Чарлик

Ада Цодикова Чарлик

Посвящается Чарлику, нашей любимой собаке.

Была у нас когда-то собачка. Чарлик. Смесь пинчера с таксой, но походил он больше на таксу, с короткой шерстью, цвета растопленной молочной ириски, обрубленным хвостом, короткими лапами и длинной хитрой мордочкой с блестящими глазами. История появления его у нас дома занимательна и поучительна. Долгое время, пока дети были маленькими, мы не заводили домашних животных. Чистота и даже стерильность, в какой-то мере, были важнее преданного ласкового зверя в виде кошки, или собаки. Собака была, конечно, предпочтительнее. Что кошка? (Прошу не обижаться завзятых кошатников!) Ну выгнет спинку, ну помурлычит, потрётся об твою или зашедшего на огонёк друга ногу, и всё? Характер у кошек чисто женский. Этого друга семейства ещё завоевать надо, чтобы полюбил и привязался. Опять же, не все кошки способны на такие подвиги. Других, как знаменитого волка, корми, не корми, а всё равно они в лес, то бишь, в сторону улицы, смотрят.

С собаками же дело обстоит иначе. Вы принесли его в дом маленьким щеночком. Он посмотрел на вас испуганными, поначалу, глазами. Потом вы его покормили, приласкали, погладили по дрожащей шерстке — и вот, пожалуйста! У вас появился новый друг. Да ещё какой преданный! Даже в мире людей такого редко можно найти. А тут, раз-два, и никаких проблем. Сразу и навсегда! Друг!!

Правда, возни с этим другом много. Главная возня — ежедневно и желательно несколько раз на дню выводить погулять. Это — непременно, иначе… Ну, в общем, сами знаете, что может случиться иначе. С едой проблем нет. С этим делом проще. Особенно на бывшей родине. (Можно так сказать, на бывшей? Ведь, она всё равно наша, никуда не денешься, да и неохота никуда от неё деваться, хоть и живём давно уже в другом месте. Далеко!…) Остатки от обеда, завтрака, или ужина только приветствуются. Никаких изысков. Мозговая кость, да ещё с остатками мяса? Пиршество, не идущее ни в какое сравнение с жестяной баночкой собачей еды, что стоит на полках супермаркета в окружении целого полчища себе подобных и разных других ещё сортов собачей вкуснятины.

В общем, эта главная «возня» и послужила причиной появления собачки в нашем доме. И вот как это произошло.

Что-то мой муж стал жаловаться на боли в области сердца. Пошёл к врачу. Тот его внимательно обследовал и объявил, что никакой страшной болезни у него нет (слава Богу!), а это всё невроз. От переутомления и нервных стрессов, какими нас всех награждает долгая жизнь в городских условиях без тех радостей, которые дарит нам природа, скажем, в сельских условиях. И единственным спасением от этого невроза, по словам мудрого доктора, могут стать ежедневные прогулки на воздухе. Ну конечно, согласился он тотчас же с моим мужем, одному гулять по улицам скучно и даже как-то странно, со стороны если посмотреть. (Не то, что здесь, в Штатах, когда по утрам, в любую погоду, можно встретить людей всех возрастов, бегущих по улицам городков, посёлков и других местах людского поселения, в тренировочных штанах, кедах и майках. И представьте себе, никто на них даже внимания не обращает, так привыкли!)

Что же делать? Как гулять в лечебных целях и при этом не привлекать к себе ненужного внимания и скептических ухмылок, дескать, у человека — не все дома, ишь как разбегался!

Выход был один единственный. Нужно завести собаку и под предлогом её прогуливания гулять самому, а ещё лучше бежать трусцой (собаки любят побегать!), делая вид, что это только ради собаки и больше ничего! Надо признаться, муж долго не соглашался принести в жертву чистоту наших линолеумных полов ради собственного здоровья. Но я его, всё-таки, убедила, умурлычила. Что мы, не кошки, в конце концов?

И вот, я еду домой в такси, а на коленях у меня завёрнутый в одеяльце и изредка нервно подрагивающий обалденный щенок. Я в него влюбилась с первого взгляда. Чёрный влажный нос и два карих глаза, под цвет короткой блестящей шерсти на довольно упитанном тельце. Рядом со мной его приданое. Тюфячок, в виде длинной цветастой муфты, или трубы, как вам больше нравится. Здесь он будет спать, как в собственном домике. И тепло, и уютно. Всё это богатство досталось мне от подруги, с которой мы вместе сидели за одним пюпитром в оркестре. И совершенно бесплатно. А как же, подруги, ведь!

Придя домой, я первым делом постаралась найти ему удобное для всех нас место. И нашла. На кухне. А где же ещё? Не в спальне же. И не в гостиной. А других комнат у нас не было. Это в любвеобильной и просторной на комнаты Америке собак устраивают спать в своих же спальнях на собственной кровати. Посередине между собой и мужем. Ну, или там, где собачке больше понравится. За ней право выбора. У нас же, в прошлом отечестве, к собакам относятся нормально. Как к собакам. И точка. Никаких слюней. Поцелуйчиков в носик… (Ох, и Америка же!)


