не поощряются, главное место уделяется практике. Если в традиционных школах махаяны или хинаяны огромное внимание уделяется изучению священных текстов, догматов буддизма, имеется стройная система обучения от простого к сложному, и прогресс планируется как линейный, то обучение в дзэне – процесс непредсказуемый. Ведь в дзэне делается упор не на помощь богов или накопление заслуг, и даже не на постепенное постижение всё более и более глубоких истин, а на мгновенное озарение, мгновенное постижение истины. Мастера дзэна ничему не учат. По крайней мере, они сами так утверждают. Они лишь создают условия для того, чтобы у ученика возникло состояние «сатори», или «озарения», которое и есть главнейшая цель дзэна. Как же достигается это состояние? Вот здесь мы и сталкиваемся с парадоксами этой странной религии. Чтобы подвести ученика к нужному состоянию, для начала его отучивают… логически мыслить. Да! То, чему учат практически все без исключения традиционные буддийские школы, считается в дзэне только помехой. Наш обычный ум, который цепляется за какие-то ментальные конструкции, не может постигнуть истину. Он не может выйти за пределы самого себя. Он только мешает… Таким образом, задачей учителя является приведение ученика в такое состояние, в котором он полностью перестанет полагаться на какие-либо умственные выводы и свой прошлый опыт, отбросит все накопленные знания, которые лишь «замутняют» истинное видение вещей, и станет размышлять совершенно спонтанно, как размышляет только что родившийся младенец. Однако это вовсе не означает, что дзэнские мастера наивны и неразумны, как дети. Познаниям этих людей и живости их ума можно только позавидовать. А уж быстроте их реакции и мгновенности выводов нет равных. Хотя со стороны некоторые их поступки и реакции могут казаться неадекватными. По крайней мере, с первого взгляда.

Иногда ученика приходится довольно долго «изводить», запутывать, сбивать с толку, прежде чем он откажется от попыток построить какие-то логические схемы, понять происходящее разумом, а не просто спонтанно реагировать на происходящее. Некоторые ищут логику там, где её нет, совершенно не понимая суть дзэна. С такими учениками мастеру приходится либо возится очень долго и тщательно, либо отказаться от попыток к обучению. Однако прогресс в дзэне всегда внезапный, и зачастую он проявляется тогда, когда никаких подвижек от ученика уже никто не ждёт.

Дзэнская тренировка включает в себя две важнейшие практики: дза-дзэн, или сидячую медитацию, и размышление над коанами. С коанами мы немного познакомились ранее. Однако для успешной медитации могут использоваться не только записанные, «канонические» коаны, но и истории из жизни учителя, какие-то двусмысленные фразы, неоднозначные ситуации. Дзэнские учителя – настоящие режиссёры: в процессе обучения они могут моделировать самые различные положения, выпутываться из которых ученику приходится, мобилизируя все свои умственные и моральные силы. Особенно ярко это видно на примере «дзэнских» боевых искусств. Однако и в «небоевых» школах дзэна экстремальные ситуации, где от ученика требуется в короткий промежуток времени принять ответственное решение, нередки.

Дзэн чрезвычайно популярен. В 60-е годы XX столетия Западная Европа и США переживали настоящий бум дзэна. Дзэнские наставники проповедовали чуть ли не на площадях, собирали огромные аудитории и, естественно, деньги. В Европу и Америке впервые в истории строились дзэнские буддийские храмы. Издавалась многочисленная литература, дзэнские психотехники и его философию изучали на государственном уровне в научных университетах.

А виновником такой популярности дзэна на Западе был японский буддолог, долгое время преподававший в университетах Европы и США (в том числе в таких престижнейших заведениях, как Колумбийский и Гарвардский университеты), Дайсэцу Тэйтаро Судзуки. Когда-то Судзуки сам был послушником в дзэнской школе Риндзай-сю. Однако интересы этого разностороннего человека не ограничивались одним лишь дзэн-буддизмом. Он написал множество работ по проблемным вопросам буддизма махаяны, чрезвычайно интересовался возможностями адаптации восточной культуры к западным реалиям. Однако знаменитым он стал благодаря пропаганде дзэна. Являясь признанным мастером, носителем традиции, и в то же время чрезвычайно образованным человеком (он имел филологическое образование), Судзуки смог донести до западного автора непростую суть дзэнского учения. Дзэн в изложении профессора стал близок и понятен западному читателю, и оказался довольно привлекательным учением для стран, где духовные традиции были либо утрачены, как в Европе, либо ещё не сложились, как в США.

Дзэн начал активно проникать в западную культуру. Его положения стали использовать в психологии, философии, литературе, музыке и живописи. Почитайте произведения Германа Гессе, посмотрите на картины Ван Гога, послушайте музыку Малера или Кейджа. Эти люди использовали в своём творчестве дзэн. Дзэн виден и в их произведениях, написанных по наитию, в состоянии творческого озарения. Вы изучали философию Альберта Швейцера? Эта философия питается дзэном. Вы знакомы с трудами Карла Густава Юнга или Эриха Фромма? В их психологических построениях ясно звучат дзэнские мотивы.

На сегодняшний день дзэн не является самой популярной буддийской школой. Всё же количество «коренных» буддистов значительно превышает количество новообращённых западных адептов. Однако дзэн сегодня сохраняет достаточно прочные позиции как на своей исконной территории, то есть в Китае, Японии, Корее, так и на Западе. Цифры говорят сами за себя: только приверженцев школы Сото-сю насчитывается около 7 миллионов человек. Школа Риндзай-сю, к которой принадлежал Судзуки, собирает под своими знамёнами не менее 3 миллионов человек. Дзэнские монастыри и центры изучения дзэна функционируют в Японии, США, Франции, Германии и Англии.

Дзэн живёт и развивается. Теперь, когда бум дзэна прошёл, настало время серьёзно и основательно изучить все аспекты этого явления. Что и делается сегодня психологами, учёными, философами и медиками. Издаётся серьёзные исследования, появилась практическая литература, есть выбор. Сегодня с уверенностью можно сказать, что дзэн является для западной культуры чрезвычайно ценным приобретением.

Теперь, когда он прошёл школу аскетизма и созерцания, когда он получил знания из уст известнейших учителей, Сиддхартха понял, что идти ему больше не к кому. То, что предложил ему Арата, что могли дать ему Алара и Уддаха, его не устраивало. Не такое спасение искал наследник Шакья. Не таким видел освобождение от страданий. Но иного знания ему никто не мог дать. Оставалось одно: искать это знание самому. Благо инструменты для этого у него были: тело, закалённое в аскезе Аратой, и сильный, незамутнённый дух, познавший свою мощь в общине созерцателей.

Были у него и первые ученики. Их было всего пятеро: Каундинья, Асваджит, Вашпа, Маханаман и Бхадрика. Это были послушники, которые покинули общину созерцателей после того, как Сиддхартха заявил о своём уходе. Что же – он постиг учение аскетов и созерцателей. Отчего же он не может иметь учеников? Однако даже наличие учеников не снимало болезненного вопроса6 что же делать дальше? Практиковаться в созерцании? Дойти до пределов возможного в аскетизме? Ведь сам-то он знал, что не достиг того, о чём мечтал. Как же он сможет учить других?

Над этим стоило поразмышлять. И Сиддхартха опустился в Падмасану, называемую великой позой Лотоса, и погрузился в глубокую медитацию.

Незаметно прошёл день. Вечерело. Ученики Сиддхартхи поглядывали на неподвижно сидящую фигуру учителя с некоторой тревогой. Сами они никогда не медитировали так долго, ибо даже физически высидеть в одной позе полный день было нелегко. Наконец Каундинья, как старший ученик, решился подойти ближе. Он наклонился над лицом учителя…

– Он не дышит! – прорезал вечернюю тишину его вопль. Учитель умер!

Эта новость, как гром среди ясного неба, поразила остальных. Все пятеро собрались у дерева, где всё тек же, в полной неподвижности, темнела фигура учителя.

– Он не может быть мёртвым. Мертвый бы упал. Да и руки не холодные… – рассуждал Асваджит.

– Иногда святые умирают стоя, и не падают. А руки тёплые от жары. А у тебя похолодели от холода, – объяснил рассудительный Вашпа.

– Вот тебе на! – а мы-то рассчитывали обрести знание, превзошедшее знание наших учителей. А теперь вот в первый день потеряли учителя… – расстроился Бхадрика.

– Учитель! Учитель! – принялся тормошить Сиддхартху деятельный Маханаман.

Глаза Гаутамы медленно раскрылись. Он словно выплывал из глубокого сна, с трудом распознавая в темноте лица своих учеников.

– Слава Вишну! Вы живы! – воскликнул Бхадрика. Среди учеников пронёсся радостный ропот.

– Помогите мне встать… – попросил Сиддхартха, пытаясь расправить затёкшие ноги.

Ученики дружно кинулись помогать учителю. Некоторое время Гаутама разминал ноги, опираясь на плечи своих учеников.

– Вот что, братия! Недостаточно ещё мы приложили усилий, чтобы постигнуть истинное знание. Нынче же даю обет, что не сойти мне с этого места, если не постигну я истину. И пусть кожа моя истлеет и мясо иссохнет, но я добьюсь этой цели!

С этого времени для учеников наступили тяжёлые времена. Такой отчаянной аскезы они давно не встречали. Их учитель сутками сидел в неподвижности, никогда не прятался ни от солнца, ни от дождя. Москиты кусали его, слепни и мошки докучали несносно, однако он как будто и не замечал их. Он почти ничего не ел: девушки из ближней деревни, приносящие ему фрукты. Были спасением для учеников, но не для учителя, ибо он брал лишь несколько зёрен риса или проса. От такой пищи помер бы и воробей. Но Гаутама жил, ибо сильным было его тело, но ещё сильнее – дух. Через годы аскезы тело его стало напоминать скелет, обтянутый кожей. Он напоминал глубокого старика, или даже древнюю высохшую мумию. И только глаза его, горящие, решительные, напоминали о том, что это сидит живой человек, а не статуя из сожжённого огнём дерева.

Ученики были в нерешительности. С одной стороны, их снедала гордость за своего учителя: далеко не каждый великий аскет смог бы практиковать такое самоотречение. С другой стороны, их учителя всё чаще называли сумасшедшим, поговаривали о том, что усиленная аскеза помутила его разум. И это пугало.

Часто пастухи в открытую говорили им: уходите, он погубил себя и погубит вас. Разве вы не видите, что рассудок его помутился от горячих лучей солнца? Ведь он даже не закрывает своей головы.

Хмурые дровосеки, проходя неподалёку, только посмеивались. Но хуже всего были малые дети: боясь, что ученики погоняться за ними, они останавливались на безопасном расстоянии, называли их учителя всякими обидными именами и бросали в его комьями грязи. Казалось, он этого не замечал. Первое время детей прогоняли все вместе. Затем Каундинья перестал гоняться вместе со всеми, пользуясь правом старшего. Вскоре лишь Бхадрика поднимался, чтобы защитить учителя. Но и его порывы с каждым разом становились всё более вялыми.

Жизнь учеников Сиддхартхи была однообразна. Некоторое время они пытались подражать учителю, но вынести подобную аскезу оказались не в состоянии. Теперь они лишь терпеливо ждали заката солнца. Только поздним вечером их учитель как бы приходил в себя, пробуждался от долгой медитации. Они жадно ждали его слов. Может быть, на этот раз что-то изменится. Может быть, он, наконец, постиг истину. Однако дни проходили за днями, недели за неделями, а знание Сиддхартхе никак не давалось. С каждым вечером он становился всё замкнутее, всё молчаливее. Вскоре он перестал говорить вовсе. Лишь иногда на вопросительные взгляды учеников отвечал отрицательным кивком головы. Это был единственный прогресс, который замечали опечаленные ученики.

Хотя нет! Ещё с каждым днём их учитель становился всё слабее и слабее. Его мышцы, тонкие, как верёвки, отказывались удерживать его тело. Теперь он даже не мог сидеть самостоятельно, прося учеников усадить его спиной к дереву. Но дух его был силён: наверное, ни один из известных им отшельников не обладал таким сильным духом. Провести долгих шесть лет в подобной аскезе, – на это способен только великий святой.

Всё выдержали ученики Сиддхартхи: и безнадёжное молчание учителя, и тяготы нищей жизни, и издевательства окружающих. Но внезапную перемену, которая вдруг произошла в самом Сиддхартхе, перенести не смогли.

Видя, как упорно стремится Гаутама постичь истину, отвергая все потребности своего тела, отрицая даже само его существование, ученики втайне гордились подвигами своего учителя. Пусть глупые крестьяне и пастухи называют его сумасшедшим: что они понимают! Разве может крестьянин постичь суть аскезы? Но другие отшельники, несомненно, смотрят на это совсем по-другому. Их учитель, – великий святой. Это видно по всему. Только святой может настолько отказаться от всего земного, что его тело при жизни станет нечувствительным ни к голоду, ни к жажде, ни к боли, ни к жаре, ни к холоду. И пусть сам Гаутама говорит, что не постиг ещё истину. Что с того? Все святые такие скромные люди. Их, скромных последователей, устроит и такая истина. Они вовсе не претендуют на что-то большее. Правда, учитель слабел, и это тревожило. Но может быть, он обретёт иные, неземные силы. Может быть, он станет полубогом, сольётся с Атманом уже в этом воплощении. Только они, только они пятеро, станут наследниками нового, потрясающего учения. Они станут старшими в будущей огромной общине…

Однако такие благочестивые размышления прервал сам Сиддхартха. Однажды утром, когда девушки принесли еду, Гаутама, против обыкновения, разделил трапезу с учениками, хотя в последние месяцы он к пище и не притрагивался. Ученики были крайне удивлены, видя, что их учитель съел практически всё, что было принесено на его долю. Не менее удивлены были и сами девушки, пришедшие забрать посуду. Обычно подаяние, приносимое им Сиддхартхе, оставалось практически нетронутым. Из уважения к учителю ученики не трогали то, что приносили ему. Но теперь посуда отшельника оказалась пуста…

Назавтра они принесли гораздо больше пищи. И вновь большое блюдо риса вернулось к ним совершенно пустым… Первое время девушки думали, что это ученики съедают подаяние учителя. Однако вскоре перемена, которая произошла в Сиддхартхе, стала заметна и им.

Сиддхартха набирал силы с каждым днём. Он хорошо ел и снова начал тренироваться. Вскоре он смог самостоятельно подниматься, затем – ходить, его тело округлилось, а кости стали прятаться под слоем мышц. К нему возвращалась прежняя сила и красота. С каждым днём девушки всё больше и больше поражались стати и миловидности былого аскета. Поражались этой картине и ученики, однако совершенно по другой причине.

Конец аскезы Гаутамы был истолкован однозначно: люди были правы. Никакой он не аскет, а всего лишь сумасшедший. Попробовал пожить жизнью труженика, но не выдержал её невзгод и снова вернулся к земным наслаждениям. Учитель разочаровал их. И вот однажды утром, когда только начинали петь ранние пташки, ученики обступили Сиддхартху с вопросами.

– Учитель, скажи, постиг ли ты истину? – спросил Каудинья.

– Нет, Каудинья! Истинное знание всё так же скрыто от меня.

– Прости, учитель, отчего же ты бросил поиски? Разве ты больше не надеешься обрести знание?

– Нет, Каудинья. Я не бросил поиски. Я оставил аскезу, ибо ни к чему хорошему она не приводит. Ибо, Каудинья, как может постигнуть слабый, измученный аскезой ум то, для чего требуются все силы – и ума, и тела, и душа? Зачем же тогда подрывать свои силы аскетизмом?

Каудинья молчал. Значит, Гаутама ничего не достиг. Он сам сказал это. Какой смысл оставаться с ним теперь, когда он потерял свою славу аскета? Пусть говорит, что аскетизм не нужен, разве это не пустое оправдание? Нет, оставаться с ним дальше – нет никакого смысла. Они и так потеряли целых шесть лет. Поэтому нужно решаться…

– Учитель! Шесть долгих лет мы были с тобой рядом. Но мы ничего не достигли, и ты сам говоришь, что ничего не достиг. Позволь же нам продолжить наши поиски. Может быть, потом, когда ты постигнешь истину, мы вернёмся к тебе…

Сиддхартха только молча улыбнулся. Он был готов к тому, что его ученики покинут его. Хорошо, что это произошло теперь, а не в годы его аскезы. Тогда ему действительно нужна была помощь. Но пусть будет так…

– Ты прав, Каудинья! Не стоит долго оставаться на одном месте. Конечно, ищите истину, продолжайте путешествовать. Спасибо вам, и благословение моё с вами.

Каудинья отвернулся. В глазах его стояли слёзы. Вдруг Бхадрика кинулся к ногам Сиддхартхи.

– Учитель! Я не покину тебя! Позволь мне остаться!

Сиддхартха мягко поднял его с земли, посмотрел прямо в глаза и тихо, ласково промолвил:

– Милый Бхадрика! Мне нужно побыть одному. Возможно, тогда я достигну понимания. И тогда ты вернёшься ко мне, вернёшься, как ученик к учителю. Тогда я смогу отблагодарить тебя за твою преданность. А теперь ты должен идти со всеми. Гаутама должен остаться один.

И ещё долго, оглядываясь, видели они одинокую фигуру, смотревшую им вслед. Сиддхартха Гаутама провожал первых и последних своих учеников. Сотни других ищущих, которые придут к нему, станут уже учениками Будды.

Наилучшим примером того, как буддийское учение завоёвывает себе поклонников в совершенно другой культурной среде, является развитие буддизма в США. В Америку буддизм завезли китайские и японские иммигранты. Так сказать, для внутреннего пользования. Однако они активно пропагандировали буддизм и не азиатам. И проповедь учения находила живой отклик в сердцах многих американцев, оторванных от давних духовных традиций Европы. С ростом количества принявших буддизм возрастала и обратная тенденция, – когда американцы сами выезжали в страны Востока, чтобы пройти обучение на в традиционно буддийских странах. Особенной популярностью пользовались путешествия в Китай, Японию, в Тибет. Новая религия с достаточно широкими и свободными взглядами, да ещё обладающая мощной рекламой в виде демонстрации необычайных возможностей мастерами различных буддистских школ, стала развиваться довольно быстро. Уже в 1930-м году был основан Первый дзэнский институт Америки. Вскоре появилась Американская буддийская академия, изучающая буддизм тхеравады. На сегодняшний день буддийских организаций в США довольно много: это и Буддийское общество вихары, и Академия Нитирэн-сёсю, и Буддийская церковь Америки, и многочисленные дзэнские центры, разбросанные по всей стране. Впрочем, единого центра у американских буддистов нет.

Особенностью буддизма в США является то, что верующие группируются в небольшие организации, принадлежащие к самым различным школам и направлением буддизма. Как правило, группы эти коммерческого толка, то есть за обучение американец должен платить деньги. Впрочем, бесплатное в США вызывает только недоверие. В этих группах занимаются медитацией, различными буддийскими практиками. Американцы – народ практичный. Заниматься чистым философствованием или развитием догматической стороны дела для них представляется утомительным и бесполезным занятием. За избавление от страданий и билет в Нирвану они готовы платить деньги, однако вести к освобождению наставник должен вести наиболее прямым, по их мнению, путём, не отвлекаясь на теорию. Огромный интерес к сверхвозможностям человека породил и своё предложение: многие буддийские группы ставят своей целью не столько достижение Нирваны, сколько развитие ясновидения, возможности управлять своей энергией или даже левитацию.

Особенной популярностью в Америке пользуется дзэн-буддизм и тибетский буддизм. С дзэн-буддизмом американский образ жизни связан общим принципом: немедленным реагированием на ситуацию. В дзэне мгновенная реакция развивается в процессе обучения, американцев же вынуждает к этому сама жизнь, заставляющая действовать быстро и решительно, оставляя на «потом» размышления и рефлексию. Тот, кто будет долго обдумывать своё решение, рискует остаться позади. Живая, активная философия дзэн пришлась как нельзя к лицу коренному американцу – человеку решительному, деятельному и не привыкшему к длительным размышлениям.

В тибетском же буддизме американцев привлекает, прежде всего, богатейшая мистическая практика, обретение сверхвозможностей, которые щедро демонстрируют тибетские мастера, иммигрировавшие в США. К тому же очень многим кажется, что показателем истинности религии служат возможности адептов этой религии демонстрировать чудеса.

Попав в США, буддизм значительно американизировался. Многие сложные философские категории были значительно упрощены, «приближены к реальности», многое было опущено, тяжкие буддийские практики стали более комфортными и понятными. Даже в американских буддийских монастырях уже нет того уважения к традиции, которое было отличительной чертой этих заведений. Американские буддисты медитируют, сидя на стульях, едят вилками, читают мантры на английском языке, не утруждают себя воздержанием. Они отвергают старые предания и мораль, принимая лишь то, что кажется им рациональным и полезным. Отношение к буддизму в США скорее потребительское, чем почтительное. От него ждут ответов на повседневные вопросы. Суть же буддийского учения, его традиции постепенно размываются, уступая место чисто потребительскому отношению.

Американских паломников с радостью встречают в азиатских монастырях: выходцев с Дикого Запада можно легко «раскрутить» на большие деньги, предложив им суррогатные практики, предназначенные именно для таких «гостей». И очень многие восточные буддийские «учителя» поступают по простой схеме: за несколько часов обучения они обещают дать такому искателю некое секретное знание, которое хранилось в монастыре тысячелетиями, ожидая, когда приедет подобный богатенький паломник. Взяв деньги, подобный «гуру» дурит счастливому обладателю «секретного» знания голову, «обучая» его неким никому не понятным мантрам и асанам, и расстаётся со своим «учеником», выдавая тому напоследок «сертификат», удостоверяющий, что такой-то гражданин достиг освобождения, познав суть некоей никому не известной практики.

