Человек среди религий

Виктор Кротов Человек среди религий

Предисловие первое. Книга, написать которую невозможно

Чем больше размышляю об этой книге, тем отчётливее вижу, что её совершенно невозможно написать.

Это странно: ведь замысел у этой книги давний, много лет я продумывал её так и этак, писал для неё многочисленные фрагменты. Более того, в эскизном виде эта книга уже написана – и даже опубликована (как глава "Государства чувств"). Но ощущение невозможности меня не оставляет.

Любой историк религии, наверное, компетентнее меня в этой области. Любой специалист по религиозной философии через пять минут разговора разочаруется в моей эрудиции. Любой глубоко верующий человек, какую бы религию он ни исповедовал, слышал более страстные слова о предмете свой веры, чем удалось бы найти мне. Это не самоуничижение и не кокетство, это трезвый взгляд и предупреждение читателю.

Да и будь я семи пядей во лбу, будь я эрудированнее "Британской энциклопедии" и "Большого Ляруса" вместе взятых, разве можно писать обо всех религиях сразу? Разве можно говорить о чувстве веры обобщённо? Да и можно ли называть веру чувством? Разве можно задаваться вопросом о свободном ориентировании человека среди религий, если для подавляющего большинства людей религия (или вера) является чем-то совершенно органическим, в силу самого факта их рождения в определённую эпоху, в определённой стране, в определённой семье?…

Это лишь некоторые из принципиальных невозможностей. Что уж говорить о невозможностях личного плана (вроде необходимости зарабатывать на жизнь в наше не располагающее к отвлечённому миросозерцанию время), о писательской невозможности найти ни одного нового слова, о…

О нет, это вообще невозможно.

Предисловие второе. Книга, которую необходимо написать

О религии и о религиях написано великое множество книг: очень уж это важное явление для человеческой жизни. В одних книгах разоблачаются все религии разом или какая-нибудь из них в отдельности. В других проповедуется одна религия и обличаются – как заблуждение или ересь – все остальные. В третьих религия рассматривается как социальный феномен. В четвёртых – как феномен чисто психологический. В пятых – как историческое явление, видоизменяющее свои обличия от эпохи к эпохе и от народа к народу. Можно упомянуть также книги шестого, седьмого и тридесятого типа. Есть и книги, которые ни к одному общему типу не отнесёшь, – книги о личных взаимоотношениях автора или героя с религией, о его персональном чувстве веры. Очень много всего.

Но одну книгу мне найти никогда не удавалось. Может быть, я мало искал или искал не там – но вот, не нашёл. Ту самую книгу, которая когда-то была мне очень нужна. Книгу практическую, помогающую мне, обычному человеку с обычной неразберихой в душе (тогда я не мог причислить себя ни к верующим, ни к атеистам) оглядеться вокруг. Книгу, озабоченную моими реальными проблемами, а не стремлением расширить мою эрудицию, или сделать меня приверженцем определённого религиозного учения, или показать мне пестроту человеческих традиций. Книгу, не разоблачающую и не пропагандирующую, не восторженную и не снисходительную. Спокойную книгу, уважительную ко всякому свету в человеческой душе и помогающую мне искать свой собственный путь, вырабатывать своё собственное отношение к тем важнейшим в жизни вещам, которые выходят далеко за пределы обыденной жизни.

Такая книга была когда-то необходима мне как человеку читающему. Наверное, поэтому она стала необходима мне как человеку пишущему. Если подобная книга уже существует, если даже их окажется много, в этом нет ничего плохого. Пусть кому-то повезёт вовремя встретиться с той из них, которая послужит ему на пользу.

Честно говоря, когда я перечислил сейчас, какой должна быть эта книга, мне захотелось вернуться к первому предисловию и снова заговорить о её невозможности. Но уклониться тоже невозможно. Вдруг такой книги всё-таки нет?

Спокойного и основательного изложения можно было бы достичь, построив эту книгу в виде научной монографии. Тогда она называлась бы "Философия религиозного ориентирования", была бы обильно насыщена цитатами и снабжена солидной библиографией. Только кто бы её читал? Вряд ли она добралась бы до того, кому действительно нужна.

Поэтому я махнул рукой на основательность и систематичность. Решил писать только о том, что мне кажется наиболее важным. Важным не для мировоззренческой теории, а для мировоззренческой практики. И когда ради этого придётся дополнить логическое изложение образным, я с удовольствием перейду на язык сказки – не менее философичного жанра, чем сама философия. В этом тоже есть внутренняя необходимость.

К реальной жизни обращены и добавленные к каждой главе практические замечания. Тот, кому они покажутся излишними, может их пропустить. Так же, как может пропустить сказки тот, кому они покажутся неуместными для серьёзного обсуждения важных тем. А кому, наоборот, покажется обременительной серьёзность, тот может прочитать только сказки. Почему бы и нет?…

В любом случае я буду рад узнать, как именно прочитана моим читателем эта книга и что именно он о ней думает. Мой адрес: Москва, 125445, до востребования, Кротову Виктору Гавриловичу. Электронная почта: vick@asr.ru или v@krotov.mccme.ru.

Насущность этой книги ощутима для меня настолько, что работа над ней оказалась как бы внеочередной. После книги "Человек среди учений" должна была идти книга "Человек среди чувств", посвящённая философии внутреннего ориентирования, и лишь затем, опираясь на обе эти книги, – "Человек среди религий". Но я берусь сейчас именно за эту книгу, потому что не могу её откладывать.

Предисловие третье. Книга, которая написана

Вот она.

Глава 1. Философия и религия

Переживать религиозное чувство можно без всякой философии. Но желание осмыслить его приводит к необходимости ориентироваться хотя бы в собственном мировоззрении. Понимание философии как ориентирования – главная тема книги "Человек среди учений". Некоторые из её основных идей приведены в этой главе применительно к нашей теперешней теме. Ведь хотя бы краткий предварительный разговор о философии необходим – начиная с того, что же мы понимаем под философией.

Философия против философичности

Иногда может показаться, что главное, на что способна философия, – это располагать человека к философичности.

Может показаться, что это, действительно, высшее достижение в нашем мире привычного столкновения страстей. В мире внешнего противоборства друг с другом и внутренних противоречий с самим собой. В мире, где носится ненависть, зачастую без поводка и намордника, где по ерундовому поводу вспыхивает злость, где веселье одних то и дело портит жизнь другим. В мире нервозном и невротичном, дурацком и сумасшедшем. В этом нашем непростом мире мы готовы считать философом всякого, кто научился сохранять скептическую отстранённость или ироническую созерцательность, способность к медитации или к адаптации, спокойствие и невозмутимость. Мы больше ценим искусство отойти от противоречий, чем умение их решать. Больше восхищаемся сидящим на пригорке, чем тем, кто пробирается сквозь чащу по своей запутанной тропинке.

Но если мы так запросто соблазнились бы созвучием философии с философичностью, то совершили бы двойную ошибку.

Во-первых, каждый человек, без исключения, – хоть немного философ. У каждого человека есть своё какое-никакое мировоззрение, своё воззрение на внешний и внутренний мир. И тот, кто полон философичности, – по-своему философ, и тот, кто далёк от неё, – тоже.


В самом деле, наше мировоззрение (главный философский итог) проявляется ведь не столько в рассуждениях, сколько в поведении. И молчаливая преданность, например, гораздо философичнее болтливого скептицизма.


Во-вторых, если говорить о философии в целом, то главная её задача – помогать человеку ориентироваться. Ориентироваться в том, что для него, для этого человека, важнее всего. А заодно и уточнять время от времени: что же именно (по степени важности) должно служить предметом ориентирования. И сама по себе философичность вряд ли окажется наиболее насущной задачей.

Так что философичность вовсе не является непременным продуктом философии.

Более того! Философия, помогающая ориентироваться в главном, искать свой путь в жизни, скорее тяготится этим "продуктом". Практическая, активная философия вынуждена постоянно преодолевать философичность как пренебрежение ориентацией, как желание отдохнуть на обочине. И человек, чьей личной философией является всего лишь философичность (никак не уйти от этого каламбура), вряд ли доберётся до самого ценного, что может дать ему эта область человеческой культуры.


Кто из нас не встречал людей, производящих впечатление мудрецов, но живущих эгоистично и бесплодно, как евангельская смоковница?


Впрочем, философичность не такое уж плохое качество среди прочих человеческих свойств, и многие из нас, опираясь на него, находят свой уверенный стиль бытия. Философичность очень полезна человеку – если не заменять ею философию, если не отгораживаться с её помощью от тайн и откровений жизни.

Здесь мы нащупываем основной смысл родства этих понятий и основной смысл их противопоставления. Философия должна ориентировать нас в главных жизненных решениях. Всё, что помогает нам в этом выборе и в движении по выбранным ориентирам, родственно ей. Всё, что препятствует, – антагонистично. И если философичность (под именем скептицизма, здравомыслия, ироничности и пр.) мешает философии вести нас к необходимому прорыву в постижении себя и мира, то дело философии – постараться преодолеть её.

Можно ли ориентироваться в тайне?

Каждый сам себе философ, но это не означает, что каждый должен ориентироваться исключительно сам по себе. Навыки ориентирования люди передают друг другу, как и всякие другие навыки, хотя всё нуждается в усвоении и освоении. Так складываются философские учения, и мы вольны выбирать то или иное среди них себе в помощники.

Есть у нас и другие, внутренние помощники (или руководители?) – наш разум и те главные чувства, которые живут в нашей душе. Именно они отзываются учениям и учителям, с которыми сводит нас судьба. Именно они позволяют различать нужные ориентиры и побуждают прислушиваться к ориентаторам. Многое в нашем ориентировании зависит от того, какие из чувств задают тон в нашем внутреннем мире.


Многое, хотя и не всё. Не всё (мы ещё коснёмся этого), хотя и многое.


Наш разум и наши чувства побуждают нас ориентироваться во взаимоотношениях с людьми, в социальном мироустройстве, в логических связях явлений и суждений, в этических проблемах, в осмыслении жизни через искусство, в собственных творческих возможностях. Мы как бы движемся одновременно в нескольких разных лабиринтах существования. Но одно из этих измерений жизни носит совершенно особый характер.

О внутренних переживаниях, относящихся к этой стороне жизни, мы говорим как о вере, или о чувстве веры.

Круг социальных традиций такого рода, общих переживаний, связывающих людей друг с другом и с неким высшим началом (с Высшим), мы называем религией.

Основная задача философии – помогать человеку ориентироваться в главном.

Основная задача религии – помогать человеку ориентироваться по отношению к Высшему.

Что это такое – Высшее? Может быть, у нас и не окажется оснований, чтобы воспользоваться этим словом? Что ж, тогда философское ориентирование должно честно привести нас к признанию того, что религия не в состоянии дать нам реальные ориентиры. Тогда мы скажем, что это направление мышления и жизни не для нас, и перестанем искать своё среди религиозных учений – по крайней мере до тех пор, пока что-то не побудит нас к пересмотру позиции.


Здесь важны и понимание, и личный религиозный опыт. Разновидностью религиозного опыта является и полное его отсутствие.


Даже если мы признаем Высшее реальностью, это не означает, что мы навсегда избавились от сомнений и обрели абсолютно достоверное знание того, с чем (или с Кем) имеем дело. Высшее реально прежде всего как тайна. Впрочем, то же самое можно сказать и о многих других наших центральных ориентирах. Может быть, вообще все они, без исключения, уходят корнями в тайну. Лучше это или хуже для нас – дело вкуса. Но если это так, приходится с этим считаться.

Поэтому результатом личного религиозного ориентирования вряд ли будет исчерпывающее рациональное осмысление проблем веры и религии. Нам важно прежде всего осознать саму возможность религиозного постижения. Важен наш собственный шанс на получение такого опыта и такого внутреннего знания, которые бы нас ориентировали. Может быть, это позволит нам даже отказаться от философствования на эту тему – как от исчерпавшего своё значение средства.


Философия выводит нас к ориентирам и целям, но сама не может быть ни целью, ни ориентиром. Даже для тех, чьим призванием она становится.


Нет смысла противопоставлять религиозное ориентирование живому чувству веры. Нет смысла противопоставлять его какой-либо конкретной религии, той или иной традиции отношения людей к Высшему. Любое чувство веры, любое религиозное учение относятся к средствам и способам ориентирования.

Вопрос в том, что насущно именно для меня, конкретного человека со своей судьбой и своим путём духовного движения. Вопрос в том, что представляется мне наиболее достоверным, наиболее актуальным, наиболее отвечающим моим собственным проблемам.


Стоит вслушаться в замечательное слово: "достоверный". Достойный веры! Моей веры в то, что это именно так, идёт ли речь о поэтичном предании или о доскональном логическом рассуждении.


Признание того, что тайна является прежде всего тайной (нам предстоит ещё не раз обратиться к этому слову), не исключает никаких возможностей познания. Мы можем понимать её – в меру своего разумения, можем быть причастны к ней – в меру своей настойчивости, можем жить ею – в меру своей решимости. Не можем лишь одного: самодовольно полагать, что она зажата у нас в кулаке.

Сказка про путаника

Жил-был путаник.

Подумаешь, какая невидаль, скажете вы. Мало ли на земле путаников?

Согласен, уговорили. Немало, немало на земле путаников. И сам я путаник. А вы? Неужели никогда ни в чём не путались? Вспомните как следует… Может быть, одни только путаники на земле и живут. Тогда о ком же ещё писать?

Итак, жил-был путаник. Пошёл он однажды куда-то по своим путаным делам и заблудился. Знаете, как это бывает? С дорожки на дорожку, с тропинки на тропинку – и вот забрёл он уже невесть куда.

Это невесть что, куда он забрёл, оказалось очень странным местом. Нигде никого, зато повсюду какие-то канаты, верёвки, проволоки и всякое такое.

Ну, а путанику, сами понимаете, только этого и не хватало!

Тут же он зацепился за проволоку. Стал от проволоки отцепляться – запутался ещё и в верёвках. Стал из верёвок выпутываться, глядь – уже одна нога в канатную петлю попала, а на другую рваная сетка намоталась. То есть запутался он совершенно.

Да ещё какой-то голосок справа нашёптывает: всё, мол, путник-путаник, не вырваться тебе уже отсюда. Покосился путаник вправо – никого нет. А голосок нашёптывает и нашёптывает.

И в самом деле, чем больше дёргался путаник, тем больше увязал он во всех этих дурацких верёвках, проволоках, канатах и сетках.

Отчаялся он. Понял, что всё кончено, – и махнул на всё рукой! Кстати, сильно махнул, отчаянно.

И вдруг показалось ему, что от этого взмаха он чуть-чуть вверх приподнялся. Взял он, да и второй рукой на всё махнул. Ещё отчаяннее. И опять показалось, что чуточку приподнялся.

Это только показалось, показалось, – раздаётся шепоток в правом ухе. А в левом ухе другой голосок раздаётся, позвонче, хотя тоже непонятно откуда: давай-давай, маши сильнее, раз уж ничего больше не получается, отчаяние тоже штука полезная.

Да ну его, этот правый шепоток, подумал путаник, что-то в нём смысла нет никакого, послушаю-ка я лучше тот голосок, что слева. Замахал он изо всех сил руками – и надо же: стал вверх подниматься!…

Тянулись, тянулись за ним верёвки, канаты и проволоки, сколько у них длины хватило, а потом на землю упали. Оставил путаник всю путаницу внизу – и улетел.

Рассказывают, он с тех пор стал жить по-другому. Его и путаником-то больше никто не называет. А имя его я не скажу. Мало ли кто когда путаником оказался. Да и сам я был путаником…

Зрячий свет

Главное из наших средств ориентирования – это, конечно же, наш собственный разум. Разум, понимаемый не как сознание и не как способность к рациональному, логическому суждению, а как способность к осознанию жизни в более глубоком смысле. Способность видеть органическую связь явлений друг с другом.


У слова "разум" много значений. Каждое из них со своим смыслом. Но тот смысл, на который мы здесь опираемся, особенно важен.


Разум – "источник жизни человека" ("Ветхий Завет"). Это "движущая сила, которая доводит рассудок до той границы, где он терпит поражение" (Ясперс). Это "лазутчик внеприродного" (Стив Клайпз Льюис). Это "часть божественного духа, погружённая в тело людей" (Сенека). Это "понимание сущности вещей" (Мо-цзы), "сознательное бытие духа" (Якоби), "способность живого к истине" (Александр Круглов). Это "способность видеть связь общего с частным" (Кант). "Это высшее соединение знания и самосознания, то есть знания о предмете и знания о себе" (Гегель).

Разум – это зрячий свет.

Зрячий свет, соединяющий в себе возможность видеть – с желанием видеть. Возможность ориентироваться – с желанием ориентироваться во внутреннем и внешнем мире.

Эта способность к виденью связей является первостепенной и для философии, и для религиозного движения души.


Разница лишь в том, что для философии важны многие структурные связи, а для религиозного сознания – одна, но самая главная Связь.


В той степени, в которой для нас важно наше обыденное существование, мы направляем свой разум на увязывание друг с другом "земных" вещей и явлений. Этот разум в домашнем халате, этот земной увязыватель обычно называют рассудком или здравым смыслом, и в этом амплуа он до поры до времени вполне нас устраивает.

Но разум способен на большее. Он неминуемо приходит к этому большему, когда в процессе ориентирования обнаруживает, всё чаще и всё увереннее, что для верного представления необходимо искать не только правду (факт), но также истину (стержень фактов). Соединение фактов с их первоосновой, обнаружение и увязывание смыслов – это то дело разума, которое называют философией.

Когда же у нас просыпается потребность в увязывании самих себя с высшими измерениями жизни, – разум и тут оказывается первым нашим помощником. Только теперь он имеет дело с проблемами большего масштаба и напряжения. Это уже не портной, занятый швами и шнуровками повседневности. Это – молния, соединяющая землю и небо друг с другом.

Само слово "религия" говорит об установлении или восстановлении некоторой особой связи. Связи с Высшим.

Внутреннее переживание этой связи – чувство веры – играет для человека огромную роль. Но именно разум может наилучшим образом поддержать, укрепить, высветить это чувство среди других явлений внутреннего мира. Веру, полностью поддерживаемую разумом, уже трудно называть чувством. Она становится знанием, мировоззрением, образом жизни.

Другое дело – может ли разум сам сформировать в душе чувство веры? Может ли вырастить его из неприметного зёрнышка? Или может лишь открыть душу для небесных семян?… Ответит ли кто-нибудь с полной уверенностью на эти почти риторические вопросы?…

Не дожидаясь почти риторических ответов, будем всё-таки говорить о вере именно как о самостоятельном человеческом чувстве. Наверное, это достаточно разумный подход.


Надеюсь, что склонность автора к каламбурам не расстроит читателя. Хочется иногда шуткой смягчить напряжение, созданное серьёзностью темы.


Чувство веры

К чему только не применяют слово "чувства"! Чувствами называют и ощущения, и органы, снабжающие нас этими ощущениями, и эмоции, и само сознание человека, и всевозможные проявления внутренних переживаний… Поэтому уточним сразу: о чувстве здесь будет говориться как об одной из сущностей душевной жизни человека. Как о некотором внутреннем существе, воспринимающем свой круг явлений и порождающем свой круг эмоций.

Эти существа – чувства – могут тянуть человека каждое в свою сторону. Счастлив тот, кому удаётся достичь их согласия друг с другом, внутренней гармонии. Но, удаётся или не удаётся нам это, в любом случае наши чувства несут нам жизненный опыт. В любом случае они активно участвуют в нашей жизненной ориентации – и уже поэтому заслуживают всяческого внимания.


О чувствах как жителях нашего внутреннего мира подробно говорится в книге "Человек среди чувств". Но куда интереснее разглядеть их в себе: ЭТА книга всегда под рукой.


Ориентирование во внутреннем мире представляет собой парадоксальную область философии. Каждое явление в моём внутреннем мире уникально. Но именно общечеловеческий опыт переживания и осмысления внутренних событий помогает мне глубже осмыслить каждое такое уникальное явление, помогает соединять их в единую картину.

Население душевного мира своеобразно у каждого, однако главные человеческие чувства во многом схожи. Это позволяет говорить о чувстве любви, о чувстве веры, об этическом чувстве, о чувстве прекрасного… Хотя чувства изменяются с течением времени и с изменением обстоятельств, хотя они зарождаются и гибнут, хотя чувства разных людей всегда различаются, порою разительно, но всё-таки основных видов чувств не так уж много.

Главный наш герой среди них – чувство веры.

Именно чувство веры даёт нам внутреннее, переживательное представление о Высшем как о важнейшем ориентире в лабиринте бесконечных подробностей жизни. Это чувство, которое может стать главенствующими в сознании человека, во многом определяя его внутреннюю и внешнюю жизнь.

Как переживание чувство веры совершенно индивидуально. Об этом можно судить по великому множеству религиозных учений. Да и в рамках одного вероисповедания каждое чувство веры имеет столько своих особенностей, что порою можно говорить о нём как о личной одноместной конфессии.


Если добавить сюда и "чувство безверия", с его собственным разнообразием, получается эффектный упрощённый вариант завершения религиозных споров: каждому по персональной религии. Но всё гораздо сложнее.


При всём этом разнообразии многие ориентиры, найденные чувством веры, обладают несомненным сходством, вплоть до совпадения. Даже когда речь идёт о разных народах и разных эпохах, мы находим глубокие созвучия между искренними переживаниями верующих людей. И при всех индивидуальных особенностях чувства веры именно оно становится основой общих религиозных идеалов, основой соединения верующих, возникновения общин и церквей.

Такое сочетание индивидуальности и общности для внутренних переживаний, связанных с чувством веры, позволяет говорить об определённых реалиях внутренней жизни, имеющих общечеловеческое значение. Эти переживания существуют. Это факты человеческой жизни, личной и общей.

Удовлетворимся сейчас этим.

Не будем спешить устанавливать соответствие этих переживаний реалиям внешнего мира. Как факты внутреннего мира эти переживания чувства веры чрезвычайно важны каждому, кто имеет с ними дело. И даже тот, кто в своём внутреннем мире пока таких фактов не замечал, всё-таки должен признать их значение для людей, имеющих иной жизненный опыт.

Среди других чувств

Хотя образы наших чувств, наших жителей внутреннего мира, достаточно условны, но у каждого из них есть свой характер и свой стиль восприятия жизни. Неправильно было бы механически относить к чувству веры всё, что имеет отношение к Высшему.

Другие чувства тоже могут многое сказать нам о Высшем – по-своему, в соответствии с собственной природой. Оглянемся и на них.


Развитое чувство веры может все эти ощущения вобрать в себя. Но человеку пред-верия они важны и сами по себе.



Чувство прекрасного позволяет нам видеть творческую осмысленность там, где рационализм видит случайное или закономерное сочетание разнородных факторов. Помогает ощутить собственный творческий порыв как особый импульс в общем замысле мира. Позволяет познавать себя и мир особым образом – через восприятие творчества или через осуществление его.


Чувство любви приоткрывает нам возможную высоту тех переживаний, на которые способен человек. Свидетельствует о необходимом существовании вечности как той реальности, которая только и может быть созвучна подобным переживаниям. Размыкает границы индивидуальности и тем самым выводит нас в мир полноценного взаимодействия душ, их открытости Духу.


Этическое чувство ориентирует нас в нашем поведении, и само стремление к такой ориентации говорит о многом. Это чувство помогает нам определять не только свои повседневные поступки, но само направление жизни. Сводя воедино многочисленные этические ориентиры, оно побуждает тем самым к осмыслению их природы, их высшего источника.


Чувство родства – при всём его органическом, инстинктивном характере – служит начальной школой понимания других жизненных связей, более высоких и более значительных. Оно даёт нам ключевые переживания, которые помогают отличить естественную иерархию отношений от главенства и подчинения, основанных на силе.


Социальное чувство помогает ощутить единое пространство сосуществования людей, переплетение судеб. Подводит к возможности соборного восприятия жизни. Ведёт от переживания своей личной судьбы к переживанию судьбы народа, судьбы человечества. Мы расширяем восприятие жизни до принципиально других масштабов, и это располагает нас к следующим ступеням постижения.


Чувство призвания ориентирует нас в окружающем мире стратегически. С его помощью мы угадываем и осуществляем, насколько удаётся, свою собственную жизненную роль. И через собственное призвание можем ощутить тот замысел, который лежит в основе мира, одухотворяет его и наполняет смыслом.


Чувство дружбы преображает наши житейские отношения с особым для нас человеком. Дружба помогает освобождаться от бытовой и психической механики, соединяя людей душевной и духовной связью. Показывает нам, какими могут стать отношения между людьми, когда они открыты верхнему свету.


Чувство долга служит стержнем натуры для многих людей. Оно приучает нас к радости творческого подчинения более высокому началу. К осуществлению своей роли в русле более широкого замысла, даже если мы не можем полностью охватить его.


Чувство логики (а логику по всем признакам естественнее считать одним из чувств, чем отождествлять её с разумом) несёт колоссальный заряд ощущения гармонии и разумности мироздания. Логика позволяет нам упрочить мировосприятие, прокладывая тропинки от переживания к переживанию, связывая друг с другом факты, восходя от мелких подробностей жизни к общим принципам бытия.


Каждое из этих чувств способно дать нам свои представления о том, о чём более прямо и глубоко свидетельствуют и разум и чувство веры. Различные виды переживаний схожи в одном: чем глубже эти переживания, тем острее ощущение внутренних реалий, связанных с ними. Среди них мы и находим ориентиры, говорящие о Высшем.

Таким образом, философия, устремляя внимание на внутренний мир человека, соприкасается здесь с религиозной проблематикой практически во всём. Свидетельства о Высшем разнообразны. Каждому из наших главных чувств есть что сказать об этом – лишь бы мы готовы были слушать.