Дети были в восторге. Я тоже. Муж отнёсся к нему поначалу скептически. Но потом не устоял. И тоже фол ин лав. Другими словами, влюбился. И стал, как и договаривались, регулярно выгуливать новое приобретение.

Над именем долго не думали. В придачу к тюфяку-муфте мы получили собачий паспорт. И выписан он был на имя Чарли. Порода — пинчер с таксой. Национальность — еврей. Честное слова! Так там и было написано, по наследству от прежних владельцев. Мы не протестовали. Собачка тоже. В конце-концов, она попала снова к евреям. Так что разногласий не предвиделось. И имя нам тоже понравилось. Только мы его слегка укоротили. Чарли, согласитесь, слишком длинно и официально для такой уморительной мордашки, ладно прикреплённой к длинному тельцу на коротких, слегка выгнутых смешных ногах. И он стал Чарликом. А в припадках особого умиления и восхищения мы звали его просто Чапа. Он с готовностью отзывался.


Итак, у нас в доме появился новый член семьи. И сразу же стало ясно, кто в доме хозяин. Теперь на кухню надо было пробираться очень осторожно, желательно бочком, чтобы ненароком не задеть Чарлика, устроившегося в своей муфте прямо на пороге узкого прохода через коридор в кухню. И если он не спал крепким сном, — а он никогда не спал, — то из ватной трубы, откуда забавно торчал его обрубленный хвостик, доносилось сдержанное рычание. Мы испуганно отпрыгивали назад, стараясь переждать и дать стражу дома уснуть покрепче. Но на кухню, всё-таки, надо же было попасть! И мы делали новую попытку. Иногда он милостиво соглашался пропустить нас. Иногда — нет. Всё зависело от его настроения. А нам только оставалось подчиняться. Зачем раздражать бедное животное? Как-нибудь перетерпим, поедим в другой раз. Когда и у него аппетит проснётся.


Как и все собаки, наш Чарлик любил гулять. Стоило кому-нибудь из нас подойти к входной двери, как он тут же стремительно летел в прихожую и нетерпеливо поглядывал на нас: — ну, когда же ты откроешь дверь? Пошли!

Стоило огромных трудов отогнать его от двери, если на этот раз прогулка с ним не была предусмотрена. И все четыре пролёта, спускаясь по лестнице, мы слышали жалобное повизгивание обиженного пса. Ну как же! Лишили законного удовольствия!

Зато, когда приходил с работы муж, и мы дружно пообедав всей семьёй, включая Чарлика, выходили наконец-то на прогулку, счастью и визгу его не было конца. И нам стоило огромных трудов просунуть его узкую мордочку в кожаный ошейник с длинным поводком, так он вертелся от нетерпения, прекрасно зная, какое удовольствие его ожидает.

На улице он стремительно натягивал поводок и нам приходилось бежать, еле поспевая за этой крохотной собачкой, наделённой энергией чистокровного скакуна, легко берущего барьеры на беговой дорожке. Сразу за нашими девятиэтажками кончался город и расстилалось огромное холмистое поле, заросшее травой. Там же были посадки масляничных деревьев. А ещё дальше начинался обрыв, под которым располагался посёлок имени Разина. Но туда мы редко доходили. Нам вполне было достаточно этого простора, ничем не уступающего сельской местности. Особенно хорошо там было летом. Солнце садилось за горизонтом. Трава приятно пахла после полуденного зноя. Невысоко реяла мошкара. Изредка доносилось одинокое пение неведомой птички. Чарлик бежал, как оголтелый и вдруг, со всего размаха делал стойку. Замирал на трёх лапах, приподняв перед собой полусогнутую переднюю. Он был прекрасен в этот момент. Настоящая охотничья собака! Мы с восхищением любовались им.

Смотри, смотри, — говорил мне муж. — Он что-то учуял.

Но постояв так, минуту, или две, Чарлик продолжал свой неистовый бег. Наконец, немного угомонившись, он вспоминал про свои неотложные дела и мы замедляли темп. Теперь можно было спокойно продолжать гулять.


К чужим собакам он относился с темпераментом небезызвестной Моськи. Никому не давал спуску. Всех облаивал. Мы еле удерживали его на поводке. Если это были большие собаки, то они еле удостаивали нашего отважного Чапу своим презрительным взглядом. Что им было до него? Так, мошка перед ними. С маленькими собачками он перелаивался от души. Так, поговорив и нагулявшись власть, он с неохотой разрешал нам увести его домой.