Однако «учитель» глубоко заблуждается, наивно полагая, что смог обдурить гораздо более опытного в делах бизнеса «послушника». Вернувшись на родину, «дипломированный специалист» начинает возвращать свои деньги, ушедшие на поездку, продавая свои «знания» другим американцам. Простая мысль, что «не все йогурты одинаково полезны», многим даже не приходит в голову. Раз побывал в Тибете, значит – стал ламой. А как же иначе? Там же все ламы…

Впрочем, слишком упрощать ситуацию не стоит. И среди американских специалистов есть серьёзные исследователи и добросовестные практики. Однако общая тенденция к упрощению и практический подход к изучению религии присутствуют.

Однако положение в странах, где буддизм исповедуется традиционно, не намного лучше. Взять, к примеру, Японию. Вот уж где действительно цитадель буддизма! Разве не эта страна дала миру замечательнейших дзэнских учителей? Разве самое популярное обозначение дзэна – не японского происхождения? Разве не Япония – страна самых прочных традиций и консервативно настроенного населения? Однако не всё так просто. Да, традиции в стране Восходящего солнца сильны. Однако западное влияние, общее ускорение жизни, да и чрезвычайно болезненное поражение Японии во второй мировой войне дали о себе знать. Традиционные ценности теряют свою привлекательность. Да, японцы всё ещё отдают им дань уважения. Но, похоже, всерьёз старые традиции многие уже не воспринимают.

То же происходит и с буддизмом. Да, это учение – одно из самых популярных учений в Японии. Да, число приверженцев буддизма впечатляет. Только священников в одной из популярнейших дзэнских школ – Сото-сю, насчитывается семнадцать тысяч. В школе амидаистского толка, Дзёдо-синсю Хонгандзи ха их даже больше – около двадцати семи тысяч. А ведь есть ещё далеко не маленькие школы Сингон-сю Отани ха, Дзёдо-сю, Нитирэн-сю, Коясан Сингон, Риндзай-сю Мёсиндзи, Тэндай-сю, Сингон-сю Тисан ха… Прибавим сюда ещё немалое количество последователей, и можно представить, что об упадке буддизма в Японии говорить не приходится. А ведь названные школы – это только школы традиционные. В последнее время набирают силу вовсе не они, а школы необуддийского направления.

Необуддизм нельзя считать буддизмом в полном смысле этого слова. Это скорее смесь религий, это попытка «сваять» новую, более удобную, более понятную религию, которая сможет лучше удовлетворять потребности какой-то группы населения. Необуддизм бывает разный. Какие-то его направления близки к буддизму традиционному, и лишь по-иному интерпретируют его нормы. Другие же не имеют почти ничего общего с традиционным буддизмом, называя себя буддистскими лишь в силу использования каких-то отдельных положений буддийского учения. Некоторые из необуддийских сект занимаются активной созидательной деятельностью, но есть среди них и откровенно деструктивные.

Японские необуддисты, как правило, в большинстве своём молодые образованные люди, чрезвычайно активные и вовсе не похожие на постоянно погружённых в себя монахов традиционного толка. Руководители необуддийских общин, как правило, не питают иллюзий относительно истинности своего учения, и, как правило, используют популярность своей секты для обогащения. Многие необуддийские секты ведут активную политическую деятельность, весьма настойчиво работают с общественностью. В этом отношении ситуация в Японии очень напоминает российскую: пока буддийские священники, образно выражаясь, «спят в шапку», традиционно получая доходы с отправления различных обрядов, от бракосочетания до погребения, их новоиспечённые «братия во Будде» вовсю проповедуют на улицах, из кожи вон лезут, чтобы донести свои идеи до каждого, кто уделит им хоть минуту времени, используют все возможности, чтобы завербовать ещё одного своего сторонника. Ну, чем не российские сектанты, успехи в завоевании паствы которых настолько впечатляют, что даже традиционно консервативная православная церковь вынуждена начать с ними серьёзную борьбу. Однако борьба эта пока ведётся слишком вяло: видимо, паствы ещё хватает на всех. Пока ещё разнообразные кришнаиты, мунисты, сайентологи и новоапостолы не обрели такого влияния, чтобы оставить без куска хлеба православных священников…

А вот сектантам нужно крутится: секта – это ведь, в первую очередь, коммерческая организация. Мы вам предлагаем учение, вы нам – деньги. Или имущество. Впрочем, схемы могут быть и более сложными. Скажем, для привлечения очередного сторонника можно изобразить полное бескорыстие, приглашать его на бесплатные обеды, оплатить лечение или поездку на молитвенное собрание, помочь деньгами в случае нужды. И лишь когда «клиент созрел», можно начинать его «доить». Иногда очень основательно…

Большинство необуддийских сект Японии имеют авторитарный характер. Это означает, что в секте имеется один авторитетный лидер, которому нужно подчиняться. Степень подчинения может быть разной, в зависимости от характера секты. Особое внимание необуддисты уделяют молодёжи. Во-первых, это самая перспективная часть населения. Это сила, будущее, напор. Во-вторых, зрелого человека нелегко «уговорить», ибо его жизненного опыта обычно хватает, чтобы быстро определить истинные интересы той или иной организации.

Как правило, все необуддийские религии монотеистичны. Это значит, что они не признают многобожия и поклоняются только одному божеству или, как свойственно раннему буддизму, одной личности – Будде. Японские необуддисты, как правило, тесно связаны с учениями Нитирэна, одной из самых популярных буддийских школ Японии. Нитирэн же, в свою очередь, завоёвывал популярность в средневековой Японии именно благодаря простоте своего учения, ориентации на народ. Примерно такой же феномен наблюдается и с родственными Нитирэну необуддийскими учениями: их основной контингент – это рабочие, мелкая буржуазия, небогатая интеллигенция, видящая в сектах блестящую возможность разбогатеть. Самыми популярными необуддийскими школами являются Сока гаккай, Риссё косай кай, Рэй ю кай, Сине эн. Последняя не принадлежит к Нитирэновскому направлению, она ближе к традиционным буддийским школам.

Говоря о необуддийских сектах, автор будет огорчён, если у читателя возникнет впечатление, будто все необбудийские школы являются деструктивными и опасными. Это далеко не так. Авторитарный стиль управления характерен для религиозных школ древности, да и для Японии он естественен. Поэтому сильное влияние лидера нельзя считать однозначно негативным. Наоборот, в ряде случаев беззаговорочное доверие к учителю является необходимым компонентом духовной практики. Однако существуют секты необуддийского толка, влияние которых несёт угрозу не только их последователям, но и окружающим. Впрочем, назвать их необуддийскими будет, на мой взгляд, несправедливостью по отношению ко многим вполне пристойным необуддийским движениям. Более справедливым названием будет название «псевдобуддийские», ибо творят они свои страшные дела, прикрываясь благородным учением Будды.

Одной из таких сект, наверное, наиболее известной, является движение Аум Синрикё.

Основателем этой секты является Чизуо Мацумото, более известный под псевдонимом Сёко Асахара. Будучи ещё ребёнком, Асахара обучался в школе для слепых, ибо видел он лишь одним глазом и то весьма слабо. Однако природный недостаток лишь распалил его тщеславие и ненависть к людям. Уже в интернате проявился жестокий характер будущего преступника: он издевался над детьми, которые видели хуже его, всячески их эксплуатировал. Позже то же самое он станет творить со своими последователями. Возмужав, Асахара решил заняться бизнесом, однако ввиду отсутствия экономических талантов вскоре прогорел и вынужден был искать новое поприще. Искать пришлось недолго: он с восторгом обнаружил у себя талант проповедника. Пришло время основательно засесть за книги. Надёргав из буддийских книг отдельные положения, которые казались будущему «гуру» наиболее привлекательными, Асахара создаёт собственное «учение», представляющее собой смесь буддийских практик и фантазий самого Асахары. Впрочем, чем проще – тем лучше, и вскоре незамысловатое учение начало набирать первых адептов. Дело пошло настолько успешно, что всего за несколько лет Асахара успел навербовать около сорока тысяч сторонников.


Естественно, сами по себе люди не имели для «великого гуру» никакой ценности. Он и видеть-то их не мог. Но вот их кошельки представляли уже значительный интерес, поэтому Асахара не забывает подталкивать своих «преданных» к финансовым «кровопусканиям». Как же иначе? Разве жертвование не является одним из благословенных деяний? Вскоре под контроль «Аум Синрикё» переходят целые компании. Совокупный доход «учителя» достигает миллиарда долларов…

Заветы старых наставников – давать знания безвозмездно – создавались явно не для таких «просветлённых», как Асахара. Он обдирал своих учеников буквально со всех сторон. Платить надо было за литературу, вносить регулярную «членскую плату», выкладывать денежки за «инициации», щедро раздаваемые «учителем». Чтобы его последователи не увлекались «халявными» практиками, Асахара нагло заявил, что никакая духовная практика не принесёт столько пользы, сколько прямая инициация у учителя. То есть у него…

Ну а самые «преданные», то есть те, кто имел немалые суммы денег и большое желание с ними расстаться, имел дорогостоящую возможность купить себе сто граммов «священной водички», нацеженной прямо из ванны «святого учителя». Впрочем, хорошо продавалась и другая «водичка», которую Асахара, втайне завидуя, видимо, изобретательности своего духовного брата Муна, добывал путём рукоблудия прямо из собственных недр. Эта, правда, стоила подороже. Однако «причастившейся» получал такую инициацию, которой должно было хватить прямиком до самого неба Тушита, где, по буддийскому преданию, отдыхают от праведных трудов будды и бодхисаттвы.

Бывали и другие «практики». Не особенно доверяя древним текстам, Асахара вовсю использует научный прогресс, воздействуя на мозг учеников специальными электродами, натыканными в шлемы. Эти шлемы ученики должны были носить сутками напролёт, не снимая. Не удивительно, что многие отмечали «поразительный» прогресс за короткое время. Под электрошоком и не такое запоёшь… Если такое воздействие оказывалось недостаточным, ученика накачивали барбитуратами. Уж эта штука давала гарантированный эффект. Барбитураты из любого депрессивного поднимали настроение почище, чем Чарли Чаплин. И всё за деньги…

Однако, видимо, не в деньгах счастье, раз даже миллиард не принёс Асахаре желанного блаженства. Вспомнив, наверное, как он мечтал в детстве стать премьер-министром, Асахара поднимает планку выше. Подобно героям комиксов, ему становится невтерпеж завладеть миром. Видимо, вскружили голову потрясающие темпы роста числа его приверженцев.

Однако для начала нужно было установить контроль хотя бы над Японией. Сделать это, по мнению Асахары, было несложно. Для этого, правда, нужно было применить непопулярные меры, ну да Будда всетерпелив, проявит милосердие и к грешнику. Раз уж этот грешник выступает от его имени… Для успешной акции по захвату власти решено было использовать… зарин. Надеюсь, читатель, так же как и я в своё время, изучал некогда в школе свойства этого уникального отравляющего вещества. Помните? Иприт, фосген, зонан, зарин… Этот сильнодействующий нервно-паралитический газ был разработан в нацисткой Германии, где им успешно травили заключённых. Теперь он должен был послужить во благо «Великой истинной религии Аум». И послужил…

Первое применение зарина сектантами произошло в городе Мацумото. Однако наивные адепты «Аума» не обладали ещё опытом. Распыление на открытом воздухе не принесло ожидаемого эффекта – погибло «всего» семь человек, несколько сотен серьёзно отравились… Произошло это в июне 1994 года. Виновных не нашли. И вот уже в марте 1995 Асахара пытается исправить ошибку. Теперь зарин распыляют в закрытом помещении. И ещё каком закрытом – в Токийском метро! Результат – двенадцать трупов и пять тысяч тяжело отравлены…

Однако ещё до применения зарина «аумовцы» пытались устраивать теракты. Памятна их попытка «заразить» японский парламент опасными бактериями. Счастье, что в руках недалёких сектантов смертельно опасные бациллы подохли раньше, чем сумели добраться до людей…

После теракта в токийском метро японское правительство всерьёз взялось за Асахару. «Гуру» арестовали, многие его последователи пошли под суд и составили компанию учителю. Имущество «Аум Синрикё» арестовано, верхушка организации обживает нары. Счастливый конец? Как бы не так! Оставшиеся на свободе «ортодоксы» не спешат распрощаться с наследием «великого учителя». Организация продолжает свою деятельность. Пугающе быстро пришедшие в себя «аумовцы» возвращают контроль над финансами… А во Владивостоке арестована группа боевиков, которые готовились освободить обожаемого учителя. Видимо, говорить о том, что Асахара уже пропел свою «лебединую песню», ещё слишком рано…

Ну ладно Япония! Самурайский характер японцев как раз и располагает к самым экстремистским решениям. Но подобные секты действуют где угодно. В Китае, например, активно судят адептов необуддийской секты «Фалуньгон», или «Колесо закона». Только в Пекине в 2001 году власти приговорили к различным срокам заключения 37 членов этой секты. Вроде бы за невинные занятия: распространение информации о секте, незаконных молитвенных собраниях… Со стороны кажется, что в Китае опять началась «культурная революция». Однако не нужно забывать, что в 1999 году китайские власти запретили деятельность этой секты. А в самом начале 2001 года сектанты, зачарованные, видимо, грандиозной датой наступления нового тысячелетия, провели несколько актов самосожжения в столице КНР… По официальным же данным, деятельность «Фалуньгон» в этой стране уже привела к гибели 1660 (!!!) человек последователей этого лжеучения.

Так что тем, кто собирается познакомится с буддизмом поближе, нужно быть очень внимательным. Иной раз довольно трудно определить, где буддизм проявляется в своей традиционной форме, а где присутствуют лишь его вольные интерпретации, с помощью которых нечистоплотные «гуру» пытаются набить карман или обрести власть над другими. И будьте готовы к тому, что на первый ваш зов откликнуться, как раз, именно сектанты. Ибо это они заинтересованы в вербовке новых сторонников. Подобно продавцам Гербалайфа, они «впихивают» свой товар любому, кто проявит заинтересованность, в отличие от буддийской традиции, когда ученик должен был заслужить доверие учителя, прежде чем его посвящали в монахи. В сектах ситуация обратная: сначала «учитель» гоняется за учениками, набирая их по принципу количества, а не качества, потом же, с помощью вполне современных (может быть, частично замаскированных под «древность») психотехнологий подавляет личность учеников, ставит их в прямую зависимость от себя. В конечном итоге ученик, лишённый своего мнения, своей воли и способности здраво рассуждать, является целиком и полностью рабом такого «гуру», который может сделать с ним всё, что угодно. Массовые самоубийства сектантов, издевательства над ними их же «духовных учителей» наглядно демонстрируют, как можно «перекроить» психику человека, полностью заставить его подчиняться. Очень яркий пример тому представляют кришнаиты, с которыми, видимо, знаком практически каждый россиянин. Секта эта не является ни необуддийской, ни даже неоиндуистской, к которым их часто причисляют. Это типичное самостоятельное «творение» бывшего обанкротившегося коммивояжера, Абхая Чарана Де (более известным под пышным и величественным наименованием «его божественная милость Шрила Бхактиведанта Свами Прабхупада»). Огромная популярность секты объясняется тем, что кришнаиты в настойчиво-агрессивной форме предлагают самый лёгкий и самый «приятный» путь к Богу (к своему, естественно). Путь этот заключается, как ни странно, в совершенно незатейливых упражнениях. Нужно лишь бубнить придуманную Прабхупадой мантру по несколько тысяч раз в день, придерживаться совершенно иезуитской диеты, которая по какому-то недоразумению называют «ведической» (сами кришнаиты о Ведах никакого понятия не имеют, наивно считая Ведами сборник поэтических сочинений Бхагавадгиту, тоже, кстати, «пересмотренную и дополненную» Прабхупадой). Вот и вся практика! Да, чуть не забыл. Есть ещё один постулат этой странной «веры». Главный и не подлежащий обсуждения. Это безоговорочное доверия гуру. Звучит безобидно, не так ли? Как уже говорилось ранее, духовное обучение в древности так и понималось, – как доверие к учителю. С одной маленькой оговоркой: гораздо большей проверке, чем ученики, подвергался сам учитель. Десятилетиями его «сканировали» на верность традиции, на соответствие высоким идеалам учительства. И далеко не все учителя проходили эту проверку… В кришнаизме всё просто: вчерашний бомж или алкаш, «принявший веру», может в считанные месяцы стать «гуру» и «учить» новичков. Сами кришнаиты не видят в этом ничего плохого, с восторгом заявляя, что одно из проявлений чудесного преображения человека, который уверовал в Кришну. Результат деятельности таких «преображений» уже в семидесятые годы всколыхнул мир: в кришнаитских интернатах творились кошмарные вещи. Дорвавшиеся до власти вчерашние бродяги и пьяницы, а ныне «преданные гуру» избивали доверившихся им несчастных, попавшихся в их сети. Маленьких детей насиловали, причём чаще это производили над мальчиками, так как этот способ является одним из самых эффективных для подавления воли человека (а зачем же ещё «опускают» на «зоне»?). Когда «его божественная милость» соизволил покинуть наш бренный мир, его бывшие соратники передрались между собой, не поделив «наследие учителя». Верхушка кришнаитов погибла в «гангстеровских войнах». Раскрыты многочисленные факты, подтверждающие, что кришнаиты занимаются торговлей оружием и наркотиками. В Техасе идёт судебное разбирательство, где раскрываются всё новые преступления, творившиеся в кришнаитских ашрамах…

Повторюсь: кришнаизм не имеет отношения к буддизму. Разве что косвенное, ведь многие кришнаиты утверждают, что корни их религии – в индуизме, как и корни многих буддийских доктрин. Однако они же считают, что Будда был никем иным, как одним из воплощений Кришны, пришедшим на землю, чтобы «обмануть» атеистов (тут уж он явно перестарался: число буддистов в сотни раз превышает число кришнаитов). То особое внимание, которое автор уделил этот псевдорелигии, объясняется широкой распространённостью кришнаизма на территории СНГ. Вернее, адептов Международного общества сознания Кришны, или МОСК, ибо и в Индии есть люди, поклоняющиеся Кришне. Однако это совершенно разные течения! И хотя кришнаиты склонны завышать количество своих адептов, однако всё же их число не так уж и мало. Согласно статистическим данным, только в России активно действующих членов «Общества Сознания Кришны» около тысячи. А ведь это уже – подготовленные проповедники… Таким образом, к настоящему времени кришнаизм превратился в серьёзную угрозу психическому и моральному здоровью для населения России и сопредельных стран.

Однако хватит о грустном. Буддизм – это светлая и высокая вера, и даже использование его имени для свершения темных и грязных дел не смогут запятнать это учение. Но вспомним завет Будды: «Будьте бдительны!». Давайте же, следуя советам Великого Учителя, пользоваться собственным умом, и помнить, светлый мир буддизма жив по сей день, он расцветает в сердцах миллионов верующих, живёт в тысячах храмов, воспевается в миллиардах произведений искусства. Живая вера – она вокруг нас, и заменять её яркими, но мёртвыми суррогатами – преступление.

Ночь медленно опускалась на землю. Там, на Юге, она внезапна. Она набрасывается, как черная пантера. Но здесь, где ощутимо слышно дыхание гор, её поступь неслышна и медлительна.

Сиддхартха медленно шёл по берегу реки, вдыхая ароматы цветов, реки и свежескошенной травы. Ему нравилось это место. Если и суждено будет ему обрести высшее знание, то это произойдёт здесь.

Какое замечательное дерево! Оно просто создано для того, чтобы медитировать в его сени. Да, сегодня всё складывается так, как нужно. Как будто кто-то помогает ему. Как будто сама Природа создаёт для него условия, ожидая от него лишь последнего усилия. И он сделает это усилие… Чего бы ему это ни стоило.

Вечерние птицы начинают умолкать. Лишь сверчки оглушительно трещат своими ножками. Да, он останется здесь.

Сиддхартха обернулся. Недалеко от него, почти скрытый вечерними сумерками, неторопливо собирал траву человек. Припозднившийся жнец, видимо, уже собирался домой, когда Сиддхартха окликнул его:

– Уважаемый! Не мог бы ты дать мне сжатой тобою травы, дабы постелить её у этого дерева? Долгое сидение на земле утомляет ноги, твоя же трава мягкая и душистая.

Жнец распрямился и удивлённо посмотрел на одинокую фигуру, застывшую около дерева. Вечер был поздний: ночь вступала в свои права. Но и во мраке ночи фигура человека была хорошо различима – ибо стояла она как бы в мягком серебристом свете, слабом и неярком, но ясно различимом а фоне тёмного неба.

– Конечно, конечно, святой человек… – заторопился жнец, сразу поняв, кто стоит перед ним. Отказывать отшельнику ни в коем случае было нельзя, тем более что этот просил о такой малости. Поэтому жнец выбрал самые лучшие травы, собрал их в охапку и принёс к ногам Сиддхартхи. Они вместе разложили их возле дерева, образовав удобное ложе.

– Спасибо тебе, Свастика! – распрямившись, поблагодарил жнеца Сиддхартха, – я не забуду тебя, даже когда обрету Истину.

Радостное удивление проникло в сердце жнеца. Нет, он слышал, что святые читают мысли. Однако то, что этот святой тепло поблагодарил его, простого жнеца, вселило в сердце Свастики радость.

Жнец почтительно поклонился. Уходя, он заметил, что отшельник уже сидит в медитативной позе, а в спускающемся мраке ночи его свечение кажется всё ярче и ярче.

Буддизм в России.