Сказка про Пофю и Нигугу

Как бы объяснить, каким был Пофя? Ну, вот такой – с руками-ногами, со щеками и носом. В общем, обычный. Была, правда, у него одна особенность. На всё он буркал: "Ну и что?". Впрочем, что в этом особенного?…

Он дружил с Нигугу, хотя она была на него вовсе не похожа. То есть руки-ноги у неё тоже были, но гораздо изящнее. Правильнее сказать: ручки и ножки. Ну, конечно, и щёчки, и носик. Она никогда ни на что не буркала. И вообще предпочитала мудро помалкивать.

Жили они в Карнавальной стране. Все там ходили в масках. Да-да, совершенно все. Пофя и Нигугу тоже. Они друг друга без масок никогда и не видели. Румянец на щеках у них был нарисованный, а пофин нос и нигугушин носик – приклеенные. Руки-ноги и ручки-ножки были настоящие, но всегда в карнавальных штанинах и в карнавальных рукавах.

"Ну и что?" – буркал Пофя, если кто-нибудь заводил речь на эту тему. А Нигугу вообще об этом помалкивала.

В их городе у всех домов были картонные фасады. Иногда фасад был большой, а домик за ним маленький. Иногда наоборот, хотя гораздо реже. Мостовые и тротуары были фанерными. Небо было из голубого шёлка, по нему каталось жёлтое надувное солнце и скользили ватные облака. А деревья все были увиты мишурой или светящимися гирляндами.

В этом городе полагалось обязательно веселиться. И не полагалось нарушать карнавальные украшения. Стоило кому-то попробовать заглянуть за картонный фасад или приподнять маску, свою или чужую, тут же выскакивал карнавальный солдатик из Главного дома и грозил нарушителю острым пальцем.

Пофя из-за таких мелочей не огорчался. "Ну и что?" – буркал он, когда кто-нибудь жаловался на строгого карнавального солдатика. А вот Нигугу всегда очень хотелось увидеть Пофю без маски, но она об этом и не заговаривала.

Однажды Нигугу заболела. Позвал Пофя к ней врача, а тот говорит:

– Осмотреть бы надо больную, да вот маска мешает.

– Ну и что? – буркнул Пофя. – Значит, снять надо.

Не успел он это сказать, как из Главного дома выскочил карнавальный солдатик и погрозил ему острым пальцем. Врач испугался и тут же исчез. Погнался за ним Пофя, да за картонными фасадами не разберёшь, куда он подевался. И другие врачи тоже попрятались.

А Нигугу всё хуже становится.

Подбежал тогда Пофя к Главному дому, ухватился за его картонный фасад – и отодрал его. А за фасадом и нет ничего. Даже карнавальный солдатик куда-то делся.

Ухватился Пофя за шёлковое небо, стянул его вниз, а за ним настоящее небо показалось. Настоящее Солнце так в вышине засияло, что надувное тут же лопнуло со стыда. Настоящий ветер подул. Настоящие птицы запели.

Скинул Пофя свою маску и с Нигугу маску снял. Кстати, щёчки и носик у неё под маской гораздо симпатичнее оказались. И чувствовала она себя всё лучше и лучше, даже совсем хорошо – от просторного неба, от солнечных лучей, от птичьего пения. Ну, и от того, что её Пофя таким героем оказался, да ещё таким красивым без маски.

А вокруг уже и остальные спохватились. Картонные фасады отдирали, маски с себя стягивали. Не все, правда. Некоторые так в масках и остались. Кое-кто из них, честно говоря, даже отправился карнавального солдатика разыскивать, чтобы тот всё по-прежнему устроил.

Но Пофя и Нигугу уже ни на что не обращали внимания. Всё глядели и не могли наглядеться друг на друга – на свои настоящие лица.

Учения и постижения

Разум и чувства постоянно расширяют наш внутренний опыт ориентирования. Расширяет его и знакомство с переживаниями других людей. Не философическое, созерцательное знакомство (вот, мол, сколь разнообразны или похожи люди), – а знакомство созидательное, собственно философское. Осмысление общего опыта приводит к возникновению философских и религиозных учений, каждое из которых является своего рода ориентирующей системой.


Конечно, религиозные учения обычно ведут свою историю от пророков и чудесных событий. Но дальнейшее существование и развитие каждой из них зависит от бесчисленных крупиц опыта веры тех, кто причастен к этому учению.


Учения, вбирающие в себя опыт веков и эстафету озарений, необходимы человеку, даже если он не знаком ни с одним из них. Ведь способность человека к ориентированию во многом зависит от ориентирующей способности его окружения и всего человечества. Я буду тем более способен (хотя бы потенциально) осознавать происходящее со мной и направлять свою судьбу, чем более способно к этому человечество. Быть может, в виде случайно оброненной кем-то фразы придёт ко мне квинтэссенция взглядов великого мыслителя. Быть может, от рождённой ею мысли дрогнет стрелка внутреннего компаса и начнётся преображение личности. Этого может и не быть. Но важно, чтобы вокруг были такие возможности.

Религиозные учения в этом смысле более динамичны, чем учения чисто философские. Задачи религиозных учений не ограничиваются умозрительной сферой. Они заняты постоянным осмыслением своих главных ориентиров и приложением их к жизни. Они проповедуют те линии поведения, которые считают приоритетными. Они помогают своим приверженцам в расширении внутреннего опыта чувства веры – и тех чувств, которые поддерживают его.


Может показаться, что о религиозных учениях здесь говорится слишком идеалистично. Но это не социологическое исследование. Будем судить о каждом учении по его высотам, а не по разновидностям его спадов.


Церковь (как объединение одинаково верующих), община (как непосредственное окружение верующего человека), религиозные обряды – всё это позволяет религиозному учению быть ближе к повседневной практической жизни человека, чем учению внерелигиозному, располагать большей ориентирующей силой. Всё это побуждает даже к парадоксальному выводу о том, что в религиозном учении больше практической философии, чем в учении чисто философском. Недаром политики, делающие ставку на атеистическое учение, поневоле начинают придавать ему псевдорелигиозную структуру.

Но здесь есть и оборотная сторона медали. Активнее вторгаясь в повседневную жизнь человека, религиозные учения могут оказывать на него чрезмерное психическое давление, обволакивать его традицией и ритуалом, снижать критичность восприятия. Попадая в психологическую зависимость от хорошо разработанной ориентирующей системы, человек лишается внутренней свободы собственного ориентирования (включающей и постоянную возможность переориентации). Философскому учению, если оно не превратилось в идеологию, это не свойственно. Оно само вырастает из свободы миросозерцания и подразумевает её в собеседнике.

Так или иначе, какими бы свойствами ни обладали ориентирующие учения, они возникают из внутреннего опыта многих людей, но опираются на внутренний опыт отдельного человека, на те постижения, через которые он проходит сам. Они могут интерпретировать переживания человека, могут говорить о недостаточности внутреннего опыта и сулить ему новые важные постижения в будущем, но только наш собственный внутренний опыт (и внешний, конечно, являющийся во многом его источником) позволяет учению вступать с нами в ориентирующие отношения.

Поэтому каждый человек является одновременно и полем сражения учений, и их полновластным арбитром – хотя бы для себя самого, хотя бы на сегодняшний день. И какой бы кредит доверия я ни оказал учению, рано или поздно должен настать момент, когда я спрошу себя о том, насколько предложенные им картины мироустройства совпадают с тем, что я вижу вокруг, и с тем, что я переживаю.


Спекулятивные учения боятся этого момента и стараются даже исключить его возможность с помощью психического воздействия. Будем внимательны!


Между внутренним и внешним

Философия не может свести все средства ориентирования в какую-то единую систему, хотя многие учения и пытаются сделать нечто подобное – в естественных поисках убедительности. Условной является и та модель, которая говорит о разуме и чувствах как об основных реалиях внутреннего мира. Иногда ориентирующие нас импульсы имеют настолько своеобразный характер, что нет смысла притягивать их к этой схеме.

Примером может служить та внутренняя позиция, которую можно назвать экзистенциальной точкой виденья. Речь идёт об особом свойстве сознания (это может быть органичное душевное свойство или выработанная способность) уводить своё внимание и от внутреннего и от внешнего мира. Такое состояние позволяет нам получить доступ к новым ориентирам, не входящим во внешнюю картину мира и не принадлежащим к собственно внутренним переживаниям. Мы как бы заглядываем в щель между этими мирами. Или – начинаем непосредственно улавливать идущий в наше сознание свет сверху. Или – входим в соприкосновение с реальностью более высокого плана, чем внешняя или внутренняя реальность…

Хотя к экзистенциальному опыту нас иногда приводит то или иное из наших глубоких чувств, этот опыт является совершенно особым средством ориентирования. К нему обращаются и многие религиозные учения, помогающие человеку выработать в себе навыки подобного восприятия.


Слово "экзистенциальный" выглядит страшновато, хотя и произведено всего лишь от корня "существование". Метче было бы назвать такой взгляд бытийным (относящимся к бытию самому по себе). При этом возникает любопытное противопоставление событийному взгляду (привязанному к явлениям и событиям).


Другой пример не так схож с предыдущим, как может показаться на первый взгляд. Это представление о благодати как о внеприродном воздействии Высшего на сознание человека. При этом человек получает доступ к восприятию определённых явлений с непререкаемой степенью очевидности. В некоторых случаях он может не считаться с этой очевидностью, но никак не может отрицать её.


В отличие от экзистенциального состояния, благодать – это действующая на человека сила. Её невозможно выработать в себе.


Что касается свидетельств такого опыта, об их достоверности можно судить и психологически (как мы судим о достоверности любых свидетельств, относящихся к внутреннему опыту), и по дополнительным приметам (например, возможность предвидения, ясновидения и пр.). Впрочем, как и все другие свидетельства, они могут быть подвергнуты сомнению.

Существуют и различные другие переживания, состояния, озарения, которые расширяют и обогащают наши обычные человеческие возможности. Иногда их обобщённо называют состояниями изменённого или расширенного сознания. Известно и много других терминов, но терминология ещё ничего не решает.

Для человека, который реально испытал важное для него состояние, оно является внутренне достоверным фактом вне зависимости от того, найдётся ли для него название. Человеку, который узнаёт о тех или иных состояниях со стороны, приходится вырабатывать собственную оценку их достоверности. Ему приходится по-своему оценивать их субъективность (принадлежность к чужому внутреннему миру) или объективность (принадлежность к общему миру, но назовёшь ли его внешним?). В зависимости от этой оценки термин наполняется для него тем или иным содержанием.


А если не наполняется, мы пожимаем плечами: экое пустословие! Но, может быть, не слову, а нам самим не хватило наполнения?…


Всё это говорит о том, что в нашем распоряжении могут оказаться самые разные средства ориентирования по отношению к Высшему. Приведённые примеры их не исчерпывают. Но дело не в том, чтобы сосчитать или расклассифицировать эти средства. Важно знать об их разнообразии для того, чтобы уметь их узнавать, уметь пользоваться теми из них, которые оказались в нашем собственном распоряжении. Философия должна сделать всё, что может, для того, чтобы подготовить человека к освоению самых глубинных возможностей, даже если эти возможности выводят его за пределы философии.

Суперкосмическая сказка

Бродинг закончил Академию Лучших Космонавтов с отличием, и ему доверили впервые в истории человечества отправиться в центр Галактики. (Да, забыл сказать, что это было в далёком будущем.)

Ещё совсем недавно о таком полёте нельзя было и мечтать. Ведь наше Солнце с нашей Землёю находятся на самом краешке нашей Галактики. Но тут изобрели, наконец, новый космический корабль, который мог лететь между настоящим временем и будущим, так что оставалось только найти подходящего космонавта. Таким и оказался Бродинг. Он очень много читал, очень много умел и очень хорошо соображал. На всякий случай у него было десять дублёров, но Бродинг был ужасно закалённым и к тому же берёгся сквозняков, так что повёл новый космический корабль именно он.

Поскольку корабль летел между настоящим и будущим (особое искусство требовалось, чтобы не сбиться в прошлое), он долетел в центр Галактики так быстро, что Бродинг не успел ещё проголодаться после завтрака, как уже сидел на торжественном обеде у центрально-галактических инопланетян. Короче говоря, у цегалей.

Цегали были очень приветливы и очень искусны в космоплавании. Они как раз недавно изобрели космический корабль, который мог лететь между временем и пространством. Он уже был готов к отлёту в центр Вселенной – Центральную Галактику. Ведь мы знаем, что и Галактика наша (к центру которой добрался Бродинг) довольно далеко от самого центра мира.

Вести межгалактический корабль должен был Далинг, лучший космонавт цегалей. И вот – из уважения к космическому гостю цегали разрешили Бродингу лететь вместе с Далингом.

Полетели они между временем и пространством с такой скоростью, что к ужину были уже в в центре Вселенной, у тамошних жителей цевселей.

Цевсели очень обрадовались Бродингу и Далингу. Они вообще были радостными существами. Ещё бы им не радоваться – живут себе в самом центре Вселенной, никуда уже и лететь не надо. Но в этот день они особенно радовались, потому что как раз закончили приготовление к полёту, о котором мечтали давным-давно.

– Понимаете, – объясняли цевсели Бродингу и Далингу, – мы по Вселенной уже налетались. Интересное занятие, ничего не скажешь, но очень уж для нас обычное. Зато потом мы открыли новый вид путешествий: путешествия внутрь. Внутренние миры, оказывается, такие же безграничные, как и внешний мир, как наша Вселенная. Теперь у нас и аттестат зрелости не выдадут, пока цевсель по своему внутреннему миру не полетает как следует. Но уж такое путешествие, как сейчас задумано, – это впервые. Мы ведь создали корабль, который между внешним и внутренним миром полетит!

Подивились Бродинг и Далинг такому плану. Пошли они вместе с лучшим цевсельским пилотом Глубингом осматривать новый корабль – и тут удивились ещё больше. Вроде бы похоже на космолёт: высокий, обтекаемый, нос в небо направлен. Да только никакого взлётного устройства не видно, никакого двигателя. Стоит корабль на земле, словно дом, и обычная дверь в него ведёт – без всякой герметичности.

– Зачем же здесь герметичность? – улыбается Глубинг. – Это же не просто по космосу полёт. Здесь всё гораздо сложнее. А вы хотите со мной полететь?

– Конечно! – хором ответили Бродинг и Далинг. – Неужели это возможно?

– Возможно вместе отправиться, – кивнул Глубинг. – Только вот пункт прибытия у каждого свой будет. И впечатления свои особые. Такое это необычное путешествие.

Но не испугались смельчаки-космонавты необычности. Отправились все трое на новом корабле – и не пожалели…

Освоение высшей реальности

Отказываясь здесь от теологических рассуждений, от обсуждения мировоззренческих теорий, предлагаемых тем или иным религиозным учением, сосредоточим внимание на практической стороне дела: на том, как относиться к религиозной реальности. К реальности тех переживаний присутствия Высшего в нашей жизни, которые испытываем мы сами или испытывают люди, пользующиеся нашим доверием. К реальности тех религиозных традиций, с которыми мы встречаемся тут и там. К реальности существования разнообразных общин и церквей, организующих свою деятельность на основе своего восприятия Высшего. Как ориентироваться во всём этом обычному человеку, не желающему притворяться, будто ничего этого не существует, но стремящемуся оставаться хозяином своего мировоззрения?

Такое ориентирование вполне можно назвать высшим ориентированием. Ориентированием в высшей реальности, тем или иным образом проникающей в нашу реальность, в наше восприятие жизни.


Эпитет "высшее" не для того, чтобы им гордиться. Вот, мол, каков я: высшим ориентированием занимаюсь!… Скорее он подчёркивает степень важности. Или степень сложности – не в применении найденного, а в переходе от личного опыта к общему.


Какими же могут быть практические задачи этого высшего ориентирования?

Конечно, эти задачи всегда носят личностный характер. Ведь у каждого свой багаж переживаний, своё государство чувств, свой опыт общения с другими людьми. И всё же попробуем привести наиболее существенные примеры задач такого рода. Никто, кроме нас самих, не поставит их перед нами со всей полнотой. Никто, кроме нас самих, не решит их за нас с той внутренней искренностью, которая для этого необходима.


Прежде всего – это понимание самой необходимости религиозного ориентирования. Признание того, что в нашей жизни существуют важные вещи, которые невозможно исчерпать чистым отрицанием или накоплением рационального знания. Преодоление стихийного, внушённого или идеологического атеизма как чисто отрицательного подхода.

Выработка собственного отношения к знанию, к сочетанию рационального понимания с интуитивным. Знакомство с различными путями познания: на уровне информированности или на уровне освоения. Выбор своих путей на том или ином этапе жизни.

Развитие внимания к внутренней реальности, к своим главным чувствам, к их взаимодействию друг с другом. Освоение основных средств ориентирования, их развитие. Внимание к тем ощущениям и переживаниям, которые могут быть свидетельствами существования высшей реальности.

Создание внутренних условий для свободного развития чувства веры. Речь не о том, чтобы во что бы то ни стало форсировать его развитие, рискуя при этом создать в своей душе некий искусственный фантом. Важно лишь не препятствовать постепенному росту естественного чувства, хотя это "лишь" требует порою устранения мощных внутренних зажимов. Препятствиями являются и горы различного внутреннего мусора, от которого необходимо избавляться, чтобы душа не пряталась от неудобных ей истин.

Знакомство с религиозным опытом человечества: с религиями, с учителями веры и их учениями, с принципами развития вероучений, с историей возникновения расхождений между конфессиями и преодоления этих расхождений (скорее на уровне личности, нежели на уровне организаций). Овладение способностью отделять действие социальных закономерностей от эволюции духовных постижений.

Освоение парадоксов религиозного сознания. Всякий путь мышления по мере своего развития обретает парадоксальность, идёт ли речь о строгой науке или о вольном искусстве. Приводит нас к парадоксам и чувство веры. Задача в том, чтобы не увязнуть в них, а использовать их движущую силу – для нового шага, прыжка или даже полёта.

Сопоставление своих духовных переживаний с опытом других людей. Поиски общения по большому счёту. Поиски своей церкви (может быть, и не носящей такого названия), своей общины (может быть, и не формальной). Участие в их жизни.

Переход к такому повседневному поведению, которое хотя бы не мешало внутреннему развитию, а лучше помогало бы ему. И вместе с тем – соответствовало бы самым глубинным внутренним представлениям о жизни. Это не так-то просто.

Переустройство своей жизни в целом так, чтобы вся она опиралась на приобретённый духовный опыт. Это уже не отдельная задача, а осуществляемая решимость, к которой нас побуждает всё, что добыто при решении других задач высшего ориентирования.

Религиозная помощь тем, кто в ней нуждается. Это не благодеяние, а духовная необходимость. Даже самая малая крупица знания о Высшем – такое достояние, которое просто не может поместиться в чьём-то персональном сейфе. Не столько мы овладеваем этим знанием, сколько оно овладевает нами. И хотя каждый приходит к своим постижениям, в конечном счёте, самостоятельно, но наедине с ними оставаться не может.

Осознание каждой из этих задач становится уже началом её решения (конца у которого, наверное, не бывает). И вместе с тем многие люди решают свои духовные задачи иначе – интуитивно, без усиленной рефлексии. У каждого это происходит по-своему, в соответствии с его душевным организмом, в соответствии с его внутренней философией. Поэтому одним нужна поддержка учений, составляющих "внешнюю" философию, другим нужна поддержка той или иной религиозной традиции, а третьи стремятся обойтись своими силами.

Самый трудный случай – когда нет ни осознания задач высшего ориентирования, ни их интуитивного осуществления. Такому человеку больше всех нужна помощь, даже если он и не догадывается об этом. И упрощённые попытки помочь вызовут у него лишь сопротивление.

Впрочем, наиболее обычной для человека ситуацией является то или иное сочетание осмысления и интуиции – естественное взаимодействие разума с чувством логики и другими нашими чувствами. На это взаимодействие опираются и философские, и религиозные учения. С его помощью можно и нам двигаться дальше.

Практические замечания

о (Философия против философичности) Не будем принимать житейскую философичность за философское достижение. Нам поможет в ориентации скорее тот, кто переживает за свои истины, чем тот, кто умеет подвергнуть любую из истин умудрённому сомнению. Будем скептично относиться к скептицизму. Будем иронично относиться к иронии. Будем выбирать своё, а не отвергать чужое.

о (Можно ли ориентироваться в тайне?) В любой религии будем видеть прежде всего естественное стремление человека к ориентации. Видеть в ней особый вид познания со своими особыми и очень непростыми задачами. Будем уважать тайну, не претендуя на полное овладение ею.

о (Зрячий свет) Опираясь на свой разум, постараемся использовать его максимально. Постараемся, чтобы он занимался не только домашним хозяйством. Чтобы он овладевал философским ремеслом: искать смысловой стержень для фактов, с которыми мы имеем дело. Чтобы он старался распознать наши чувства и помочь им в решении их проблем. И будем уважать работу разума в тех, кто рядом с нами, даже если их чувства и проблемы отличны от наших.

о (Чувство веры) Присмотримся к своему внутреннему миру. Какие чувства мы уверенно различаем в себе? Какие из них сильнее прочих? Какими мы особенно дорожим? Можем ли мы найти среди них чувство веры или хотя бы смутный намёк на него? Присмотримся, насколько это возможно, к тем из наших знакомых, у которых развито чувство веры. Как оно проявляется в человеке?

о (Среди других чувств) Попробуем пройти по перечню основных чувств. Какие из них мы уверенно обнаружим в себе? Какие из их свойств нам знакомы? Каких чувств мы у себя не заметили? Попробуем составить свой персональный список чувств. Какие "внутренние существа" окажутся в нём? Действительно ли это устойчивые чувства – или просто сгустки эмоций, которых не было вчера и может не оказаться завтра? Какие чувства особенно помогают нам во внутренней ориентации? Какие мешают?

о (Учения и постижения) От двух крайностей лучше держаться в стороне. От иллюзии, будто мы во всём лучше всего разберёмся сами, без всяких учений, – и от иллюзии, будто одно из учений может всем дать исчерпывающий набор инструкций на все случаи жизни. Для полноценного ориентирования приходится с уважительным интересом прислушиваться к тому, о чём говорят разные учения. И вместе с тем будем помнить, что вне человека учений не существует. Вся сила учения основана на силе нашего согласия с ним.

о (Между внутренним и внешним) Среди разнообразных средств постижения мира могут встретиться очень необычные – с повседневной точки зрения. Но и они могут помочь в ориентировании. Полезно иметь представление об этом разнообразии. Это позволяет и лучше понимать других, и самому заглянуть в просвет между слоями обыденности. Не будем утолщать скорлупу недоверия ко всему небывалому, а то можно и не вылупиться из яйца по названию "я". Рано или поздно с нами может случиться то, чего ещё не случалось.

о (Освоение высшей реальности) Задачи ориентирования наполнятся смыслом когда примеришь их к себе самому, к своей личности и к своей жизни. Интересно взглянуть: какие из этих задач уже решены или решаются нами? Какие кажутся вовсе не относящимися к нашей личной жизни? Какие выглядят для нас по-другому? Перечисление проблем остаётся в книге. Всё дело в том, какие из них остаются с нами.

Глава 2. Религиозные стороны жизни

Необходимо напомнить: здесь нет систематического исследования различных аспектов религиозной жизни. Нет никаких широких картин или хотя бы беглых зарисовок, посвящённых конкретным религиям. Всё наше внимание – на то, с какими общими проявлениями религиозной жизни встречается человек. С чем он имеет дело в своей повседневности. Чему он может открыть (или не открыть) двери своей судьбы.

Традиция: наблюдение и погружение

Традиция – это то обличие, в котором первоначально является нам религиозное учение. Это пышное одеяние, покрытое разнообразными узорами. Невозможно рассмотреть всё сразу, особенно если традиция существует веками или даже тысячелетиями. Это сбалансированная система взаимоотношений, правил поведения, ритуалов и общих привычек.

Традицию можно воспринимать этнографически – как проявление общего разнообразия жизни. Бывают традиции ремёсел. Бывает традиционное искусство. Бывают национальные или семейные традиции. Своё место в этой мозаике могут занять и традиционные верования. Но традиции моей семьи, моего окружения, моего народа имеют для меня особый смысл и особое звучание.

Личное отношение к традиции, в том числе и к религиозной, придаёт ей особый акцент. Ведь я становлюсь одним из тех, кто может включиться в эстафету, дающую традиции жизнь. Или могу отойти в сторону, стать наблюдателем. Может быть, даже стать свидетелем угасания традиции. И даже если предпочесть позицию наблюдателя, не сохраним ли мы особое уважение к тому, кто остаётся хранителем традиции? Ведь он бережёт то, чему я пока не нашёл отзвука в своей душе. Пока…


Взаимосохранение человека и традиции – широкая тема, заслуживающая самостоятельного внимания. Религиозная традиция должна выводить нас к Высшему, иначе она останется в чисто этнографических рамках.


Традицию можно воспринимать исторически – как закономерную эволюцию духовной жизни. Такое внимание к традиции важно для нас: оно позволяет воспринимать эту сферу жизни целостно и динамично. Исторический ракурс важен и для самой традиции, потому что помогает ей осознавать себя. При этом даже ниспровергатели исторического смысла традиции не вредят ей, а помогают. Любое разоблачение, если оно не замешано на лжи и глупости, оздоровляет традицию: либо снимает с неё ненужные наслоения, либо возбуждает защитные силы. Угасшие религиозные традиции прекратили существование не потому, что их разоблачили. Просто у них не осталось сторонников.


Вне духовного движения невозможно и правильное историческое понимание религиозной традиции. Научная история даёт нам лишь схематическое описание угасшего верования, напоминающее скелет вымершего животного.