Долгое время, пока он обживался у нас, прогулки по улице не доставляли ему особенного удовольствия. Он шарахался от проходивших мимо людей, жался к нашим ногам и явно был не прочь укрыться от назойливого внимания ребятишек на наших руках. Но потом всё изменилось. Мы уезжали в отпуск. И сестра мужа, Зина, согласилась приютить его на месяц у себя. Жила она с семьёй в городе-спутнике. Помните, так назывались города, построенные невдалеке от крупного города? Это был современный индустриальный город, население его составляли преимущественно выходцы из окрестных деревень, или как они у нас назывались, районов.


Приехав с курорта, и получив нашего драгоценного Чапу обратно, мы не узнали свою собаку. На улице теперь уж он не давал проходу мальчишкам, гавкая на них изо всех сил и вырывая из рук поводок, стремясь во что бы то ни стало укусить быстро мелькающие голые ноги ребятни, в страхе убегающих от злой махонькой собачки.

Сестра объяснила потом, в чём тут дело. Оказывается, когда они выводили Чапу на прогулку, местные ребята бежали и лаяли на него. В традициях этого народа нет привычки держать дома собак. И потому наш Чарлик для ребятни был чудо чудное. К тому же молчаливое, поначалу. Видимо дети решили научить странного пёсика лаять и стали подавать ему пример собственным лаем. И научили. Так научили, что стал он на людей кидаться, как собака. То есть, как наверно и положено собакам.


Печально, но с тех самых пор и стал портиться характер нашего любимца. И вредные привычки появились. Уж такие противные, что и сказать стыдно. О некоторых умолчу. Не поднимается рука написать, как он любил поваляться на улице… может сами догадаетесь, в чём. Потом мы приходили домой и еле отмывали дурацкое животное. А ещё он любил проехаться по нашему ковру в гостиной. Начинал от самого края у двери, разбегался, и присев на короткий обрубок бывшего хвоста, проезжался таким макаром до тумбочки с телевизором. Там он останавливался. Приехали. Дальше некуда. Уж мы и ругали его, и вразумляли. Ничего не помогало. При нас, правда, он делал это всё реже и реже. Ну, а без нас? Кто его знает.


Другое его любимое занятие было улечься на кресло под покрывало, близко к спинке и лежать там, никем не замеченным. А когда кто-то садился на кресло, громко залаять и испугать до смерти бедного человека. Затем он снова залезал под накидку и уже никто, — кроме меня, мне он разрешал, — никто не смел присесть на это кресло. Приходилось располагаться на диване.


С диваном тоже была история. Приходила ко мне подруга. Молодая, красивая. Незамужняя ещё. Присаживалась на диван. И тут к ней подлетал наш Чарлик. Очень он ей симпатизировал. Видно вкус у него был хороший. Мог отличить прекрасное. Так вот, пока подруга разговаривает, Чарлик не сводит с неё восхищённого взгляда. Встаёт на задние лапки, кладёт ей мордочку на колени. Потом быстро вспрыгивает на диван и обхватывает лапками её руку.

Что это он делает? — вдруг спохватывается моя наивная подруга.

Я сгоняю хулигана с дивана. Чарлик обиженно уходит в свою муфту. Мы, как ни в чём не бывало продолжаем разговаривать.


Вот такой забавник был наш Чапа. Но мы всё равно его сильно любили.

Прожил он с нами четыре года. А потом случилось несчастье. Прихожу я как-то с работы домой. Дверь открывает муж, а Чапка где? Обычно он первый у двери, так и рвётся проскользнуть в раскрытую дверь и улизнуть на улицу. Сколько раз уже он так убегал, а мы потом бегали за ним, ловили. Помните, я говорила, что он бесстрашный был сверх меры? Так и кидался на больших собак, будто хотел разорвать их на части. Опасно было отпускать его одного.

А тут, дверь открыта, а Чарлика нет. Я стою на пороге и почему-то не решаюсь зайти, наталкиваясь на странный, смущённый взгляд мужа.

Понимаешь, — тихо говорит он мне, — у нас были Сойкины. А когда они уходили, Чарлик выбежал в раскрытую дверь и мы не успели его поймать.

Ну и что? — спрашиваю я, всё ещё не переступая порог дома. — Мало ли он выбегал один на улицу?

Ребята приходили и сказали, что его разодрали собаки. — Ещё тише договорил муж. — Я нашёл его и уже похоронил. Там, где он любил гулять. На горе, под оливами.

Я развернулась на каблуке и описала вокруг себя круг, как в детстве, когда хотелось движения, а бежать было некуда. Я не могла заставить себя зайти в опустевшую квартиру. Муж взял меня за руку и втянул домой.

Всё! — сказала я, когда немного очнулась. — Всё! Никаких больше собак! Второй раз я этого не переживу.

С тех пор прошло много лет. Мы больше никогда не заводили собак. Только кошку, один раз. Но это уже другая история.


КОНЕЦ.

Цодикова Ада