Начиная разговор о российском буддизме, нужно учитывать две детали. Во-первых, о чём будет вестись разговор: о развитии буддийского учения в Российских регионах или же об истории изучения буддизма в нашей стране? Во-вторых, имеет ли смысл вообще говорить о российском буддизме, или же его влияние слишком незначительно, чтобы вовсе упоминать о нём.

Начнём со второго вопроса. Буддизм в Российской Федерации исповедуют целые регионы. Это Калмыкия, Бурятия, Алтай, Тува, Иркутская и Читинская области. Если прибавить к этому ещё тысячи приверженцев буддизма, живущих в других регионах, то ответ на вопрос становится ясным. Да, буддизм является довольно важным и влиятельным фактором в культурной и религиозной жизни России. Для особо недоверчивых предлагаю посетить Санкт-Петербургский буддийский храм. Там молятся самые различные люди, люди с разным уровнем образования. Разных культур, разного социального статуса. Однако их объединяет одно: вера в учение Будды.

Что касается первого вопроса, то вряд ли для читателя будет представлять интерес скучная историография изучения буддизма российской наукой. Видимо, гораздо интереснее будет узнать о самом развитии буддизма в стране, о его корнях, специфике, современной жизни. Однако краткое знакомство с некоторыми российскими исследователями, написавшими ценные и крайне интересные исследования пор буддийской тематике, думаю, стоит произвести. В таком ключе и будет построена глава: история российского буддизма, его культура и традиции, с указаниями, где и у кого об этом можно узнать поподробнее.

Вкратце история зарождения буддизма в России такова. Первыми к буддизму приобщились калмыки, ввиду того, что калмыцкие племена раньше жили на территории Китая, в Джунгарии. Принятие калмыками буддизма датируют 16 столетием. Однако ознакомился с буддийским учением этот народ гораздо раньше: уже в 13 столетии среди калмыков была популярна буддийская школа сакъяпа, которая, однако, не прижилась. Уже в 17 веке калмыки перекочевали на территорию России, в Нижнее Поволжье. Вместе с этим народом на Руси появилась и новая религия – буддизм. Буддизм, исповедуемый этим народом, представлял собой тибетскую форму буддизма, школу гелугпа. Это направление представляет собой смесь идей ваджраяны и махаяны.

Уже в 17 веке у калмыков уже была обширная буддийская литература, в основном на тибетском языке, которую постепенно переводили на калмыцкий. Особенностью калмыцкого буддизма является его тесные связи с Тибетом. Калмыцкие паломники регулярно посещали Тибет, привозили оттуда новые знания, священные тексты и предметы культа. Впрочем, связи эти иногда прерывались, особенно после завоевания Тибета Китаем. Вскоре калмыки ощутили на себе давление русской государственной системы. Буддизм в Российской империи не поощрялся. Количество калмыцких хурулов ограничивалось административными методами, штаты в хурулах сокращали. В первые послереволюционные годы казалось, что Советская власть даст возможность развиваться буддийской церкви. Был созван Первый духовный съезд калмыцких буддистов, власть обещала помочь в строительстве новых храмов, принимались демократические правовые документы. Однако недолго музыка играла: в 30-е годы сталинская репрессивная машина добирается и до калмыков. Рушатся храмы, репрессируется духовенство. Из 92 хуралов к 1936 году остаётся только 13. А в тяжёлый 1943 год калмыков вовсе выселяют с насиженных земель. Шла Отечественная война, а у «вождя всех времён и народов» не было более важного дела, как репрессировать целый народ… Только в 1957 году калмыцкая автономия была восстановлена, однако вопрос о вероисповедании повис в воздухе. Возродить буддийскую общину законным путём не удавалось вплоть до 1988 года, хотя попытки предпринимались неоднократно. С наступлением XX века усиливаются связи калмыцкого буддизма с буддизмом бурятским и монгольским. Взаимопроникновение двух традиций порождает новый толчок к развитию буддийского учения. Однако тибетский буддизм остаётся главным духовным партнёром буддизма калмыцкого. Поэтому калмыцкий буддизм гораздо ближе к тибетскому, чем буддизм бурят или тувинцев.

В Бурятии буддизм также появился в 17 столетии, когда в Забайкалье стали проникать первые тибетские и монгольские ламы. К концу столетия большинство бурят приняли буддизм. В отличие от калмыцкого буддизма, бурятскому повезло больше: сама Елизавета Петровна, Российская императрица, своим указом узаконила существования 11 дацанов и 150 лам при них. Был построен старейший буддийский храм в России – Цонгольский дацан, основанный в 1741 году. Настоятелем этого храма стал Дамба Доржи Заяев, который и стал первым верховным главой бурятских буддистов, приняв сам бандидо хамбо-ламы. К концу 19 столетия буддизм начинает активно проникать и в Западную Бурятию, однако там его путь вовсе не был усеян розами. Сильные позиции шаманизма и христианства обеспечивали буддийским проповедникам немалые трудности. В Бурятии буддизм характеризуется большим количеством храмов и массовостью. До Октябрьской революции в Бурятии было 47 дацанов, в которых проживало более 10 тысяч лам и послушников. В Калмыкии же больше распространены были хурула, как называли своеобразные передвижные монастыри на повозках. Так же, как и в Калмыкии, в 30-е годы Сталиным разворачиваются широчасшие репрессии против буддизма. Ламаистская церковь практически уничтожается. Однако после Второй мировой два дацана начинают свою деятельность – это единственные в СССР действующие дацаны Иволгинский и Агинский. Впрочем, к 1990 году были зарегистрированы ещё две буддийские общины, цонгольская и гусиноозёрская, на базе старейших дацанов Бурятии. Их возрождение символично: именно эти дацаны стали духовными центрами самого раннего бурятского буддизма, именно между ними некогда шла борьба за главенство в духовной жизни бурят. С распадом СССР число действующих дацанов в Бурятии возросло до 12.

Позже приняли буддизм тувинцы. Только к концу 18 столетия буддизм начал утверждаться на этой территории. Однако, подобно ситуации в Калмыкии, ознакомились тувинцы с буддизмом гораздо раньше: в 13–14 веках. Однако это было лишь первое знакомство, при котором стороны остались, как говорится, «при своих интересах». С разгромом Джунгарского ханства, в состав которого входила Тува, эта территория попала в подчинение маньчжурскому Китаю. И вот уже в 60-х годах 18 столетия здесь появляются первые стационарные буддийские монастыри. Первоначально большой нужды в строительстве монастырей не возникало. Тувинцы, как калмыки или буряты, вели кочевой образ жизни, что вынуждало лам кочевать вместе с ними. И только с течением времени многие из них оседали в монастырях. В Туве до 1917 года насчитывалось уже 19 буддийских монастырей и молелен. Число лам и послушников в них достигало 3 тысяч человек. К 40-му году все тувинские монастыри были закрыты. Тувинский буддизм практически исчез, и лишь несколько старых лам продолжали свою полуподпольную деятельность. Только к 1990 году начались попытки возродить буддийские традиции в этом регионе.

Постепенно буддизм завоёвывает популярность и на европейской части России. В 1915 году в Петрограде на деньги бурятских буддистов строится буддийский храм, который используется по назначению по сей день. В 1938 он был реквизирован государством, однако такая же судьба постигла и тысячи других российских храмов, как буддийских, так и христианских. А после окончания Второй мировой войны на территории СССР осталось только два действующих буддийских храма – это Иволгинский и Агиньский дацаны. Зато с начала 90-х годов буддизм пережил новое рождение: старые храмы подвергаются реставрации, новые активно строятся. Дацаны появляются в Кызыле, Элисте, Анапе, Новосибирске, в Прибалтике, в Москве, вновь начинает свою деятельность Ленинградский храм. В регионах, где буддизм является традиционной религией, открываются 10 новых дацанов. Да, буддизм в России действительно возрождается. Издаются буддийские журналы, обучаются монахи, которые позже становятся учителями. Неоднократно российских буддистов посещал сам Далай-лама. Особое внимание он уделяет Калмыкии, что и понятно. На протяжении веков калмыцкий буддизм был тесно связан с буддизмом тибетским. В то время, как буряты, тувинцы или алтайцы черпали знания в Монголии, калмыки собирали паломничества в Тибет, собирали там литературу, везли оттуда статуи, священные вещи. Именно в Тибете и обучались многие калмыцкие ламы. Сталинские репрессии и война с религией не прошли даром для калмыков. Этот народ, подобно многим другим советским народам, был практически полностью выселен со своей территории. Его религия была растоптана и почти уничтожена. Почти, потому что в настоящее время ламаизм в Калмыкии возрождается вновь.

В начале 90-х годов XX века в Калмыкии уже выходил первый в регионе буддийский журнал «Мандала», в городе Элисте был построен освящённый Далай-ламой хурал, Институт повышения квалификации учителей реорганизовали в Институт возрождения калмыцкого языка и культуры, что, естественно, оказало благотворное влияние на состояние буддизма в регионе. Ведь калмыки, как и огромное множество других народов на постсоветском пространстве, практически не говорят на родном языке, забыли свою историю, культуру.

Российские власти тоже вспомнили, что кроме православия, в стране имеются и другие религии, причём не менее массовые. Посещение Борисом Ельциным Иволгинского дацана говорит о том, что на буддизм, наконец, обратили внимание на государственном уровне.

Сиддхартха сжёг за собой мосты. Теперь у него не было выхода: либо он обретёт истину, либо останется здесь навсегда. Никто не заставлял его, это было лишь его решение. Но это решение было твёрдым, как алмаз. Мягкосердечный милый царевич мог превратится во льва, когда решал что-либо. Это знали все, кто общался с ним.

Медитации становились всё продолжительнее, всё глубже. Сиддхартха постигал саму жизнь, саму её суть, и постижение это было отнюдь не сахаром. В один из моментов ему открылась тёмная сторона бытия. Он слыхал об этом у опытных монахов – почти все, кто доходил в своих медитациях до такой стадии, сходили с ума. Вынести ужасы Обратной стороны, или ада, для человека было невозможно. Ибо каждому даётся лишь столько, сколько он способен нести, но тому, кто стремится взять больше, чем положено, Небеса ломают хребет…

Зрелище ужасающих страданий, вопли, стоны, глаза, безумные, наполненные болью… Искажённые лица, человеческие лица, на которых не осталось ничего человеческого… Испепеляющая ненависть. Кровь, кровь на земле… Озёра крови… Бряцание оружия, сталь вонзается в тело, режет живую плоть, крики боли… Полчища демонов, сотни тысяч демонов, страшные нечеловеческие рожи… Как же нечеловеческие? Разве не узнаёт он в них черты живущих ныне? Разве не знакомы ему многие из них? Да демоны ли это? Они страшны, они ужасны, но разве это не люди? Так вот оно что! Нет ада, нет демонов! Нет ничего, кроме Человека. Это он может принимать любые обличья. Это он может становится адской тварью либо великим святым.

Сиддхартха рассмеялся. Нет, не так страшна Обратная сторона, как говорят. Она просто смешна, ибо она – лишь иллюзия, лишь отражение тебя. И тут он увидел…

Пронзительный детский крик разрезал тишину. Сиддхартха оглянулся… Кричал мальчик, поразительно похожий на его сына. Но это был не Рахула… Рахула не мог так отчаянно, так пронзительно кричать… Залитые кровью ступени… Крики, стоны вокруг, вопли ярости и боли…Они приходили постепенно, они усиливались, заставляя содрогаться сердце… Если они не прекратятся, оно просто разорвётся от этих звуков! Что же там творится? Что же это за новый ад, открывшийся ему, пришедшему, чтобы победить страдание? Сквозь красный, кровавый туман Сиддхартха видел лишь неясные тени… Но туман расступался. Прямо из него вдруг вырвалась маленькая фигурка. Это был мальчик, тот мальчик, которого Сиддхартха услышал первым. Бледное, почти белое личико выражало ужас. Огромные глаза смотрели прямо на него, и Сиддхартха всем сердцем ощутил весь кошмар, от которого бежал этот малыш.

Из кровавой пелены появлялась другая фигура, огромная, грозная, тёмная. Яркий блик над косматой головой указал боевой топор, занесенный для броска. Мальчик упал на мраморные плиты, закрывая голову тонкими ручками… Этот беззащитный жест пронзил сердце Сиддхартхи острой болью. Он бросился вперёд, на озверевшего от свежей крови воина, не думая о том, как он будет сражаться с ним без оружия. Всё-таки он был царским сыном, он был Воином, и самой судьбой для него было уготовано сражаться…

И только теперь Сиддхартха постиг настоящий ужас происходящего. Он был бессилен что-либо сделать. Его невидимые руки проходили сквозь тело воина, его захваты хватали лишь воздух, и даже заслонить телом мальчишку Сиддхартха не смог: огромная мрачная фигура пронеслась сквозь него, отпечатавши в его памяти бешеный взгляд сумасшедших глаз…Он всё видел, слышал, он находился здесь – но вмешаться в бойню не мог. Это было самое страшное, что только можно было себе представить.

Топор занесён над головой ребёнка. Последний испуганный вскрик… И тут на спину воину обрушивается тяжёлое серебряное блюдо. Гигант в недоумении оборачивается, одновременно широко взмахнув топором… Молоденькая девушка, не больше пятнадцати лет от роду, выронив своё оружие, хватается за живот… Из широкой зияющей раны хлещет кровь, пальцы пытаются удержать внутри то, что уже не могут удержать рассеченные мышцы… Она медленно оседает на пол, сгибаясь от невыносимой боли, но её стон заглушает детский крик, крик ужаса. Мальчишка срывается со своего места и пытается бежать. Он уже почти у колонны, за которой можно укрыться… Из-за каменного столпа появляется ещё кто-то тёмный, и мальчик летит прямо в его руки. Короткое движение руки, и голова малыша с хрустом врезается в белый мрамор. Маленькие ножки подгибаются, короткий вскрик тут же замолкает на застывших устах, и лёгкое тело опускается на пол, уже красный от кровавых луж…

Туман рассеивается. Постепенно картина становится всё яснее, всё ужасней. Идёт настоящая бойня. Воины не сражаются. Они убивают. Сиддхартха видит, как бьется в агонии молодая танцовщица, движения её страшны и неестественны. Не сразу он понимает причину этого. И лишь спустя мгновение осознание увиденного поражает мозг: у девушки отрублены руки и ноги, её нелепо короткое, обрубленное тело извивается в луже собственной крови… Что они делают? Что они делают, эти варвары? Это страшнее любого ада! Такое повсюду. Где уже лежат мёртвые тела, там ещё не так страшно. Но на ещё живых смотреть невозможно… Сиддхартха слышит ужасный, чавкающий звук топора, рубящего живое тело, он не хочет больше этого видеть. Но не видеть это невозможно: теперь, когда у него нет тела, он видит вокруг себя всё, а кровавый туман исчез совсем… Но нет! Он вынесет и это. Он не сойдёт с ума, подобно сотням ищущих до него. Страданию не победить Человека.

Сиддхартха открыл глаза. Крики и стоны всё ещё звучали в его ушах, но теперь они постепенно вытеснялись мирным журчанием реки да пением птиц. В глазах всё ещё мелькали красные кровавые пятна, но мирная зелень травы успокаивала взор. И только сердце, простое человеческое сердце, не могло найти покоя. Оно стучало сильно, бешено, оно было наполнено болью и ужасом. Да, он постиг страдание. Он жаждал встречи с ним, и он встретился. Он понимал теперь, отчего не выдерживали тягот пути многие из тех, кто был прежде него. Разве можно испугаться того, что присутствует в твоём воображении? Разве можно воспринимать это всерьёз? Теперь он знал. Знал точно, знал уверенно, потому что он был там. Он узнал место, в котором побывал. Самое счастливое место на земле – дворец в стране Капилавасту. Обитель его детства…

Но решимость достигнуть истины лишь окрепла в сердце Сиддхартхи. Он выстоял, он перенёс страшное испытание страданием. Его не сбили с пути силы разрушения. Он был близок, он чувствовал это. Боль его сердца лишь подталкивала вперед, удесятеряла его силы. Кто же, если не он?

Ветер сушил его кожу, солнце жгло его, дождь пытался согнать героя с его места. Но теперь тело Сиддхартхи было сильно, как никогда. В его душе жила решимость, и его тело не чувствовало невзгод. Близко, уже близко! Не раз он чувствовал, что догадка прошла совсем близко, ещё чуть-чуть, и он ухватит её. Совсем немного!

Так долго он ещё никогда не медитировал. Казалось, всё благоприятствует ему: свежий ветерок ласкал его, солнышко грело ласково и осторожно, речная свежесть придавала бодрости. Сиддхартха уходил в долгое путешествие, в котором он должен был исчезнуть.

Трапуша и Бхаллика, братья, занимающиеся крупной торговлей, возвращались с караваном домой. Нетерпение было велико, и они далеко обогнали свои повозки. Внезапно Бхаллика воскликнул:


– Смотри, брат, что там за сияние? Кому понадобилось зажигать такой яркий костёр днём?

Действительно, за небольшой скалой, где возвышалось развесистое дерево, как будто бы ярко горело солнце. С трепетом братья стали пробираться поближе.

Фигура, сидящая на земле, несомненно, принадлежала божеству. Только бог обладал таким сиянием, перекрывавшим солнечный свет. Умиротворение и спокойствие, исходившие от лица этого бога, вселяли в сердце уверенность и радость. От волнения братья не могли произнести ни слова…

И тут божество открыло глаза. Спокойный, любящий взгляд этих глаз Трапуша и Бхаллика запомнят навсегда. Запомнят они и улыбку, которой одарил их святой, ибо эта была первая улыбка, подаренная миру Буддой.

Главным буддийским центром в Европейской части России является, конечно, Санкт-Петербургский дацан. Построенный в далёком 1915 году, храм обрёл второе рождение в 1990-м стараниями Ленинградского центра бурятской культуры и буддийской общины, которую возглавлял ученик известного российского ламы Дандарона Владимир Монтлевич.

Первым настоятелем храма был бывший дит-хамбо-лама Эрдэм Цыбикжапов. Вскоре его избирают народным депутатом, и Иволгинский дацан направляет сюда Данзан Хайбзуна, известного в миру как Фёдор Сергеевич Самаев.

В 1991-м году в дацане проходит учредительная конференция, на которой было решено создать Международный координационный центр буддийских организаций (МКЦБО). Его учредителями, кроме дацана, являются Латвийская община «Дхарма», Эстонская буддийская община в Таллине, Институт махаяны при Эстонском академическом восточном обществе города Тарту, Новосибирская община. Позже в МКЦБО вошли буддийские общины Беларуси, Украины, Калмыкии, Тувы, Алтая, Тольятти, Ярославля.

Санкт-Петербугрский дацан уникален. Во-первых, это самый древний дацан в Европе. Во-вторых, он в Европе и самый крупный. И, в-третьих, это – самый северный дацан в мире. Дацан имеет тесные связи с буддийскими общинами в США, Германии, Тибете. Однако в самом Санкт-Петербурге этот храм не является монополистом в сфере буддийской религиозной жизни. В городе существует около десятка буддийских общин, не связанных с дацаном. Более того, разногласия между другими буддийскими общинами и дацаном достаточно велики. Руководство дацана обвиняют в просчётах, ошибках. Лам, которые обучаются в дацане, считают чуть ли шарлатанами. Что же, Восток – дело тонкое, как правильно заметил в герой гражданской красноармеец Фёдор Сухов.

Из других буддийских общин Санкт-Петербурга можно назвать объединение буддистов школы карма-каргью, центр джог-чэн, которым руководит ученик Дандарона В. М. Мотлиевич. Зарегистрированы тхеравадинская община, община корейских буддистов школы сон (корейский дзэн) «Бодхи», община дальневосточной буддийской традиции «Светоч Дхармы», также практикующая дзэн.

Общины ведут активную просветительскую и проповедническую деятельность, издают свою литературу, организуют лекции по истории буддизма с привлечением на них ведущих российских специалистов-буддологов. С издательской деятельностью правда, не всегда ладится: издавать книги – дорогое удовольствие, поэтому из прочно стоящих на ногах издательств буддийского толка можно назвать разве что издательство Дацана Гунзэчойнэй.

Велик интерес к буддизму и среди людей творчества. С начала 90-х в Петербурге функционирует объединение художников-буддистов «Олений парк», где мастера кисти пытаются объединить искусство Востока и Запада в своих работах.

В общем, можем с уверенностью отметить, что буддизм на европейской части России становится всё более популярным. Найти классические буддийские тексты в книжных магазинах становится всё более простым делом. Визиты известных буддийских деятелей и лам давно не являются сенсациями, к ним привыкают, как к данности. И, наконец, к изучению буддизма вплотную приступила российская наука, десятилетиями обходившая молчанием «ненаучные» религиозные темы. Ведь после того, как было свергнуто «гнилое самодержавие», стоявшее, как утверждали коммунисты, лишь на невежестве и кулаке, наступила «просвещённая» Советская эпоха, мигом «прихлопнувшая» все «лженаучные и вредительские» знания, накопленные наукой царской. И буддология была одной из первых мишеней. Не случайно ни в сороковые (ну ладно, допустим – война, разруха, восстановление хозяйства, дела очень важные, не до науки), ни в пятидесятые (теперь – то что?) не вышло ни одного более или менее значительного буддологического исследования. Если, конечно, не считать «научными трудами» агитационные брошюрки атеистического толка, по которым народ десятилетиями знакомился с религией…

«Оттепель», конечно, являло собой светлый период некоторого оживления на почве изучения буддизма. Советские буддологи осмелились (неслыханная дерзость!) даже выпустить несколько выпусков издававшегося ещё до революции научного журнала, публиковавшего переводы буддийских текстов – «Библиотеки Буддики». Впрочем, как и следовало ожидать, «оттепель», как всё хорошее, быстро закончилась. Начались «весёлые застольные» 70-е. Леонид Ильич, как известно, всяческих новшеств не любил, с религией особо не цацкался. Журнал, естественно, закрыли, буддологов разогнали. Однако Ильич слабел, контролировать ситуацию ему становилось трудновато. Не удивительно, что уже к концу 70-х отечественная буддология снова робко подняла голову. Ну а уж с началом перестройки, само собой, наступил «золотой век» для опальных ранее течений науки.