Традицию можно воспринимать канонически – как сокровищницу, прочные стены которой сохранили для нас постижения, накопленные предыдущими поколениями. Каждое живое чувство, вливаясь в русло традиции, насыщает традицию своей живой силой. И если традиции удалось не омертвить эти переживания, соединить их с теми, что вошли в неё раньше, и найти для них нужную форму, значит нам повезло. Традиция помогает воспринять и освоить нажитое нашими предками задолго до нас. Если, разумеется, мы захотим воспринять и освоить.

Каноническое восприятие труднее прочих. Оно требует не только аналитических способностей и эрудиции. Необходим также определённый духовный труд по вхождению в лабиринт канонов – и усилия по сохранению себя в этом лабиринте.


Традиционные религиозные каноны подобны классическим формам стихосложения. Соблюдение правил имеет смысл только ради того, чтобы наполнить их живым чувством. Иначе это всего лишь игра.


Традицию можно воспринимать творчески. Она может стать исходной точкой для собственных импульсов созидания. За счёт таких импульсов, питая их и питаясь ими, религиозная традиция новыми радужными брызгами переплёскивается в искусство и в науку, в философию и в быт. Иногда это даёт начало новому ответвлению религиозных переживаний, религиозной мысли. Когда это русло упрочится, мы увидим, что существует новая традиция со своей новой энергией и новой историей развития.

Впрочем, чаще творческое отношение к традиции остаётся в её устоявшихся границах, наделяя её новой энергией. Традиция, лишённая творческого клокотания, холодеет, догматизируется и постепенно отчуждается от новых поколений, приходящих на смену старым. Именно творчество даёт ей силы для воссоздания себя в обновляемых условиях.


Нужно ли классифицировать творчество на духовное и душевное, на религиозное и мирское? Наверное, нет. Творчество – это жизнь, которой свойственно переплёскиваться через край любых вместилищ.


Наконец, в традиции можно просто жить.

Религиозная традиция годится для проживания в ней не хуже других традиций. Те, кто погружён в мир традиции, кто освоил под свои жизненные интересы хотя бы крошечный участок этого мира, определяют судьбу этой традиции гораздо в большей степени, нежели её теоретики и её политические лидеры.

При встрече с традицией (или при обнаружении себя в ней, как бывает, когда заканчивается детство) мы можем судить о ней как угодно: принять или отвергнуть. Но единственным по-настоящему глубоким суждением будет наша сопричастность, погружение в неё. Позиция стороннего наблюдателя даёт нам массу интеллектуальных и эстетических преимуществ. Но традиция живёт не этим и не для этого. Она живёт для нас – или не для нас.

Сказка про неграмотного библиотекаря

Жил да был в одной очень большой и очень западной стране учёный человек по имени Сантифик. Писал он великий научный труд о таких важных вещах, что мне и название не выговорить. Перечитал он все-все книги, которые до него были написаны об этих важных вещах и обо всём, что с ними было связано. Он ведь на любом языке умел читать. А если незнакомый язык попадался, Сантифик его тут же разучивал. Ему это было легче, чем нам разучить песенку.

Но всё-таки однажды Сантифик так устал от чтения и писания, что решил уехать отдохнуть куда-нибудь в самое глухое место на свете. И уехал в одну очень маленькую и очень восточную страну, где только и развлечений было, что гулять по горам.

Гулял он себе там по горам, пока в один прекрасный день не натолкнулся на пещеру, вход в которую был закрыт большой двустворчатой дверью. Дверь была покрыта искусной резьбой, и любознательный Сантифик принялся разглядывать изображённые на ней сцены из древней жизни. Разглядывал он их так пристально, что в конце концов стукнулся лбом об самую интересную сцену. Тут дверь скрипнула, приоткрылась, и чей-то голос сказал Сантифику на одном из знакомых ему языков:

– Заходи, добрый человек. Гостем будешь.

Зашёл Сантифик и оказался в большом пещерном зале. На полу лежали ковры. В воздухе курились благовония. Горели большие свечи. Седобородый старик в старинном одеянии усадил его на ковёр, пододвинул блюдо с фруктами, налил вина, и потекла неторопливая восточная беседа.

Чем больше Сантифик разговаривал со стариком, тем больше он удивлялся – таким мудрым и начитанным оказался его собеседник. Даже о тех вещах, о которых Сантифик писал свой научный труд и название которых мне не выговорить, старику нашлось что сказать. И то, что он сказал, очень взволновало Сантифика.

– Откуда тебе это известно? – воскликнул он.

– Ведь я же хранитель, – ответил старик. – И отец мой, и отец отца были хранителями. Так уж у нас ведётся испокон веков, чтобы хранитель мог встретить гостя, выслушать его, понять, что гостю интересно, и поговорить об этом. Пойдём со мной, добрый человек.

Хранитель провёл Сантифика в глубину пещеры и открыл ещё одну дверь. Они вошли в соседний подземный зал, и учёный изумлённо увидел великое множество книг и свитков, лежащих на полках и на столах. А дальше виднелся и ещё один зал, и ещё один…

– Вон там, – показал хранитель, – лежит то, что ты удостоишь, может быть, твоего почтенного взгляда.


…Сантифик не знал, сколько времени провёл он, с упоением листая книги, о существовании которых ему было неизвестно до этого…


– Как мне повезло, – сказал он на прощание хранителю, – что ты из всего этого великого множества книг читал именно те, которые мне особенно интересны. Ведь всех книг здесь не прочесть и за самую долгую жизнь.

– Что ты, добрый человек, – махнул рукой хранитель. – Я не прочёл ни одной книги, это не дело хранителя. Долгие годы мой отец рассказывал мне обо всём, что здесь хранится. Долгие годы я беседую с приходящими сюда людьми. Долгие годы рассказываю своему сыну о том, что ему понадобится, чтобы быть хорошим хранителем. Скоро уже он займёт моё место, и тогда я приду сюда гостем, и сяду среди книг, чтобы наконец научиться читать.

Практика: для себя, для других и ещё для Кого-то

О чувстве веры и о религиозных переживаниях нам ещё придётся говорить достаточно. Эти ощущения, постижения, озарения и другие внутренние события составляют главный слой религиозной жизни. Из них рождается внутренняя энергия практического религиозного поведения.

Традиция старается организовать эту энергию, способствовать чистоте и силе её источников. Тех источников, без которых прекращается энергетическое обеспечение традиции: огни гаснут, моторы глохнут, жизнь замирает. Вся религиозная практика питается внутренними переживаниями, и поэтому должна поддерживать их на нужном уровне.

Религия всегда очень практична. Это проявляется во всём, начиная с прагматики магических усилий: действий, направленных на то, чтобы получить желаемое в обход естественного хода вещей. Практичны и социальные устремления религии – от оздоровления межчеловеческих отношений до политического воздействия на общество и государство. Но куда более значительную роль для человека и человечества играет психологическая (и даже психофизиологическая) религиозная практика. Исторически она намного опередила психологию, физиологию и психотерапию, да и сейчас остаётся недосягаемой в лучших своих достижениях.

И, наверное, самой важной сферой практического приложения религиозных учений является именно человеческая душа. Ведь в житейских своих формах религиозная деятельность не очень отличается от деятельности других разнообразных объединений. Трудно назвать чрезвычайно эффективной и магическую сторону религиозной жизни.


В любом случае через внутренний мир проходят и социальные устремления, и тяга к магическим силам, и различные другие "прикладные" направления религиозной жизни.


Внутреннюю религиозную практику поддерживает традиция. Ритуалы прокладывают русло для сосредоточенности в нужном направлении, создают определённые условия для развития сознания. Многие из этих условий важны для внутренней гармонии, для решения конфликтов между чувствами, для выработки цельного мировоззрения.

Но это не всё.

Кроме урегулирования внутреннего опыта, становится возможным его принципиальное расширение.

Практика созерцания, медитации, предстояния позволяет человеку пробиться к важнейшим для него ощущениям и переживаниям, связанным с восприятием высшей реальности, Высшего. Иногда человек за одно мгновение может получить такой духовный опыт, который ляжет в основу всей его жизненной ориентации. Это случается редко – в масштабе человеческой жизни. Но в масштабе жизни человечества это случается часто.

Впрочем, даже если не говорить о таких особых озарениях, очень многие люди, знающие вкус повседневной молитвенной практики, могут уверенно подтвердить, что она расширяет их жизнь не меньше, чем деловые или дружеские встречи.


Тот, кому это чуждо, должен или подозревать в лицемерии огромное количество не самых плохих людей – или признать, что они располагают опытом, находящимся вне его восприятия.


Внутренний религиозный опыт нередко подвигает человека к образу жизни, связанному со служением другим людям. Хочется выделить именно служение (а не отшельничество, например, продолжающее линию чисто внутренней практики), так как оно наиболее явно расширяет внутренний опыт до внешнего.

Религиозное служение отличается от осуществления чувства долга или других чувств, потому что исходит из особой предпосылки. Человек служит другим не просто по собственной склонности, преданности или обязанности (хотя и это замечательно, нечего спорить), и зачастую даже не в рамках некоторой общественной идеологии, а в силу именно внутреннего религиозного опыта. Некоторым образом человек узнал для себя, как вернее всего жить, чтобы увязать обыденную реальность с высшей реальностью, и старается этому следовать.

Опыт внутренней и внешней религиозной жизни обычно воздействует на любое чувство призвания, даже если его и не назовёшь именно служением людям. Но служением оно всё-таки является: тем служением, призыв к которому человек почувствовал, прислушиваясь к Высшему. Отсюда и само слово "призвание". Может быть, развитое чувство призвания как раз и является для верующего человека высшей формой религиозной практики.

Теория: оправдание и утверждение

Накопление и обобщение религиозного опыта (как и всякого другого) постепенно приводит к созданию определённых картин мира. Все они основаны на опыте одних людей и на доверии других к этому опыту.

Первоначально такие картины имеют образную структуру. Её можно называть мифологией, но это обычно означает лишь то, что исследователь берётся за изучение образов, а не самого опыта, лежащего в их основе. Тогда он пытается реконструировать мифологию, исходя из собственного мировоззрения. В результате грандиозные символические образы, когда-то вобравшие в себя многовековой опыт религиозной ориентации, превращаются в надувные раскрашенные игрушки. В любой момент можно вытащить затычку и показать, что внутри пусто.


Считаем ли мы миф сказкой или сказанием? Если это сказка, то сказка-притча, передающая важный элемент мировосприятия. Если сказание, то к притчевой стороне добавляется историческая информация, также облечённая в образы. В любом случае нельзя рационально исследовать миф. Можно лишь осваивать его.


Если определённый пласт религиозного опыта оказался особенно значительным для людей, со временем возникает потребность в его логическом осмыслении, в переходе от образа к суждению. Это может происходить в рамках какого-либо философского учения, а может составить предмет и чисто религиозной теории – теологии. Обычно различные философские и теологические подходы сосуществуют одновременно, соперничая друг с другом за освоение важной для них сферы знания. При этом философия более свободна в трактовке опыта, зато теология более углублена в его содержание.

Особую роль в теологии играют догматы веры. Это тоже обобщение опыта, только не абстрактно-теоретическое, а кристаллизованное в процессе длительного общего освоения этого опыта. Догматы становятся такими же устоями теологии, как в науке – законы природы, сформулированные с помощью опыта, экспериментов и логики.

Догматы не только соединяют верующих людей, но и разъединяют их. Именно они становятся главными знаками размежевания церквей и поддерживающих их учений. Поэтому основной проблемой теологии является свобода мысли: она необходима для верной ориентации, но ограничена догматами вероисповедания. Здесь возникают трудности и для мыслителя, и для тех, к кому он обращается, – по обе стороны конфессиональной границы.


Чем крупнее масштаб личности, тем больше шансов преодолеть эти трудности. Самый надёжный рецепт: будь гениальным мыслителем или гениальным читателем!


Большое внимание теология и религиозная философия уделяют проблеме достоверности и логической оправданности догматов и других ориентиров – начиная с основных представлений о Высшем. Здесь тоже есть свои особенности по сравнению с научной теорией. Ведь опыт веры, с которым имеет дело религия, заметно отличается от опыта "познания природы", с которым имеет дело наука.

Опыт веры единичен, потому что это всегда опыт личности (и потому он особенно важен для человека), а главным критерием науки служит воспроизводимость результата. Опыт веры относится к внутреннему миру и поэтому не может дать тех соблазнительных плодов, которыми тешит нас наука в мире материальном. Он даёт совсем другие плоды, и тут уж дело в том, насколько мы в них нуждаемся. Наконец, опыт веры выходит за рамки той логической стилистики, которую применяют в своих моделях точные науки.

Развитому чувству логики вполне естественно пытаться приложить свои силы и к религиозной сфере. Но поскольку главные подтверждения существования высшей реальности человек может найти только в опыте собственных переживаний, доказательства здесь всегда остаются как бы незавершёнными. Они всегда нуждаются в замыкании на личность. Вот почему религиозная теория склоняется больше к доказательствам непротиворечивости своих утверждений, чем к выведению одних фактов из других. Больше тяготеет к оправданию веры, чем к рациональному её утверждению.

Религиозная теория не создаёт веру, она её укрепляет. Она помогает сбалансировать интересы чувства веры с интересами чувства логики – помогает прежде всего тем, у кого развиты оба эти чувства. На тех, кто не возьмётся самостоятельно разбираться в логическом плетении аргументов, теология действует скорее магически, чем логически, скорее эмоционально, чем рационально: вызывая благоговение у верующего и отторжение у скептика.

Религиозная теория необходима интеллекту. Не для того, чтобы рациональными аргументами убедить весь мир в своей правоте. Она способствует душевной цельности интеллектуального верующего человека. В этом её сила и достоинство.

Сказка про непогодников

Далеко ли, близко ли, в одной долине, окружённой горами да холмами, жили люди. Ничего удивительного, люди всюду живут. А уж тем более как им было не жить в такой уютной долине, среди таких живописных гор и холмов. Но на самом деле жить там было очень неуютно.

Круглый год в этом месте царила непогода. Разнообразная непогода, ничего не скажешь, но покоя она никому не давала. Зимой снег выше головы за один день нападает, а на другой день – раз, и растает. Ну, это ладно, так на третий день всё заледенеет, а на четвёртый – настоящая пурга дует. Утром морозище, а к вечеру уже оттепель. Летом солнце палит, жарища, сушь – и вдруг тучи набежали, гром загрохотал, град по крышам застучал. Про весну и осень что уж говорить: день и ночь сплошная карусель. Ветры дуют куда хотят, новый барометр через неделю выбрасывать можно, а на термометре столбик скачет, словно рвётся на свободу. Даже все гвозди здесь были магнитными бурями намагничены.

Конечно, ко всему в жизни привыкаешь. Вот и жители этой долины к своей верной непогоде притерпелись. Только им очень обидно было, что все вокруг их непогодниками прозвали. Очень уж на негодников похоже. И гости у них не задерживались. Местному человеку ещё ничего, а у заезжего уже через пару дней голова гудит и кости ноют. Нет, говорит гость, у вас, непогодников, трудно жить. И уезжает побыстрее.

Взяли непогодники, да и вызвали к себе специалистов из Международного центра непогоды. Чтобы те посмотрели, разобрались и посоветовали, как бы им жизнь улучшить.

Приехали к ним два научных работника. Один высокий, другой низенький.

– Скорее нам помогите, – говорят непогодники. – Очень надоело, что нас непогодниками зовут.

– Ну и что? – удивляется низенький. – Нас, кстати, точно так же прозвали: непогодниками. Мы не обижаемся. Ничего нет интереснее хорошей непогоды.

А высокий предупредил:

– Вы нас не торопите. Нам здесь пожить надо, всё изучить как следует.

Так и поселились научные непогодники у обычных непогодников. И прожили у них ровно год. Высокий всё сидел у компьютера, таблицы и графики составлял, а низенький бродил повсюду, хоть в грозу, хоть в снег, – словно с каждым ветерком подружиться хотел.

Через год высокий сказал:

– Вот теперь мы во всём разобрались. Необычное у вас место. В вашей долине циклоны друг с другом сцепляются и никак расцепиться не могут.

– Жалко даже такое замечательное место изменять, – добавил низенький. – Но если хотите от непогоды избавиться, вам нужно только путь для циклонов проложить, мы покажем где. Они своей дорогой будут пролетать и перестанут здесь задерживаться.

Обрадовались непогодники, взялись за работу. Раз-два – и открыли дорогу циклонам. Настали у них погожие деньки и совершенно курортная жизнь.

Правда, все вокруг по привычке так и звали их непогодниками. Зато теперь к ним приезжали такие толпы народа, что они не раз уже подумывали, не сделать ли снова всё, как было.

Этика: компас и полюс

Этическое чувство значительно для человека само по себе. Как бы мне ни объясняли его происхождение и смысл, главное для меня, что оно реально существует. Существует – и определяет тем самым некоторое внутреннее этическое поле, вроде магнитного поля между положительным и отрицательным полюсом. Вроде силы тяжести, заставляющей ощутить верх и низ.


Поправка для любителей точности: верх и низ мы ощущаем с помощью вестибулярного аппарата. Чувство этики и является нашим вестибулярным аппаратом в поле этического тяготения.


Религиозный опыт не может не затронуть это чувство. Он взаимодействует с ним, развивает его и дополняет своим смыслом. Религиозная традиция предлагает мне испытанные пути решения этических противоречий. Религиозная теория вплетает этику в свою модель мироустройства. Религиозная практика открывает простор для этического творчества.

Но разве не то же самое происходит и вне религиозного опыта?

Так же действуют и просто житейские традиции. Так же даёт свою трактовку этике обычная философия, не связанная с религией. И разве мало простора для этического творчества в любом обществе?…

Разница не сразу заметна, но разница есть.

Если я нахожу представление о верхе и низе, критерий добра и зла исключительно в себе самом, в своём этическом чувстве, то рано или поздно я приду к возможности управлять этими понятиями. К соблазну не столько ощущать верх и низ, сколько определять их для себя.

Если же для меня существует высшая реальность, этический "верх" уже не во мне. Он уходит в небо и перестаёт быть потолком, который можно переоборудовать по своему усмотрению. Тогда моё чувство воспринимает поле этического тяготения, но не претендует на то, чтобы заведовать им.


Это может показаться чисто субъективной позицией: мол, выбирай что больше нравится. Но ведь вестибулярный аппарат тоже, казалось бы, чисто индивидуален. Зато тяготение существует реально, "объективно". Точно так же этическое чувство действует не само по себе: здесь тоже существует своё реальное поле притяжения – к Высшему.


Второе существенное отличие – в том, что Высшее может стать для меня не только источником этических критериев, но также источником помощи по их воплощению в жизнь. Возможна помощь в различении добра и зла, помощь в выборе верного шага, помощь в практическом его осуществлении.

Попытки изолировать этическое чувство от религиозного опыта могут привести к пустоватому этическому релятивизму: мол, всё в мире относительно. Это естественное следствие этического САМОопределения. Оно не даёт человеку ничего, кроме растущей удовлетворённости собой.

Другой вариант – абсолютизация этического чувства, возведение его на пьедестал, на котором оно могло бы сойти за Высшее. Этим усердно занимается гуманизм, никак не уживающийся с религией: он изо всех сил старается построить на её месте своё маленькое "высшее" – рациональное, понятное и удобное.


Имеется в виду, разумеется, гуманизм как философское течение, а не просто благородная человечность.


Этический опыт – это прежде всего опыт ориентирующий. Пока у человека религиозный опыт мал, этическое чувство служит ему и само по себе. Оно помогает выбирать линию поведения в различных жизненных ситуациях. Но взаимодействие с чувством веры одухотворяет и усиливает этическое чувство. И мы начинаем понимать, что ориентирующая сила магнитной стрелки заключена не в ней самой, а в её способности показывать в сторону полюса.

Эстетика: помощь красоты

Мифология – это первоначальное суммирование религиозного опыта, о котором уже шла речь, – замешана не столько на логике, сколько на чувстве прекрасного. И если в том, что касается логики, эстафету у мифологии перенимает теологическая теория, то чувство прекрасного вовсе не собирается прощаться с мифологическим подходом. Оно неутомимо облекает новые человеческие переживания в прежние или в новые образы, которые со временем обретают достоинство самостоятельной реальности. Мифологический образ, как и всякое достижение искусства, становится важной общностью для людей, соединяя их значительно сильнее, чем индивидуальные переживания.


Внерелигиозную мифологию мы здесь не затрагиваем. Да и может ли мифология быть полностью внерелигиозной?…


Чувство прекрасного оказывается весьма органичным для восприятия переживаний, связанных с высшей реальностью. Эмоции этого чувства настолько близки эмоциям чувства веры, что иногда невозможно отделить их друг от друга. Поэтому религия зачастую так тесно переплетена с искусством.

Поэзия религиозных текстов, пение и музыка, архитектура храмов, символика иконописи… Расходящиеся от религиозного искусства волны искусства общечеловеческого… Озарения веры, приводящие художника или поэта к подлинно религиозному творчеству… Образ – это крылья мысли, и образное восприятие помогает человеку ощутить высшую реальность лучше и точнее, чем рациональные рассуждения о ней.

Искусство усиливает всякое личное переживание, ставшее импульсом к творчеству. Оно позволяет зафиксировать его, сделать предметом общего переживания и общего осмысления. Для религиозного переживания такая возможность ничуть не менее важна, чем для любого другого. Может быть, даже больше.


Возможно даже, что эстетическое чувство возникло не параллельно с религиозным, а отпочковалось от него. И для них естественно снова стремиться к соединению.


Но чувство прекрасного, само по себе или усиленное искусством, занято и ещё одним видом творчества. Оно помогает человеку создавать и развивать собственную мифологию, осваивать свой мистический мир, строить свой внутренний храм, настраивать чувство веры.


То есть утверждать своё представление о Высшем, своё отношение к нему.


Под мифологией иногда понимают изучение вымысла. Мне бы хотелось использовать это слово ближе к его исходному значению (от греческого mythos: слово, сказание, предание) – как собрание образов, как особый мир представлений о том, что важно для нас и вместе с тем углублено в тайну. Если говорить в этом смысле, общество и человек пользуются многими разными мифологиями одновременно. Есть своя мифология у науки, своя мифология у всякой национальной жизни, своя мифология у каждой семьи, у каждого творческого человека, да и у самого обычного тоже. Религиозная мифология охватывает лишь свою сторону жизни. Но искусство и чувство прекрасного взаимодействуют с нею особенно чутко, создают и воссоздают её снова и снова.

Впрочем, переживания, свойственные чувству прекрасного, гораздо шире, чем искусство даже в самом широком понимании. Настолько же шире их взаимодействие с чувством веры.

Лес, горы, море, степь, тундра, пустыня могут породить в нас ощущения, близкие к религиозным, или совпасть с ними, побуждая душу отзываться внешней красоте и величию природы. Угадывая в ней присутствие другой Природы, насыщающей земную жизнь глубинной красотой и величием.

Прекрасное и религиозное сближаются для нас и в мире человеческих отношений, и в мире мысли, и, наверное, во всех прочих сферах духовной жизни. Если же такого сближения не происходит, это говорит скорее о том, что нам просто не всегда хватает остроты восприятия.


Здесь имеется в виду религиозное прежде всего как личное отношение к Высшему. Это не всё, но разве этого мало?


Сказка про ледяное чудо

На самой обычной городской окраине жил самый обычный мальчик. Звали его Айс. Больше всего на свете он любил строить дворцы и замки. Летом он строил их из земли, камней, веток, а лучше всего они получались из песка на берегу речного залива, до которого было всего-то десять минут быстрым бегом.

Зимой Айс строил замки из снега. Они получались у него очень красивыми, но стоило ему уйти домой, как на эту красоту налетали другие мальчишки и бомбили её снежками, пока замок не превращался в бесформенную груду снега.

Однажды в конце зимы Айс отправился на залив рано утром, чтобы было побольше времени и поменьше гуляющего народа.

Действительно, в это время там сидели только рыболовы у прорубей, но они были такие неподвижные и нелюбопытные, что ничему не мешали. Зато в самой глубине залива, где рыбаков уже не было и где Айс любил сооружать свои замки, кто-то уже занимался этим замечательным делом.

О, это был настоящий мастер! Айс даже не огорчился, что его место занято. Высокий, быстрый, с чёрной бородкой, но совсем ещё молодой, мастер одним взмахом руки поднимал вихри снега, и они послушно ложились туда, куда ему было нужно. На глазах поднимались высокие стены и замысловатые башенки.

– А, вот и ты! – покосился мастер в сторону Айса. – Давай помогай, а то скоро солнце здесь будет.

И не успел Айс задуматься, почему мастер так к нему обратился, как уже они вместе трудились над снежным дворцом. Сколько он ни занимался этим раньше, но такого шедевра и вообразить не мог.

Только они закончили и отступили подальше, чтобы полюбоваться сделанным, как солнце вынырнуло из-за прибрежных деревьев и брызнуло золотистым светом на дворец. И вдруг дворец под его лучами за несколько мгновений стал из снежного ледяным – прозрачным и сверкающим.

– Хотел бы жить в таком дворце? – спросил мастер Айса.

Айс подумал – и молча кивнул.

– Тогда постарайся стать таким же прозрачным, – шепнул мастер на ухо Айсу.

И исчез.

А ледяное чудо, перед которым стоял Айс, становилось всё прозрачнее, пока совсем не растворилось в воздухе и в солнечном свете.

Вот и вся сказка.

Ведь Айс остался жить в самом обычном мире. Только никак не мог позабыть ледяное чудо. И когда ему приходилось выбирать что сделать да как поступить, он всегда подумывал: а годится ли это для прозрачной жизни.

Время от времени ему снился мастер. Иногда он огорчённо покачивал головой, и Айс сразу понимал, что же он сделал не так. А иногда мастер весело кивал Айсу: "Молодец, неплохо у тебя получается".

И надо сказать, Айсу в конце концов удалось оказаться в чудесном дворце. Но об этом вы могли бы услышать, наверное, только от него самого.

Общество: обособление и объединение

Общество, наверное, всегда в той или иной степени религиозно. Те или иные верования (мистические или рациональные) соединяют людей вместе. Иногда такое соединение служит лишь фоном практической жизни, иногда оказывается сильнее многих других связей между людьми. Если нет религиозности как отношения к высшей реальности, её заменяют другие, псевдорелигиозные отношения, играющие похожую социальную роль.

Сложность в том, что религиозность общества неоднородна. Отдельные люди и отдельные сообщества в обществе имеют свои верования, свои традиции, свою религиозную практику. Единое чувство веры сближает одних людей друг с другом – и в то же время обособляет их среди других людей. Здесь берут начало религиозная корпоративность и вытекающее из неё корпоративное противоборство.

Любое объединение людей, религиозное в частности, обычно развивается по известной схеме. Рост объединения приводит к созданию доверенного руководства; руководство обеспечивает доверенные ему корпоративные интересы объединения; оно борется с еретическими расколами изнутри и вступает в политические отношения с другими объединениями. В этом отношении религиозные организации мало чем отличаются от прочих ассоциаций и корпораций. Каждая из них является неким социальным существом, с которым приходится иметь дело человеку как существу индивидуальному.


У меня есть небольшая работа о "копсах" – корпоративных псевдосуществах. Она не затрагивает религиозную тему, но во многом приложима к религиозным корпорациям. Впрочем, о церкви как корпорации мы поговорим ниже и в этой книге.


Однако религиозное объединение затрагивает не просто экономические или житейские интересы, а самые глубинные пласты мировосприятия. Поэтому у него в обществе своя особая роль – иногда очень скромная, иногда определяющая государственную политику, но всегда уходящая корнями во внутреннюю ориентацию людей, соединённых общими переживаниями.

Конечно, всякое крупное религиозное объединение обрастает и прорастает всевозможными чисто политическими образованиями, играющими в свои игры, которые зачастую имеют мало общего с чувством веры и восприятием высшей реальности. Но в том-то и дело, что политика стремится к использованию реальных сил, действующих в обществе, стараясь направить их нужным для себя образом. Человеку, не занятому этими играми, приходится быть осторожным. Ему необходимо отделить ориентацию, которую ему задают чувство веры и религиозная культура окружения, от той дорожки, которую вымостили для него политики, подталкивающие социальную жизнь в нужном для себя направлении.

Политики – и "внешние" относительно религиозного объединения, и "внутренние", воплощающие корпоративные интересы самого объединения, – используют религиозные чувства так же, как чувства национальные, патриотические. Но роль национальных чувств для политики достаточно естественна: ведь политика и возникла как механизм ведения национальных интересов. Другое дело – религиозные чувства. Сами по себе они внеполитичны, ведь они обращены к той реальности, которая, к счастью, недостижима для политики. Но поддержание религиозных традиций, осуществление религиозной практики, воплощение в жизнь религиозных идеалов – для всего этого нужна определённая свобода на житейском уровне. А свобода эта во многом зависит от политики.

Чем свободнее страна, тем меньше политика затрагивает религиозную сферу. То же самое можно сказать и о человеке: чем свободнее он внутренне, тем меньше социальные отношения воздействуют на его чувство веры. Но если чувство веры в нём развито, то оно не может не влиять на его социальное чувство.


Такие лихие формулировки, конечно, слишком упрощают реальность. Психолог-атеист мог бы настаивать на прямо противоположном подходе. Что ж, вот один из случаев для читателя обдумать эту тему самостоятельно.


Личность: пути спасения

Великие храмы тянутся к небу и поражают своей красотой входящего. Пышные или трогательные церемонии наполняют сердца волнением. Грандиозные книги полны мудрейших размышлений о высшей реальности. Но главные события религиозной жизни всё-таки разворачиваются в человеческой душе.


А чудеса? А другие события религиозных преданий? Для подавляющего большинства верующих людей, не оказавшихся их свидетелями, эти события совершаются в их душе. И это немало!


Какие ориентиры помогает найти человеку чувство веры? К чему оно его зовёт, от чего удерживает? Или даже спасает?…

Наверное, первое, от чего спасает человека вера, – это от легкомыслия. От незадумчивости, от неприметчивости, от нечувствительности к чужому страданию (своё-то чувствуется само по себе). Первое, к чему располагает человека вера, – это к поиску жизненного пути. Не к поиску денег или карьеры, к чему располагает слишком многое другое, но к духовному самоопределению.

Вера спасает не столько от страдания, сколько от неверного восприятия страдания. Не спасает от смерти, но спасает от страха смерти. Не спасает от заблуждений, но спасает от равнодушия к истине.

Деятельность чувства веры в человеке прежде всего возбуждает у него стремление к верной ориентации. К переходу от ложных ориентиров, ложных представлений о жизни – к истинным. Именно этот внутренний импульс лежит в основе религии, какими бы дополнительными побуждениями она ни обрастала. Чувство веры ищет ориентиры среди людей и традиций, в практике и в теории – всюду, где признаётся существование высшей реальности и наша связь с ней.


Чувству веры очень важно: как же устроена жизнь на самом деле. Но это не мешает ему признавать и уважать тайну.


С поиском верных представлений о жизни для верующего человека неразрывно связан и поиск верных представлений о смерти. Ведь именно в восприятии смерти религиозное сознание особенно расходится с тем сознанием, для которого не существует реальности, стоящей над жизнью и смертью. Это проблема не только страха смерти. Это проблема всей ориентации сознания, всего строя чувств, всей практической жизни, её житейских и мировоззренческих ценностей.

То силовое поле, которое создают наши представления о жизни и смерти, постепенно приводит к преобразованию самой нашей личности. Это уже не частное дело чувства веры, отстаивающего себя среди многих других чувств: вера становится камертоном, определяющим внутреннюю тональность бытия. Начиная догадываться о том, какова на самом деле жизнь и что на самом деле представляет собой смерть, человек начинает догадываться и о том, каким быть ему самому. А чувство веры подсказывает ему, что существуют не только догадки, но и отгадки.

Сказка про дом на перекрёстке

Один человек по имени Шемун всю жизнь странствовал по свету.

Характер у него был неплохой. Куда ни придёт, где ни остановится, со всеми уживётся, с кем-то и сдружится, кому-то чем-то поможет, а потом всё-таки соберётся – и дальше пойдёт. Такая вот натура у него была: что-то он хотел найти, да и сам не знал что.

Странствовал Шемун, странствовал и пришёл однажды к удивительному перекрёстку. Много дорог здесь пересекалось, и прямо посреди перекрёстка стоял дом. Уютный, нарядный – и дверь приоткрыта!

Дом Шемуну понравился. Да и многим, он, наверное, нравился: на всех дорогах и дорожках, которые к нему сходились, следы только к дому вели, а из дома следов вовсе не было.

"Ну и компания там, должно быть, собралась! – подумал Шемун. – Зайду-ка и я в этот дом на перекрёстке".

Зашёл в дом: что такое? Никого нет. Ни одного человека.

Внутри дом тоже оказался красивым и уютным. "Прямо жить бы здесь и жить, – подумал Шемун. – Нельзя же всё время путешествовать."

Смотрит: стол накрыт, кровать постелена. Подождал Шемун, не придёт ли кто, но никого не было. Поел он и спать лёг.

Проснулся Шемун рано утром. Солнышко светит, птички поют. Вышел он на крыльцо, осматривается. Пригляделся внимательнее – что такое! На всех дорогах и дорожках, которые к дому сходятся, все следы от него ведут, а к дому следов как не бывало.

Шемун спустился с крыльца, осмотрел одну дорогу, другую… Вот и – его собственные следы. Только не на той дороге, по которой он вчера пришёл, а на другой, и тоже от дома ведут.

"Ну что ж, – подумал Шемун, – значит надо дальше отправляться. Тоже верно: на перекрёстке только передохнуть можно, новых сил набраться."

И пошёл по своим собственным следам. Интересно ведь, куда они приведут…

Практические замечания

о (Традиция: наблюдение и погружение) Познавательное отношение к религиозной традиции похоже всего лишь на туристическую экскурсию к местной достопримечательности. Только тогда, когда мы принимаем традицию в свою жизнь, а она принимает нас в свою, только тогда мы начинаем раскрывать её значение для себя. Поэтому не будем увлекаться суждениями о многочисленных конкретных традициях. Будем искать ту традицию, которая ближе всего нам самим.

о (Практика: для себя, для других и ещё для Кого-то) В основе религиозной жизни лежат внутренние переживания, но они постоянно выводят человека в практические области. По религиозной практике можно составить более глубокое представление о религии, чем по её теоретическим концепциям. Религия – это скорее спецовка, чем праздничный наряд. Об этом полезно помнить, когда пытаешься понять, имеешь ли ты дело с подлинно религиозным человеком. Об этом необходимо помнить, когда сам входишь в религиозную жизнь.

о (Теория: оправдание и утверждение) В отличие от научных теорий, постепенно выводящих человека к тем или иным прагматичным результатам, религиозная теория в большей степени является кристаллизацией практических духовных постижений, чем их источником. Теология и религиозная философия послужат нам скорее для укрепления чувства веры, нежели для его формирования на пустом месте. Но для логического мышления их работа особенно ценна: она служит для увязывания различных внутренних ориентиров друг с другом.

о (Этика: компас и полюс) Этическое чувство до поры до времени может служить нам само по себе. Чувство веры взаимодействует с ним и одухотворяет его, выводя представление об этическом магнитном полюсе за пределы индивидуальности. Если этого не происходит, стоит быть настороже. С одной стороны нам грозит этический релятивизм, с другой – чрезмерное возвеличивание этического чувства. Хотим ли мы сами придавать направление стрелке компаса?… Хотим ли сделать сам компас целью своих стремлений?…

о (Эстетика: помощь красоты) Чувство прекрасного во многом резонирует с религиозными переживаниями, и мы должны знать о его возможностях. Мифологические образы (общие или индивидуальные) обычно содержат в себе насыщенный внутренний опыт – религиозный или близкий к религиозному. Эстетические импульсы, порождённые искусством или природой, могут стать для нас приметами пути, ведущего к Высшему. Требуется лишь наше внимание и уважение, чтобы не пропустить эти приметы, чтобы уловить их смысл.

о (Общество: обособление и объединение) И с точки зрения понимания окружающих, и с точки зрения собственной ориентации, нам необходимо овладевать искусством различения социальных проявлений религиозности и религиоподобных проявлений социальности. Опираясь на внеполитичность чувства веры, религиозный человек может участвовать и в политической жизни. Но когда политика норовит путём идеологического внушения участвовать в нашей внутренней жизни, приходится держать оборону.

о (Личность: пути спасения) Не будем торопиться с рыночным подходом: а что нам даст религия в обмен на наши усилия по её освоению? Сколь бы ни было мало в нас чувство веры, оно может понемногу вывести нас из разнообразных лабиринтов, тупиков и ловушек, которыми испещрена жизнь, отгороженная от представлений о Высшем. Главное его достоинство – в этой спасительной путеводной способности. На это и будем поначалу опираться. А дальше, наверное, мы увидим всё то, на что хватит нашего зрения.

Глава 3. Пред-верие Атеизм и неверие

Атеизм – это решительное отрицание достоверности религиозного опыта. Своей сосредоточенностью на этом отрицании от отличается от простого неверия. Ведь если у меня нет чувства веры, нет собственных переживаний такого рода, это ещё не значит, что я не могу допустить искренность этого чувства и достоверность этого опыта у других людей. Но атеизм – не может.

Неверие лишь честно признаёт: у меня нет того, чего у меня нет. Неверие лишь говорит об отсутствии религиозных ориентиров. Атеизм боится самой мысли о том, что отрицаемое им высшее измерение жизни может на самом деле существовать, что оно может оказаться не плачевным человеческим заблуждением, а живой реальностью. Своё усердное отрицание атеизм превращает в своеобразный ориентир и придаёт ему особое значение.


Интересно, что в такой стране древней духовной культуры, как Индия, атеизм и материализм в чистом виде издавна считались своего рода философским невежеством. Опровержение "локаяты" (индийского материализма) являлось одним из обыденных упражнений для учеников начальной ступени философского развития. Собственно, тезисы этого учения и вытекающего из него учения "чарваки", провозглашавшего добро и зло иллюзиями воображения, а наслаждение единственной целью человеческого бытия, и дошли до нас только в поучительных упоминаниях о них.


Впрочем, пренебрежительно относиться к атеизму никак нельзя, особенно в России, где его десятилетиями культивировали самым интенсивным образом на государственном уровне, подвергая организованной пропагандистской обработке всё население страны. Недооценивать это явление (мол, атеизм – просто глупость, и нечего о нём говорить) было бы наивно.

Атеизм – это одно из суровых искушений молодости и отчаяния. Нужно знать его повадки, чтобы уметь находить выходы из тупиков, в которые он заводит человека.

Хочет атеизм того или не хочет, но он всё-таки вынужден иметь дело прежде всего именно с религиозным опытом. Точкой отсчёта для безбожия всё-таки остаётся Бог. Доказывая несостоятельность представлений о Высшем, атеизм не может за счёт этого обрести самостоятельное ориентирующее значение. Нельзя ведь ориентироваться на то, чего нету.

Поэтому человек, действительно пытающийся удовлетворить потребность во внутреннем ориентировании с помощью атеизма, вынужден постоянно поддерживать в себе состояние воинственного противоборства: ведь ориентирами для него могут быть только чужие представления о Высшем. И если фанатизм, защищающий свою веру, ещё можно уважать за самобытность, то фанатизм, защищающий отсутствие веры и требующий, чтобы все вокруг отказались от своего религиозного опыта, удивителен и страшен.

Однако люди, проходящие через атеистические воззрения активно и искренне, более способны к их преодолению, чем те, кто привычно прозябает в вялотекущей атеистической философичности, навеянной со стороны. Как говорится в Апокалипсисе: "О, если бы ты был холоден или горяч!…"

Наиболее устойчив именно пассивный житейский атеизм людей с ослабленной волей к поиску истины. Он позволяет уживаться в душе самым разным суевериям, как бы углубляя ими обыденную жизнь и заменяя духовную глубину бытия. А главное – позволяет свободно действовать силам, которые заботливо раздувают время от времени его тлеющие угли.


Дело облегчается тем, что атеизм так же не признаёт тёмные силы (что им на пользу), как и светлые (что нам во вред).


Атеизм обычно не может полностью истребить чувство веры даже в собственной душе. Но он всегда подавляет или искажает это чувство – иногда до неузнаваемости. Впрочем, это особая тема, скорее социально-психологическая, чем мировоззренческая.


Иногда, впрочем, даже искажённое чувство веры выглядит очень симпатично. Ведь в нём вполне может сохраниться некий положительный заряд.


Многое для человека решается тем, как его атеистические взгляды отражаются на поведении. Если атеизм означает лишь отказ от умствований на сложную тему, а душа расположена к добру и проявляет это в реальных жизненных ситуациях, значит здесь действуют на самом деле другие, внеатеистические способы ориентирования.

Что может сказать человек, проходящий через атеизм, с точки зрения здравого смысла? Только одно: пока у меня нет религиозного опыта, поэтому и у других он кажется мне не очень достоверным. На этом рациональные возможности атеизма заканчиваются.


Зато сколько эмоциональных и декларативных возможностей! Сколько возможностей проявить заботу о чужом мировоззрении!…


По-настоящему атеистическая позиция становится опасна для человека, когда он превращают её в главное средство ориентации. Точнее, в средство дезориентации, в средство борьбы с ориентирами других чувств, по-своему свидетельствующих о существовании высшего начала жизни. "Если Бога нет, то всё дозволено", – эта максима подталкивает человека к падению во внутреннюю пропасть, спастись из которой самому очень трудно.

Легче всего атеизм становится средством ориентации тогда, когда его культивируют в общепринятой системе знаний. Принимая эту систему, мы признаём атеизм важным аспектом и общего, и своего индивидуального мировоззрения, привыкая трактовать религиозный опыт как некую психическую патологию. Но реальной помощи от атеизма ждать не приходится. Ведь суть его не столько в постижении определённых фактов человеческого опыта, сколько в решительном отвержении тех идей, которые его не устраивают. Неверие, как и вера, – это факты личной жизни. Атеизм – это лабиринт отрицания. Лучшее, на что мы можем надеяться, идя его путями, – это выбраться из него.

Знание и его диапазоны

Под знанием человек понимает самые разные вещи. Это естественно. Каждое сильное чувство в человеческой душе обладает своим знанием, которому оно доверяет, на которое опирается.


Чувство любви, например, пронизано обострённым знанием любимого человека. Чувство социальности побуждает интересоваться политикой. Чувству веры важны возможности связи с Высшим.


Наиболее привычным является понятие логического знания, то есть знания, которым оперирует чувство логики. К чисто логическому знанию можно было бы отнести и любое знание фактов (просто фактов), с которыми человек встретился в своей жизни. Но факты становятся настоящим знанием только при возникновении некоторых связей между ними, а связи эти устанавливает вовсе не только логика.

Факт, не связанный ни с каким другим фактом (если такое бывает), – это просто механическая запись в памяти, подобно записи на магнитной ленте. Только когда он становится созвучен определённому знанию, он приобретает для нас внутреннее значение.

Знание, связанное с тем или иным из наших чувств, всегда имеет свой особый диапазон, определённый характером этого чувства. Это относится и к фактам, которыми интересуются чувство, и природой тех связей между фактами, которые оно способно обнаружить. Каждое чувство проявляет себя в своём круге знания.

Если разоблачать знания одного круга, противопоставляя им знания другого круга, можно добиться изрядного риторического эффекта, но сильное чувство всё равно останется при своём. Ведь знание другого круга просто не относится к области его интересов.


Тем не менее такое разоблачение – самый распространённый демагогический приём. Для решения этических проблем привлечь чувство патриотизма. Чувство вины клеймить с позиций логики. И тому подобное.


Привлечение опыта одного из чувств на помощь другому выглядит совсем иначе. Не для оправдания одного чувства другим, не для разоблачения, а для освоения общего круга знания. Это помогает доискиваться до единой основы и подниматься к новому уровню восприятия.

Сведение воедино знаний разных диапазонов возможно только на уровне разума в том высоком понимании этого слова, о котором говорилось раньше. Нелепо было бы пытаться установить "механику" такого соединения знаний. Это явление не механическое, а органичное и достаточно таинственное для человека. Наша задача – обратить внимание на то, что мешает этой работе и что ей содействует.

Прежде всего нет смысла искусственно проецировать знания разной природы друг на друга. Каждый круг знания заслуживает нашего внимания сам по себе. И только найденное в них общее может соединить их.


Этим занято всякое творчество, концентрирующее переживания в единый импульс, возбуждающий душу.


Хотя диапазон каждого круга знания отграничен по своей природе от остальных, но ничем не ограничен тот путь, которым мы можем идти вверх, даже оставаясь внутри этого круга. И там, на более высоких уровнях, знаниям разного происхождения сблизиться гораздо легче.

Но на любом уровне важно: чего мы добиваемся? Стремимся ли мы овладеть искусством соединения разнородных фактов нашей жизни в единую картину? Или, напротив, цепляемся за то, чем особенно дорожим, отодвигая в сторону всё остальное? И это тоже может быть плодотворно – если то, за что мы цепляемся, несёт нас вверх. Но если оно лишь держит нас на привязи, то перед овладением искусством соединения нам может понадобиться искусство отсоединения.

Сказка про подземщика

Гулял мальчик по имени Бобка в сквере недалеко от дома. Сквер был большой, но Бобка знал в нём каждый уголок: больше гулять-то негде было. Вот он и отправился в одно место, не каждому известное: там за деревьями рабочие копали яму, чтобы проложить трубы. В воскресенье рабочих не было, а значит можно слазить в яму.

Подошёл Бобка к яме, смотрит: рядом с ней четыре колеса из земли торчат. Сначала Бобка подумал, что это, как обычно, старые покрышки вкопали, чтобы малыши по ним лазали. Да только кто же будет рядом с такой ямищей развлечение для малышей устраивать? А самое главное – колёса ведь крутятся!

Смотрит Бобка, не понимает в чём дело. Вдруг из ямы голос доносится, на помощь зовёт. Спрыгнул Бобка в яму, а там земля со стенки осыпалась и видно человека, который сидит в автомобиле, как ни в чём не бывало. Только автомобиль в земле и вверх колёсами (они как раз из земли и торчат). И человек сидит вниз головой, хотя и не падает: ремнями привязан.

Заметил шофёр Бобку, приоткрыл окно и говорит:

– Помоги, паренёк, пожалуйста. Ехал, ехал, а тут яма. Затормозил слишком резко, вот колёса в воздух и провалились. Засыпь их землёй, а?…

Бобка был очень отзывчивым парнем. Выбрался из ямы, нашёл дощечку подходящую и навалил на колёса целую кучу свежевыкопанной земли, которой тут много было.

Спустился к подземщику, кивает:

– Можно ехать!

Обрадовался подземщик и предложил Бобке:

– Хочешь, покатаю немного? Подземье наше покажу. Потом обратно привезу.

Знал Бобка, что нельзя к незнакомым в машину садиться, а то увезут невесть куда, высадят там, добирайся потом обратно, как хочешь. Но это же обычное правило, а тут всё вверх ногами. Да и когда ещё такой случай будет!

Короче говоря, раз – и в машину. Ремни застегнул, чтобы вниз головой удерживаться, и поехали.

Правда, долго ему вниз головой ехать не пришлось. В Подземье ведь машины и вправо-влево, и вверх-вниз разворачиваются, как хотят. Так что скоро они уже нормально ехали. Автомобиль так устроен был, что перед ним земля разрыхлялась, а сзади снова уплотнялась. Но потом они из земляного окружения выбрались, поехали по пещерам всяким огромным, по коридорам каменным: подземным улицам. Но дома вдоль улиц всё-таки вверх ногами стояли.

– У нас в Подземье хорошо, – рассказывает подземщик. – Непогоды не бывает. Езди куда хочешь: автомобиль у тебя и самолётом одновременно служит. И всё такое твёрдое, надёжное…

– Так ведь у вас неба нет, – говорит Бобка.

– Как это нет? – удивляется подземщик. – У нас небо лучше вашего, я в газете про это читал: в сто раз лучше. Сейчас сам увидишь.

Нажал подземщик педаль – и машина помчались, как бешеная.

– У нас тут самые лучшие условия жизни, – рассказывал по дороге подземщик. – Никаких тебе ветров да туманов. А уж небо наше – обалдеешь!

Остановились они в просторном подземелье, к которому со всех сторон сходились широкие туннели. Пол сверкал и переливался в свете невидимых ламп. Тут и там радужными вспышками сверкали алмазы диковинной величины.

– Ну, видишь? – подземщик присел и погладил небо рукой. – Красота! У нас в газетах пишут, что вы там до своих звёзд даже дотронуться не можете. – Он похлопал рукой по гигантскому алмазу. – Неужели так и живёте, не дотрагиваясь?

– Так и живём, – растерянно подтвердил Бобка. – Только я всё равно обратно хочу.

– Ну да, – кивнул подземщик. – Так у нас в газетах и пишут, что вы там настоящую красоту понять не можете. Ладно, поехали.

Быстро-быстро домчались они обратно. Подземщик аккуратно подрулил к стенке ямы, так что колёса на этот раз в воздух не провалились.

– Может, и вы у нас погостите? – спросил Бобка, выбираясь из машины. – У нас вон солнышко светит.

– Ну, уж нет. От солнца очень вредные излучения. Это давно доказано, сам в газете читал. Хорошо, что ты колёса засыпал, а то пришлось бы мне самому вылезать, облучаться. Так что за помощь спасибо, а теперь мне пора.

И не успел Бобка сказать "до свидания", как подземщик умчался вглубь, а стенка ямы стала почти такой же ровной, как прежде.

"Сказать кому – не поверят", – подумал Бобка. И решил никому не рассказывать. Но если видел где торчащие из земли колёса, всегда приглядывался: не крутятся ли, не буксуют ли в нашем мире?…

Стремление вверх

Опыт человечества показывает нам, что человеческая душа, сосредоточившись даже на одном сильном чувстве, способна достичь очень высокого внутреннего развития. Главное условие для этого – чтобы чувство не замыкало в себе, а позволило соприкоснуться с той реальностью, которая способна наполнить светом всю нашу жизнь.

Каждое большое чувство может указать нам путь преображения нашей внутренней природы. В разные эпохи и у разных народов возникали учения, культы или просто традиции, возвеличивающие то или иное из человеческих чувств: чувство родства или чувство долга, социальное чувство или чувство логики, чувство любви или этическое чувство… В основе каждого из них, несомненно, лежал реальный духовный опыт. Духовный опыт, озаривший когда-то душу основоположника учения, или духовный опыт, накопленный по крупицам, – и по крупицам пополняемый всё время, иначе жизнеспособность его выдыхается.

Но по-настоящему мощными и устойчивыми источниками возможностей духовного развития становились лишь те учения, в основе которых лежало чувство веры.


Социальные учения привязаны скорее к истории общества, чем к человеку. Логический язык науки мало помогает в духовной ориентации. Религиозные учения по своим внешним проявлениям могут быть связаны с национальной историей, с политикой, с суеверием. Но их внутреннее ядро обычно сосредотачивает духовный опыт, способствующий восприятию Высшего.