Однако что же могут предложить учёные умы нам, простым читателям? Оказывается, достаточно много.

Вряд ли я ошибусь, если скажу, что практически каждый, кто серьёзно изучает дзэнские боевые искусства, в той или иной мере знаком с трудами известнейшего российского буддолога Н.В. Абаева. Его книги посвящены прежде всего воинским искусствам Китая, а также психоэнергетической системе Цигун. Несомненно, эти труды несут в себе огромную ценность, так как написаны они не просто человеком, который увлекается восточной экзотикой, а учёным, который посвятил изучению буддизма многие годы своей жизни. Книги Абаева хорошо читаются, так как написаны живым, простым языком, и в то же время полны ценной информации, которую зачастую не найдёшь во многих других популярных изданиях, посвящённых буддийским боевым искусствам.

Правда, коллеги Абаева обращают внимание на то, что в книгах Абаева чувствуется сильное влияние идей западных проповедников дзэна – Д. Т. Судзуки и А. Уотса, учение которых являет собой уже не традиционный дзэн, а его западную интерпретацию. Впрочем, возможно, так и должно быть: для европейской части России учение Судзуки может стать более понятным и привлекательным, чем учения традиционных мастеров дзэна.

Чрезвычайно интересны исследования московского учёного А.Н. Игнатовича. Специализируется он на изучении японской буддийской школы Нитирэн, однако его переводы буддийских канонических текстов и труды по китайскому буддизму указывают на широчайшие интересы этого человека. Те же, кто интересуется именно японским буддизмом, должны обязательно разыскать работу этого автора «Буддизм в Японии: очерк ранней истории». Это, пожалуй, самое полное и качественное сочинение по истории зарождения буддизма в Японии.

Учёный из Санкт-Петербурга Е.А. Торчинов является ведущим специалистом страны по изучению взаимодействия двух культур – буддийской и даосской. Вообще тематика его исследований очень разнообразна: это и метафизика буддизма, и его направления, и особенности национальных буддийских школ. Огромное внимание Торчиновым уделяется китайскому буддизму, поэтому рекомендовать его читателю я стал бы именно как китаеведа.

Впрочем, хватит. Как читатель, видимо, помнит, я не собирался устраивать обзор российской буддологической науки. Эта тема отдельной книги или хотя бы научной статьи. Наша задача значительно проще: в общих чертах обрисовать ситуацию, которая возникла на постсоветском пространстве в отношении буддизма. Надеюсь, с задачей этой я правился. Впрочем, об этом судить читателю.

Новое, величественное знание поселилось в душе Будды. Он знал, он всем своим существом ощутил, что постиг Итину. Он избавился от страданий. Он никогда больше не будет страдать… Однако даже теперь, когда он обрёл Освобождение, Будда никак не мог освободится от колебаний. Истина, открывшаяся ему, была слишком глубокой, слишком сложной, чтобы её могли постичь люди. Его истина была новой, у неё не было корней, за которые можно было бы зацепится здесь, в этом мире. Постигнет ли человек то, что досталось ему путём невероятных усилий? Сможет ли кто-либо ещё повторить его путь, пойти по его стопам? Есть ли польза от его знания, которое принесло освобождение лишь ему одному? Эти нелёгкие вопросы терзали душу Будды. Душу, которая познала величайший покой и величайшее страдание…

Он знал, что всё произойдёт именно так. Люди смеялись над ним. Они не поняли его учения, они не приняли его. Он не мог их судить. Даже теперь, ставши Буддой, он оставался для них всего лишь чудаковатым царским сыном, который измышлял от безделья всё новые и новые доктрины. Весь Варенаси потешался над его первой проповедью, видя в ней лишь возможность повеселится. Но чего он ожидал? Разве можно было начинать проповедовать, не имея никакой опоры? Разве имел он право учить целый народ, не обретя ни одного ученика, не имея ни одного последователя? Разве имеет он авторитет, необходимый для того, чтобы его хотя бы выслушали? Нет! Не так нужно начинать Проповедь. Не уличным проповедником он рождён. Он – Будда, он – спаситель мира, и его учение могут постичь лишь те, кто сам ищет Истину. Он ещё раз вернётся в общину. Вернётся, чтобы повести общину за собой.

Однако новый удар постиг его. Совсем недавно, вскоре после того, как Будда обрёл Просветление, умер его первый учитель Арата Калама. Алара и Уддаха отошли от дел в общине созерцателей… Эти новости, пришедшие одна за другой, ошеломили Будду. Теперь ему нечего делать ни у тружеников, ни у созерцателей. Только его учителя могли понять всю красоту его учения, для учеников же он оставался лишь непокорным бунтовщиком.

Но нет! Он не бросит своё дело. Здесь, на берегах прекрасной Нираньчжары, живёт великий отшельник, огнепоклонник Касьяпа. Он и станет учеником Будды, первым и самым важным. Станет, ибо нет сильнее учения, чем учение Будды.

Однако огнепоклонник оказался твёрдым человеком. Целыми неделями Будда упорно трудился, чтобы завоевать расположение этого чрезвычайно строгого человека. Весь жар, весь дар красноречия употребил Будда, чтобы убедить аскета принять Истину. Но нет! Казалось, слова Благословенного пролетают мимо ушей Касьяпы. Даже на предложение поселиться рядом Касьяпа отвечал отказом, тщательно скрывая раздражение.

Но время шло. Постепенно Касьяпа смирился с присутствием подле себя странного аскета, тем более, что тот был чрезвычайно предупредителен и ненавязчив. И вскоре даже начал замечать, что ему доставляет удовольствие общество Шакьямуни. Но настоящий перелом наступил, когда оба отшельника отправились на другой берег Нараньчжары, чтобы собрать подаяние в соседнем поселении.

Будда был силён, ловок, отважен. Он умел стрелять из лука, отлично владел искусством боя и прекрасно бегал. Но вот научится плавать как-то не удосужился… Перебираясь вброд через реку, он и не подозревал, что это упущение может стоить ему жизни. Он уже почти добрался до середины, когда нога вдруг ушла в бездну… Будда потерял равновесие и с головой ушёл в бурный поток. С берега это видели, но помочь ему не смогли: люди были слишком далеко. И тут сам Касьяпа, который на каких-то пару шагов опережал Шакьямуни, резко обернулся на крик тонущего и, не долго думая, бросился в бурные воды. Почти сразу же он наткнулся на Будду, который пытался вынырнуть на поверхность. Бесцеремонно схватив его за волосы, Касьяпа мощными гребками направился к отмели…

Вечером, сидя у костра, оба отшельника уже дружественно болтали. Ибо ничто так не сближает людей, как спасение жизни другого. Касьяпа был поражён эрудицией своего соседа, но ещё более он поражался его ответам на самые, казалось бы, сложные вопросы, терзающие его уже множество лет. Всё больше и больше доверия высказывал Касьяпа Будде, всё внимательнее прислушивался к его словам. И всё менее привлекательным становилось для него своё учение, ибо Будда посеял семена сомнения в его сердце.

– Выходит, нет никакой заслуги мне, который столько лет усердно поклонялся огненной стихии и светилам? Всё это лишь мираж, невежество?

– Разве я говорил это? Нет, Касьяпа! Заслуга твоя велика. Ты покорил своё тело, ты постиг таинства стихий, ты заслужил себе блаженство. Однако как раз в этом и заключается беда! Следующая жизнь твоя будет воздаянием за праведность этой жизни. А разве тот, кто проводит свою жизнь в блаженстве и удовольствиях, станет вспоминать о практике? Нет, о Касьяпа! Поэтому ты просто прожжёшь эту жизнь, растеряешь свои заслуги, и снова вернёшься в то состояние, с которого начинал. Это замкнутый круг.

– Ничего не понимаю! Как же спастись? По-твоему, и благие деяния нисколько не приближают к истине, а только отдаляют от неё… Что же ты предлагаешь?

– Отказаться от деяний. И от благих, и от разрушительных. Не стремится к ним. Забыть о них. Отрешиться от самого понятия «благое» и «неблагое». Ничего нет. Всё – иллюзорно, Касьяпа.

– Как же это – отказаться от деяний? Разве ты сам пребываешь в бездействии?

Будда улыбнулся.

– Да, Касьяпа. Я работаю, я собираю пропитание, я беседую с тобой – но я ничего не делаю. Я не привязан к своим поступкам. Я не стремлюсь выполнять их. Понял ли ты меня?

Касьяпа задумался. Да, сложно понять этого философа. Никто до него не говорил такие слова.

– Разве можно ни к чему не стремится? Даже к постижению истины?

– Истина придёт сама, как только мы очистим сосуд, в который она может поместится. Да – постигнуть её – наша высшая цель, однако даже к ней мы не можем быть привязаны. Ибо привязанность – это путы, которые не дают нам идти по пути совершенства.

В тот вечер Касьяпа больше ничего не сказал. Он не спал всю ночь. Никогда ещё он не размышлял так напряжённо, как размышлял в этот раз. А к утру он созвал своих учеников, и вместо утренней практики на глазах у них обратился к Будде:

– О мудрейший! Позволь мне стать твоим учеником. Ибо нет более великого закона, чем тот, который я слышал от тебя.

Будда улыбнулся. Он знал, что Касьяпу не оставит равнодушным Учение. Он ждал этого момента.

– Долгое время ты был моим другом, Касьяпа. Но теперь ты станешь гораздо большим – ты станешь моим учеником. И поверь мне, это состояние принесёт тебе неизмеримо больше пользы, чем предыдущее…

Ученики стояли, не шелохнувшись. Это было потрясением – их учитель признаёт превосходство другого учения! Однако авторитет Касьяпы был непререкаем. Один за другим подходили ученики Касьяпы к Будде и просили благословить их на новом пути. К полудню Будда, не имевший ещё вчера не одного последователя, стал во главе общины в шестьсот человек.

Наблюдая, как растёт количество его учеников, Будда искренне радовался. Теперь-то его учение не угаснет, ибо он воочию убедился в его силе. Победы его учения над оппонентами становились всё чаще, всё более блестящими. И одной из самых главных побед было завоевание сердца Бимбисары, царя Магадхи.

Приняв Будду у себя во дворце, Бимбисара старался сохранить полное спокойствие, однако на сердце у него было тревожно. Ходили слухи, что этот святой, в прошлом царский сын, стремится стать Чакравартином, верховным правителем. Что же тогда станет с ним, царём Магадхи? Да что говорили о его учении – что он проповедует разрушение старых традиций, что для него уход от мира – единственный стоящий поступок… Нет, в этом нужно разобраться самому.

Впервые увидев Совершенного, Бимбисара был покорён спокойной уверенностью этого человека. Да и слова Шакьямуни вовсе не были пугающими. Наоборот: его учение таило в себе непонятное очарование.

– Но разве не проповедуешь ты отшельничество? Могу ли я рассчитывать на постижение истины? Ты ведь бросил царский дворец. Разве я должен сделать то же самое? А если нет, то смогу ли я когда – либо достичь Нирваны?

Будда улыбнулся.

– Благодать праведной жизни достигается каждым, кто следует благородному Пути восьми ступеней. Тот, кто привязан к богатству, пусть лучше оставит его, нежели позволит ему отравить своё сердце; но тот, кто не привязан к богатству и кто, обладая им, праведно употребляет его, будет благословенным своим ближним.

Я говорю тебе: сохрани своё положение в жизни и ещё усердней приложи своё умение к делам своим. Не жизнь, не власть и не богатство делают из человека раба, но лишь его привязанность к жизни, власти и богатству. Бикшу, уходящий из мира, чтобы вести жизнь беззаботную и бездеятельную, ничего не достигает, ибо жизнь в лености есть отвращение, и немощь силы должна быть презираема. Учение Татхагаты не требует, чтобы человек избрал бездомие или же отрёкся от мира, если, конечно, он не чувствует к этому призвания. Но Дхарма Татхагаты требует, чтобы каждый человек освободился от иллюзии самости, очистив своё сердце и отказавшись от жажды к наслаждениям, и вёл праведную жизнь. И что бы человек ни делал – будет ли он ремесленником, купцом или воином или удалиться от мира и посвятит себя молитвенному созерцанию, пусть он вложит всё своё сердце и прилежание в свою работу, пусть он будет усердным и деятельным. И если он будет как лотос, который растёт в воде, и тем не менее, остаётся не тронутым ею, если он будет биться в жизни, не питая зависти и ненависти, если он будет вести жизнь не для услаждения самости, но лишь для истины, тогда радость, мир и благодать, несомненно, пребудут в сознании его. Ответил ли я на твой вопрос, царь?

Бимбисара был ошеломлён. Этот святой оказался совсем не таким, каким он его представлял. А его учение было самым удивительным и разумным учением, услышанным им когда-либо ранее. И Бимбисару принял решение. С этой минуты он, могущественный властитель Магадхи, станет последователем Будды. И он приложит все усилия, чтобы это великое и светлое учение распространялось как можно быстрее.

Советник Бимбисару Коланда, обладающий немалыми богатствами, почувствовав новые веяния во дворце, подарил общине прекрасную рощу, называемую Велуваной. Правда, роща эта уже была отдана им отшельникам из школы Ниргронта, однако им пришлось отказаться от этого подарка в пользу оппонентов.

Теперь не нужно было спасаться от дождя под пальмовыми листьями. В Велуване были прекрасные летние домики, хорошенькие беседки, отличные склады для продуктов. Да и сама роща была ухоженной, красивой и идеально подходила для духовной практики последователей Будды.

Много учеников пришло к Будде с тех пор, как он стал отшельником. Но одной из самых памятных была, видимо, встреча с его первыми учениками, оставившими его накануне просветления. Он нашёл их в Бенаресе. Расспрашивая людей, он узнал, что все пятеро остановились в Оленьей роще. Он сразу направился туда…

Завидев своего бывшего учителя, Каундинья толкнул Асваджита:

– Смотри, кто идёт! Видимо, Надоело ему сидеть в одиночестве. Наверное, он торопится снова попытается уговорить нас стать его учениками. Как бы не так! Если он сам меняет свои убеждения, как перчатки, и, будучи вчера строгим аскетом, сегодня уже от души набивает свой живот, – разве может он чему-то научить? Разве что двуличности? Вот что, братия, давайте сделаем вид, что не узнали его. Даже лучше: давайте вовсе не замечать его. Как будто его и нет… Сядьте пошире – чтобы и места для него не нашлось…

Будда подходил ближе. И с каждым шагом как будто яркое светлое облако надвигалось на учеников. Сначала они засомневались в своём решении. Потом совесть запустила в их души свои острые когти. А тревога, непонятная, но сильная тревога не давала спокойно сидеть.

Он был совсем рядом. Напряжение было невыносимым…И тут со своего места вскочил Бхадрика, приветствуя учителя. И о чудо! Следом за ним все ученики поднялись со своих мест, наперебой предлагая свои услуги.

Дав отдохнуть учителю, пятеро отшельников принялись расспрашивать его о его пути.

– Но как же, учитель, ты смог получить знание, если ты забросил аскезу? – допытывался Каундинья.

– Ты ошибаешься, Каундинья! Я не оставлял практику. Но как может человек, ослабленный голодом и жаждой, слишком утомлённый, чтобы овладеть своими чувствами и представлениями, достичь цели, которая овладевается лишь ясным разумом расширенного сознания? Ты ведь играешь на вине, Каундинья? Ты знаешь, что для того, чтобы струны вины издавали гармоничный звук, не следует их слишком натягивать или ослаблять. Подобно этому каждое усилие, если оно чрезмерно, кончается бесплодной растратой сил; если оно недостаточно, оно обращается в пассивность. Не нужно быть ни больше, ни меньше. Во всём нужна соизмеримость. Нам нужно избегать крайностей, только тогда мы сможем достичь знания.

К вечеру Каундинья, Вашпа, Бхадрика, Асваджит и Маханаман ушли вместе с Буддой. Теперь они твёрдо знали, что их учитель достиг Просветления. Они чувствовали это каждой своей клеточкой…

В завершение главы можно сказать, что сегодня Россия имеет существенные успехи в деле возрождения буддизма. Не зря же так охотно многие известные буддисты мира посещают нашу страну, вкладывают средства в строительство храмов, в развитие буддийского учения. Как уже говорилось ранее, сам Далай-лама не упускает случая приехать в Россию. Однако, наверное, не это самое главное. Традиционный буддизм, видимо, это лишь верхушка айсберга. Истинное торжество буддийского учения не в том, что в исконно буддийских регионах строят дацаны, не в количестве монахов. Победа учения в том, что оно всё больше и больше завладевает умами людей не буддийского вероисповедания. Количество тех, кто в той или иной форме прикасается к живому буддийскому учению, однако не считает себя буддистом или не является им формально, в разы превышает официальное число буддистов. И это понятно: традиционно буддийских регионов немного, однако вряд ли найдётся хоть один регион в России, где бы о буддийском учении ничего не слыхали.

Буддизм живёт в сердцах тысяч и тысяч россиян, которые так или иначе соприкоснулись с этим учением. Может быть, некоторые из этих людей практикуют буддизм как целостную систему, кому-то достаточно отдельных положений, кто-то очарован изяществом афоризмов Шакьямуни. Так или иначе, буддийское учение, как в старые времена, продолжает медленно, но верно находить путь к людским сердцам, согревая эти сердца светом надежды и давая им опору в нашем непростом мире.

Буддизм и восточные боевые искусства.

Будда мог быть доволен. Число учеников росло с каждым днём, Бимбисара помогал ему во всех его начинаниях, часто приглашал во дворец, чем несказанно поднимал престиж учения. Однако в народе рос ропот. Поговаривали, что Буддой недовольны. Что он уводит молодых людей из дома, что он смущает сердца. Однажды Будда расслышал слова одной женщины, воскликнувшей: «Лучше бы чума пришла в наш город, нежели этот монах! Она унесла бы меньше жизней, чем его учение!».

Чрезвычайно горько было слышать такие речи. Он нёс освобождение, учение, которое было превыше всего мирского. Не в силах простому обывателю понять величие этого учения. Однако и не признать, что монашеская жизнь плохо совместима с жизнью мирской, было нельзя. Он понимал этих людей. Он чувствовал их боль, муки расставания с родными. Он сам пережил такое. Разве не расстался он со своим отцом, с жёнами, с сыном? Разве без душевной боли далось ему его решение? Однако он обрёл нечто большее. Нечто, что затмевает собой весь мир, всю суетность человеческой жизни. Он нашёл путь к Нирване, и поделился этим знанием с людьми. Пусть многие не понимают цены его дара, но это не уменьшает её. Да и как можно оценить то, чего ты никогда не видел? Да, он понимает этих людей. От них уходили их близкие, что они получали взамен? Они имели право попрекать его. Но это вовсе не значит, что он бросит проповедь. Пока он ходит по этой земле, этого не случится.

Вскоре пришла ещё одна скорбная новость: его отец, царь Капилавасту Шуддходана, при смерти. Очень просил разыскать его сына и пригласить его во дворец… Нельзя отказывать в такой просьбе. Как же долго он не был дома! Так долго, что его отец успел состарится. Нет, нужно идти к нему. Нужно обязательно посетить свою родину.

И Будда отправился в путь. Но и в дороге он не оставлял своего дела – останавливаясь на привалы, проповедовал светлые истины учения. В пути же, когда его окружали ученики, Будда неизменно поучал на самых различных примерах. Путь к родному дому был лёгок и приятен, и лишь раз покой Учителя был смущён встречей, которую надолго запомнили его ученики. В одном селении, когда Будда уже собирался продолжить свой путь, наперерез им бросилась растрёпанная маленькая женщина, с совершенно безумным взглядом. Она громко стенала, и, догнавши группу, тут же уцепилась за плащ Учителя.

– Святой человек! Святой человек! Верни мне её! Я знаю, ты можешь это! Верни мне мою дочь!

Испуганные ученики бросились вперёд, стараясь оттащить безумную от Учителя. Но Будда движением руки остановил их, опустившись подле женщины на колени.

– Я слушаю тебя, женщина. Расскажи мне, в чём твоё горе, и я помогу тебе…

– Дочь, моя милая Мадри… Она умерла… Она умерла только сегодня, она ещё тёплая, верни мне её, святой человек… Я знаю: ты – Будда, ты всех жалеешь, ты не можешь мне отказать…

Ученики растерянно смотрели на своего Учителя. Разве можно объяснить этой убитой горем матери, что оживить её дочь невозможно? Да, факиры могут заставить двигаться мёртвое тело, но разве Учитель станет так обманывать эту несчастную?

– Поднимись, женщина. Не время теперь плакать. Конечно, я оживлю твою дочь. Для Будды нет смерти.

Ученики с ужасом внимали словам Учителя. Невозможно! Как он собирается это сделать? Или он и взаправду владеет секретом смерти… Или же – или же их Учитель просто из сострадания обманывает эту женщину, не в силах сказать ей правду…

Лицо женщины вдруг расцвело безумной, фанатичной надеждой. Она тут же обхватила колени Учителя, страстно целуя края его одежды. Будда положил ей ладонь на голову, провёл ею по растрёпанным волосам и тихо промолвил:

– Но и для Будды это нелёгкая задача. Ты должна найти просо, необычное просо, и сложить в уста своей дочери.

– Но это так просто… – недоверчиво произнесла несчастная.

– Не очень просто. Ты должна взять это просо в доме, где никогда не умирали ни сын, ни дочь. Ни в каком другом. Иначе даже я бессилен тебе помочь…

Женщина вскочила на ноги.