Особенность чувства веры в том и заключается, что для него главным ориентиром являются представления о Высшем. Те прорывы вверх, которые происходят с помощью другого чувства, – это каждый раз результат движения личности по своей неповторимой траектории. Это движение происходит не только благодаря сильному чувству, благодаря таланту его раскрытия в нужном направлении, но и вопреки другим чувствам, требующим своего. Всякое ли чувство может выдержать соперничество с другими, не растеряв при этом своей подъёмной силы?

Конечно, и чувство веры может столкнуться с интересами других чувств, но оно больше остальных способно к самостоятельной духовной ориентации, способно задавать тон всей душе. Ведь оно руководствуется самым значительным из возможных ориентиров. Именно поэтому чувство веры способно придать нашей душе цельный характер. Именно поэтому оно соединяет людей в церковь.


Это особая соединённость – чувств или людей – за счёт стремления вверх. При направленности вниз происходит, наоборот, разъединение.


Те, для кого важны социальные эффекты, – правители и политики – давно приметили способность чувства веры объединять людей в общих устремлениях. В этом смысле чувство веры само становится ориентиром: многим искусственным социальным конструкциям их создатели стараются придать религиозные качества.

Для обычного человека важны другие проблемы. Существует ли в моей собственной душе чувство веры? Если нет, то может ли оно возникнуть? Если да, то каким будет путь его развития? И путь моего развития вместе с ним?…

Зарождение веры

С самого начала нашей жизни нам знакомы ощущения, переживания и представления, связанные с чем-то, что является высшим по отношению к нам. По мере освоения мира, по мере того, как мы овладеваем теми или иными средствами ориентации в нём, спектр этих переживаний изменяется.

В детстве, например, нам казался высшим мир взрослых. Но вот мы его освоили, включили в своё миропонимание, наконец вступили в него – и он выпал из представлений о высшем. То же происходит и со многими другими начальными представлениями о жизни.


Вспоминаю, например, свой первый самолётный рейс. Облака, на которые до сих пор я всегда смотрел, задрав голову, символ недоступного неба, оказались лишь слоем белого тумана, мешающим разглядывать землю с высоты.


Но существуют переживания, которые не подвластны подобной метаморфозе. Являются ли они для нас редкими или частыми, стремимся мы к ним или удивляемся их приходу, они всё равно навсегда остаются для нас свидетельствами о чём-то важном, превосходящем обыденное существование.

Любое из наших чувств может встретиться вдруг с таким свидетельством. С невероятной красотой цветка, с голосом совести, с представлением о социальной справедливости, с осознанием своей жизненной задачи, со многими пронзительными ощущениями.

Некоторые переживания такого рода не связаны с каким-либо определённым чувством. Они просто шепчут нам: "Это есть, вот ты коснулся этого…" Внешняя канва таких переживаний может быть почти произвольной, но их сущность мало связана с нею. Полная достоверность является их неотъемлемым свойством. Поэтому они становятся для нас совершенно особым жизненным опытом, который может быть лишён нашего внимания, отодвинут в сторону, но вряд ли может оказаться напрочь забытым.

Постепенно мы начинаем ощущать смысл и взаимосвязь подобных ощущений друг с другом и с нашей жизнью. Душа наша обретает способность осваивать эти переживания как элементы единой картины. Здесь и начинается чувство веры – то чувство, которое создаёт и укрепляет нашу личную связь с Высшим.


В этой "личной связи с Высшим" не стоит усматривать что-то престижное. Просто факт внутренней жизни.


Здесь не идёт речь о тех ярких явлениях, символом которых служит превращение Савла в Павла, – когда Высшее само устанавливает связь с человеком. Тогда о чувстве веры уже трудно говорить как об одном из чувств: оно просто наполняет всё сознание человека.

Мы говорим пока о возможности естественного зарождения чувства веры, о его возникновении в процессе повседневного становления души. Возможность эта всегда существует – она складывается из тех неприметных снаружи чудес, которые неожиданно сверкают в прибое наших внутренних событий. Но множество разнообразных обстоятельств жизни отделяет проявления этой возможности от её осуществления, от того, что можно уже назвать чувством веры.


Между неверием и верой простирается та неопределённая область ПРЕД-ВЕРИЯ, которой посвящена эта глава.


Первое среди обстоятельств – это то, каким способностями располагает сама человеческая душа. Хватает ли мне чуткости, чтобы заметить важные для меня вещи? Хватает ли внимания, чтобы связать их друг с другом? Хватает ли мужества встретиться с непривычным, не отогнать его испуганно от себя? Хватает ли внутренней силы на переживание тайны?

Многое зависит от остальных наших чувств. Примут ли они зарождающееся чувство в свой круг или вступят в противоборство с ним? Или с каждым из чувств будут разные отношения? Какие?

Есть ещё и внешние обстоятельства. Культура, в которой мы живём, традиции окружения. Общество, семья, родители, педагоги. Те способы ориентирования, которые предлагают нам помощь в лабиринтах внешнего и внутреннего мира.


Условное и неполное перечисление. Всего лишь затравка для собственных размышлений читателя. Ведь у каждого свой перечень своих обстоятельств.


Предпосылок к зарождению чувства веры у человека много. Много и препон. Как для всякого живого существа, дальнейшую судьбу этого чувства, возможность его выживания и развития определяет такое разнообразие внешних и внутренних факторов, что предсказать её трудно. Начиная с нашего собственного отношения к этому чувству, с наших попыток осознать его и понять, куда оно нас ведёт.

Сказка о спасительном присловье

Играли как-то Ваня, Аня и Саня на большом стогу сена. Каждый устроил себе в сене большое уютное гнездо. Потом Аня и Саня стали спуск со стога накатывать, а Ваня лежит в своём гнезде и облаками любуется.

И вдруг почувствовал Ваня, что жизнь как-то необыкновенно устроена. Всё такое обычное: сено, небо, облака. Вроде нет ничего особенного, а что-то всё-таки есть. Так ему эта мысль понравилась, что он даже вслух выговорил:

– Вроде нет ничего, а что-то всё-таки есть.

Тут над ним воздух маревом задрожал и почудилось Ване, что кто-то ему то ли сказал, то ли пропел, то ли просто выдохнул: "Не забудь про это. Для тебя в этом волшебная сила будет".

Удивился Ваня, сел, огляделся: нет никого. Ну, конечно, показалось.

Почесал он в затылке и снова произнёс:

– Вроде нет ничего, а что-то всё-таки есть.

А потом пустился с Аней и Саней спуск накатывать. Но с тех пор у него такое любимое присловье осталось.


Долго ли, коротко ли, подрос Ваня. Но всё-таки взрослым ещё не был, когда его на тёмной улице трое парней окружили и говорят:

– Ох, и отлупим мы тебя сейчас, если у тебя ничего для нас не найдётся.

Ваня сначала их испугался, а потом ему почему-то совсем не страшно стало. Усмехнулся он и говорит:

– Вроде нет ничего, а что-то всё-таки есть.

Раздвинул парней и пошёл себе дальше. А те так и застыли на месте от удивления.


Много у него таких удивительных случаев было. Иногда совсем забавно получалось – например, когда ему бабка-торговка большую банку мёда принесла. Только в банке вовсе не мёд был, а патока, сверху прикрытая мёдом. Ваня в мёде не очень-то разбирался, и стоила банка дорого, но ему хотелось мать порадовать. Стал он деньги по карманам искать, а сам говорит:

– Вроде нет ничего, а что-то всё-таки есть.

Подумала бабка, что он обо всём догадался, – и бежать. Даже банку с патокой оставила.


Ещё несколько лет прошло. Пришло Ване время влюбляться, и влюбился он в ту самую Аню, с которой когда-то на стогу играл. Ей он тоже нравился. Только когда он предложил пожениться, она плечиком пожала и говорит:

– Я тебя тоже вообще-то люблю, только замуж идти – это дело серьёзное. Вон у Сани машина есть, и лодка моторная. А у тебя нет ничего.

Опечалился Ваня, пробормотал только своё привычное:

– Вроде нет ничего, а что-то всё-таки есть…

И вдруг у Ани слёзы хлынули, просилась она к нему на шею:

– Глупости я говорю, забудь их немедленно. Я ведь знаю: что-то у тебя есть такое, чего ни у кого на свете нет!…

Поженились они и прожили счастливую жизнь. И все, кто смотрели на них и на их детишек, шептали про себя: "Вроде нет ничего, а что-то всё-таки есть".

Первые ориентиры

Бывают судьбы взрывчатые, парадоксальные, самобытные, направляемые личными озарениями и почти не зависящие от сторонних воздействий. Но нам интереснее сейчас обычные судьбы, среди которых мы можем узнать очертания и своей собственной жизни.


Изначально, впрочем, никакая конкретная жизнь, которая для кого-то является "моей жизнью", обычной быть не может. Обычной мы делаем её сами, когда чрезмерно подчиняем обычаю.


До того, как чувство веры станет ориентирующей силой, ему самому нужны ориентиры. Чаще всего первыми ориентирами для него становятся те религиозные традиции, которые существуют рядом, и то восприятие этих традиций, которое свойственно его ближайшему окружению. А первыми ориентаторами оказываются те, с кем он решится заговорить о своих переживаниях, или те, кто сам заговорит о религии как о вещи, достойной внимания.

Но сами по себе внешние ориентиры и ориентаторы далеко не всегда способствуют развитию зарождающегося чувства веры.

Во-первых, к нам обращаются не только религиозные ориентаторы, но и антирелигиозные. Их прямые намерения состоят в подавлении, в разрушении нашего чувства веры, в обличении чувства веры вообще – как иллюзии, возбуждаемой первобытными инстинктами, коварными священниками, житейской разочарованностью или, наоборот, эстетической очарованностью. Атеизм поневоле напорист и вынужден утверждать собственную состоятельность в активном противодействии религии. Значит в борьбе и с нашим чувством веры, пока оно достаточно слабо, пока его легко сбить с ног.

Так бывает в обществе с официально культивируемой атеистической идеологией. Так бывает в среде людей, которые самоутверждаются в своём противопоставлении "занудной", "обывательской", "назидательной" религиозной нравственности. Так бывает и в личном взаимодействии – один на один – с человеком, который искренне хочет тебе помочь блуждать вместе с ним в лабиринте отрицания.


Иногда он делает это в подсознательной надежде на то, что вы вместе выберетесь оттуда.


Во-вторых, призывы религиозного ориентирования, обращённые к нам, нередко действуют в противоположном направлении.

Слишком многое в социально-религиозной жизни связано с соблюдением условностей данного вероисповедания, а не с тем, как дать окрепнуть и раскрыться живому чувству веры. Поглощённая организационными проблемами самосохранения, противопоставляя себя другим конфессиям, церковь вполне может незаметно вносить дополнительную смуту в чувство, смутное ещё само по себе.

Человеку с пробуждающимся чувством веры нужно прежде всего ориентироваться в своих переживаниях, достаточно новых для него. Каково ему приходится, когда его вовлекают в выяснение отношений между религиозными учениями? Когда ему предлагают в качестве первых ориентиров догматы, обряды и теологические концепции? И если чувство веры в человеке всё-таки растёт и крепнет, это скорее свидетельствует о реальности религиозных переживаний, чем об эффективности религиозной пропаганды.

Не удивительно поэтому, что вероисповедание часто имеет ярко выраженную национальную определённость. Ведь изначальному чувству веры в значительной степени всё равно, в какое религиозное русло влиться, лишь бы найти отклик тому, что его волнует. Для человека вполне естественно принять то вероисповедание, которое ближе к нему, которое пронизывает своими традициями всё привычное окружение.


Да и потом далеко не всякое чувство веры стремится искать СВОИ ориентиры, если есть ОБЩИЕ.


Необходимо сказать и о религиозных ориентаторах наступательного типа. Сосредоточенные на идее расширения своей церкви, они прибегают к достаточно агрессивным манипуляциям с психикой человека. Такие манипуляции родственны гипнотическому внушению, но могут действовать сильнее и дольше. Они направлены не столько на естественное развитие чувства веры, сколько на создание некоторой психической конструкции, занимающей его место. Когда со временем эта конструкция рушится, человеку уже намного труднее ориентироваться в религиозной сфере.


Это похоже на то, как столкновение в юности с расчётливым завоевательным кокетством потом мешает поверить в настоящую любовь.


Существуют и чисто психологические проблемы первоначального религиозного ориентирования – например, стремление нового поколения противопоставить себя прежнему. Когда родители живут акцентировано религиозной жизнью (а уж тем более если в ней ощутима неискренность), у детей возникает импульс построить свою жизнь иначе.

В современном мире, где информационная культура всё больше вытесняет культуру передачи знания через традицию, бывает и так, что первыми ориентирами для человека, ищущего соответствия своим религиозным переживаниям, становятся виды вероисповедания сами по себе – как элементы мировой культуры. Человек как бы примеряет к себе великие или малые религии, стараясь почувствовать или понять: "Это моё".

Не всё в этом выборе религиозного русла решает само чувство веры. Оно ведь направлено на Высшее, это не вера в вероисповедание (хотя вероисповедание порою ждёт этого от своих приверженцев). Большую роль в нашем выборе могут играть и чувство логики, и чувство прекрасного, и другие важные для нас чувства. И чувство дружбы, и чувство любви могут сказать решающее слово, если мы не хотим, чтобы нас с тем, кого мы любим, разделяла баррикада, воздвигнутая вероисповеданиями.

На путях вероисповеданий

Выбор религиозного русла сам по себе не определяет ещё судьбу чувства веры. Собственно говоря, ситуация выбора русла повторяется и впредь, на разных уровнях, в разных ситуациях. Иногда выбор священника, к которому приходишь за советом, имеет не менее важное значение для религиозной судьбы человека, чем принятие самой конфессии.

После входа в распахнутые врата общего вероисповедания молодое чувство веры может встретиться с разнообразными сложностями, затрудняющими дальнейшую ориентацию. Противопоставление разных традиций и разных личных взглядов проявляется и в отношении принципиальных вопросов, и в отношении мелких подробностей религиозного взаимодействия между людьми.


Сам выбор среди разных позиций даже полезен развивающемуся чувству. Но некоторые конкретные конфликты могут действовать угнетающе.


Конечно, и конфессиональный уклад, и деятельность священников, и соборная жизнь церкви – всё это призвано помогать и обычно помогает становлению чувства веры. При условии достаточного соответствия всем особенностям проложенного маршрута. Вот только не всякое чувство веры может вписаться во всякую колею.


Стандартный маршрут – это всегда отклонение от СВОЕГО пути.


Стоит снова подчеркнуть: только реальность религиозных переживаний позволяет человеку сохранить чувство веры в условиях разнообразного давления на него. В условиях, которые психологически способствует угнетению и перерождению природы этого чувства. Некоторые люди, действительно, внутренне меняются. Они даже могут жить активной религиозно-общественной жизнью, пользуясь при этом удобным и ничего не значащим муляжом чувства веры, в котором собственной жизни почти не осталось. Много или мало таких людей, никто не знает: всё решается внутри человека, со стороны судить трудно. Да и не столь это принципиально для того, кто хочет решать собственные внутренние проблемы. Зачем тыкать пальцем в окружающих? Важно не обличать чужое, а найти своё.

Парадокс в том, что выбор вероисповедания происходит не всегда осознанно. Либо он определён не столько нами, сколько нашим окружением, либо наше чувство веры ещё не очень окрепло – и тот круг традиций, в который мы входим, для нас подёрнут пока неясной дымкой. Остаётся лишь надеяться, что нас сразу вывело к своему вероучению – или что нам хватит духовного мужества сделать свой выбор заново, если нас побудит к этому созревшее чувство веры.

Здесь приходится признать, что в существовании многих вероисповеданий есть свой глубокий смысл. Разнообразие путей религиозного развития во многом соответствует разнообразию индивидуальностей, национальных характеров, человеческих судеб.

Суть конфессионального многоязычия, с точки зрения религиозного ориентирования, именно в этом: существует поле возможностей выбора. Чувство веры уже на первых порах может найти подходящий путь для себя. Но если потом оно перестало вмещаться в те рамки, которые ему предлагает выбранное вероисповедание, у него остаётся возможность продолжать поиски.


В том числе и поиски обновления внутри вероисповедания.


Не будем забывать о том, что все эти пути и распутья представляют собой лишь способы ориентации по отношению к Высшему. Постараемся чаще смотреть вверх, чем под ноги. Главные события разворачиваются в духовном мире и имеют гораздо большее значение, чем то, хорошо ли утрамбован путь, по которому мы идём.

Сказка об учёном мечтателе

Одни любят читать, другие играть, а Дриам больше всего любил мечтать. И маленьким любил, и ничуть не разлюбил, когда вырос. Только относиться уже стал к этому занятию по-другому. Он очень ответственным человеком был, Дриам, очень обстоятельным.

Хотел Дриам в какой-нибудь мечтательный колледж поступить, да не нашёл такого. О подходящем институте тоже никто не слышал. Но Дриам всё-таки очень хотел научиться как следует делать своё любимое дело.

Стал он искать специалистов по мечтаниям. Не нашёл. Может быть, и были такие где-нибудь на свете, может быть, даже и рядом были, но никто в этом почему-то не признавался.

Может, просто не везло Дриаму в поисках?

Подойдёт он к какой-нибудь девушке, сидящей на скамейке в скверике. Сидит девушка, в небо смотрит, глаза огромные и такие задумчивые, что ясно видно: мечтает. Скажет Дриам:

– Извините, не позволите ли у вас мечтанию поучиться?

Девушка фыркнет, отодвинется, а то и вовсе убежит, как от сумасшедшего. Или такое скажет, что уж никак к мечтаниям не располагает.

Увидит Дриам поэтичного юношу с длинными волосами, который на берегу реки что-то пишет в записную книжку. Приблизится к нему – и слышит:

– Пятнадцать долларов на тридцать минус скидка пять процентов…

Нет, определённо не везло Дриаму.

Стал он тогда сам мечтать изо всех сил о таком мудром учителе, который ему помог бы усовершенствоваться в мечтательной науке. И этот воображаемый учитель получился таким убедительным, что словно уже сидит рядом с Дриамом – в светящемся одеянии, седобородый, улыбчивый – и говорит ему:

– Мечтай, мечтай. Правильно делаешь. Главное – свой собственный опыт набирать, а учителя найдутся. Если сам стараться не будешь, кто тебе поможет?… Ты ведь уже в этом деле не новичок. Мы, обитатели мечтательного мира, давно тебя приметили. Ещё немного постараешься, можешь без экзаменов на подготовительные курсы к нам поступить.

Обрадовался Дриам, размечтался вовсю.

И действительно: поступил он вскоре на мечтательные курсы, потом в мечтательнй университет, на факультет сравнительного мечтоведения. Очень успешно занимался. Не удивительно, ведь он это дело с детства любил. Закончил мечтательную аспирантуру, защитил диссертацию по переходу детских мечтаний во взрослые. А там оглянуться не успел, как уже академиком стал.

Слухи об успехах Дриама просочились даже из мечтательного мира в наш, обычный. Иногда, прослышав об этом, приходил к нему кто-нибудь, просил научить мечтать по всем правилам науки. Но Дриам обычно так говорил:

– Не думай ты о науке. Мечтай по-своему, от всей души – и мы с тобой непременно встретимся в мечтательном мире. Там и посмотрим ещё, кому у кого учиться.

Помощь вере от верующих

Для зарождающегося чувства веры те переживания, с которыми оно имеет дело, далеко не сразу превращаются в ясные ориентиры. Поэтому человеку пред-верия нужна поддержка, нужны люди, которые помогли бы его чувству осознать себя и окрепнуть. Нужны те, кто уже прошёл свой период пред-верия и может сказать о том, что же дальше.

Не всё тут просто. Подлинные религиозные ощущения крайне интимны для человека. Тем более на первых порах, когда и сам-то ещё не очень им доверяешь. Поспешными разговорами о своих переживаниях можно выхолостить всё самое главное. Человек пред-верия инстинктивно чувствует это – и скорее прислушивается, чем расспрашивает, скорее приглядывается искоса, чем смотрит в упор. Люди верующие ориентируют его прежде всего своим поведением, реальностью проявления своей веры.


Или – увы – реальностью расхождения слов и поступков.


Дело не только в силе примера. Как раз примерами религиозного поведения нам пока трудно воспользоваться. Мы можем пытаться подражать, но это не всегда на пользу. Нам ведь недостаёт ещё зрелости чувства, и подражание может стать всего лишь имитацией. Тогда оно будет скорее тормозить развитие, чем благоприятствовать ему. Мы просто набираемся свидетельств, а ими становятся даже самые неприметные поступки тех, кто живёт не совсем понятной для нас религиозной жизнью.

Но наступает и потребность в разговоре. Не только в разговоре-проповеди, когда к тебе обращается ориентатор – священник, проповедник или другой носитель учения. Это очень важно, но это другое. Нужны разговоры, в которых тебе приоткрылась бы, насколько возможно, внутренняя жизнь чувства веры, уже хорошо осознавшего себя. Тот, кто с тобою искренен, может помочь больше, чем тот, кто красноречив.

Здесь мы подходим к тому, что можно назвать соборным мышлением в широком смысле слова. В основе его – тот факт, что религиозные переживания, какими бы внутренними, невыразимыми они ни казались, свидетельствуют об общей для всех нас реальности. Переживания каждого человека помогают ориентироваться в этой реальности не только ему самому, но и всякому, кто с ними соприкоснётся. Поэтому нам важны любые честные свидетельства, которыми можно обменяться друг с другом.


Как пишущему человеку мне трудно в этом признаться, но это тот случай, когда устное свидетельство значительнее и важнее письменного.


В каком-то смысле, наверное, все мы остаёмся людьми пред-верия.

С этим могут не согласиться те, кто считает себя "продвинутым" в религиозной жизни. Но вспомним слова Евангелия: "…Ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: "перейди оттуда сюда", и она перейдёт; и ничего не будет невозможного для вас…" (Мф.17.20)

Много ли среди нас двигающих горы?…


Для спокойного восприятия чужой веры вполне можно рассматривать её как пред-верие того виденья мира, которое исповедуешь сам. Если я обрёл истину, к ней постепенно придёт каждый, кто к ней стремится.


Нашему чувству веры всегда есть куда расти. Оно может быть очень значительно для нас, но далеко ещё даже до размеров горчичного зерна.

И все мы, у кого есть, говоря словами мейстера Экхарта, "хотя бы томление по томлению", помогаем ориентироваться друг другу. Помогаем (а порою, увы, и мешаем) каждым словом, каждым поступком. А ещё – каждой мыслью и каждым переживанием, потому что и это вливается в наши слова и поступки.

Практические замечания

о (Атеизм и неверие) К атеизму (он отличается от безверия) необходимо относиться осторожно, поскольку он весь построен на отрицании. Атеизм нередко является совершенно естественным периодом в жизни ищущего человека, но не будем давать ему власть над другими нашими ориентирами, чтобы не оказаться в ловушке, состоящей из одних опровержений.

о (Знание и его диапазоны) Понимания, относящиеся к разным чувствам (например, логическое знание, или то знание, которое принесено нам любовью), нет смысла натравливать друг на друга. Будем искать соединительные нити между ними. И в каждом отдельном круге знания будем стремиться вверх – туда, где легче обнаружить точки соприкосновения.

о Всматриваясь в историю человечества, интересно обратить внимание на то, какие чувства, кроме чувства веры, становились катализаторами более или менее устойчивых традиций, культов, учений. Чем эти традиции напоминали религиозные традиции, в чём пересекались с ними, чем отличались от них? Какие из этих чувств знакомы нам по собственному опыту? Какие представляются наиболее одухотворёнными, поднимающими нас вверх?

о (Зарождение веры) Приглядимся к истории собственной души. Знакомо ли нам чувство веры, с какого периода нашей жизни? Если этого чувства у нас нет, то есть ли какие-нибудь предпосылки к нему, какие-то крупицы внутреннего опыта, выводящие нас за рамки повседневности? Какие наши чувства дорожат этим опытом, какие отворачиваются от него? Есть ли искренне верующие люди рядом с нами? Кажется ли нам их чувство веры иллюзией – или переживанием, основанном на неизвестном нам внутреннем опыте?

о (Первые ориентиры) Каждый из нас, наверное, сталкивался с попытками помочь нам в религиозном ориентировании. Вспомним, какие листовки, брошюры или книги такого рода попадали нам в руки? Кто из близких нам или случайно встреченных людей заводил с нами разговор на религиозные темы? К кому мы обращались или хотели бы обратиться, чтобы обсудить свои переживания? Какие из вероучений в разные периоды нашей жизни вызывали у нас симпатию? Что помогало нам обратить внимание на свои переживания, связанные с верой? Что привлекало нас само по себе, как интересное жизненное явление? Что вызывало ощущение агрессии и желание защититься от неё?

о (На путях вероисповеданий) Принадлежим ли мы к какому-либо вероисповеданию или нет, постараемся к любому из них (кроме своего) относиться спокойно. Будем внимательны не столько к разноцветным особенностям каждого из них, сколько к тому, как они поддерживают человека в его переживаниях, связанных с чувством веры. Будем видеть в разнообразии вероисповеданий воплощение усердных духовных поисков человечества. И пусть выбор пути, который сделал или можешь сделать ты сам, не помешает тебе уважать множество других путей, выбранных множеством других людей.

о (Помощь вере от верующих) Очень полезно понимать внутренний опыт других людей, их переживания, их постижения. Можно искать книги, в которых сделана попытка поделиться таким опытом. Можно искать людей, которые постараются честно рассказать нам о своём. Немало даёт и наша собственная решимость найти слова для того, для чего, казалось бы, никакие слова не годятся. Если у всех этих переживаний нет реальной основы, мы постепенно избавимся от иллюзий. Но если такая основа существует, мы будем её представлять себе всё лучше и лучше.

Глава 4. Вера

Определения

Что говорит нам о вере "Многотолковый словарь"?