– Тогда я побежала! Только не уходите, не уходите отсюда! Я обязательно принесу такое просо…

Трое суток оставались ученики в селении. Трое суток несчастная мать бродила по окрестностям, из дома в дом, спрашивая волшебное просо. Просо было во всех домах, да только во всех домах умирали некогда либо сын, либо дочь. Страшные, полные боли истории слышала женщина. И с каждым днём всё с меньшим рвением делала она своё дело, с каждым разом всё отчётливей она понимала, что её горе – лишь одна маленькая песчинка в море страданий, и что её старания повернуть вспять неизбежные законы смерти нелепы… Утром третьего дня она никуда не пошла. Она готовила погребальный костёр… Вечером, завидев его пламя, Будда сказал ученикам:

– Теперь мы можем идти. Мятущийся разум познал бездну страданий… Теперь он не одинок.

И монахи продолжили свой путь.

Родина встретила Учителя настороженно-удивлённо. Те, кто помнил его ещё царевичем, никак не могли привыкнуть к его монашескому наряду, к тому, любимый Сиддхартха, уже совсем не молодой, но такой же прекрасный, ходит по домам за подаянием. Что скажут во дворце, когда увидят эту картину? Царь Шакьев нищенствует? Как переживёт это Шуддходана?

Будда не спешил с проповедью. Он ходил по знакомым некогда улочкам, вспоминая свои юношеские вылазки с Чандакой. Он хорошо помнил каждую минуту, проведенную им здесь. С того времени, как он постиг Истину, он помнил всё.

Будда стряхнул с себя старые воспоминания. Настало время идти во дворец, к старому отцу. Ведь тот может и не дождаться его.

Весь дворец высыпал посмотреть на царского сына. Будда смотрел на сотни лиц, окружающих его – незнакомых и знакомых, старых и молодых… Он не знал их всех, ибо многое во дворце переменилось. Но кое-кого он хорошо помнил, и кое-кто хорошо помнил его. Ему улыбались, пристально смотрели в лицо – и Будда отвечал им добрым взглядом, мягкой улыбкой. На секунду он снова стал Сиддхартхой – юным, прекрасным принцем, не знающим горя и тревог.

Шуддходана уже не поднимался с постели. Лицо его было жёлтым, морщинистым. Нет, совсем не таким его запомнил Будда. Вовсе не таким…

– Сын… Мой?.. – как будто не веря своим глазам, произнёс отец.

– Да, это я, папа. Я пришёл к тебе, как ты просил.

Шуддходана снова закрыл глаза. Каждое слово давалось ему с трудом.

– Говорят, ты собираешь милостыню. Негоже такое занятие для рода Шакьев.

– Найти истину – это главнейшая цель для любого рода, отец. Я нашёл её. Я монах. У меня нет касты.

– Мне много говорили про тебя, сынок. Я слышал, ты великий святой.

– Я нашёл то, что искал, отец. Я могу дать мир людям. Я могу дать мир тебе, как ты дал мне жизнь.

Будда подошёл к постели умирающего, протянул руку и возложил её на морщинистый лоб отца.

– Не беспокойся, отец. Милосердный человек нашёл путь к спасению. Он тот, кто посадил росток, и тем самым обеспечил тень, цветы и плоды на будущие лета. Именно таково следствие милосердия, такова радость того, кто помогает тем, кто нуждается в помощи. Именно такова великая Нирвана…

…Все заботы о личности тщетны: чувство личности есть мираж, все несчастья, постигающие её, пройдут. Они исчезнут, как кошмар, когда спящий проснётся…

Всю ночь сидел Будда у изголовья своего отца. Он передавал ему Закон, знание, которое постиг сам. К утру Шуддходана отошёл…Последнее, что увидел Будда на лице своего отца – умиротворённая улыбка, улыбка, которая досталась ему в наследство.

Вряд ли в России найдётся человек, который ничего не слышал о восточных единоборствах. Как же – фильмы о каратэ, айкидо, ушу теперь повсюду. Практически в любом более или менее крупном городе можно найти спортивные секции, где изучают эти единоборства. Так же, как и секции Греко-римской борьбы, дзюдо, бокса или курсы самозащиты без оружия. Восточные единоборства используют в своём арсенале такое разнообразие методов и приёмов, что под это понятие можно подвести какое угодно единоборства, вплоть до танцеподобной капоэйры. Однако существует одно существенное отличие единоборств Юго-Восточной Азии от единоборств всего остального мира. И отличие это кроется в том, что восточные единоборства, как правило, существуют в первую очередь как система самосовершенствования, зачастую они сродни религиозной практике, в то время как на Западе единоборства являются в лучшем случае средством физической закалки тела, или даже просто системой самозащиты.

Восточные боевые искусства тесно связаны с традиционными верованиями народов, которые проживают на этой территории. И одной из самых распространённых религий, которая смогла превратить искусство войны в искусство совершенствования духа, является буддизм.

Когда мы говорим «восточные единоборства», мы подразумеваем прежде всего так называемые «дзэнские» боевые искусства. В самом деле. И в Японии, и в Китае, и во Вьетнаме боевые искусства по своей сути являются системами практики дзэн-буддизма. Впрочем, в Китае существует не менее обширная группа единоборств, которая опирается на старинные даосские традиции. Впрочем, с течением времени даосизм и буддизм так перемешались, что порой трудно различить, где сильнее буддийское влияние, а где торжествует даосизм.

История боевого искусства Китая, называемое ушу, насчитывает тысячелетия. Само название «ушу» не переводится однозначно. Обычно его трактуют как «воинское искусство», указывая на то, что слово «У» в китайском языке означает «воинский». Слово же «ушу» состоит из двух иероглифов, один из которых означает «след на песке», другой – «копьё». В достаточно вольной трактовке название «ушу» можно интерпретировать как «останови оружие». Кроме «ушу», существует масса других терминов, означающих китайское боевое искусство. Наиболее популярным из них является западное «кунг-фу». Термин этот, как уже указывалось ранее, является ошибочным. «Кунг-фу» – это всего лишь обозначение тренировочных упражнений, работы, но никак не название стиля. В Китае же ушу называют как угодно, но только не кунг-фу. Так, с 1920 года ушу долгое время называли го-шу, или «национальное искусство». Популярным был и термин «Джунг го цюань», где слово «цюань» означало кулак, а «Джун го» – «Срединное государство», как некогда называли свою страну сами китайцы.

Первые упоминания о боевых приёмах на территории древнего Китая датируются 2500 годом до н. э. Это был достаточно жестокий бой рогами, укреплёнными на шлеме, называемый го ти. Впрочем, назвать го ти настоящим искусством было бы неверно. Это лишь прародитель воинского искусства, первый (или один из первых) шагов к нему. Зато уже в период «Весны-Осени» – 770 – 481 г. до н. э. появляются новые направления воинских искусств, как правило, рассчитанные на вооружённого человека. Эти искусства очень ценились аристократией, ибо её основным занятием была война. Во времена Будды (в Китае это период «враждующих царств») боевые искусства Китая вышли на качественно новый уровень. Впрочем, ни о какой философии в ушу ещё не шло и речи. Боевые искусства имели исключительно прикладное значение, их цель была одной – победить врага.

Коренной перелом наступает в VI веке до н. э. Рождаются выдающиеся китайские философы Конфуций и Лао-Цзы. В это время особое распространение получила стрельба из лука, чрезвычайно популярная в Японии. Это искусство становится своего рода культом, психотренингом. Даосские практики и конфуцианские моральные заповеди стали неотъемлемой частью воинского искусства. Появляются новые направления Ушу – уже не чисто прикладные или ритуальные, а направления, которые базировались на строгих философских построениях, сочетающие в себе психотренинг и физическую подготовку. Ушу начинает приобретать свою форму.

При династиях Цинь и ранней Хань к ушу приобщаются даже императоры. Ся Хуань-Дзи, первый император Цинь, покровительствовал ушу и всячески укоренял его среди аристократии и воинов. Также поступал и ханьский император Лянг У-ди. В результате ушу стало быстро распространяться не только среди аристократов, но и в народе. Постепенно шлифовались приёмы и методы борьбы, всё более совершенным становится психотренинг. Философские построения делаются всё более сложными.

В I веке н. э., когда буддизм начал проникать на территорию Китая, это учение не оставило без внимания и такой пласт китайской культуры, как воинское искусство. Буддийские положения начинают проникать в традиционную китайскую философию, а вместе с ней и в ушу. Однако по-настоящему буддийские стили появится значительно позже, лишь в VI веке н. э., с приходом в монастырь Шаолинь индийского монаха школы Дхьяна Боддхидхармы. Впрочем, некоторые элементы буддийского учения начинают применятся уже с началом тысячелетия. Так, традиционная для Китая система четырёх стихий на самом деле была позаимствована из Индии. Её завезли буддийские монахи… Применив эту систему к искусству боя, китайцы создали так называемые Внутренние системы, более активно использующие психологический тренинг, дыхательные упражнения и работу с биоэнергией и менее акцентирующие внимание на тренировке мышц, сухожилий и закалке тела.

В 3 веке н. э. знаменитый врач Хуа То составил замечательную гимнастику, которая дошла до наших дней под названием «Игры пяти зверей». Наблюдая за повадками тигра, медведя, оленя, обезьяны и журавля, он подметил особенности их движения, психологии, энергетики. Хуа То попробовал копировать манеру двигаться и психоэмоциональный настрой животных к гимнастике, создав систему, направленную, прежде всего, на укрепление здоровья и достижение долголетия. Мудрые потомки расширили первоначальные «игры», добавив движения богомола, змеи, крысы, дракона. Многие из этих систем нашли боевое применение, как, например, это случилось в монастыре Шаолинь, где «звериные» стили стали грозным оружием. Впрочем, о Шаолиньском монастыре стоит рассказать более подробно, ибо именно в нём по-настоящему родилось совершенно новое направление ушу – ушу буддийское.

Будда познал Нирвану, но здесь, на земле, его счастливые дни были не такими уж частыми. Невзгоды, разочарования, тяжёлый труд и ответственность, – вот что сопровождало Великого Учителя на протяжении его жизни. Однако были времена, когда он был счастлив. И самыми деньками было отмечено пребывание его в Каусабе.

Таких чистых сердцем людей Будда не встречал нигде. Открытость, радушие и любовь, казалось, витали в самой атмосфере города. Жители встретили его и учеников, как далёкую родню, которую ждали с нетерпением многие годы. Его проповеди неизменно встречали живой отклик в сердцах людей, и количество его учеников росло с каждым днём. Казалось, счастье будет бесконечным…

Однако Будда знал, что это не так. Ничто не продолжается долго, и вскоре его пребывание в городе омрачилось раздором.

Монахи Каусамби отказались повиноваться Будде. Их лидер дерзко заявил, что отныне община пойдёт своим путём, и порекомендовал Совершенному сохранять спокойствие, не докучая монахам своими проповедями. Тяжело было снести подобное оскорбление. В тишине, затаив дыхание, ждали монахи ответа Будды. Печально оглядел Учитель свою общину. Как изменились его ученики теперь! Они были совсем не похожи на тех почтительных и скромных монахов, какими он видел их несколько дней назад. Дерзость сманила их. Новый, молодой и горячий предводитель зовёт их в новый путь. Они верят, что Учитель им больше не нужен. Тяжело вздохнув, Будда промолвил:

– Счастлив человек, нашедший мудрого друга, ведущего праведную жизнь. Он может жить при нём счастливый и заботливый, преодолевая все опасности. Но с глупцами не может быть дружбы. Лучше быть человеку одному, чем жить с людьми, преисполненными самости, тщеславия, упрямства и преданным спорам.

Будда ушёл из общины. Долго стоял он на цветущем лугу, размышляя, куда ему пойти. Сотни учеников по всей Индии было у него, десятки домов принадлежали его общине, но не было дома, который был бы его домом. С тяжким сердцем направился Учитель к ближайшей деревушке, ибо с утра он ещё ничего не ел.

– Учитель! Это Вы! – раздался вдруг знакомый голос.

– Бхигу? – откликнулся Будда. Да, действительно, здесь живёт Бхигу, его давний ученик. Значит, и он найдёт место, где остановится.

Бхигу, высокий, худой и очень подвижный, суетился возле Учителя, всеми силами показывая ему, насколько он рад его видеть. Здесь, в маленьком уютном домишке своего ученика, Будда вновь обрёл покой.

Утром Учителя ждал ещё один сюрприз. Выйдя из дома, чтобы совершить омовение, он увидел, что у порога его поджидают трое его учеников, которые оставались в мятежной общине. Это были Ануруддха, Нанда и Кимбала. Его брат Нанда не покинул его, а это самое главное. Будда вышел навстречу подхватившимся с земли ученикам, поочерёдно обняв их. Теперь у него вновь была община – пусть небольшая, но верная. И это придавало сил.

Учитель вернулся в Джетавану, новую рощу, подаренную богатым Анатхапиндадой. Роща была прекрасна, однако не о её красоте размышлял Будда. Он думал о том, что его усилия оказались тщетными, что Великий Закон оказался бессильным изменить сердца монахов Каусаби. У Будды вновь было множество учеников: но скорбь по потерянным не становилась от этого легче.

В это утро Будда, как обычно, вышел к своим ученикам, чтобы наставить их в исполнении благородных истин. Однако каково же было его удивление, когда он заметил, что к нему направляется целая делегация усталых, измождённых монахов, которые шли, низко опустив головы. Будда присмотрелся. Да! Сомнений быть не могло: это те самые мятежные монахи из Каусаби. Но куда подевалась их самоуверенность и гордость? Они шли к нему, не поднимая глаз.

– Учитель! – обратился к нему старший из них, – прости нас! Мы были слишком самоуверенны и полны самомнения. Это великий грех. Я… Мы… Готовы понести любое наказание, только не отрешай нас от общины.

Сердце Будда наполнилось радостью. Да, его Закон имел силу – и вот доказательство этого! Теперь он видит, что даже заблудшие возвращаются на Путь, и это было самым большим подарком, которые он только мог получить на этой земле.

Самым знаменитым центром боевых искусств Востока, несомненно, является легендарный Шаолиньский монастырь. Сами китайцы говорят: «Все боевые искусства в Поднебесной вышли из Шаолиньского монастыря».

Действительно, на протяжении истории Шаолиньский монастырь, а если правильнее, то Шаолиньские монастыри были своеобразными центрами буддийских боевых искусств Китая. Наверное, читатель удивлён, услышав, что Шаолинь был не один. Да, даже для поклонников боевых искусств часто такое открытие является откровением. На самом деле в средневековом Китае существовало по крайней мере десять монастырей, которые носили название «Шаолинь», что в переводе с китайского означало «молодой лес» или «роща». Однако говоря о Шаолине, обычно подразумевают лишь один из двух самых знаменитых боевых монастырей, – Северный Шаольньсы, расположенный на горе Суншань в уезде Дэнфен (провинция Хэнань) и Южный Шаолиньсы в уезде Путянь провинции Фуцзянь. Причём первенство в зарождении боевых искусств отдают, как правило, Шаолиню Северному.

А дело было так… В 520 году (впрочем, это легендарная дата, их приводится несколько – и 486, и 526, и 527 гг.) в Китай из Индии приходит 28-й патриарх чань-буддизма Бодхидхарма. Уже само имя паломника, означающего «просвещённое учение» наводит на некоторые размышления. Китайцы быстро переиначили его на свой манер, назвав «бородатого варвара», который в самом деле, вопреки традиционной монашеской манере брить бороды и головы, носил бороду, Путидамой или просто – Дамой. Говорят, Бодхидхарма шёл из самого Мадраса. Так же, как и Будда, он был сыном богатого индийского принца, однако, подобно Просветлённому, оставил светскую жизнь ради поисков истины. Впрочем, это может быть и легендой. Зачем патриарх пришёл в Китай? Он объяснял своё решение тем, что буддийское учение в Поднебесной неверно понято, оно подвергается искажениям, и потому назрела необходимость исправить это положение. Бодхидхарма беседовал с самим императором У-ди, который слыл большим поклонником буддизма. Однако патриарх чрезвычайно огорчил императора, сообщив ему о ничтожестве его усилий в практике учения, которыми тот чрезвычайно гордился. Он поверг властителя в шок, заявив, что в его делах, которые заключались в сооружении пагод, жертвовании огромных средств монахам, в содержании монастырей, «нет ни заслуг, ни добродетелей». Эбо это лишь суетные деяния… Естественно, при всём уважении к положению святого человека Бодхидхарма пришёлся не ко двору. Поэтому он отправился проповедовать в провинции, путешествуя от одного монастыря к другому. Особенно понравилась патриарху пагода монастыря Юниксы. Остановившись там, он любил поутру подолгу любоваться восходом солнца над крышами пагоды… Однако и здесь Бодхидхарма не остался. Он отправился далее. И после долгих странствий, наконец, надолго остановился в небольшом горном монастыре, окружённом прекрасной рощей. Монастырь этот назывался Шаолинь.

Однако это был не тот Шаолинь, образ которого запечатлен в многочисленных кинобоевиках. Никаких боевых монахов – «усэн», там не было. Более того, Бодхидхарма был поражён нездоровым образом жизни шаолиньских монахов. Несчастные настолько изнуряли себя чтением сутр и многочасовых молитв, что слабели прямо на глазах. Они постоянно недосыпали, плохо питались и совершенно не укрепляли своё тело. Для Бодхидхармы, который вырос на традициях кшатриев, постоянно упражняющих своё тело, такое положение дел казалось дикостью. К тому же учение Будды, которое постигалось лишь сильным, тренированным разумом и требовало мобилизации всех физических и духовных сил организма, никак не давалось тем, кто изнурял своё тело бессмысленными чтениями и формалистикой служб.

Бодхидхарма принялся горячо проповедовать своё учение, учение чань. Он говорил, что не нужно искать Будду извне, молясь на его статуи и бубня сутры. Будда – внутри нас, но прозреть его можно, лишь полностью освободившись от внутреннего хлама, который засел в наших головах и сердцах. Он учил смотреть на жизнь глазами ребёнка, который ничего на знает, который не может оценивать, и лишь с безмерным удивлением смотрит на этот мир, впитывая его каждой своей порой. Он говорил о вреде ненужного умствования, и это чрезвычайно возмущало монахов. Ведь единственное, чем они могли гордиться – это своей учёностью, знанием сутр. Отнимая у них эту заслугу, Бодхидхарма фактически уравнивал их с мирянами. Конечно, его подняли на смех. Его не поняли. Оскорблённый патриарх оставил попытки в чём-то убедить этих людей и удалился в пещеру, коих хватало в горе Суншань, где находился монастырь. Там он уселся лицом к стене и погрузился в медитацию.

Девять лет провёл в медитации Бодхидхарма. Все эти девять лет он упорно искал Путь. И лишь однажды утратил бдительность, и сон сморил уже немолодого монаха. Проснувшись, он в гневе выдрал свои ресницы, бросив их на землю. По преданию, на этом месте выросли чайные листы, и с тех пор монахи в борьбе со сном используют чайную церемонию.

Монахи, видя такую самоотверженность, стали относится к Дамо с глубоким почтением. Некоторые стали вспоминать, что говорил он раньше, и даже пытаться применять его советы в жизни. А двое монахов остались с Дамой в качестве учеников. Звали их Хуэйкэ и Даоюй. Причём вновь завоевать доверие учителя оказалось не так просто. Помня, как монахи восприняли его учение, Бодхидхарма не соглашался их даже видеть. Тогда Хуэкэ вошёл к нему в пещеру с огромным тесаком, молча положил на камень свою руку и резким ударом рубанул по ней. Отсеченная кисть упала на пол. Монах поднял её, так же молча подошёл к учителю и положил отрубленную руку перед ним. Видя такое самопожертвование и решительность, Дамо согласился взять его в ученики…

Прошло девять лет. Медитация Бодхидхармы завершилась. Пытаясь вернуться в монастырь, он никак не смог подняться на ноги. Ноги не держали своего хозяина, ибо долгих девять лет они были ему не нужны. Но патриарх не унывал. Он принялся за тренировки, методы которых он вынес ещё из своей юности. Он разработал комплекс, названный впоследствии «Восемнадцать движений рук архатов», который включал в себя приёмы кулачного боя, довёл до совершенства старые медитативно-дыхательные методики, и вскоре, продолжая тренироваться, вернул себе подвижность ног. Монахи, видя столь чудодейственные результаты, стали тренироваться вместе с ним. Так ушу стало частью буддийской практики…

Как у любого великого человека, у Будды было много завистников. Как правило, они ограничивались лишь словами, пытаясь сплетнями и поношениями унизить Просветлённого. Это были самые различные люди: брахманы, отшельники, не принявшие его учения, простые люди, у которых уходил в общину какой-либо родственник. Но самыми опасными его противниками оказались самые близкие люди.

Девадатта был двоюродным братом Будды. Уже с юных лет он жестоко завидовал успеху своего родственника. Сиддхартха был сильнее, красивее, благороднее, богаче… Девадатта, обладающий обширными талантами и тонким умом, не мог смириться с тем, что его брат превосходит его во всём. Даже став учеником Будды, он не забывал о том, что тот – всего лишь его родственник, а значит, практически равен ему по крови. Находясь в общине, Девадатта скрыто подрывал авторитет Учителя, стремясь своим красноречием и разумными доводами отвлечь монахов от следования за престарелым Буддой. Ведь Просветлённому шёл шестой десяток лет… История с Каусабскими монахами продолжалась.

Однако ученики были стойки. Никто не признавал Девадатту равным Будде. И это несказанно бесило его… И Девадатта решился. Он знал, где обычно собирает подаяние Учитель. ОН хорошо рассчитал его маршрут. Сидя в одиночестве, Девадатта лихорадочно готовил свой план, и сердце его ныло от боли и нерешительности. Да, брат должен исчезнуть. Он не имеет право вести общину и дальше. Он стар и уже не может заботится о всех так, как это было несколько лет назад. Он должен уступить место более молодому и энергичному человеку. Он должен, наконец, вернуть старый долг – признать заслуги Девадатты. Если он не сделал это до сих пор, дальше ждать нет никакого смысла. Придётся взять своё силой.

Нет, не ради корысти идёт он на преступление. Ради спасения общины… Ибо общину погубит это слепое поклонение стареющему отшельнику, который не хочет уйти добровольно… Сильная дрожь охватила Девадатту. И всё же это его брат… Детство они провели вместе… Сердце ныло. Но выхода он не видел. Как будто чья-то злая сила толкала его. Остановится он уже не мог…

В то утро Будда, как обычно, отправился собирать подаяние. Он ходил по улицам Раджагрихи, протягивая чашу для подаяний, и ласково улыбался всем, кто выходил встречать его. Жители города давно знали Будду. Они любили его, почитали его и при каждом удобном случае стремились получить его благословение. И сейчас, когда Будда проходил по улицам, его окружала толпа людей. Мужчины приветствовали его почтительным кивком головы. Женщины склоняли головы, однако вскоре распрямлялись, заливаясь смехом, ибо Учитель, обладающий недюжинным чувством юмора, не допускал вокруг себя строгих и унылых лиц. Его шутки неизменно попадали в цель, и иногда сбор подаяний больше напоминал праздничное шествие. Детишки льнули к Учителю, и Будда свободной рукой то и дело поглаживал кого-то по шелковистым волосам.

И тут раздался страшный звук. Крик ужаса вырвался из десятка глоток. Все взгляды обратились туда, где слышался яростный трубный глас, где треск и грохот возвещали о катастрофе. И увидев, люди застыли в ужасе…

По узкой улочке нёсся разъярённый слон. Пена капала изо рта бешенного животного. Он был огромен. Он громил всё на своём пути. Он бежал прямо сюда. Бежал слишком быстро.

Убежать от бешенного слона нельзя. Это знали все. Это с виду медлительное животное способно догнать человека за пару секунд. Пронзить его бивнями. Растоптать. Теперь он бежал сюда. Дети испуганно прижались к Учителю. Кто-то бросился бежать, женщины кричали. Через мгновение многие будут мертвы…

И только Будда стоял, не шелохнувшись. Нагнувшись к прижавшемуся к нему ребёнку, он легонько отстранил его, и вышел вперёд, навстречу бешенному чудовищу. Слон приближался слишком быстро. Его глаза были красными, как и бивни… Он страшно мотал головой из стороны в сторону, круша всё, что попадалось ему на глаза. От Благословенного его отделяло несколько шагов. Сердца наблюдающих замерли.

Будда поднял руку. Слон мотнул головой. Казалось, только теперь он заметил Учителя. На секунду он приостановился, затем двинулся на Будду. Он не бежал, он шёл, но от этого становилось ещё страшнее. И с каждым шагом его движения всё более замедлялись. Теперь они стояли напротив – беззащитный пожилой человек, с поднятой вверх правой рукой, и огромное животное, горой нависающее над ним. Учитель шагнул вперёд. Его рука плавно опустилась на хобот животного. Слон немного отпрянул, однако Благословенный сделал ещё шаг. Люди смотрели с безмерным удивлением, как свирепое бешенное животное утихло, смирило свой гнев перед лицом Учителя. Будда шептал что-то плавное и ласковое, чего не могли слышать люди, боявшиеся подойти ближе. Затем он обхватил хобот животного рукой и повёл его прочь из города. Изумлённые люди долго наблюдали за этой странной процессией: огромное, сильное животное спокойно топает рядом с человеком, охватив его руку своим хоботом. Слон шёл очень осторожно, стараясь не наступить на ногу Учителю. Поверить в то, что минуту назад этот слон мог растоптать целую толпу, было невозможно.

А Девадатта никак не мог унять дрожь. И на этот раз его брат оказался выше его. Воистину он великий человек, раз даже бешенные звери подчиняются ему. Но пути назад не было… Он решился на убийство, и теперь для него сожжены мосты. Ничего, не всё потеряно. Сын Бимбисары, Аджатасатра, больше слушает его, чем Будду. Да, пока он действовал от имени своего брата. Но теперь он станет действовать от своего имени. Посмотрим, кто победит в этой схватке – старый Будда с его покровителем престарелым Бимбисарой или они – юный принц и ещё полный сил Девадатта. Посмотрим.

Что на самом деле преподавал Бодхидхарма, и даже приходил ли он вовсе в Шаолиньский монастырь – для науки остаётся загадкой. Историческим фактом является лишь то, что среди четырёх заветов, оставленных им монахам, значилось и «воздаяние за зло». Однако шаолиньское ушу является фактом, и, наверное, не суть важно, кто стоял у истоков этого искусства.


А монастырь вскоре стал очень известен. Особенно после того, как шаолиньские монахи помогли императору Ли Шиминю разбить мятежника Ван Шичуня, который чуть было не лишил его жизни. Попав однажды в засаду, император вынужден был спасаться бегством, причём так поспешно, что во время погони угодил в реку, протекающую неподалёку от монастыря. Бдительные монахи, закалённые боевой практикой, тотчас же спасли императора. Более того: узнав о горестях правителя Поднебесной, они собрали отряд из тринадцати сильнейших монахов, которые дали клятву победить мятежника. Слово своё они сдержали: Ван Шичунь не только был побеждён, но и взят в плен. Император был так обрадован ходом событий, что одарил монастырь многочисленными милостями: монастырь получил обширный земельный надел, а монахи – высочайшее разрешение пить вино и есть мясо. Кроме того, монастырю разрешалось содержать собственные войска. Впрочем, эти события довольно красочно показаны в старом китайском фильме, снятом ещё в 1980-м году – «Шаолиньский монастырь», где в роли наставников и монахов монастыря выступили члены сборной КНР по ушу.

Каким было шаолиньское ушу во времена Бодхидхармы и после него – сказать сложно. Более или менее достоверные сведения можно получить лишь в период правления монгольской династии Юань. Рассказывают, что в XIII веке в монастыре появился монах Цзюэюань, который чрезвычайно скептически отнёсся к практике ушу, которая существовала в монастыре. Он обучался у лучших наставников монастыря, однако эти занятия принесли лишь разочарования. Увы! Легенды о боевых монахах древности были гораздо более красочными, чем действительность. Однако будучи человеком активным, Цзюэюань направился, подобно сотням другим китайских мастеров, на поиски хранителя традиций. И помогла ему в этих поисках случайность. Спася однажды от разбойников случайного прохожего по имени Ли Соу, он узнаёт от него, что в Лояне живёт мастер Бай Юйфэн, знакомый с древними шаолиньскими традициями. Цзюэюань знакомится с мастером, уговаривает его вернуться в монастырь и там они, захватив с собой Ли Соу и его сына, вместе модернизируют комплекс, доставшийся монахам ещё от Бодхидхармы – «18 движений рук архатов». Из 18 движений получилось 72, а новый комплекс приобрёл реально боевое значение. Позже Бай Юйфэн разработал ещё один стиль – стиль «пяти животных», – тигра, леопарда, змеи, журавля и дракона. Правда, в отличие от древних «звериных стилей», «звери» Бай Юйфэна были скорее символами некоторых особенностей животных. Точное копирование движений не поощрялось, ибо по мнению мастера, в таком случае терялась боевая эффективность приёмов.

Именно Бай Юйфэн начал активно приспосабливать практику ушу к буддийской практике. Методы буддийского психотренинга обогатили искусство боя, которое, в свою очередь, само стало своеобразной буддийской медитацией в движении.

Слава Шаолиня гремела на всю Поднебесную. И, как водится, нашлось немало людей, которые решили воспользоваться случаем, представляясь «истинными шаолиньскими монахами». Часто эти люди не имели никакого отношения к Шаолиню или даже к любому другому монастырю. Однако, владея на каком-то уровне ушу, а главное – обладая наглостью и изворотливостью истинного проходимца, такие «учителя» вскоре завоёвывали известность. Иногда их разоблачали, но это случалось не так часто. Кому охота связываться с непобедимым «монахом», даже если есть подозрение, что он вовсе не монах! Введение государством специальных сертификатов, которые получали монахи, ситуацию только усложнило. Теперь этими сертификатами торговали налево и направо, и вскоре практически любой авантюрист, обладающий определённой суммой, мог купить себе монашество.

По Китаю бродили тысячи «шаолиньцев», которые никогда не видели этот монастырь. Да и при всём желании на территории небольшого Шаолиньсы не могли бы уместиться многотысячные толпы тех, кто называл себя «шаолиньским монахом». Однако это вовсе не означает, что в самом Шаолине ушу пришло в упадок. Напротив! Не на пустом месте росла слава монастыря. Многие боевые монахи Шаолиня стали действительно легендарными личностями в народе. Монахи, покидающие монастырь для путешествия с Севера на Юг, которое традиционно, согласно верованиям китайцев, способствовало достижению просветления, зачастую показывали чудеса рукопашного боя, расправляясь в одиночку и без оружия с несколькими разбойниками, в изобилии промышляющими на дорогах Китая. Впрочем, иногда оружием этих людей была… чаша для сбора подаяний. Но можно было только посочувствовать тем, кто не принимал всерьёз этот с виду безобидный предмет! Впрочем, даже обычный деревянный посох в руках опытного бойца становился страшным оружием, против которого не могла устоять даже металлическая сабля.

Однако дальнейшему процветанию монастырских боевых искусств помешало монгольское нашествие. Завоеватели разрушили монастырь, его деревянные постройки были сожжены, а вместе с ними погибли и бесценные рукописи монастыря. Казалось, боевая слава монастыря утеряна навсегда. Однако, к счастью, это оказалось не так. Во главе разрушенного монастыря стал поистине легендарный человек, великий подвижник Фуюй. Он был 14-тым настоятелем монастыря, и, пожалуй, самым знаменитым.

Фуюй обладал феноменальной памятью. Он мог запомнить громадный текст, лишь единожды увидев его. Именно благодаря этой его невероятной способности многие, казалось бы, навсегда утерянные источники были восстановлены. Более того, он серьёзно занимался ушу, причём достиг в этом искусстве немалых успехов. И самое главное – Фуюй обладал недюжинным организаторским талантом. При нём монастырь отстроили заново. Он ввёл в обычай ежедневные проповеди, на которые собирались не только монахи Шаолиня, но и из окрестных монастырей. За свои заслуги Фуюй был назначен императорским советником по делам просвещения и культуры. Но император ещё задолго до этого указа, вышедшего в 1312 году, слышал о выдающемся знатоке буддизма. Именно императором было предложено сделать Фуюя настоятелем монастыря. Даже после смерти легендарный настоятель продолжал «продвигаться» по службе – ему был дарован титул князя царства Цзин, которого, впрочем, уже не существовало…

Однако мастера боевых искусств должны благодарят Фуюя за его другие деяния. Дело в том, что до XIII столетия шаолиньское ушу было достаточно силовым, жёстким и предназначалось исключительно для крепких телом и духом монахов. Ни физически слабый человек, ни старец, ни подростки, коих в монастыре тоже было немало, не могли и мечтать о занятиях ушу и тем более, о каких-то результатах. Именно Фуюй не только обратил на этот факт своё внимание, но и вплотную принялся исправлять положение. Призвав всех оставшихся мастеров монастыря, Фуюй совместно с ними создал два новых комплекса, развившихся впоследствии в два новых стиля. Один из них стал называться жуанцюань, или «Кулак мягкости», другой – чаншоуцюань, или «Кулак долголетия». Более того, Фуюй разработал целую систему тренировок, предполагающую постепенное усложнение мастерства. В комплексы активно вводились основные регулятивные упражнения из китайского цигуна и медитативной практики. Система подготовки воина-монаха стала комплексной, сочетающей в себе как широкомасштабную физическую, так и богатейшую психологическую подготовку.

Со временем возник вопрос о подтверждении мастерства шаолиньских монахов. Дело в том, что многие из них, обучаясь некоторое время в Шаолине, за пределами монастыря часто приукрашали свои достижения и заслуги, в то время как в реальности больших успехов в шаолиньцюань достигали не все. Естественно, это во многом компроментировало авторитет монастыря и самих монахов. Нужно было придумать некое эффективное средство, позворляющее отделить «зёрна от плевел». И Фуюй придумал это средство. Так мы вплотную подходим к очередной легенде монастыря Шаолинь – к шаолиньскому «лабиринту смерти».

Разве мог ожидать он, великий мудрец, единственный человек на земле, постигший тайну страдания, что на склоне жизненного пути невзгоды и тревоги всё-таки настигнут его… Однако это случилось.

На протяжении своей жизни Шакьямуни счастливо избегал самых различных опасностей, был неуязвим для многочисленных врагов и недоброжелателей. Но теперь, когда ему шёл седьмой десяток, казалось, счастливая звезда отвернулась от Просветлённого.

На его глазах двоюродный брат стал его злейшим врагом. Под его влиянием царевич Атжатасатра, милейший мальчик, которого Будда знал ещё младенцем, стал высокомерным и жестоким. Он видел эту перемену, но что он мог сделать! Человек не может исправить другого. Даже если он – сам Будда.

И всё же Будда верил в лучшее. И пусть для него страшной и неожиданной вестью стал слух о том, что сын заморил голодом своего отца, царя Бимбисару… Пусть теперь Будда лишился своего старого друга и главного покровителя – он верил в лучшее. Сея добро, пожнёшь добро. За себя он не боялся. С Достигшим ничего не может случится. Он уже не принадлежит этому миру. Но он всё ещё жил в нём! И его сердце, обычное человеческое сердце, пусть и озарённое Знанием, болело ничуть не меньше, чем у любого из смертных…

Но разве это самое страшное? Царевич был молод, он одумался. Он очень умный юноша, он смог отделить истину от красивых, но пустых слов. Он вернулся к Будде, прогнав Девадатту. Аджатасатра стал для Будды тем же, чем был его отец. Но теперь, годы спустя, пришла другая беда, которая ядовитой стрелой вонзилась в его сердце.

На его родине, в милой сердцу Капилавасту, творились тёмные дела. После смерти его отца цветущее княжество не знало покоя. Новые правители Косалы не унимались, нанося чувствительные обиды гордым Шакья. Для тех же простить эти обиды было свыше их сил. Поговаривали, что вскоре на Капилавасту двинется большое войско. И тогда родине Благословенного несдобровать.

Будда провёл ладонью по лбу. Сон. Опять этот сон. Он пришёл из тех далёких лет, когда он только готовился стать Буддой. Он видел свою родину в крови. Тогда это казалось лишь кошмаром. Теперь он знал – это не так. Нужно было идти навстречу войску. Нужно было остановить их, пока не поздно. Разве он не Будда? Разве его слово уже потеряло свою магическую силу? Разве цари Косалы, Варучжаку, сын Прасенаджати, не имеет ушей?

Проснувшись, Будда подозвал Ананду, самого верного и испытанного своего ученика, которого уже и не считал своим учеником. Ананда был частью его, родственной душою, его братом. Потеряв одного брата, Девадатту, он обрёл другого – Ананду.

– Я должен идти в Косалу… – тихо сказал Будда.

Ананда только грустно взглянул на старика. Да, Будда был стар. Семь десятков нелёгких лет сгибали его плечи, избороздили его лицо, иссушили тело. Но он был всё так же красив, всё так же прям и ясен взором, как и прежде. Да, это был старик, но какое величие, какое странное очарование было в его старости! Какое всепонимание таил его взгляд! Теперь Будда редко говорил, почти не выступал с проповедями. Да, он был ещё крепок и достаточно силён, но эта была сила старца, и крепость старости. Ананда знал, какие новости получал Будда из Капилавасту. Эти новости ранили и его сердце. Ведь он также был из рода Шакья. Однако путешествия для Учителя становились всё более и более тяжким испытанием. Выдержит ли он это путешествие, он, который в последние годы вовсе не снимался с места? И всё же не идти было нельзя. Если кто-то и сможет остановить Виручжаку, то это только Будда.

Но до Косалы они не дошли. Виручжаку опередил их. Он вышел с огромным войском по направлению к Капилавасту, и Будде пришлось напрячь все свои силы, чтобы успеть перехватить его.

Увидев тысячи всадников, тёмной армадой заполнивших долину, Ананда растерялся. Разве могли они заметить двух стариков, пробирающихся к центру этой армии? Может быть, они заметят их, лишь когда чей-то конь опрокинет навзничь его либо Благословенного. Ведь эти люди даже не понимают, что один их этих усталых, запыленных старцев есть великий Учитель, сам Будда! Ужас охватил сердце Ананды. Но Будда был непреклонен. Он шёл в самое пекло, не обращая внимание на оглушительный топот тысячи копыт, на гневные окрики воинов, на опасность быть раздавленным.

И случилось чудо – армия расступилась перед ним. Воины приостанавливали лошадей, давали проход странникам, окриками предупреждали неосторожных.

– Вируджаку! Я хочу видеть Вируджаку! Скажите, что к нему пришёл Будда, – голос Благословенного звучал сильно и повелительно, совсем как в былые годы. Ананда удивлённо посмотрел на него – неужели это его учитель, который не повышал голоса уже десяток лет? Но теперь Будда казался на добрых полвека младше. Лицо его горело, громовой голос заставлял повиноваться, а тело излучало силу, перед которой нельзя было ни склонится. И его зов услышали. Армия остановилась. Будда перевёл дух. Он смотрел в лица воинов, пытаясь найти в них тень сомнения, колебания в том, что они собираются делать. Но не видел этого.

Ропот пробежал по толпе. Воины, плотным кольцом окружившие Будду и Ананду, расступились. На чёрном коне, украшенном серебряными и золотыми бляшками, восседал сам Виручжака.

Некоторое время они молча рассматривали друг друга. Первым нарушил молчание раджа:

– Я слышал о тебе, Будда. Но сегодня первый раз вижу тебя.

– Я тоже часто слышал о тебе, Виручжака. И, как и ты, впервые тебя вижу.

– Ты хотел мне что-то сказать, самана?

Ананду не понравилось это обращение, но Благословенный, похоже, не обратил на него внимания.

– Да, Виручжака. Я хотел бы сообщить это тебе раньше, но, как видишь, опоздал. Я хочу сказать тебе, что тебе нет необходимости нападать на Капилавасту.

Виручжака рассмеялся.

– Я знал, что ты скажешь именно это! Ведь ты из рода Шакья, верно? Капилавасту – это ведь твоя родина?

– Да, я из рода Шакья. Да, Капилавасту моя родина. Как видишь, моя родина может порождать не только гордецов, но и подвижников, – тихим голосом произнёс Будда.

– Да! Именно гордецов! Слушай, Шакьямуни! Люди много говорят о тебе как о великом святом. Даже в моей стране много твоих сторонников. Может быть, может быть ты и есть святой. Я не монах, я воин. Не мне в этом разбираться. Но даже если ты святой, это значит лишь то, что ты единственный стоящий человек в этом роду. Ты думаешь, из своей прихоти я иду войной? Ты думаешь, что мне нечем больше заняться, как только обирать свой народ, отнимать хлеб у детей, мужей у жён, сынов у матерей, только чтобы собрать эту армию? Многие из них не вернуться домой, и мне, мне придётся смотреть в глаза их матерям! Я не злой и не мстительный человек, Шакьямуни! Я бы рад простить другого, если бы этот другой не наносил бы мне новые раны! Вновь и вновь! Ты знаешь, что твоя родня день и ночь поносит меня самыми грязными словами! Ты знаешь, что они не ответили ни на одно моё весьма вежливое и миролюбивое послание! Ты знаешь, что они унижали моих гонцов и всячески поносили моих посланников? Ты знаешь, наконец, что они назвали меня рабом? Разве ты не слышал ту историю, про мою мать, которая вышла из вашего рода! Твои родичи докатились до такой низости, что отреклись от неё, называя её рабыней! В своей лжи они не знают предела! Они говорят, что моя мать никогда не принадлежала к роду Шакьев! Можно ли такое простить? Я уж не говорю о том, что, вопреки твоим же проповедям, где ты говоришь о милосердии, непричинении зла, о том, что убийство недопустимо, вопреки этим замечательным заветам они пробовали меня убить! Ты думаешь, я лгу?

Глаза Виручжаки выражали гнев. Он еле сдерживался, чтобы не набросится на самого Будду.

– Нет, Виручжака. Я не вижу в твоих словах лжи. И я знаю своих родных. Да, многие их поступки далеки от праведности. Но никогда ещё ненависть не останавливалась ненавистью. Лишь доброта прекращала её. Таков вечный закон…

– Это твои законы, отшельник! Я же сделаю так, что меня некому будет ненавидеть! Понимаешь? Некому! И пусть потом никто не посмеет сказать, что он может безнаказанно поносить Виручжаку и его род! Однако и упрекать меня не в чем: я долго терпел, я терпел годы, но раз боги не желают наказывать наглецов, то этим займусь я! И ты не остановишь меня, старик!

– «Он оскорбил меня, он отяготил меня, он злоупотребил своей силою, он обокрал меня!» Разве не в себе ты несёшь эти мысли? Разве исчезнут они вместе с теми, кого ты собираешься убить? Опомнись, Виручжака! Разве не сам ты питаешь свой гнев подобными мыслями?