Вера – это…

– безоговорочное принятие того, что люди незнающие рассказывают о вещах небывалых. (Амброз Бирс)

– больница душ, израненных обществом. (Жан Пети-Сенн)

– вежливый синоним суеверия. (Э. Ластбадер)

– врач разума. (Георгий Ковальчук)

– говорить "да", где принципиально возможно лишь "не знаю". (Александр Круглов)

– готовность действовать ради цели, удачное достижение которой не гарантировано. (Уильям Джеймс)

– духовное "Я" человека. (Илья Шевелёв)

– единственная сила, сокрушающая горы, побеждающая трудности, делая невозможное возможным. (Гудзон Тейлор)

– залог спокойствия и источник счастья. (Илья Шевелёв)

– исключительно вопрос вкуса. (Бернард Шоу)

– корень всех добрых деяний; корень, из которого никогда не произрастает ничего безжизненного. (Дэниэл Уилсон)

– крыло молитвы. (Иоанн Лествичник)

– мать терпения, подательница надежды, лестница к престолу любви. (Игнатий Брянчанинов)

– маятник надежд. (Геннадий Малкин)

– не начало, а конец всякой мудрости. (Иоганн Вольфганг Гёте)

– не столько знание истины, сколько преданность ей. (Иван Киреевский)

– некритическое восприятие истин. (Сергей Лазарев)

– необходимое условие всякой настоящей дружбы и любви. (Эрих Фромм)

– область между очевидным и сомнительным. Сомнительное в качестве несомненного. (Александр Круглов)

– оплот сильных и прибежище слабых. (Евгений Глушаков)

– оправдание других и самораспятие. (Олег Юлис)

– осознанная потребность поступков и помыслов. (Андрей Дмитриев)

– осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. (Апостол Павел)

– отрада обездоленных и бич счастливцев. (Люк Вовенарг)

– ощущение сопричастности к большему. (Геннадий Малкин)

– первое условие в жизни, посвященной служению. (Мэри Бетюн)

– полагание неизвестного или недоказанного действительным. (Александр Круглов)

– понимание смысла жизни и признание вытекающих из этого понимания обязанностей. (Лев Толстой)

– постоянство нрава. (Платон)

– предощущение смысла. (Александр Круглов)

– преступление перед лицом мысли. (Максим Горький)

– приятие общечеловеческих ценностей. (Илья Шевелёв)

– радужный мост между небом и землей. (Иоганн Вольфганг Гёте)

– разумное согласие души на нормальное пользование своей свободой. (Климент Александрийский)

– свет души. (Самюэль Пуфендорф)

– свидетельство духа о духе. (Георг Гегель)

– смирение разума. (Адриан Декурсель)

– согласие воли с совестью. (Лев Толстой)

– состояние внутреннего единства человека. (Гарник Кочарян)

– то, что способно пережить настроение. (Гилберт Честертон)

– уверенность в том, чего не понимаешь и что считаешь чудесным. ("Словопрение Пипина с Алкуином")

– узнавание охватываемого. (Карл Ясперс)

– шестое чувство, которое Творец дарует или в котором отказывает. (Ромен Роллан)


Вы спросите, что такое "Многотолковый словарь"? Отвечаю: с фрагментом его вы только что познакомились.


Внутренний мир и религиозный опыт

Вера таинственна не только потому, что выводит нас к Тайне. Называть её чувством можно лишь условно. Это состояние, развёрнутость души в некоторую важную для неё сторону. Это способность к восприятию некоторых почти неуловимых сигналов. Зрение на особый свет, который не может быть уловлен обычным взглядом. Резонанс с таинственными силовыми импульсами, пронизывающими мир. Как ни скажи об этом, исчерпывающей точности не добьёшься…


Пусть нас не смущает поэтому и выражение "чувство веры". Неточное, приблизительное, но тоже помогающее что-то уловить.


И всё-таки попробуем ещё раз представить себе, с чем мы имеем дело, когда говорим о вере. Или не говорим – просто ощущаем её.

Посмотрим на внутренний мир человека, как на две совмещённые реальности. Одну из них можно назвать психической реальностью, другую – духовной реальностью. Они взаимосвязаны, но качественно различны.

Психическая реальность у каждого своя. Она обладает великим множеством особенностей, благодаря которым индивидуальный внутренний мир совершенно неповторим. Психологи и социологи могут делать свои обобщения, но каждый человек неминуемо уникален, ощущает он это или нет.


Хорошо, если ты уникален в положительном смысле. Но каково быть неповторимо несчастным? Когда никто не может не только помочь тебе, но даже и понять тебя…


Если считать, что внутренний мир исчерпывается этой психической реальностью, то может показаться, что и весь внутренний опыт человека сугубо индивидуален. Отсюда легко прийти к выводу, что помощь во внутреннем ориентировании возможна только со стороны некоего мудреца (а по-современному – психотерапевта), который возьмёт на себя труд погрузиться именно в твой мир и дать именно тебе свои профессиональные советы, основанные на знакомстве с внутренними мирами многих других людей.

Однако есть ещё и духовная реальность. Сама по себе она не зависит от нашей индивидуальности, хотя проявляет себя прежде всего именно во внутреннем мире. Индивидуальны лишь наши возможности к её восприятию. В предельном случае, если мы вовсе не ощущаем самодостоверность духовного мира, то и не отличаем духовную реальность от психической.

Чувство веры даёт нам способность ощущать достоверность духовной реальности, её самостоятельное значение для человека.

Восприятие духовной реальности как независимого от нас явления соединяет её и с реальностью внешнего мира. Их взаимосвязь, наверное, столь же глубока, как и взаимосвязь духовной реальности с психической. Но мы воспринимаем и внешний и духовный мир через психическую реальность. Поэтому все факты нашего внешнего или духовного существования проходят через её цензуру.


Тем не менее, в нашей власти понять механизм этой цензуры и ослабить её.


Те факты духовной реальности, которые человек воспринимает как нечто объективное, не являющееся порождением его собственного воображения, и составляют его религиозный опыт.

Эти факты, в которые как бы входит и ощущение их самоценности, самодостоверности (что очень важно), служат внутренними ориентирами для чувства веры, его опорными свидетельствами. Но когда начинаешь их описывать, улетучивается главное их свойство: самодостоверность.

С этим связана проблемность передачи религиозного опыта. Если другой человек не имеет своих опорных свидетельств, близких по характеру к тем, которые я ему описываю, он затрудняется понять, о чём идёт речь. Если он настроен скептически, то склонен относить описанные мною факты религиозного опыта (восприятия духовной реальности) к сфере чисто душевного опыта, к моей субъективной психической реальности. Если настроен доверчиво, то поверит описанию фактов так же, как поверит и описанию фантазий.


Поэтому выход к собственному опыту важнее выбора между скептицизмом и доверчивостью.


Далеко не всегда те явления духовной реальности, с которыми мы встретились, достаточны для ориентирования по отношению к Высшему (то есть для религиозного ориентирования в узком смысле слова). Они даже не всегда достаточны для свидетельства о существовании Высшего. В духовной реальности есть не только верх, но и низ, и бесчисленные возможности блуждания в разные стороны. Поэтому нам важны и те факты, с которыми мы встретились сами, и многие другие виды религиозных ориентиров, важны и способы ориентирования, и помощь ориентаторов. Впрочем, совершенно то же относится и к ориентированию во внешнем мире.

Сказка про две сокровищницы

В давние времена в далёкой стране жили два брата-близнеца. Одного звали Джан, а другого – Ждан. Когда они подросли, подозвал их к себе отец и сказал:

– Наконец-то я могу передать вам одну важную тайну. На горе Джунгма, что видна на востоке, у самой вершины есть пещера с белым камнем у входа. В пещере той хранятся неслыханные сокровища. Вход в пещеру охраняет коричневый медведь. Никого он в пещеру не пропустит – только того, кто угостит его инжиром в шоколаде. Эх, когда я эту тайну узнал, годы мои уже не те были, чтобы на Джунгму с инжиром карабкаться. А вы молодые, вас двое, вам и идти.

Обрадовались Джан и Ждан такому приключению, запаслись инжиром в шоколаде – и в путь.

Долго ли, коротко ли, по звериными тропами, по каменным уступам – подобрались они наконец к самой вершине Джунгмы.

– Гляди-ка, белый камень! – крикнул Ждан Джану и подбежал к пещере.

Тут выскочил из зарослей коричневый медведь, бросился на Ждана, опрокинул его на землю, загрызать собрался.

Но Джан тут же подскочил к медведю с горстью инжира в шоколаде, под нос ему суёт. Обрадовался медведь. Ждана отпустил, за угощение принялся. Насладился от души, лапой махнул: идите, мол! – а сам в кусты спать завалился.

Вошли Ждан и Джан в пещеру. Там и вправду сокровищ всяких полно: сундуки, полные золота и серебра, драгоценные камни сверкают, ну и всякое такое.

У Ждана глаза загорелись не хуже бриллиантов, принялся он в мешок складывать алмазы, рубины да изумруды. А Джан осматривается.

– Тут ещё одна пещера есть! Пойдём посмотрим, что там, – позвал он Ждана.

Но Ждан только отмахнулся. Он камни отбирал. Много с собой не унесёшь, так он хотел самые лучшие выбрать.

Зашёл Джан в следующую пещеру, а там старьё всякое валяется. Но Джан не зря с детства сказки любил. Огнивом почиркал – перед ним собака появилась с глазами, как чайные блюдца. Медную лампу рукой потёр – джин в воздухе повис. И много всяких других волшебных существ появилось, пока Джан остальные вещи опробовал.

Тут Ждан к нему в пещеру вошёл. Сразу все волшебные существа исчезли. Не любят они посторонних взглядов, что тут поделаешь.

– Пошли обратно! – зовёт Ждан. – Я такую коллекцию собрал, что ты можешь ничего не брать. Уж тем более такое барахло ненужное.

Но Джан его не послушал, тоже кое-что себе в мешок положил.

Скормили они коричневому медведю остаток инжира в шоколаде и отправились домой.

По дороге обратно на них разбойники напали и забрали все драгоценности, которые Ждан в мешок собрал. Хорошо, что тот несколько камней в карман себе сунул: их хватило, чтобы для семьи новый дом построить и про нищету забыть.

А Джан про свою добычу никому и рассказывать не стал. Разбойники на его мешок с рухлядью не позарились. Ждан только посмеивался над ним. Что же было от остальных ожидать?…

Зато поздней ночью, когда все уже спали, Джан вызывал кого-нибудь из волшебных существ. Он ничего им не приказывал, ни о чём не просил. Только слушал их удивительные рассказы о похождениях искателей приключений, о тайнах невидимого мира и о том, что человеку нужно для счастья.

Бывало, кто-нибудь заглядывал ночью к Джану на огонёк. Ну и что? Никого он там не видел, кроме задумчивого Джана возле мерцающего светильника. Ведь волшебные существа не любят посторонних взглядов.

Ориентиры веры

Роль религиозных ориентиров могут играть самые разные явления нашей жизни. Некоторые из них ориентируют нас исподволь, мы можем и не осознавать их воздействие или осознать его лишь значительное время спустя. Другие обладают особой притягательной силой и дают нам энергию двигаться по тому пути, который указывают. Есть и свободные для восприятия ориентиры: мы используем их сознательно и спокойно, как путевые приметы.

В любом случае важны для нас не только те изменения направления жизни, которым способствуют эти ориентиры, но и само развитие чувства веры в результате этих изменений. Ведь именно чувство веры позволяет нам замечать и воспринимать многие дальнейшие ориентиры, относящиеся к Высшему.


Изменения жизни важны, они важнее всего, но просто здесь наше внимание сосредоточено именно на чувстве веры.


Какие же ориентиры служат чувству веры и вместе с тем поддерживают и развивают его?


Важнейшими из них остаются те опорные факты нашего внутреннего религиозного опыта, о которых шла речь выше. Эти факты могут быть совершенно незначительными с точки зрения стороннего наблюдателя, да со стороны о них можно и не узнать, потому что описывать их трудно, иногда почти невозможно. Но для того, кто их пережил и переживает, они остаются главными свидетельствами, основополагающими для его религиозной жизни.


Попыток описания таких личных фактов множество, но для их нормального восприятия нужен или авторитет того, кто описывает, или особая выразительность, или бурный энтузиазм того, кто внемлет описанию.


Говоря о внешних ориентирах, не будем забывать, что и они могут становиться внутренними ориентирами, фактами нашей духовной жизни – в той степени, в которой мы принимаем их в свою душу.


Отношение родных и близких к религии, особенно родителей, само по себе создаёт для нас какую-то точку отсчёта в религиозном ориентировании. И не столько благодаря их специальным педагогическим усилиям, сколько в соответствии с их собственным поведением. Их живой пример притягивает или отталкивает нас. Или просто держит нас в стороне от этой проблематики – до тех пор, пока мы не переходим к самостоятельному выбору.

Рассматривая ситуацию шире, можно говорить о множестве житейских религиозных ориентиров, которые даёт нам религиозное поведение (или неповедение) нашего близкого и дальнего окружения. Но если эти ориентиры не резонируют с ориентирами внутренними, с крупицами собственного опыта, они остаются для нас лишь предметом наблюдения или предметом имитации. Социальные установки могут склонять нас к внешнему подражанию, к противоборству или к насмешке, но для настоящего развития чувства веры нужен и внутренний катализатор.

Утверждением религиозных ориентиров занимается каждая церковь. Поэтому и сама церковь той или иной конфессии, и поддерживаемые ею ценности могут играть значительную роль для становления чувства веры, для его осознания, для его роста. Но происходит это далеко не всегда – даже если человек находится в сфере влияния церкви. Вопрос о взаимосвязи церковных ориентиров и ориентиров внутренних очень сложен, и мы к нему ещё вернёмся.

Многие ориентиры, религиозные в том числе, человек читающий воспринимает из книг. Но есть особые книги, которые сами по себе являются центральными ориентирами и которые играют большую роль не только для читающих людей. Это священные тексты. Их ориентирующая сила очень велика, и на их основе возникают целые системы ориентирования. Но не менее важно, что при этом сохраняется возможность воспринимать их и на личностном уровне. Возможность эта сильнее исторических и языковых барьеров. Нередко именно Слово пробивает путь от психической реальности к духовной.

В современной цивилизации множество мелких ориентиров возникает с помощью средств массовой информации. Нормальному религиозному ориентированию их деятельность способствует мало, даже если она непосредственно связана с тематикой отношения к Высшему. Эти ориентиры могут при случае что-то подтвердить человеку, уже идущему своим путём, но у блуждающего человека их множественность и разнонаправленность порождают скорее скепсис или равнодушие.


Особняком стоит чисто информационное ориентирование в религиозной культуре. Но оно лишь готовит почву для духовных постижений.


Различные виды религиозной (или антирелигиозной) пропаганды и агитации порождают довольно специфические ориентиры. Эти ориентиры служат не столько для внутреннего самоопределения, сколько для целенаправленного притягивания или отталкивания человека за счёт психического воздействия на него. Интересы личности здесь в значительной степени вытеснены интересами той или иной организации.

Большую ориентирующую роль играют для человека особые жизненные события, которые вырывают нас из обычных житейских забот, нередко побуждая к осознанию религиозной проблематики. Увы, они чаще связаны с горем и болью, чем с радостью и счастьем. Эти ориентирующие события могут преобразовать наше привычное восприятие жизни, наполняя его глубинным пониманием и определяя во многом дальнейшее направление нашего развития. Если же мы просто перетерпели происходящее, ничему от него не научившись, его ориентирующая сила останется для нас незамеченной.

К событиям-ориентирам относятся и такие происшествия, которые не укладываются в наш предшествующий опыт. Это могут быть события, несущие в себе некоторый религиозный смысл (с той самодостоверностью, о которой говорилось выше, или с возможностью сомнения). Это могут быть события, воспринимаемые как чудо, как вторжение иных планов существования. Объективная интерпретация таких явлений не всегда возможна. Но она не так важна для нас, как их ориентирующая сила, наше внутреннее отношение к тому, что за этим может стоять.

Даже краткое и схематичное перечисление возможных религиозных ориентиров говорит о том, что характер их воздействия тесно связан с нашим внутренним миром и с нашим признанием их в качестве ориентиров. Чувство веры не просто использует их для выбора пути, оно живёт ими, находя в них энергию для развития.

Но хотя религиозные ориентиры носят достаточно личный характер, есть среди них и такие, которые играют принципиальную роль в жизни огромного числа людей. В наибольшей степени это относится, по-видимому, к священным текстам.

Священные тексты

Тексты, которые играют центральную роль в той или иной религии, живут вместе с нею, даже если они написаны многие сотни или тысячи лет назад. Они обрастают комментариями, переводами, толкованиями, исследованиями. К ним примыкает множество дополнительных текстов, которые со временем приобретают свой собственный авторитет. А главное – многие люди используют эти тексты для личного или общего духовного ориентирования. Одни обращаются к ним непосредственно, другие (наверное, большинство) через своих духовных ориентаторов. Так или иначе, но жизнеспособность этих текстов состоит именно в их ориентирующих возможностях.


Ещё раз подчеркнём, что эти возможности выявляются в живом взаимодействии с людьми. Иначе текст становится лишь величественным достоянием истории.


Для чувства веры в священном тексте важна прежде всего общая, принципиальная ориентация, в русле которой и происходит дальнейшее развитие этого чувства. Это восприятие сути текста, восприятие "по духу". Оно может существовать и вне текста, тем не менее постоянно подпитываясь его энергией. Так происходит, например, когда священный текст лежит в основе традиции и через неё обращается к верующему человеку. Может оказаться, что человек этот сам не прочитал оттуда ни слова, но живёт по священным заповедям, благодаря традиции, благодаря проповедничеству, благодаря примеру окружающих.

Для религиозной жизни в целом большое значение может иметь и восприятие священного текста "по букве". Это открывает многообразные, иногда довольно неожиданные, стороны его использования. При этом текст нередко превращают в универсальный инструмент ориентирования – вплоть до соизмерения с ним самых мелких переживаний, самых обыденных поступков.


Существуют и другие подходы: например, поиски в священном тексте скрытых магических возможностей.


В любом случае священные тексты оставляют человеку огромный простор для интерпретации. Это служит постоянным источником дискуссий и противоборства среди тех, кто ориентируется с их помощью. Вместе с тем возможность самостоятельного постижения смысла сказанного – это естественное и необходимое свойство полноценного ориентирования.

Как бы их ни толковать, священные тексты содержат важнейший материал для верующего человека: заповеди, притчи, практические и символические примеры выбора направлений жизни, а также те свидетельства о таинственных сторонах религии, которые он не мог бы получить из непосредственного религиозного опыта.

Что касается интерпретаций (не идеологически заданных, а идущих от добросовестного стремления к пониманию), они являются ничем иным, как разнообразными попытками личностного прочтения священного текста. Хотя тот или иной результат постижения может превратиться в догму, но, по сути, все эти результаты становятся элементами соборного мышления – для тех, кто признаёт текст священным, кого он собирает вокруг себя.


Это относится и к признанным интерпретациям, и к новым попыткам штурмовать глубины смысла.


Сказка о прочитанной судьбе

Однажды юноша по имени Крипт учился летать на дельтаплане. Подхватил его сильный ветер и унёс неведомо куда. Когда ветер начал стихать, удалось Крипту спуститься на землю. Вернее, на песок, потому что вокруг, куда взгляни, расстилалась песчаная пустыня.

Хорошо, что Крипт, когда спускался, успел заметить на горизонте полоску воды. Бросил он свой дельтаплан и пошёл туда скорее.

Солнце уже почти закатилось, когда он вышел к широкому озеру. Напился Крипт и заснул на берегу. А когда проснулся, увидел, что на воде качается лодка. Замечательная лодка такая, и вёсла в ней были. Видно, принесло откуда-то.

Сел Крипт в лодку и поплыл через озеро. Озеро большое: берег из виду скрылся, а другого берега ещё не видать.

Глянул Крипт в воду, она прозрачная-прозрачная, до самого дна взгляд проникает. Дно песчаное, странное. Песок словно узорами лежит. Присмотрелся Крипт: да там ведь что-то написано! Правда, на языке каком-то необычном, но чем больше он вглядывался, тем лучше понимал.

Читает Крипт, читает – и всё больше удивляется. Вроде там о всяких разностях написано, а ему понятно: это всё о нём. О том, как он ребёнком был, и до этого ещё, о родителях его, и о родителях родителей… И о том, что ему в жизни думалось и чувствовалось, даже о том, о чём никто, кроме него, и знать не знал…

Гребёт Крипт, плывёт, читает, а на дне письмена уже дальше рассказывают, о будущей его жизни. О том, какое он себе дело в жизни найдёт, о жене, о детях, о внуках… Столько всего интересного, что когда лодка к берегу пристала, Крипт из неё выпрыгнул – и прямо бежать был готов, жизнь свою продолжать.

Только вот куда бежать-то?…

Смотрит Крипт: люди перед ним стоят, переговариваются друг с другом вполголоса.

– Ты такой радостный. Наверное, тебе посчастливилось Подводную книгу почитать, – сказал один из них.

– Главное, теперь не забудь про неё, – добавил другой. – Даже если прочитанное забудешь.

"Как же всё это забыть можно?" – подумал Крипт. Попытался вспомнить – и вдруг почувствовал, что никаких подробностей у него в голове не осталось. Помнил только, каким всё важным для него было. Помнил, что возвращаться пора.

– Наверное, тебе вернуться не терпится, своей жизнью жить, – сказал третий незнакомец. – Мы это по себе знаем. Вот и подошли к берегу, когда твою лодку увидели. Хотим помочь тебе. Накормить, в порт отвезти, на пароход посадить.

Неловко стало Крипту.

– Мне и отплатить вам нечем, – говорит, – за вашу помощь.

– Ничего, – услышал он в ответ. – Когда-нибудь ты к нам снова сюда вернёшься, тогда и сочтёмся.

Так и уплыл Крипт на пароходе в свои края, к своей жизни. Но незнакомцы были правы: он ещё не раз возвращался к озеру. И какие уже они были незнакомцы? Лучшими друзьями стали.

Ориентаторы веры

Тот, кто сумел помочь множеству людей сориентироваться по отношению к Высшему, редко удостаивается прижизненных почестей. Но рано или поздно человечество начинает отдавать себе отчёт в том, насколько важную работу делал такой человек. Имена этих людей входят в историю, независимо от того, жили они в бочке или в императорском дворце. Иногда их причисляют к лику святых. И даже если они остаются безвестными, мы знаем, что именно благодаря их усилиям крепнут и развиваются главные духовные силы человечества.

Вместе с тем, как уже было сказано, каждый, у кого есть хоть самая крошечная крупица религиозного опыта, может в какой-то ситуации стать ориентатором для другого человека. И даже тот, кто хотя бы что-то знает об опыте других людей. Так что существуют религиозные ориентаторы самых разных уровней, самых разных масштабов, с разной степенью воздействия на окружающих.


Для единичного человека, с его индивидуальной судьбой, главное – узнать своего ориентатора, когда это необходимо. Если это удалось, не так уж и важно, всем ли он помогает или только тебе.


Наиболее привычный тип религиозного ориентатора – это священник, действующий в рамках определённого вероисповедания. Особенность такого ориентатора состоит в том, что он не только прислушивается к голосу Высшего и старается передать его окружающим, но исполняет вместе с тем и функции чисто институциональные, корпоративные, связанные с его принадлежностью к церкви как земной организации. Трудно бывает разделить, что идёт от его личных переживаний, а что – от переживаний корпоративных, если можно так выразиться. Но человеку, которому священник помогает, такое разделение и не к чему: для чувства веры важна сама помощь ему.


Хотя для какого-то другого чувства это может оказаться существенным.


Самыми непосредственными ориентаторами для тех, кто слушает обращённое к ним слово, становятся проповедники. Вне зависимости от того, выступает ли проповедник от имени церкви или говорит о том, что волнует его самого, мы ценим в нём способность представлять религиозные ориентиры в максимально выразительном виде. Он помогает нам соизмерять высокие материи с нашей обыденной жизнью. Помогает чувству веры найти своё место в душе, установить его созвучие со всем нашим индивидуальным строем чувств. Помогает нам понять свои возможности и услышать призыв к тому, что казалось невозможным. Насколько это удаётся проповеднику и нам, внемлющим его словам, настолько он и является для нас ориентатором.


Помогает нам ориентироваться и проповедник, с которым мы НЕ согласны. Он будит в нас самостоятельный выбор. Это немало.


В чём-то противоположны проповедникам ориентаторы другого рода – те, кого принято называть подвижниками. Они дают нам примеры особо выразительной практики религиозного ориентирования. Иногда их личный пример доведён до такой степени, что мы считаем себя не в силах следовать ему, но при этом он всё-таки может служить для нас ориентиром. Может быть, даже ориентиром особенно значительным – как высшая степень осуществления себя навстречу Высшему. Всё дело в том, как откликнется на пример подвижничества наше чувство веры и вся наша душа.


Священник опирается на таинство. Проповедник – на слово. Подвижник своей собственной судьбой помогает нам что-то понять.


Многое может дать нам и представление о святом. О человеке, известном особыми проявлениями своей связи с Высшим, подтверждающими и усиливающими его значение как ориентатора. Главное здесь в том, что смерть святого не выводит его из числа ориентаторов. Напротив, его роль со временем может усилиться, если в круг религиозных представлений входит переживание мистической связи с теми, кто закончил свою земную жизнь. Какие бы внешние чудеса ни были связаны со святым в прошлом или в настоящем, им всегда сопутствует внутреннее чудо укрепления веры.


Теологические рассуждения о святости ничего не стоили бы, если бы не опыт общения со святыми – непосредственного или мистического.