– Оставим это, потомок Шакья! Я вовсе не философ и не собираюсь набивать свою голову этими тонкостями. Достаточно и того, что я уже знаю сам. Но если ты думаешь, что мой гнев не имеет никакой причины и потому совершенно нелеп, то ты ошибаешься! Может быть, тебе бы месть и не принесла никакого облегчения. Но для меня она важнее жизни! Пока живы Шакьи, оскорбившие меня, правителя Косалы, не знать мне покоя! Каждый, видя мою слабость, станет оскорблять меня и смеяться надо мною, считая меня глупцом или бесхребетным трусом. Для отшельника прощение – добродетель, ибо они отшельники. Но для правителя это – гибель, ибо правитель должен быть сильным и уважаемым! Ты ведь отказался от царского титула, Шакьямуни, ты не был царём, как ты можешь давать мне советы?

Будда молчал. Он смотрел прямо в лицо ярившемуся князю, который с каждым словом лишь больше и больше распалялся. Наконец он поднял руку, и ропот вокруг них стих.

– Ты во многом прав, Виручжаку. Мы, Шакьи, виноваты перед тобой. И я хочу попросить у тебя прощение. От имени всех Шакьев. От имени наших предков. И от имени будущих Шакьев, которые ещё не родились. Я знаю, тебе тяжело изменить своё решение. Но путь праведности всегда более тяжёл, чем путь гнева. Я прошу тебя преступить через свой гнев. Пощади мою родину, Виручжака, и будь благословен самим Буддой!

Виручжака отвернулся. Было видно, как нелегко давалась ему роль жестокого правителя. Его лицо свела судорога, и он вдруг стремительно обернулся к Учителю:

– Послушай, Будда! Ты единственный из Шакьев, кто внушает мне уважение. Но даже ради тебя я не поступлюсь своим долгом. Я – царь, я должен карать тех, кто посягает на меня и мою честь! И только в знак глубокого уважения к тебе я забуду, что сейчас передо мной стоят те, кто принадлежит к ненавистному мне роду. Но это самое большое, что я могу сделать для тебя. Прощай! И во имя Вишну, не иди вслед за нами, ибо и у моей власти есть предел!

Аманда застыл в оцепенении, наблюдая, как мимо проносятся боевые кони, ослеплённый сверканием металла и оглушённый грохотом копыт. Он крепко вцепился в рукав Будды, ещё долго они стояли, пережидая, пока мимо проскачет огромная армия, – два старика, потомки обречённого рода…

Будда не послушал совета Виручжаки. Они пошли к Капилавасту, к месту, где Будда помнил каждый уголок… Но когда Благословенный увидел стены родного города, сердце его наполнилось отчаянием. Там шла битва. Вернее, уже не битва, а побоище. Воины Косалы истребляли всех, кто попадался на их пути. Входить в город не было смысла…

Впервые Ананда видел своего старого друга в такой печали. Они остановились в роще, хорошо знакомой Будде с детства. Даже сюда, откуда едва виднелись строения Капилавасту, доносились отчаянные крики умирающих и лязг мечей…

– Да исполнится судьба их… – с грустью прошептал Будда, закрыв глаза. По его щеке прокатилась крупная слезинка…

Весь день он пролежал неподвижно, закрывшись плащом. Но Ананда знал, что чувствует его учитель. И от этого знания сердце его обливалось кровью…

Ночью они вошли в город. Ананда был в ужасе. Горящие развалины отмечали то место, где некогда была цветущая столица. Всюду запах гари, разрушения, и страшный, ни на что не похожий дух свежей крови. Запах, от которого нельзя укрыться. И – тела. Мёртвые тела. Они были повсюду. Мертвецы лежали в лужах собственной крови, но лишь немногие из них сжимали в мёртвых руках оружие. Виручжаку уничтожил всех. Трупы устилали улицы, высовывались из окон, подпирали спинами стены… Трупы мужчин, женщин, стариков… Детские трупики. Нет, не все были убиты. Однако одиноко бродящие люди, оставшиеся в живых, почти ничем не отличались от мертвецов. Город вымер. Город был убит.

Сердце Будды опустело. Теперь он видел своими глазами то, что было дано ему в медитации. Его дворец. Дворец, где он провёл своё детство. Груда дымящихся развалин. Кошмарное зрелище… Теперь мертвецы стали казаться ему более реальными, а смерть – более близкой. Этих людей он знал. Он привык видеть их живыми.

О небо! Неужто это тот самый сад, где он проводил лучшие годы своей юности? Но что это, что это за странное движение меж обгорелых деревьев? Что-то подсказывало ему, что туда нельзя смотреть. Что даже сердце Освобождённого не выдержит этого зрелища. И Будда отстранил Ананду.

– Я сам… Дальше я пойду сам.

Он знал, что увидит. Он видел это раньше.

Нелепые, страшные обрубки были ещё живы. Их конечности, некогда прекрасные нежные руки и сильные молодые ноги валялись тут же, на выжженной траве. Некоторые были ещё живы…

Кровавый обрубок на земле опять жутко выгнулся, и безумные от боли огромные глаза уставились на Будду. Он присел рядом. Его рука опустилась на лоб девушки, изрубленной на куски. Казалось, взгляд несчастной на некоторое время обрёл осмысленность.

– Существование есть страдание. Я страдаю, потому что я рождён… – произнёс Будда. Стон, полный боли, был ему ответом.

– Ты испила чашу страдания, милая. Скоро твои страдания прекратятся. Больше ты не будешь страдать. Ибо чем больше мы страдаем теперь, тем более счастливой будет наша жизнь в будущем. Я вижу твою следующую жизнь. Ты станешь ещё прекраснее, ты будешь танцевать, как небесная апсара. И ты увидишь в своей жизни только радость.

Стон затих. Глаза девушки смотрели спокойно, и лишь в глубине их притаилась боль.

– Всё в мире преходяще. Самое нестерпимое проходит, также как и самое лучшее удовольствие. Остаётся лишь покой. Ты обретёшь покой, уже очень скоро. Будда обещает тебе это…

Глаза девушки смотрели всё так же спокойно, но в них уже не было боли. Они уже ничего не выражали, ибо она была мертва. Будда сдержал обещание: она обрела покой.

Всю ночь Будда бродил среди умирающих, утешал их, пытался уменьшить их страдания. Может быть, это ему и удавалось. Однако его сердце переполнялось болью. Чужой болью. Он чувствовал, что оно умирает вместе с этими людьми.

На рассвете он в последний раз окинул взглядом мёртвый город.

– Глупцы думают, что страдания заключаются лишь в болезненном ощущении. Воистину их чувства извращены… Они уподобляются больному, вообразившему, что сахар горек. Пушинка шерсти, опускаясь на руку, неосязаема. Но, проникая в глаз, она причиняет сильную боль. Ладонь, Ананда, это невежественный человек. Лишь мудрый глубоко потрясён зрелищем страданий мира…

Ананда внимательно выслушал друга, потом взял его под руку, и они отправились прочь от страшного места. Лишь один раз ещё Будда обернулся, и его слова Ананда запомнил до конца своих дней:

– Все заботы о личности тщетны. Чувство личности есть мираж, все несчастья, постигшие её, исчезнут. Они испарятся, как кошмар, когда спящий проснётся.

О легендарном «коридоре смерти» наслышаны, пожалуй, все энтузиасты восточных единоборств. Как же, ведь это был самый главный экзамен для шаолиньского монаха. Подземный коридор, наполненный жуткими механическими куклами, созданными с одной целью – убивать. Каждая из них разила зазевавшегося воина либо деревянным кулаком, способным расколоть череп, либо металлическим мечом, либо камнем… Впрочем, никто точно не скажет, каким был этот коридор в действительности. Из чего были сделаны манекены, как они двигались и в каком порядке стояли. Может быть, эти куклы были деревянными, может быть – сделанными из бронзы. Может быть, их вовсе не было, а лабиринт представлял собой лишь собрание разнообразных ловушек. Что же говорят историки?

А историки утверждают, что для легенд о существовании коридора смерти есть основания. Система «выпускных экзаменов» для монахов действительно существовала. И ввёл её всё тот же знаменитый настоятель Фуюй. Однако никаких механических «киборгов» монахи не сооружали. Испытания проходили гораздо прозаичнее, и в то же время с более высокой результативностью.

К «выпускному экзамену» монах разучивал особый комплекс, отличавшийся огромной сложностью движений. Этот комплекс был квинтэссенцией шаолиньского ушу. Он вбирал в себя всё: самозащиту с оружием и без, дыхательные методики, секретные способы воздействия на организм, заломы суставов, броски и специальную технику. Освоив его, монах должен был пройти 13 «застав», каждая из которых охранялась мастерами монастырского ушу. Причём каждый из них специализировался в каком-то определённом специальном направлении. И только сразившись поочерёдно со всеми 13-тью мастерами, монах получал право свободно покинуть монастырь. Если же нет, то монах оставался «на второй год», усердно тренируясь, чтобы попробовать силы в другой раз.

Со временем система Фуюя модернизировалась, и теперь вместо 13 мастеров с монахом сражались уже 18 бойцов. Каждый из них символизировал одного из легендарных архатов, включая Бодхидхарму.

Так был ли легендарный лабиринт? В подвале, который сохранился и по сей день и по легенде, считается «коридором смерти», никаких манекенов, естественно, нет. Зато есть следы от бесчисленных ударов рук и ног, отпечатанные в камне. Что же, скорее всего, «коридор смерти» – всего лишь плод богатой фантазии китайцев, умело разрекламированный на легковерном Западе. Но и реальные испытания были настолько суровыми и трудными, что необходимость придумывать ещё какие-либо «ужасы» вроде смертельных манекенов просто отпадают. В одиночку победить восемнадцать далеко не слабых мастеров ушу – это уже само по себе достаточно экстремальная практика.

Однако буддизм проявился не только в шаолиньском ушу. Китайские проповедники и монахи, попадая в Японию, приносили туда не только буддийские истины, но и искусство боя. В Японии, где уже существовали свои боевые системы, и которая сотрясалась непрерывными междоусобными войнами. Искусство боя было как нельзя кстати. Поэтому японские буддисты довольно быстро усвоили китайскую манеру боя, правда, модернизировав её на свой лад. Так родилось японское каратэ.

Обычно утверждают, что каратэ – это окинавское искусство. Что же, в этом есть доля истины. Собственно каратэ в той форме, в которой оно дошло до наших дней – это окинавская система боя. В XIV–XV веках китайские монахи школы чань, путешествуя в Японию, зачастую останавливались на Окинаве. Остров являлся как бы мостом между Китаем и Японией. Естественно, китайское искусство боя не могло остаться незамеченным в среде окинавцев, которым несладко жилось под протекторатом Японии. А так как местным жителям японцы запрещали носить холодное оружие, то единственным способом постоять за себя оставалось искусство борьбы, охотно перенимаемое из любых источников. Китайские методики налаживались на местные формы борьбы, и со временем на острове сложилась целостная и весьма эффективная система боя – «Окинава-тэ». Именно это искусство и дало начало традиционному каратэ, что вначале переводилось как «китайская рука», указывая на происхождение системы, но впоследствии стало означать «пустая рука», указывая на бой без оружия. Каратэ, так же, как ушу, стало частью традиционной буддийской практики, подобно каллиграфии или чайной церемонии. Причём первоначально японские монахи не выделяли занятия боевым искусством в качестве особой практики. Для них это была лишь ещё одна необходимая грань чаньской медитативной техники.

Само же шаолиньское ушу прибыло в Японию задолго до зарождения каратэ. Если о собственно каратэ принято говорить лишь начиная с XVI века, то шаолиньское ушу японцы начали изучать в Китае примерно в веке XIV. И первым из них, согласно шаолиньским хроникам, являлся японец Дачжи. Он пробыл в монастыре 13 лет, изучая шаолиньское ушу и буддизм. Добившись невероятных успехов, он возвратился в Японию, где в этот период шли непрерывные гражданские войны. Там талантливый мастер создаёт многочисленные отряды самообороны, призванные одерживать порядок на подконтрольных территориях. И обучает этих людей приёмам шаолиньского ушу…

Однако в Японии всё же, наверное, самым популярным и уважаемым среди дзэнских боевых искусств являлась стрельба из лука. Это занятие приобрело воистину культовое значение. Один выстрел превращался в целую серию медитаций, где лучник работал со своим духом точно так же, как с тетивой лука.

Дзэнские боевые искусства – это целый мир. Однако не стоит забывать, что это – лишь часть буддийской практики. Часть, которая ни в коем случае не должна заслонить собой целое – глубоко гуманное буддийское учение. Непричинение вреда всему живому – это такая же заповедь мастера боевых искусств, как и любого другого буддийского монаха. А основная цель боевых искусств мира – победа над соперником, в буддийских системах боя трактуется исключительно как победа над собой, своими слабостями, недостатками и несовершенствами. И для достижения этой благородной цели вовсе не обязательно выискивать смертоносные приёмы и чудодейственные техники, ибо не на них изначально ставился упор в дзэнских видах борьбы. Буддийское учение – это учение преобразования себя, это учение самосовершенствования, а для этой цели можно использовать практически любое занятие. Будда смеялся над теми, кто бросал мирскую жизнь ради кажущейся бездеятельности отшельника. Он призывал употреблять все свои усилия на то, чтобы стать мастером в той сфере, в которой человек уже работает. И нет никакого смысла искать восточную экзотику нам, западным людям, всем тем, кто стремится постичь буддийское учение. Ибо завет Будда – «Сохрани своё положение!» плохо гармонирует с попытками подражать тому образу жизни, который ведет человек из совершенно чужой нам культуры. Однако сказанное не значит, что Запад не поймёт учение Будды. Это вовсе не так! Слово Будды универсально. Однако нужно чётко различать букву и дух учения. И горе тем, кто не видит в этом разницы… Напоследок мне хочется привести слова самого Просветлённого, которые, на мой взгляд, будет полезно услышать поклонникам дзэнских боевых искусств: «Бессмертие не может быть достигнуто лишь постоянными добрыми делами, и совершенство достигается лишь через сострадание и милосердие».

Будда слабел. Ему шёл восьмидесятый год, и он чувствовал, что его отход в Нирвану близок. Поэтому он спешно созвал своих учеников. Однако последняя проповедь далась ему с трудом. Учитель был слишком слаб.


Только невероятная сила воли позволила ему закончить свою последнюю проповедь. Он говорил им, собравшимся перед Учителем сотням монахов, что теперь лишь от них зависит судьба его учения. Он убеждал их не ссорится по пустякам, не допускать мелочных разногласий и всегда с уважением относится к мнению других людей. На время проповеди он снова стал прежним Учителем – Учителем, сами слова которого заставляли верить в его учение со всей силой, на которую было способно человеческое сердце. От его слабости не осталось и следа. Его боли временно отступили. Будда обращался к своим ученикам, и это обращение они запомнили надолго. Ибо Учитель совершил очередное чудо – он заставил время течь обернуться вспять, возвращая его в дни своей силы и могущества.

Да, эта проповедь была чудом, ибо на протяжении тысячелетий буддисты помнили слова своего учителя о терпимости и миролюбии, о принятии всего разумного и рационального, об уважении к Человеку.

Последним путешествием Будды стал путь к Кусинагаре, месту, где он начинал отшельническую жизнь. Да, с этими краями было связанно много воспоминаний. Здесь он был молод, полон сил и надежд. Это было по своему прекрасное время… Теперь же ноги его ослабели, спина постоянно ныла из-за многочасовых сидячих медитаций, и Ананда, постоянно опекающий его в последние годы, опасался, сможет ли он вовсе добраться до города. Однако Будда успокоил его, сказав, что он должен умереть там, где начинал. Теперь его подталкивала только воля. Но воля у Будды была железной…

В Паве они зашли перекусить к кузнецу Чунде, который так обрадовался визиту, что вынес на стол своё главное сокровище – вяленую свинину, неизвестно в какие года запасённую кузнецом. Кусок вяленого мяса источал весьма подозрительный запах, однако отказаться от угощения, предложенного с такой искренностью, Будда не захотел. Однако он тотчас же одёрнул своего ученика, который собирался угостится свининой:

– Нет, это подношение только для меня. Лишь желудок Татхагаты может переварить такую пищу…

Ученики весело засмеялись, и лишь Ананда встревожился. Ещё бы! Мясо было явно испорченным, и уж он-то точно знал, отчего Будда не допустил к нему учеников.

Вечером Учитель едва смог подняться на ноги. Жуткие рези в животе едва не свалили его. И вновь с помощью железной воли он победил смерть. Приказав Чунде закопать остатки свинины, Будда продолжил свой путь. На едкие замечания своих учеников, что, дескать, Чунда в своём усердии малость перестарался, Будда отвечал с неизменно бодрой улыбкой:

– Пища, данная мне Чундой, это самая ценная пища в моей жизни. Именно благодаря ей я, наконец, достигну Нирваны…

И встревоженные и рассерженные на кузнеца ученики невольно улыбались.

Будда смог добраться до Кусинагары. Он уже видел город, он мог слышать голоса его жителей и шум его улиц. Однако войти в него он так и не смог…

Ананда успел постелить ковёр под сенью дерева Сала. Будда медленно повалился на него, обратив голову к северу, как требовал индусский обычай. Затем он жестом подозвал Ананду.

– Брат мой, – прошептал Будда, – храни Учение! Ты был для меня верным другом и добрым товарищем. Ты был для меня ближе, чем брат. Прощай…

И Учитель погрузился в медитацию. Ананда сидел около умирающего, и слёзы текли из его глаз. На этот раз он точно знал – Будда уходит в Нирвану. Он дважды отсрочивал свою смерть, чтобы завершить свои земные дела. Теперь смерть пришла, чтобы вступить в свои права. Его брат умирал, умирал великий человек, лучший учитель и друг, которого он знал… И от этой мысли становилось невыносимо горько.

– Ничто не вечно… – услышал Ананда голос Благословенного. Он бросился к нему, надеясь услышать его голос ещё раз – и вдруг понял, что Будда покинул этот мир. Завтра снова взойдёт солнце, и община проснётся. Завтра утром вознесутся к небу птичьи трели и молитвы монахов. Завтра будет такой же день, каким он был сегодня и вчера. Хотя нет: такими же эти дни уже никогда не будут. Потому что в этом мире уже не будет великого Учителя – Будды.

Послесловие.

Наше повествование закончено. Однако было бы наивно полагать, что всё необъятное духовное богатство буддизма, всё величие личности основателя этой религии можно вместить в каком-либо литературном произведении, даже самом объёмном. Наша задача была гораздо проще: попытаться дать читателю самые основные сведения, ознакомить его с истоками и азами этой религии. В какой-то мере автор попытался передать биографию Будды, однако и в этом направлении он не рассчитывал на полноту изложения. Дело в том, что историческая и легендарная биографии Великого Учителя различаются. Исторически известно лишь место рождения Будды и период, в который это произошло. Даже о годе рождения Будды историки спорят по сей день. Однако легендарная биография Будды, или даже, вернее, биографии, чрезвычайно различаются между собой. Разные версии приводят самые различные легенды, причём большинство из них настолько фантастические, что больше похожи на сказку. Так, описываются невероятные чудеса, творимые Буддой, вплоть до его полётов по воздуху и телепортации. Впрочем, существуют и вполне правдоподобные рассказы, которые описывают жизнь Будды как жизнь земного человеческого существа. В своей книге автор большей частью придерживался именно этих легенд.

Но даже при всей скудности исторических сведений о личности Шакьямуни, то, что передавалось в устной или письменной традиции, составляет огромный материал, который нельзя вместить в одной книге. Поэтому приведенную в данной работе биографию Будды нельзя считать полной или канонической. Совсем нет! Автор пытался лишь нарисовать некоторые сцены из жизни Просветлённого, которые, на мой взгляд, наиболее ярко отражали суть личности этого человека. Эти сцены часто не связаны между собой и нередко разделяются огромными временными промежутками, так что рассказы о Будде, приведенные в книге, вряд ли вовсе можно назвать биографией. При этом автор всё же старался охватить своим вниманием все периоды жизни Шакьямуни, дабы у читателя сложилось по возможности более полное представление о жизни этого легендарного человека. Насколько эти сцены историчны, автор не берётся судить. Укажу лишь, что практически все диалоги взяты из записанных высказываний Будды. Если автор и допустил вольность в описании некоторых сцен из жизни основателя буддизма, то он надеется, что читатель войдёт в его положение. Писать о личности, биография которой дошла до нас только в легендах и сказаниях последователей, задача нелёгкая. В то же время в своё оправдание хочу привести слова известного русского буддолога начала XX столетия Сергея Фёдоровича Ольденбурга: «Цельный образ Будды, Христа, Мухаммеда получит только тот, кто узнает их такими, какими их представляли и представляют себе буддисты, христиане, мусульмане. И только эти образы для нас важны, потому что на самом деле в жизни и в истории остались только Будда буддистов, Христос христиан, Мухаммед мусульман, а те неопределённые тени, которые мы пытаемся очертить при помощи отдельных крупиц того, что считаем исторической правдою, только тени и больше ничего». В данной книге автор как раз и попытался облечь тени в плоть. Надеюсь, это ему удалось.

Тем же, кто всерьёз интересуется великим учением, оставленным потомкам Буддой, я смиренно предлагаю список книг, посвящённых этому предмету. Думаю, внимательный читатель найдёт в них не только занимательными, но и весьма полезными для себя. Ибо буддийская религия, несмотря на всю свою древность, продолжает бить живым ключом, который даёт припадающему к нему надежду, веру и мир.

Рекомендуемая литература:

1. Абхидхармакхоша. Васубандху / Санкт-Петербург, «Андреев и сыновья», 1994.

2. Буддийский взгляд на мир. Ред. – сост. Е.П. Островская и В.И. Рудой / Санкт-Петербург, «Андреев и сыновья», 1994.

3. Буддизм. Под общ. Ред. Н.Л. Жуковской, В.И. Корнева / Москва, «Республика», 1992.