Центральным религиозным представлением для многих верующих людей является образ особого Ориентатора, имеющего божественную природу. Об этом персонифицированном восприятии Высшего можно говорить как о Сверхориентаторе, отделяя это понятие от представления о любом ориентаторе-человеке.

Импульсы, воспринятые человеком непосредственно от Сверхориентатора, играют решающую роль в его судьбе. Однако для людей в собирательном смысле слова их воздействие обычно проявляется опосредованно, через ориентаторов разных уровней. Некоторые из ориентаторов прямо ссылаются на то, что ими получены такие импульсы и что им поручено передавать их остальным. Но даже если они об этом не говорят, верующему естественно воспринимать любого ориентатора именно как человека, старающегося передать нам голос Высшего, который не всякому удаётся расслышать. Другое дело, насколько у кого успешны эти старания.


И совсем другое дело – возможность спекуляции на доверии тех, к кому обращаешься.


К религиозным ориентаторам можно отнести и многих мыслителей в широком смысле слова (это могут быть писатели, философы, или просто глубоко мыслящие люди – те из них, кто придаёт важное значение религиозному опыту). Не всегда они берут на себя роль проповедников: их исповедь служит для ориентирования не хуже, чем проповедь. Они свидетельствуют не только о положительных ориентирах, но и о тех, что помогают избегать опасных мест. Они дают нам возможность увидеть различные пути движения человеческой души по лабиринтам судеб, пережить, примерить к себе те или иные житейские и духовные развороты. Разнообразие осмысливаемых ими внутренних и внешних ситуаций помогает понять не только взаимоотношения людей, но и взаимоотношения чувств. Это понимание необходимо и для выбора путей, и для уверенного движения по ним.


Многие мыслители помогают нам воспринимать Высшее, но далеко не все. Некоторых Высшее не интересует, некоторые в него не верят, некоторых раздражает само проявление интереса к нему. Но все они участвуют в создании поля нашего выбора. Так что спасибо всем, кто искренне мыслит во всеуслышание.


Очерчивать типы ориентаторов можно по-разному. И всё равно останется множество самобытных особенностей. Все их, во всём их разнообразии, трудно даже перечислить. Нашему чувству веры может помочь и монах-отшельник, и миссионер, и юродивый, и старушка возле храма, и писатель, и даже случайный встречный…

Есть ли вообще что-то, что сближает разных религиозных ориентаторов друг с другом?

Наверное, самое главное в каждом из них – это навык взгляда сверху на любую из житейских ситуаций. Не с мнимой высоты собственного роста, но с высоты соизмерения с Высшим: через чувство веры. Это не простой навык, и приводит он далеко не к простому результату. Поэтому мы и нуждаемся в ориентаторах разного рода, среди которых ищем тех, кто поможет именно нам, с нашим особым чувством веры, в нашей конкретной судьбе.

Организаторы веры

Отдельно скажем о религиозных ориентаторах скорее социального, чем индивидуального масштаба. Они влияют не просто на отдельного человека, но на множество людей, иногда на целые народы. Они более, чем кто-либо, настаивают на непосредственном получении своей харизмы от Высшего, на своём праве говорить от его имени.

Прежде всего – это тот, кого называют пророком.

Сам по себе пророк – не столько организатор, сколько катализатор религиозного сознания. Но слово его, когда оно находит отклик, может привести к мощным переменам судьбы того учения, в среде которого он появился. Усилия пророка могут привести к преображению и чувства веры многих людей, и самой религиозной среды. Пророк нередко становится центральной фигурой новой или обновлённой религиозной конфессии. Фигура эта, как правило, завораживает, закручивает вокруг себя людей и толпы.


Пророк – это явление загадочное. Голос Высшего смешивается в нём с человеческим голосом. Дело нашего чувства веры состоит в том, чтобы разобраться, какой голос говорит с нами.


От пророков отличаются реформаторы – люди более рациональные, черпающие силу в собственном чувстве веры и стремящиеся помочь в этом другим. Главное направление их усилий состоит в развитии и осуществлении идей устройства и переустройства церкви. Реформаторы по-своему способствуют эволюции общего религиозного сознания. Иногда это приводит к развитию церкви, иногда к размежеванию нового подхода с прежним.


Религиозный реформатор – это не столько общественный деятель, сколько человек, обобщающий потребности чувства веры многих людей. Но для ориентирования мне важнее помощь такого человека в моём самоосознании, чем внешний результат его деятельности.


Прямо противоположны пророкам – лжепророки, которые тоже могут стать для многих людей по-своему эффективными и потому очень опасными ориентаторами.

Люди, которых можно отнести к лжепророкам, обычно используют идеи и образы какой-либо известной религии, но располагают их вокруг собственной личности. Иногда они делают это сами, иногда с помощью своего окружения, заинтересованного в их успехе. Движет ли ими стремление к личному процветанию, внутренняя иллюзия или душевная патология, но лжепророк всегда опирается не на духовный опыт, а на чисто психические свойства человека. Лжепророк выдаёт психическую реальность за духовную или смешивает их в нужной ему пропорции. Его занятие – не помощь в ориентации по отношению к высшей реальности, а целенаправленная психологическая обработка, позволяющая вовлечь людей в сферу своего влияния и удерживать их там как можно дольше.

Именно здесь и заключена определённая возможность распознать лжепророка по плодам его деятельности. Он опирается не на духовную личность, а на психическую индивидуальность. Он добивается не внутренней свободы духа, а формирования определённых привязанностей. Он создаёт систему "ориентации на ориентатора".

Разумеется, отыскать набор формальных признаков, по которым можно было бы безошибочно отличить лжепророка от истинного пророка, являющегося реальным ориентатором по отношению к Высшему, вряд ли возможно. Но человек, опирающийся на живое чувство веры, на собственный духовный опыт, на знакомство с различными системами ориентирования, вполне может избежать раскинутых лжепророком сетей.


Любопытно, что обычно больше говорится о лжепророках, чем о пророках истинных. Но это всё-таки естественно. Пророк сам заявит о себе. И потому предостережение от лжепророков более насущно.


Сказка о придорожниках

Много на свете удивительного, но уж настолько привычного, что и удивляться странно.

Вот и придорожники – жили себе на своих просторных землях и ничуть не удивлялись. А удивляться было чему. Испокон веков они называли себя придорожниками, а как раз дорог-то у них и не было. Луга широкие были, реки да озёра глубокие были, леса дремучие были, а дорог не было.

Да и для чего им дороги? Не было никогда у придорожников ни лошадей, ни машин. Всюду ходили пешком. Тропинку протопчут, им и достаточно.


Жили в этой стране два друга, Аксель и Ментель. И вот им ужасно захотелось узнать, почему же весь их народ – придорожники. Только кого ни спросят, все плечами пожимают.

Искали они, искали знающего человека – и наконец кто-то сказал им, что в дальнем лесу живёт в шалаше дед-анахорет, который даже на самые странные вопросы может ответить.

Отправились Аксель и Ментель в дальний лес, отыскали шалаш, а в нём и вправду дед-анахорет сидит, ждёт очередного вопроса.

– Скажи нам, пожалуйста, дед-анахорет, почему все мы придорожники? – хором спросили Аксель и Ментель.

Прокашлялся дед-анахорет (наверное, давно ему таких интересных вопросов не задавали) и говорит:

– Давным-давно мы так себя называть стали. Тогда ещё маленьких забот у человека мало было, люди о главных вещах больше думали. Думали, что главное – найти дорогу к настоящей жизни. И где-то эта дорога рядом с нами проходит. Или мы рядом с ней живём, только выбраться на неё нужно. Вот с тех пор мы и называем себя придорожниками. Кто эту дорогу для себя отыщет, тому повезло, конечно. А уж если бы кто для всех такую дорогу проложил, цены бы ему не было.

Тут посмотрел дед-анахорет на друзей уже не отвечательно, а так вопросительно, что Аксель не выдержал и крикнул:

– А что! Вот возьмём и проложим!…


Ушли они от деда-анахорета, и Аксель тут же принялся за дело. Собрал людей, раздобыл всякого материала – и начал дорогу строить к настоящей жизни. Да всё жалел, что совершается это великое дело без Ментеля.

А Ментель соорудил себе шалаш в лесу возле родника, и стал там жить. Пчёл разводил и о всяких главных вещах размышлял, как люди в старину.


Много-много лет прошло с тех пор. Захотел Аксель, уже постаревший, разыскать своего давнего друга. Да только никто уже имени Ментеля и не знает. Объяснял, объяснял Аксель, кого ищет, – наконец один встречный говорит ему:

– Так это тебе дед-анахорет нужен. Вон там он живёт. Иди по тропинке, не ошибёшься. К нему многие ходят. Как жить советуются.

Пришёл Аксель к шалашу. Там и впрямь живёт Ментель. Это про него теперь говорят: дед-анахорет. Сели друзья чай с мёдом пить.

– Ну как? – спрашивает Ментель. – Строишь дорогу?

– Строю, раз уж взялся, – вздохнул Аксель. – Правда, так и не знаю пока, куда она приведёт. Но надо строить. Иначе какие же мы придорожники?… А мёд у тебя вкусный.

Обрадовался Ментель, что другу мёд понравился, ещё подкладывает. И так им хорошо вместе, будто где-то совсем рядом дорога к счастью проходит.

Внешнее воздействие

Средства и способы религиозного ориентирования могут быть весьма разнообразны. Но многие из них нельзя отнести к личностным духовным поискам. Есть и такие способы ориентирования, которые являются скорее психологическими или социальными феноменами, нежели свободным волеопределением людей.


Различие нужно не для классификации, а тем более не для осуждения. Прежде всего – для собственной безопасности.


Основное средство ориентирования, поддерживающее все остальные, – это наш разум. Решающее значение для нас имеет то, в достаточной ли степени используем мы это средство. Ведь именно оно позволяет отличать духовную реальность от психической. Если на разум мы опираемся слабо, то приоткрываем себя внешним психическим воздействиям. Тогда мы рискуем попасть в хорошо организованную ловушку.

Одним из наиболее выразительных примеров такой ловушки может служить система типа "доверься нам".

Схема её такова. Сначала – встреча с приверженцами учения, рекламирующими его великолепные духовные достижения. Рекламой может быть любой набор свойств и возможностей, которых не хватает обычному человеку: начиная с элементарного владения собой и кончая общением с мистическими силами, умением творить чудеса или бессмертием. Иногда реклама начинается с запугивания (близость конца света, суровый кармический закон, муки ада и т.п.), а потом переходит к возможности спасения от нагнетённого страха. Затем следует "подсечка": доверься мне, доверься нам, доверься учителю, доверься учению – и ты получишь решение всех своих проблем, избавление от всех своих несчастий, достигнешь наилучшего состояния души и наилучшего будущего.

Подсечка срабатывает тогда, когда человек принимает правила игры – и доверяется. Это означает прежде всего отказ от полноценного участия своего разума в дальнейшем ориентировании, отказ в пользу ориентации на ориентатора (к чему его и призывают).


Люди критически-атеистического настроя нередко отождествляют религию именно с подобной системой. Но такие "обознатушки" встречаются и во многих других областях общественной жизни. А чувство веры не всегда сводится к доверию.


Система "доверься нам" нередко в некотором смысле реализует обещанное, если не говорить о случаях примитивного шарлатанства и чисто психической агрессии. Это происходит за счёт соединения реальных внутренних достижений (человеку действительно помогают их добиться) с формированием очень специфического чувства веры. Такое чувство веры представляет собой не столько духовный организм, сколько психический механизм. Шестерёнками его служат определённые внутренние клише, разработанные в рамках системы. То есть человек в итоге получает то, в чём нуждается, потому что его приучают нуждаться именно в том, что ему дают.

Нелегко объективно оценить, хорошо это или плохо вообще. Для кого-то это может оказаться на пользу за отсутствием лучшего. Других такое внешнее вторжение уводит от самостоятельной разгадки своего призвания и от становления личностного чувства веры. Для третьих подобная ситуация становится промежуточным этапом духовного развития, который затем будет преодолён. Достаточно, если мы сможем понимать происходящее с нами или с другим человеком, чтобы вовремя обратиться за реальной помощью или оказать её.


Полезно и обществу осознавать проблему рекламного религиозного воздействия. Хотя находить пути решения в этой области всегда нелегко.


Многие способы внутреннего ориентирования опираются на определённые механизмы психического воздействия. Это могут быть наркотические средства, музыка, обрядовые действа, внушение, магические приёмы и пр. По-видимому, мало какая система религиозного ориентирования полностью обходится без использования подобных средств. Они действительно могут помочь человеку преодолеть слишком прочные внутренние барьеры. Но применение средств механического воздействия на психику в качестве основных, а не вспомогательных, может завести человека в бескрайние просторы психической реальности или даже псевдореальности, резко уменьшая его шансы на выход к реальности духовной.

Похожее воздействие оказывают на человека и социально-идеологические системы ориентирования. Те, которые развивает и поддерживает государство или другие идеологические корпорации. При успешной организации пропаганды у человека может быть сформировано своего рода чувство псевдорелигиозной веры. Для такого чувства роль духовной реальности играет определённая идеологическая конструкция, которая пронизывает психическую реальность. Это может быть фанатичный национализм, преданность родной фирме, вера в светлое будущее и пр.

И всё-таки – даже при самом критическом отношении к тем или иным внешним средствам религиозного ориентирования – важно не забывать, что чувство веры, возникшее при их участии, является живым человеческим чувством. Тем самым оно представляет собой реальность. Пусть даже мы объявим фиктивным или искусственным её основание. Уважение к личности, к её свободному самоопределению, не должно покидать нас и в этой непростой ситуации.

Вглубь, вширь, вверх

Множество религиозных ориентиров скорее сбивает с толку логику, чем веру. Ведь чувство веры знает вкус подлинности – и те ориентиры, которые для него имеют значение, всегда будут соединены друг с другом некоторыми ощутимыми связями.

Поэтому и способы ориентирования, которыми пользуется чувство веры, не могут оказаться вовсе разрозненными. Поэтому человек способен идти в своём направлении, пользуясь разными способами ориентации.

Малые ориентиры выводят нас к более значительным, и наш путь всегда имеет своё развитие. Если принять за итоговую цель один из крупных ориентиров (или – что трагичнее – один из малых ориентиров), можно сказать себе: "Я достиг того, к чему стремился". Тогда ориентирование прекращается, и начинается блуждание вокруг такой псевдоцели, большой или малой. Но многие свидетельства (очень многие, если смотреть на общечеловеческий религиозный опыт) говорят нам о другом: существует то Высшее, к которому постепенно ведёт правильно выбираемый путь. Именно этот главный ориентир наполняет смыслом все прочие ориентиры и все способы ориентирования. Дело не в том, можно ли его достичь или можно только стремиться к нему. Дело в самом его существовании.


Это вопрос не доказательств и опровержений. Скорее, внутреннего опыта и внешних подтверждений ему.


Пусть веру не совсем правильно называть чувством, как уже говорилось. Но в этом названии есть некий естественный смысл – ведь вера действительно чувствует существование Высшего. А если не чувствует, можно называть её как угодно, это уже не имеет значения.

Чувство веры – главное наше средство религиозного ориентирования – поначалу может вести нас вглубь нашей собственной души. Мы делаем на этом пути важные открытия, находим новые и новые ориентиры, преодолеваем тупики и лабиринты. Если нам повезёт, мы приходим к тому глубинному "я", которое как раз и способно к поискам Высшего. А может быть, даже и к общению с ним.


Глубинное "я" настолько родственно Высшему, что само по себе может вызвать восторг и благоговение. Но было бы ошибкой обожествлять его, замыкаться на нём. Оно родственно Высшему, но не совпадает с ним.


Чувство веры ведёт нас и вширь – в окружающий мир, с его проблемами, которые являются и нашими. К людям, с которыми мы делим эти проблемы: либо потому что кто-то из них нуждается в этом, либо потому что в этом нуждаемся мы сами. Чувство веры помогает нам и здесь искать нужные ориентиры, определять собственные поступки, которые задают нам дальнейшее направление жизни.


Может показаться: а что особого в проблемах окружения и в общении с людьми? Особое – в преображающих свойствах религиозного чувства. Оно по-своему решает проблемы, по-своему строит общение.


Вместе с тем чувство веры ведёт нас и вверх, помогая подниматься от животных переживаний к душевной насыщенности жизни и к духовному её просветлению. Это не лифт, который разом поднял бы нас в эмпиреи "духовности", откуда мы могли бы снисходительно поглядывать на менее достойных. Путь вверх, который указывает нам чувство веры, часто оказывается трудным, болезненным и трагичным. Но чем сильнее чувство веры, тем настойчивее оно подтверждает, что это главное для нас направление, и нам не его надо приспосабливать к своей жизни, а свою жизнь – к нему.


"Вверх" означает: в сторону Высшего. Это не геометрия. Это раскрытие души.


Никто ещё не определил степень многомерности человеческой жизни. Условно выделенные здесь направления: "вглубь", "вширь" или "вверх" – служат нам лишь намёками на характер нашего движения, нашего развития. Всё происходит одновременно, а не поочерёдно. И само чувство веры, в отличие от наших разговоров о нём, не разъединяет, а соединяет эти направления в одно единое.

Сказка про подъёмник на небо

Жил на белом свете чёрный человек по имени Мбо. Чёрным он был только снаружи, потому что жил на экваторе, а там это самый лучший цвет кожи. На душе у него не было ни одного чёрного пятнышка. Все знали: хороший человек Мбо.

Гулял как-то Мбо по экватору. Вдруг видит – облако плывёт. Большое, красивое облако. Удивился Мбо: никогда в это время года не бывает у них на экваторе таких облаков. И тут же ещё больше удивился. Сидит на краю облака человек, такой же белый, как само облако, ногами в воздухе болтает.

Зрение у Мбо очень хорошее. Он сразу заметил, как облачный человек ему улыбнулся. Улыбнулся и Мбо во весь рот. Помахал человеку и кричит:

– Привет, небесный человек! Как летается?…

– Хорошо, – отвечает человек с облака. – Привет, земной человек! Как ходится-бродится?…

– Отлично! – кричит Мбо. – Вот только жарковато. Может, дождичек прольёшь?

– Нет, дождями я не занимаюсь. Лучше в гости заходи. Здесь у меня такая прохлада приятная.

– Не допрыгну! – смеётся Мбо.

А сам уже, незаметно для себя, подпрыгивает слегка. Ещё бы. Кто бы не хотел в гостях на облаке побывать?

– Сейчас я тебе подъёмник спущу, – отвечает человек с облака. – Не испугаешься? На небо подниматься непросто.

– Не испугаюсь, – улыбается Мбо. Но про себя думает: "Какой-такой подъёмник? Шутит, наверное".

Тут из большого облака вылетело маленькое. Порхнуло туда-сюда, покружилось в воздухе – и спустилось на землю прямо перед Мбо.

Мбо всё-таки стало страшновато. Но не идти же на попятную. Взял он, да и шагнул прямо в облако.

Уплотнилось облако вокруг Мбо, словно крепким объятием его сжало – и взлетело. Всё видит Мбо вокруг себя, только шевельнуться не может. Думает: "Ну и приключение! Жалко меня мои друзья не видят".

Взлететь-то облако взлетело, только почему-то не стало вверх подниматься, а над самой землёй помчалось, набирая скорость. Не успел Мбо моргнуть пару раз, как уже влетело облако в его родное селение. Все там друг другу машут, кричат что-то, но Мбо ничего не расслышал, так ветер в ушах свистел. "Хорошо, что мы не в лес залетели, – думает. – Каково было бы там на такой скорости?"

Тут облако как раз в лес устремилось. И скорость не снизило, но так ловко между деревьев петляло, что ни одной ветки, ни одного листика не задело. Вылетело к горе, к погасшему вулкану. "Заблудилось оно, что ли? – думает Мбо. – Чего доброго, вместо того, чтобы вверх подниматься, в кратер спустится".

И точно! Нырнуло облако в дыру на вершине горы, понеслось в глубине земли по пещерам, по коридорам подземным. "Когда же мы в гости к облачному человеку попадём?" – удивляется Мбо.

В тот же миг облако из-под земли вырвалось и, как ракета, устремилось вверх. К большому облаку подлетело, влилось в него, а Мбо оказался на краю облачного обрыва рядом с тем, кто его в гости позвал.

Хорошо на облаке: мягко, прохладно.

Отдышался Мбо, огляделся и спрашивает:

– Почему же подъёмник такой странный? Куда он только меня не занёс, прежде чем сюда добрался.

Отвечает ему облачный человек:

– Он же не сам добирался сюда, с тобой вместе. Такой вот у вас маршрут оказался. Хорошо, что ты по дороге не выпал. И это случается. Молодец, сумел долететь! Отдыхай теперь, сил набирайся. Знаю, что у вас на экваторе жизнь нелёгкая.

Благодать

Развитию чувства веры сопутствует одно явление, которое с трудом поддаётся внерелигиозному осмыслению. Если не признавать существование Высшего, если чувство веры считать чисто психологическим феноменом, то благодать будет восприниматься лишь как некая психическая иллюзия. Но верующему человеку его отношение к Высшему представляется не односторонним. Благодать, может быть, является самым важным ответом человеку (или, наоборот, призывом), приходящим к нему от Сверхориентатора.

Само существование чувства веры в человеческой душе некоторые религиозные учения трактуют как проявление благодати. Действительно, разве это не самая лучшая помощь со стороны Сверхориентатора: дать человеку внутренний инструмент ориентирования в главном – веру? Но вот готова ли наша душа к использованию такого инструмента? Нуждаемся ли мы в нём? И как будем обращаться с ним, получив его в своё распоряжение?…


Даже если не относить чувство веры к иям благодати, оно всё-таки соприродно ей. Ведь именно чувство веры открыто к её восприятию.


Подобно тому, как возможности мозга намного превышают нашу обыденную способность к его освоению, так и возможности ориентирующего чувства по названию "вера" оказываются тем более глубокими, чем больше мы его используем. Жизнеописания глубоко верующих людей и письменные их свидетельства показывают, что развитое чувство веры способно извлекать мудрость и энергию для воплощения этой мудрости из любых жизненных обстоятельств, из любых мелких крупиц того материала повседневности, с которым имеет дело каждый из нас.

Благодать – как помощь человеку в его продвижении к Высшему – может принимать разные формы. В отличие от чисто внутренних переживаний (скажем, наркотического "кайфа") действие благодати в человеке зачастую ощутимо и для тех, кто вступает с ним в общение. На этом основано, например, признание некоторых людей святыми, блаженными и т.д. Канонизацию можно, конечно, отнести к разряду политических церковных актов, но существует ещё и народное признание, вытекающее из бесчисленных непосредственных свидетельств. Главная суть этих свидетельств заключается не столько в чудесах, связанных со святым, сколько в особых импульсах религиозного ориентирования, действие которых испытывают многие, соприкоснувшиеся с ним.

Даже если не говорить о святых – многим из нас известно ощущение встречи с благодатным человеком. С человеком, который может говорить обычные или необычные слова, совершать обычные или необычные поступки, но в любых его словах и поступках, в самом его облике сквозит что-то неуловимо важное для нас, подчиняющее нас вместе с ним той силе, которая его коснулась.


Это важный признак: ощущение не давящей, а увлекающей игры, действующей через другого – или в тебе самом.


Благодать недоказуема. Она либо действует на человека, либо не действует. Пытаться словами описать её силовое поле бесполезно. Главное здесь в том, что начинаешь уверенно ощущать духовные ориентиры.

Благодать неопровержима. В той или иной церкви иногда находятся люди, объявляющие свою конфессию исключительным заповедником благодати. Но достаточно встретить хотя бы одного по-настоящему светлого человека вне этого заповедника, чтобы увидеть: для благодати нет никаких границ.

Благодать не очень-то поддаётся рациональному осмыслению. Но чувство веры хорошо знает её вкус. Ведь оно само, возможно, состоит из той же нематериальной материи.

Практические замечания

о (Определения) Какие из определений веры нам близки? С какими нам трудно согласиться или вовсе невозможно? Можем ли мы определить веру по-своему? В любом случае – прочитав и отложив эти сорок с лишним определений, подумаем о том, о чём они пытаются сказать нам. Эта мысль, наша собственная, будет для нас ценнее, чем самые остроумные, самые проникновенные суждения со стороны.

о (Внутренний мир и религиозный опыт) Интересно приглядеться: что же в своём внутреннем мире мы можем отнести к духовной реальности – в отличие от психической. Перебрать те переживания и события, которые уверенно можно считать религиозным опытом. О некоторых из них невозможно рассказать другому, но они существуют для нас самих. И несут в себе что-то, чем нельзя не дорожить. Оглядим эти свои сокровища – не для любования, не чтобы ими гордиться, а чтобы знать и помнить о них, чтобы убедиться в возможности пополнения этой сокровищницы.

о (Ориентиры веры) Пробежимся мысленно по тем религиозным ориентирам, о которых здесь сказано. Может быть, добавим к ним что-то, о чём не сказано. Но главное – найдём среди них своё: то, что помогает нашему чувству веры, что напоминает нам о нём (или хотя бы о его возможности), что побуждает нас делать собственные шаги в этом странном мире религиозной жизни. Найдём среди них то, что знакомо нам по другим людям, что ведёт их и вдохновляет, даже если мы сами относимся к этому отстранённо.

о (Священные тексты) Какие из них мы читали? В каких пытались как следует разобраться? О каких знаем понаслышке? Считаем ли мы какие-то из этих текстов действительно священными – особым образом возникшими, имеющими особенный смысл для людей? А для себя? Если нам не хватает такого знакомства, стоит попробовать: прочитать самому то, к чему больше всего лежит душа, обдумать, обсудить со знающим человеком, почитать хорошие комментарии. Не будем забывать, даже при самом критичном отношении к тексту, что он освящён ещё и историей, освящён своей ролью в культуре человечества.