4. Древнеиндийская цивилизация. Г. М. Бонгард-Левин / Москва, 1980.

5. Жизнь Будды. Сост. С.А. Комисаров / Новосибирск, «Наука», 1994.

6. Светоч уверенности. Карма Агван Йондан Чжампо /Санкт-Петербург, «Орис», 1993.

7. Психологические аспекты буддизма. Под ред. Н.В. Абаева / Новосибирск, «Наука», 1991.

8. Сиддхартха. Герман Гессе / Минск, 1993.

9. Традиционные верования в культовой системе ламаизма. К.М. Герасимова / Новосибирск, «Наука», 1989.

10. Чань-буддизм и культура психологической деятельности в средневековом Китае / Новосибирск, «Наука», 1983.

Словарь терминов:

АБХИДХАРМА(санскр.) – третий и последний после Винная-питаки и Сутта-питаки раздел буддийского канона. В буквальном переводе – «корзина, содержащая буддийскую доктрину». Появилась после раскола буддизма.

АВИДЬЯ(санскр.) – невежество, заблуждение.

АРХАТ(санскр.) – человек, прошедший четыре ступени духовного самосовершенствования и достигший его наивысшего уровня. К архатам относятся ближайшие ученики и последователи Будды.

АСАНА (санскр.) – йогические позы, которые используются в буддизме для медитативной практики.

АСКЕТИЗМ – практика отказа от всяких желаний и попыток их удовлетворить ради духовного совершенства.

АСУРЫ (санскр., пали) – древнеиндийские демоны, равные некогда богам, но позже низвергнутые ими на более низкие уровни Вселенной.

АТМАН (санскр.) – букв. «Абсолютный дух». Высшая реальность в брахманской теологии.

БОДХИ (санскр., пали) – дословно – «пробуждение», «просветление». Одно из ключевых понятий буддизма, означающего высшее состояние сознания, духовное просветление. Низшие уровни бодхи – это состояние архата, высшее – состояние Бодхисаттвы и Будды. Достижение бодхи – высшая цель любого буддиста.

БОДХИСАТТВА(санскр.) букв. «существо, стремящееся к просветлению». В буддизме Бодхисаттвой называют человека, который ещё не достиг состояния Будды, но превзошёл состояние архата. Бодхисаттвы отличаются от будд тем, что, достигнув состояния Нирваны, они остаются в мире, спасая другие живые существа.

БОНЗА (от яп. бодзу) – главный монах в буддийском храме.

БУДДА – от санскр. «будх» – «пробуждаться», имеет два значение. Первое значение – это сам основоположник буддизма, Будда Шакьямуни. Второе значение – это любое другое человеческое существо, достигшее высшего состояния сознания и оставшееся в Нирване. Буддисты считают, что будд во Вселенной великое множество. При обозначении личности Гаутамы слово «Будда» пишется с большой буквы, для обозначения же состояния других «пробуждённых» «Будда» пишется с маленькой.

ВАДЖРА (санскр.) – символ буддизма, подобно кресту у христиан и полумесяцу у мусульман. Изображается как пучок молний с загнутыми концами, перехваченный посередине.

ВАДЖРАЯНА (санскр. – «алмазная колесница») – одно из трёх главнейших направлений буддизма. Отличается активным использованием йогических практик и богатством медитативной техники. Наибольшее распространение получила в Тибете, где более известно другие её название – Тантра.

ВИНАЯ – ПИТАКА – одна из трёх основных частей буддийского канона наряду с Сутта-питакой и Абхидхарма-питакой.

ВИХАРА (санскр.) – первоначально – место увеселений. В раннем буддизме – место встреч странствующих монахов. Позже – монастыри в Индии и Шри-Ланке, построенные разбогатевшими буддийскими общинами.

ВОСЕМЬ ДРАГОЦЕННОСТЕЙ – набор их восьми культовых предметов буддизма: зонта, защищающего от злых помыслов; двух золотых рыбок, символизирующих счастье и единство; вазы, наполненной напитком бессмертия; цветка лотоса, символа чистоты и божественности; раковины-спирали – символа блаженства; узла, не имеющего конца и начала, символа бесконечности, штандарта горы Меру, центра буддийской Вселенной, колеса с восемью спицами, символа благородного восьмеричного пути спасения.

ВОСЬМЕРИЧНЫЙ ПУТЬ, или восьмеричный благородный путь – правила религиозной жизни буддиста, заключающиеся в восьми ступенях, или шагах: правильном понимании, правильном стремлении, правильной мысли, правильной речи, правильном действии, правильном образе жизни, правильном усилии и в правильной концентрации.

ГАНДЖУР (тиб., букв. – переводы сказанного Буддой Шакьямуни) – собрание канонических текстов буддизма, переведенных с санскрита и восходящих к родоначальнику буддизма.

ГОРИКИ(яп.) – «пять сил», при помощи которых можно разрушить «пять преград», стоящих на пути к просветлению. Это сила веры в Будду и его учение, сила решимости, сила мысли, сила сосредоточения, сила знания.

ДАЛАЙ-ЛАМА – титул политического (до 1951 года) и духовного лидера тибетских буддистов. Считается земным воплощением Будды милосердия Авалокитешвары.

ДАНА(санскр.) – одна из буддийских добродетелей, заключающихся в подаянии милостыни.

ДАНДЖУР – собрание переведенных с санскрита на тибетский текстов проповедей, поясняющих учение Будды. Состоит из 225 томов.

ДАЦАН (тиб.) – название учебного заведения при буддийском монастыре. Позже в бурятском ламаизме дацаном стали называть весь монастырь.

ДЕРЕВО БОДХИ – дерево, под которым на Будду Шакьямуни снизошло просветление (бодхи). Считается, что это Ficus religiosa. По буддийским верованиям, только под деревом Бодхи можно достичь просветления.

ДЕСЯТЬ ДЕЯНИЙ – десять из пятидесяти двух ступеней пути бодхисаттвы. Включает в себя материальную помощь другим существам; помощь советами; терпимость; самоотверженность в служении людям; правильное понимание своего долга; появление перед другими в том виде, в каком они возродятся в «стране Будды»; свободу от двух крайностей – признания существования и несуществования вещей; обретение добродетелей; проповедь учения Будды; постижение «срединного пути».

ДЕСЯТЬ ЗЕМЕЛЬ – пятый этап пути бодхисаттвы. Включает в себя радость от достижения истинной сущности бытия; внутренняя чистота; излучение «света мудрости», углубление истинного знания; преодоление последних трудностей по пути к освобождению; проявление совершенного знания; преодоление ограничений как махаяны, так и хинаяны; твёрдая убеждённость в истинного учения Будды; ощущение всепроникающей мудрости, помогающей в проповеди; ощущение себя облаком, орошающим все живые существа учением истины.

ДЕСЯТЬ РВЕНИЙ – четвёртый этап пути бодхисаттвы. Включает в себя спасение других существ в тайне от них; несокрушимую веру в буддийское учение; проповедь учения всех без исключения будд; встречи с Буддами и служение им; благословение всех живых существ; наделение своих ближних безграничным благом; видение во всех живых существах дхармы; постижение истинной сущности всех вещей и явлений; освобождение от всех привязанностей; освобождение от зависимости от вещей и явлений.

ДЕСЯТЬ СТУПЕНЕЙ ВЕРЫ – первая ступень пути бодхисаттвы. Включает в себя проповедь чистой веры в учение Будды; запоминание всего постигнутого; усердие; сосредоточенность; обретение мудрости; принятие обетов; правильно направленная деятельность; предохранение от земных желаний; борьба с привязанностями к земному; соблюдение обетов.

ДЕСЯТЬ СТУПЕНЕЙ УКРЫТИЯ – второй этап пути бодхисаттвы. Включает в себя стремление стать Буддой; постижение «пустоты» вещей; совершение благих деяний; постижение относительности всех явлений и вещей; постижение истинной сущности вещей через свершение благих деяний; обретение высшей мудрости – праджни; достижение ступени, с которой невозможно возвращение на пройденную ступень; иммунитет к ложным учениям; убеждённость в возможности стать Буддой; постижение истины, что ничто не рождается и не умирает.

«ДЖАТАКА» (пали, санскрит) – очень популярное произведение из канона тхеравады, истории о прежних рождениях Будды. Содержит 550 историй.

ДЗАДЗЭН (яп.) – практика сидячей медитации в школах буддийского дзэна.

ДЗЭН(яп., кит. – чань, от санскр. дхьяна, «медитация»). Одно из самых популярных направлений буддизма во всём мире. Провозглашает необходимость «спонтанного», внезапного «пробуждения», для чего активно используются самые различные средства психотренинга, в основном дзадзэн и коаны. Целью дзэнской практики считают не передачу ученику каких-либо знаний, а подведение его к такому состоянию, в котором он сможет сам достичь сатори, или «озарения».

ДХАРММАПАДА (пали) – «Путь буддийскоу доктрины»; наиболее известный текст палийского канона, который содержит 423 стиха-афоризма. Популярен во всех школах буддизма.

ДХАРМА (санскр.) – одно из важнейших понятий в буддизме. Имеет много значений, основные из которых – учение, или доктрина, излагаемая в систематической форме; правильное поведение, закон, справедливость; условие, или причинная обусловленность явлений; некие универсальные явления, присущие всему бытию; высшая реальность. В основном понятие дхармы употребляется в качестве обозначения требований буддийского учения, или закона.

ДХАРМАКАЯ (санскр.) – одно из трёх тел Будды, наряду с «телом блаженства» и «феноменальным». Дхармакая – космическое тело.

ДХАТУ(пали) – букв. корень, классы элементов. Может обозначать четыре всеобщих элемента (землю, огонь, воду и ветер); три основных уровня бытия (материальное, делящееся на мир желаний и материю, и нематериальное); восемьнадцать классов элементов, создающих единый поток сознания личности; универсальный мир дхармы, истины.

ЗАСЛУГА – благое действие, формирующее хорошую карму.

ИНДРИЯ (санскр.) – «воспринимающая способность». Органы чувств, плюс сознание. Инструмент познания мира человеком.

ЙОГА (санскр., букв. «единение», «способ») – комплеск приёмов и методов для очищения тела и сознания для обеспечения духовного прогресса. Активно используется в буддийских школах. Считается, что сам Будда учился йоге у отшельника Араты Каламы.

КАЛАЧАКРА (санскр. «колесо времени») – одна из важнейших систем буддийской Тантры. Так же называется и текст, излагающий эту систему. Философия калачакры испытала сильное влияние вишнуизма, шиваизма, манихейства и особенно ислама. Последователи Калачакры почитают 24-рукого Адибудду Калачакру, олицетворяющего слияние Времени и Пустоты.

КАРМА (санскр.) – букв. «действие», «обязанность». В тхераваде – любые волевые намерения человека. Упрощённо – закон воздаяния, закон причин и следствий, близкий к понятию «судьба» у западных народов. Всеми своими мыслями и поступками человеческие существа создают себе карму, которая, в свою очередь, конструирует дальнейшие события жизни человека согласно свершённым им «грехам» либо «заслугам». Непреднамеренное действие кармы не создаёт, и в этом отличие буддийской доктрины от христианской. В буддизме главное – мысль, в то время как в христианстве – действие, или даже результат действия («плод»). Понятие кармы чрезвычайно сложное, ибо считается, что лишь Будда постиг её закон.

КАРУНА (санскр.) – активное сострадание, один из двух столпов, наряду с мудростью, махаяны.

КЛЕША (санскр.) – загрязнение, осквернение, моральное падение, ненависть, вожделение и иллюзия, которые должны быть преодолены практикующим.

КОАН (яп.) – история из жизни дзэнских патриархов, в сокрытом виде содержащее некоторое важное поучение, дзэнскую идею или мысль. Одна из двух основных практик в дзэн-буддизме наряду с дза-дзэн.

«КОЛЕСО ЖИЗНИ» – одно из важнейших буддийских понятий. Обозначает круговорот рождений и смертей, вырваться из которого человек может лишь постигнув суть учения Будды.

КШАНТИ(санскр.) – терпение, смирение, скромность. Одна из шести буддийских добродетелей.

ЛАЛИТАВИСТАРА (санскр.) – одно из подробных описаний жизни Будды, особенно почитаемое в махаяне.

ЛАМА (тиб.) – досл. «высший». Учитель в ламаизме, а также титул главы монашеской общины в калмыцком буддизме.

ЛАМАИЗМ – форма северного буддизма, сочетающая черты махаяны и ваджраяны. Центром ламаизма считается Тибет. Широко распространён на территории России.

ЛИ (кит. «принцип») – оформляющее начало универсума, изначальная субстанция, истинная сущность всех дхарм.

ЛОТОСОВАЯ СУТРА – «Сутра лотоса благого закона» – одна из наиболее почитаемых сутр махаяны.

МАЙТРЕЯ – Бодхисаттва, который указан Буддой как его преемник. Будда грядущего.

МАЙЯ (санскр.) – иллюзия, обман. Основное значение – иллюзорность бытия человека. Одно из значений – способность сверхсуществ к изменению своего облика.

МАНАС(санскр.) – человеческий разум.

МАНДАЛА (санскр.) – сакральный символ, священное изображение, имеющее магическое влияние. Картина мира, изображённая в плоскости. Также таким образом называли блюдо для жертвоприношений.

МАНИ – камень с написанной на нём основной мантрой буддизма – ОМ МА НИ ПАД МЕ ХУМ («Ом, ты сокровище на лотосе»). Выполняли роль памятных знаков либо определяли границы монастырских владений.

МАНТРА (санскр. «стих», «заклинание»). Магическая формула, которая может произноситься вслух или про себя для достижения особых состояний сознания. Обычно передавалась индивидуально от учителя к ученику. Особое распространение имела в тибетских практиках.

МАХАЯНА(«Большая колесница») – самое распространённое в мире направление в буддизме. От хинаяны отличается большей формальностью, наличием большого количества обрядов, священных текстов и многообразием религиозной практики. Не требует отречения от мирской жизни.

МЕДИТАЦИЯ – внутреннее сосредоточение на определённой идее, созерцание. Психологическая практика, принятая в буддизме. Используется для глубокого познания своей сути, благодаря чему человек может достичь самадхи, или просветления, и приблизится к нирване.

МЕРУ (Сумеру) – гора, центр мироздания в буддийской мифологии, место пребывания высших богов пантеона.

МЕТТА (пали) – любовь, активная доброжелательность, одно из четырёх «божественных состояний» в буддизме.

МОКША (санскр.) – освобождение от круговорота рождений и смертей, синоним нирваны.

МОНДО (яп.) – дзэнская практика, когда учитель давал парадоксальный ответ на вопрос ученика. Своеобразный интуитивный коан.

МОХА(санскр., пали) – невежество.

МУДРА (санскр. «печать», «знак») – определённое положение ладоней и пальцев, символизирующее какую-либо идею. В ваджраяне – часть магической практики для достижения особых состояний сознания, использующая пальцевые «замки», особым образом регулирующие движение внутренней энергии. Может означать конечную цель буддийской практики – освобождение или даже украшение божества в ваджраяне.

НАГХОР (тиб.) – буддийское паломничество по святым местам.

НЕОБУДДИЗМ – общее название модернистских и реформаторских течений в буддизме, направленных на приспособление традиционной религии к реалиям современной жизни. Возник на рубеже XIX–XX столетий.

НИДАНЫ(санскр.) – ступени, определяющие процесс духовного перерождения живых существ. Выделяют 12 нидан, которые должны быть преодолены в ходе духовной практики.

НИРВАНА(санскр.), ниббана (пали). Буквально – отсутствие желаний. Буддийский рай, состояние вечного блаженства, где отсутствуют все человеческие тревоги. Некоторые христианские авторы трактуют нирвану буддистов как духовное самоуничтожение. Синоном – паринирвана.

НИРОДХА (пали) – эквивалент нирваны. Угасание нежелательных качеств.

ПАРАМИТА (санскр. «переправа») – совершенство.

ПАТРА (санскр.) – чаша для для подаяний.

ПИТАКА(пали, букв. «корзина») – канонические буддийские тексты: винная-питака, Сутта-питака и Абхидхарма-питака.

ПРАДЖНЯ (санскр.) – трансцедентальная мудрость, божественная интуиция. Одно из шести совершенств и вторая опора махаяны.

ПРАДЖНЯПАРАМИТА (санскр., букв. «запредельная мудрость») – священная литература буддизма, включающая такие важнейшие буддийские тексты, как «Алмазная сутра» и «Сутра сердца».

ПРАТЬЯКША (санскр.) – восприятие, один из двух, наряду с выводом, источников достоверного знания в буддийской гносеологии.

ПРЕТА (пали) – духи умерших.

РАГА(пали) – алчность, которая вместе с ошибками (доша) и невежеством (мокха) образуем «три основных недостатка характера».

РАТНА (санскр.) – жемчужина, драгоценность. Для буддистов величайшие драгоценности это Будда, дхарма и сангха.

РУПА (санскр., пали) – форма, в отличие от арупы – бесформенности.

САДДХА (санскр.) – вера. Основной фактор на пути к просветлению.

САМАДХИ(санскр.) – просветление, последняя ступень восьмеричного пути, ведущего к нирване.

САМБОДХИ (санскр.) – мудрость, проницательность, постижение истины.

САМБХОГАТАЯ (санскр.) – «тело блаженства» Будды.

САНГХА (санскр., дословно – «общества») – буддийская община, членами которой являются монахи (биккху) либо монахини (бикхуни).

САНСАРА (санскр., досл. «блуждание», «круговорот») – термин, обозначающий мирское бытие, суету, обычную земную жизнь, которую буддисты считают иллюзорной.

САТОРИ(яп.) – «пробуждение», просветление, озарение. Высшая цель в дзэне.

СВАСТИКА (санскр. от «су» – прекрасный и «асти» – быть). Индийский символ благоденствия и процветания. В буддизме – символ буддийского учения.

СИДДХА (санскр. «совершенный») – человек, достигший совершенства. Сидхи – сверхъестественные способности.

СИДДХАРТХА(санскр.) – личное имя Будды. В переводе означает «тот, чья цель достигнута».

СКАНДХА (санскр.) – одно из основных понятий буддизма. Обозначают некий элементарный компонент, порождение «непросветлённого» сознания, из которого состоит весь окружающий мир. Комбинации скандх порождают все вещи во Вселенной и самого человека. Для «просветлённого» скандхи иллюзорны, они теряют свою власть.

СМРИТИ (санскр.) – внимательность, седьмой шаг на «благородном восьмеричном пути».

СТУПА – буддийское культовое сооружение, напоминает конус.

СТХАВИРАВАДА – иначе Тхеравада, «школа старой мудрости». Самая древняя из буддийских школ.

СУТРА (санскр.) – нить, на которую нанизаны жемчужины. Буддийские тексты, состояние из отдельных афоризмов. Иное название – Сутта.

ТАНТРА (санскр., букв. «непрерывность») – имеет несколько значений: одно из названий вадхраяны; базовые тексты ваджраяны. Тантрический буддизм отличается от традиционного буддизма более широким использованием йогических и мистических практик.

ТАПАС(санскр.) – аскетизм, отвергнутый Буддой как ненужный.

ТАТХАГАТА(санскр. «так ушедший, так ушедший») – синоним титула «Будда». Тот, кто достиг освобождения.

ТИПИТАКА – основной священный текст буддизма, делящийся на Винная-питаку, Сутта-питаку и Абхидхарма-питаку.

ТРИКАЯ (санскр.) – три тела Будды: видимое, или физическое, феноменальное, которое Будда мог изменять по своему желанию, и «тело закона», которое считалось суммой всех присущих Будде качеств.

ТХЕРАВАДА (пали) – старейшая буддийская школа.

УРНА(санскр.) – «третий глаз», символ духовной сущности и духовного видения, изображаемый на лбу богов или «просветлённых».

УШНИША (санскр. «тюрбан», «повязка») – выпуклость на макушке головы, являющаяся символом достигнутого просветления. Входит в число обязательных признаков Будды.

ХИНАЯНА (малая колесница) – термин, которым с xix столетия буддологи начали обозначать южные школы буддизма. Иное название – тхеравада. С середины XX столетия на 6-м буддийском соборе в Бирме было решено не употреблять этот термин для обозначения тхеравады.

ХУРАЛ (монг.) – религиозная служба в ламаистском монастыре.

ЧАНЬ– синоним японского «дзэн» и индийского «дхьяна». Именно из чань вышли знаменитые буддийские школы боевых искусств, такие, как шаолиньская.

ШАКЬЯ (санскр.) Сакья (пали) – имя рода, к которому принадлежал Будда.

ШАКЬЯМУНИ(санскр. «мудрец из рода Шакья») – одно из наименований Будды.

ШАМБАЛА, Шамбхала – полулегендарная страна со столицей Калапа, по легенде расположенная к северу от Индии, возможно, в Тибете. Считается, что лишь одно воплощение в Шамбале способно поднять человека до уровня Будды, причём возможность духовного падения в этой стране исключена. Часто буддийские ламы говорят о Шамбале как о внутренней реальности, в которой пребывает тот, кто достиг высокого уровня духовного развития.

ШУНЬЯ (санскр.) – «пустота». В буддизме понимается не буквально, а как относительность, условность.

ЯМА(санскр.) – в буддизме – бог смерти.

ЯМАБУСИ(яп. «спящие в горах») – японские отшельники, приверженцы учения сюгендо. Своеобразные азиатские друиды.

ЯНА (санскр., пали) – путь, движение, транспорт (напр. колесница). Отсюда – Махаяна, Хинаяна.

ЯНТРА (санскр. «амулет») – магическая диаграмма, представляет собой схему в виде вписанных в квадрат концентрических кругов. Используется для медитации. Считается схематическим изображением Вселенной.

Сурженко Леонид Анатольевич