о (Ориентаторы веры) Вспомним, о каких ориентаторах веры мы слышали или читали, чьи взгляды или творения нам знакомы. Известных людей такого рода вспомнить легко. Но будем внимательны и к тому, кто из окружающих оказался ориентатором – для нас или для кого-то рядом с нами. Чем может помочь такой человек? В чём он помочь не может? Если мы чувствуем, что нуждаемся в таком ориентаторе для себя, но его нету, – что ж, попробуем его найти. Когда помощь нужна, она непременно приходит. Наше дело – заметить свою потребность в ней и сделать свой шаг, чтобы эту помощь получить.

о (Организаторы веры) Каждому в наше время, наверное, что-то известно о людях, которых признавали пророками в древние времена. Известно и о многочисленных новых вероучениях, имеющих своих пророков и своих последователей. В чём между ними различие – между древними пророками и сегодняшними? А сегодняшние – схожи ли они друг с другом или различны? Кто из них вызывает у нас доверие? Кто озадачивает? Кто кажется шарлатаном? Вглядимся, подумаем: кто из них черпает силы и убедительность в духовной реальности, а кто – в психической?

о (Внешнее воздействие) Агитация типа "доверься нам" заслуживает внимания не только для готовности к собственной обороне от чрезмерно настойчивых агитаторов. Мы должны быть в состоянии защитить тех, кто нам близок, кто больше нашего подвержен психологическому давлению. Проблема в том, что не всегда достаточно одних лишь разоблачений. Лучше опережать события: помочь человеку в духовном ориентировании до того, как за это возьмутся психологические манипуляторы. Потом будет труднее. Но трудно – значит возможно.

о (Вглубь, вширь, вверх) Время от времени полезно осмотреться на каждом из направлений нашего развития. Какие ориентиры, какие способы ориентирования мы используем, заглядывая вглубь своей души? Что помогает нам в ориентации по отношению к внешнему миру? Что указывает нам на те духовные вершины, к которым мы стремимся? Не обязательно нужны слова, чтобы подумать об этом, чтобы сосредоточить внимание на показаниях внутреннего компаса.

о (Благодать) Внимание к людям, которых можно назвать благодатными натурами, поможет нам ощутить смысл представления о благодати и её хотя бы косвенное действие. Но главное, о чём стоит позаботиться, – это о том, чтобы самому быть открытым к её импульсам. Не упираться в отрицание. Исходить из предположения, что всегда возможно прикосновение к твоей душе такой силы, которая поддержит тебя и развернёт в нужном направлении. Чтобы получить необходимое, нужно прежде всего быть готовым к этому.

Глава 5. Церковь и община

С терминами всегда сложно. Но в этой главе я прошу читателя быть особенно терпимым к понятиям, вынесенным в её заглавие. Они применяются здесь расширительно, вне рамок какой-либо одной религии, и по смыслу своему частично пересекаются.

Под церковью здесь понимается объединение верующих в общей религии: объединение мировоззренческое, организационное или духовное (о разных сторонах этого явления и пойдёт речь).

Община обозначает здесь объединение верующих одной церкви на уровне непосредственного житейского общения и взаимодействия друг с другом. Отделить это понятие от понятия церкви трудно. Можно считать церковь большой общиной. Можно считать общину малой церковью.

В любом случае суть этой главы не в уточнении понятий и не в описании традиций. Она посвящена проблеме взаимоотношений человека с той религиозной общностью, к которой он принадлежит или которая его интересует.


Важно почувствовать (как и в остальном) нерв этой проблемы. Решать её (как и остальные проблемы) можно лишь самому.


Сказка про поединок с орлом

Жил в небольшом городке среди высоких гор парень по имени Бако. Был у него верный пёс Умша, который был ещё, в общем-то, щенком, но уже считал себя взрослым. Да и сам Бако совсем недавно был подростком.

Не очень легко жить среди гор, зато и народ там особый: решительный и смелый. Поэтому когда случилась беда, Бако твёрдо знал, что он должен делать.

А случилось вот что.

Уже много лет на вершине горы, что возвышалась прямо над городком, жил огромный орёл. Обычно он искал себе добычу на горных склонах, но если не находил, спускался в долину. И вот однажды, когда Умша бегал за бабочками возле дома, ринулся на него пролетавший мимо орёл, схватил своими огромными лапами и унёс к себе в гнездо, на вершину горы. Услышал Бако лай и визг, выбежал из дома, да только голос Умши всё тише и тише. Всё выше и выше поднимался орёл, пока не исчез.

Не стал Бако плакать и убиваться. Он знал, что должен спасать своего друга. Стал собираться в путь.

Городок был небольшой, скоро все знали, что случилось. Сосед принёс Бако кожаные рукавицы. "Я знаю, какие у орлов острые когти, – сказал он. – Голыми руками не справишься".

И другие приходили. Один принёс особые сапоги, которые он для себя смастерил, чтобы по каменным склонам карабкаться. Другой дал прочную верёвку и научил делать на ней петлю, чтобы скользила, но не развязывалась. Кто кинжал Бако вручил, с которым его предки всегда победителями из боя выходили, кто мешочек с едой… Так Бако снарядили, что он ощутил себя просто непобедимым.

Нелегко было на вершину забраться. А уж к орлиному гнезду подобраться – и того труднее. Но Бако ведь себя непобедимым чувствовал. Всё преодолел.

Орла в гнезде не было, а Умша был. Живой, хотя и пораненный. Прижался к стенке гнезда и птенцов орлиных, которые заклевать его норовили, лаем отпугивал.

Только Бако Умшу схватил, под куртку засунул, как небо потемнело, ветер засвистел – это орёл к себе в гнездо вернулся. Загородил он Бако единственный путь, по которому из гнезда выбраться можно. Глазами сверкает, клювом щёлкает, когти растопырил. А потом вдруг заговорил по-человечески. Долго ведь уже на свете жил, наслушался, научился.

– Никто ещё, – говорит, – к моему гнезду не смел приближаться. Теперь гибель тебе. Налечу, в пропасть сброшу, никто тебя и не сыщет.

– Ничего у тебя не получится, – покачал головой Бако. – Я же не один здесь. Со мною много народа. И тот, кто мне перчатки принёс, чтобы не голыми руками с тобой сражаться. И тот, кто сапоги свои отдал, чтобы по скалам карабкаться. И тот, кто кинжал вручил, с которым его предки побеждали. И все остальные, кто меня непобедимым сделал…

Говорит Бако, а у орла глаза расширяются, округляются, перья дыбом встали. Головой покрутил – и вдруг взмолился:

– Замолчи, замолчи, человек! Зачем ты их всех сюда позвал?

Бако тоже огляделся. Никого не видит.

А орёл не на шутку испугался. Кричит:

– Что же они все по гнезду моему расселись! Забирай их скорее, уходи, чтобы гнездо под вашей тяжестью не рухнуло. Птенцы ведь ещё летать не умеют!

Взлетел орёл, кружит над гнездом, умоляет:

– Уходи! Уходи поскорее! Никогда больше никого у вас не трону!…

Прижал Бако своего Умшу к груди покрепче, выбрался из гнезда и пустился в обратный путь. Правда, спускаться с горы было гораздо труднее, чем подниматься. Ведь Умша то и дело высовывал голову из-под куртки и лизал Бако в нос, на каком бы крутом склоне они в этот момент ни находились.

Церковь как ориентирующая система

Значение религиозного ориентирования делает церковь любой конфессии важным компонентом человеческой жизни и социального устройства. Ведь именно церковь хранит, развивает и соизмеряет с человеческой судьбой то религиозное учение, которым руководствуются отдельные люди. Церковь – казначейство религиозного опыта. Церковь – это храм из людей, её образующих. Из тех людей и для тех людей, кого сближает друг с другом чувство веры.


Бывают общности, подобные церкви, сосредоточенные вокруг не чувства веры, а какого-нибудь другого чувства. Примеры читатель вполне может поискать самостоятельно.


Философское учение сосредоточено преимущественно в самом круге идей, ожидающих усвоения. Религиозное учение живёт прежде всего в церкви. Церковь превращает его в разностороннюю ориентирующую систему. Она стремится поддерживать постоянное взаимодействие с человеком, нуждающимся в выборе и уточнении своего духовного пути.

Церковь стимулирует духовное ориентирование с самого порога жизни – начиная с родителей. Если они принадлежат к церкви или хотя бы симпатизируют ей, ориентирующее воздействие церкви резонирует с воздействием семьи и становится особенно сильным. Это не означает, что оно всегда производит благотворное действие. Дело ещё и в том, насколько это воздействие соответствует внутреннему миру самого ребёнка, насколько оно опирается на его чувство веры. Добросовестным родителям приходится быть не только представителями церкви, но и защитниками интересов ребёнка. Могут возникать и другие сложности, семейно-психологического характера. Впрочем, эти сложности встречаются во всём, что относится к детству.


Свои особенности для возрастной ориентации – подростковой, молодёжной и далее – существуют, наверное, в каждой церкви. В этом проявляется комплексный характер церковного ориентирования.


Служители церкви – это религиозные ориентаторы по самому своему призванию. Их помощь может быть полезна человеку во многом. Необходимо лишь помнить о том, что церковь часто иерархична по своей структуре. Имея дело со священником, мы имеем дело не только с ним как с ориентатором-личностью, опирающимся на собственный духовный опыт и исторический опыт церкви. За ним стоит та иерархия, в которую он входит. С чем-то к нам обращается личность, а с чем-то обращается иерархия, и цели этих обращений нередко различны.

Ориентаторами являются и простые члены церкви. Они не столь профессиональны, как священники, но зато могут более непосредственно помочь человеку, с которым их свела судьба. Поделиться опытом, поддержать словом, поступком или просто своим образом жизни.

Ориентирующая деятельность церкви состоит также в накоплении и поддержании религиозных традиций. В традициях кристаллизуется и личный опыт верующих, и те общие события, которые они пережили в своей общей церковной жизни, – может быть, сотни или тысячи лет назад. Эта коллективная память церкви углубляет и расширяет восприятие духовного пространства не только для каждого, кто в ней, но и для тех, кто рядом.

Постоянное осмысление тех религиозных ценностей, с которыми церковь имеет дело, тоже питает её ориентирующую силу. Осмысление это обычно начинается как инициатива личности. Той личности, для которой чувство веры важно не только само по себе, а в сочетании с другими чувствами и свойствами души. От личности, от её способности к мышлению берут начало всякая теология и религиозная философия. Потом лишь, с течением времени и по мере включения в осмысление других верующих, церковь принимает те достижения религиозной мысли, которые считает верными. При этом церковь не остаётся механическим фильтром мысли: она сама изменяется по мере осуществления этого отбора.


Вот достойная тема для любителей концептуального мышления: самоориентирование ориентирующей системы. Но здесь нам важно другое.


Какую бы организационную структуру ни принимала церковь, главным её достоянием всегда остаётся каждодневная духовная жизнь каждого, кто к ней принадлежит. Эта жизнь и есть настоящая жизнь церкви. Переплёскиваясь от человека к человеку, она создаёт реальную область религиозного опыта для всех, кто в ней участвует, и для всех, кто соприкасается с нею.

Церковь как тайна

Рациональное представление о церкви как об ориентирующей системе далеко не исчерпывает её значения. Сама принадлежность к церкви, само осознание себя участником её жизни – важное религиозное переживание.

Люди, сведённые воедино общим чувством веры, – это принципиально иная общность, чем любое другое объединение. Недаром почти каждая церковь воспринимает себя как некое мистическое единство. Тайна этого единства становится одной из важнейших опор вероисповедания.

Эта сторона соединения людей в церковь мало поддаётся осмыслению: и логическому, и художественному. Учёные могут изучать действие социально-психологических факторов. Но это никак не исчерпывает тех переживаний, которые связывают верующего с церковью. Визионеры могут рисовать символические картины, развернувшиеся перед их внутренним взором. Но это лишь образы, ещё более углубляющие ощущение тайны. Умудрённые парапсихологи могут говорить об "эгрегорах" и других информационно-энергетических сущностях. Но это лишь псевдонимы явлений, выходящих за рамки человеческого понимания.


В основе каждого глубокого чувства лежит, наверное, своя тайна. Но соединённость людей во имя Высшего наполнена тайно особенно: и по своей природе, и по природе самого Высшего.


Для обычного человека принадлежность к церкви является одновременно и чем-то похожим на принадлежность к любой другой организации, и чем-то гораздо более значительным. Это фермент его духовной эволюции. Отношения с организацией можно так или иначе регулировать. Но можно ли регулировать отношения с тайной? Всё решается тем, насколько мы открыты навстречу, насколько готовы принять её в свою жизнь. Сказать себе: да, это тайна, я могу ощутить её дыхание, но не могу разобраться в её подробностях, – достойнее, чем разглагольствовать о том, как устроено седьмое небо.

Особая роль в церковной жизни выпадает свидетелю тайны. Тот, кто соприкоснулся с тайной, часто чувствует себя обязанным рассказать об этом другим. Но это не так просто. Необходима стойкость, чтобы говорить о пережитом – каким бы странным ни показалось оно окружающим. Необходима честность во что бы то ни стало – иногда вопреки тому, что хотят от тебя услышать. Необходимо освоение тайны – чтобы избежать её отчуждения.

Признание своей церкви хранительницей особой тайны ставит перед человеком и следующий вопрос. Готов ли я признать подобное качество и за любой другой церковью, тайну которой мне ощутить не дано? Ещё труднее этот вопрос для внецерковного человека, не говоря уж о последовательном атеисте.


Атеисту труднее всего. Не имея своей тайны, как признать её за другими?


И потом – разве не существует ложных, искусственно сооружённых тайн?

Тайн, которыми мистификаторы обманывают простаков. Тайн-пустот, вокруг которых может быть сплетена своя религия, создана своя церковь, культивирующая своё чувство веры…

Конечно, всего этого хватает. Конечно, человеку необходимо уметь отличать подлинное от искусственного, истинное от ложного, честное от придуманного. Конечно, это иногда довольно сложно. Вот если считать, что существует только искусственное, ложное и придуманное, тогда все сложности исчезают. Исчезают они (или сведены к минимуму) и в том случае, если объявить искусственным, ложным и придуманным всё, кроме своего. Но тогда закрадывается подозрение: не является ли искусственной именно такая тайна, для обороны которой отвергается всё остальное?

Впрочем, хватит о ложных тайнах. Подлинные тайны во много раз интереснее! Да их и во много раз больше.

Церковь как корпорация

Ориентирующие и мистические свойства церкви существуют не сами по себе. Ведь церковь всегда является ещё и неким социальным объединением, некой корпорацией. Объединение может быть мощной организацией или всего лишь поддерживать неформальную общность традиций, но масштаб деятельности говорит только о характере корпорации, о способах поддержания единства. Так или иначе, всякая церковь является одной из разновидностей организованного взаимодействия людей, одним из земных социальных институтов.

У корпораций свои законы возникновения, существования и развития. Церковь как корпорация подвластна им в достаточной степени. Эти законы могут временами отходить на второй план, но в другие времена бывает и так, что они преобладают над ролью тех ориентиров, вокруг которых собрана церковь.

Всякую корпорацию можно представить как своего рода существо (или, точнее, псевдосущество), житейские возможности которого намного превышают возможности отдельного человека. Это существо обладает своими инстинктами, своими жизненными интересами. Его интересы (корпоративные инстинкты) никогда не совпадают полностью с интересами какого-либо человека, входящего в корпорацию: разве что он заранее примет любые интересы корпорации как свои, принося им в жертву всё остальное. В общем, жизнь корпорации неминуемо отличается от жизни входящих в неё людей.


Встречается множество разновидностей корпоративных существ. Церковь, большая или малая, – лишь одна из них. Может быть, самая непростая: в силу контраста духовного с социальным.


Хотя церковь – это корпорация, сосредоточенная вокруг духовной проблематики, она нередко привлекает к себе людей и другими сторонами своего существования. Она может соблазнять человека корпоративной организованностью, надёжностью, защищённостью, продвижением по ступеням внутренней иерархии или попросту материальной обеспеченностью. Это вполне естественно. Как организация церковь нуждается в людях – и в сторонниках, и в руководителях. Поэтому она должна заботиться о привлечении людей и о том, чтобы они дорожили своим участием в корпоративной жизни. Она должна заботиться о своих функционерах и обо всех, кто так или иначе участвует в её делах.

Более того: корпорация инстинктивно стремится в той или иной мере подчинять себе личность человека. Используя индивидуальные особенности людей в свою пользу, корпорация всегда настороженно относится к духовно самостоятельной личности, которая в любой момент может нарушить корпоративное единство.

Корпоративная сторона церковной жизни является совершенно неизбежной. Она нисколько не противоречит духовному наполнению её основных задач. Ведь у человека тоже физическая, телесная сторона существования неразрывно сочетается с душевной и духовной. На латыни тело называется "corpus" (отсюда и слово "корпоративный") – и закономерности развития любой корпорации сродни закономерностям телесной физиологии. Их можно стараться понять, можно так или иначе к ним относиться, но нет смысла предъявлять им какие-либо претензии.


Нелепо обвинять организаторов церковной жизни в служении корпоративным интересам церкви. Они становятся функционерами – вот и функционируют, как органы в теле. Только и всего.


Понимать эти "физиологические закономерности" необходимо прежде всего тому, кому церковь помогает ориентироваться. Ведь именно корпоративная природа церкви может внести искажения в ту духовную ориентацию, которую культивирует сама церковь. Здесь мы снова встречаемся с опасностью ориентации на ориентатора (о ней уже говорилось раньше), только ориентатором выступает не человек, а организация.


Можно сказать и так: ориентирующее псевдосущество.


Чтобы не потерять свой путь, необходимо помнить, что наряду с авторитетом церкви нам даны и другие средства ориентирования. Главные из них – разум и чувство веры. Наша задача не в том, чтобы отдать их в слепое подчинение организации, а в том, чтобы они служили её развитию.

Из-за чего чуткого человека тянет соблюдать осторожную дистанцию между собой и церковью? Из-за того, что священник может оказаться просто-напросто бездарным чиновником. Из-за того, что церковь полна людей со слабостями. Из-за того, что внутрицерковные действия не всегда чужды корыстолюбия и тщеславия. Из-за многих других причин, связанных с тем, что церковь является ещё и корпорацией. Но земная церковь всегда телесна, как и земной человек. Даже если бы она хотела казаться бесплотной опорой духа.

Возможности церкви как ориентирующей системы и как мистического единства зависят от того, насколько эти стороны её жизни преобладают над корпоративной природой. Поэтому многое решается не отстранённостью, а наоборот – участием. Тем, как помогает ориентироваться самой церкви каждый из её членов.


Человек неординарный может остаться личностью, даже если войдёт в круг церковных функционеров. Обычный человек, чувствуя свою слабость перед этим испытанием, может постараться его избежать.


Сказка про путешествующее село

Далеко-далеко, за дремучими лесами, за широкими лугами жили в одном селе крестьяне. А если поточнее, спросите вы: где? Да просто невесть где. Землю пахали, урожай собирали, скот пасли, птицу кормили, как крестьянам и привычно. Только на себя во всём и полагались. Ещё бы! До ближайшего города невесть сколько отмахать нужно было.

Не было в этом селе ни театра, ни кинотеатра. Зато библиотека была. Соберутся там вечером все желающие, и кто-нибудь, у кого голос позвонче, книгу вслух читает. И уж слушали его так, как ни одному актёру не снилось.

Так вот, начитались крестьяне всяких книжек про дальние страны, и захотелось им путешествовать. А как путешествовать? Не разъехаться же от хозяйства. Надо землю пахать, урожай собирать, скот пасти, птицу кормить…

Хорошо, что крестьяне в этом селе мастеровитые были. Окопали они со всех сторон своё село вместе с полем и огородами, подрыли пласт земли потолще, чтобы корни деревьев не повредить да чтобы пахать без помех можно было, подвели под него крепкий настил, поставили на колёса – и поехали всем селом путешествовать.

А как же такой воз двигался? – спросите вы. Да уж как-то двигался. Волов запрягли, лошадей, какие покрепче, да и сами, если надо подталкивали. Мужики в этом селе здоровые были, любили силушкой поиграть. Ничего, ехали, не торопились. Если под горку, так даже притормаживать приходилось, такой разгон возникал.

Ну и напутешествовались наши крестьяне, ну и навидались! Даже в заграничных странах побывали. Поначалу их пропускать не хотели. Не положено, говорят, то-сё, таможня-неможня. Да только их село уже таким знаменитым стало, что сами президенты приказ отдавали – пропустить! Президенты ведь тоже люди, им тоже хотелось на путешествующее село поглядеть.

Но крестьяне ни чуточки не загордились. Не до того им было. Они же ещё по дороге землю пахали, урожай собирали, скот пасли, птицу кормили. А вечером в библиотеке собирались. Вот только читали они теперь не книги. Что там о разных странах читать, когда вот они, эти страны, разглядывай сколько хочешь. Читали они теперь тетрадки старые, в которых их старики про прежнюю свою сельскую жизнь писали. Про то, как село их неподвижно стояло, как солнце всегда с одной стороны всходило, как в соседние леса за грибами бегали. Многих стариков уже и в живых не осталось, а вот какими их записи интересными оказались.

Слушали крестьяне, слушали про свою прежнюю жизнь, потом переглянулись, развернули своё село – и обратно отправились.

Долго ли, коротко ли, приехали на своё прежнее место. Колёса сняли. Настил вытащили. Осело село ровно там, где след от него оставался. И вот по-прежнему жители его землю пашут, урожай собирают, скот пасут, птицу кормят. А вечерами собираются в библиотеке и кто-нибудь, у кого голос позвонче, книжку читает. Теперь все полюбили про всякие космические полёты слушать.

Большая, средняя и малая община

Религиозной общиной – объединением людей, живущих общей религиозной жизнью, – можно считать всю церковь в целом. Так же можно считать большой земной общиной (пусть не религиозной, а мирской) всё человечество. Но всё-таки каждый человек живёт прежде всего на своём континенте, в своей стране, в своём городе или посёлке, на своей улице, в своём доме. В повседневной жизни он встречает достаточно ограниченный круг людей. А тех, про кого он может сказать, что живёт с ними общей жизнью, окажется совсем мало. И если в слове "община" слышать именно звучание общей жизни, то окажется, что община заслуживает отдельного внимания.

Если церковь – большая община, соединяющая всех верующих вокруг общих ориентиров и единой тайны, то есть ещё по меньшей мере два уровня общинной жизни. Один из них – община в традиционном понимании, будь то приход, ашрам или монастырь. Второй – самая малая община, пусть даже из двух-трёх человек, в которой каждый тесно связан с каждым. Простейший пример (но далеко не простой): религиозная семья, для которой вера становится одним из общих переживаний.


Иногда человек входит и не в одну малую общину, но какая-то из них всё равно становится наиболее родной. Семьёй если не в буквальном, то в переносном смысле слова.


В самой малой общине человеку приходится труднее всего. Здесь легче помочь друг другу и легче помешать. В малой общине нередко утрачивает значение внешний авторитет. В малой общине труднее имитировать искренность. В малой общине людей связывает не только чувство веры, но и другие сильные чувства. Здесь всё напряжённее – и всё проникновеннее.

Обычно церковь старается помочь малой общине – включая её жизнь в свои ритуалы и формируя ритуалы её внутренней жизни. Но это лишь помощь, и главные свои проблемы малая община решает своими силами: то есть силами каждого, кто в неё входит.


Не будем забывать и о других видах помощи: житейской, эмоциональной, мистической…


Средняя община (или просто: община) просторнее. Она-то и является обычно основной территорией церковной жизни. Она может играть роль малой общины для одинокого человека. Может быть местом экскурсии для приходящих посмотреть, что же такое религиозная жизнь. Может стать временным прибежищем для того, чьё чувство веры потребовало религиозного общения и поддержки. Но прежде всего – это именно та общность жизни, к которой побуждает чувство веры и другие чувства, испытывающие его влияние.

Община – это общество, и взаимоотношения в ней зависят не только от чувства веры, но и от чувства социальности. Для активных участников общинной жизни их деятельность опирается на чувство призвания. Община становится и особым резонатором этического чувства… Короче говоря, в общине усиливается – по сравнению с существованием индивидуалиста среди индивидуалистов – взаимодействие между общей жизнью и частной. Может быть, в этом главная ценность общины: в её энергетическом поле человек быстрее созревает духовно внутри себя.


Даже не то что быстрее, а полноценнее.


Общее и индивидуальное

В общине проблема отношения человека к церкви приобретает обострённый характер. Ведь здесь он имеет дело не просто с традиционной системой взглядов, а с другими людьми, пытающимися применять эти правила к своей жизни. У каждого из этих людей имеются свои сложности. Каждый из них взаимодействует с каждым из остальных. Но, кроме того, все вместе они являются чем-то единым для каждого по отдельности.

Община – это корабль, на котором каждый спасается от своего индивидуализма. Община – это и команда корабля, и его пассажиры. Община – часть того единого флота, который зовётся церковью.

Община, как и церковь в целом, легко становится для человека естественным окружением, если принять её как данность. Но чем глубже мы входим в жизнь церкви или в жизнь общины, тем больше чувствуем свою ответственность за то, какой будет эта данность не сегодня, а завтра, какой эта данность предстанет перед теми, кто впервые подойдёт к её дверям.


Чувствуем не в смысле воображаем, а в смысле осуществляем.


Внутреннее участие в общинной и церковной жизни для самостоятельно мыслящего и чувствующего человека – это постоянная работа, и работа непростая.

С одной стороны, индивидуальный опыт ориентирования может быть существенно усилен общим опытом церкви, и поэтому человек нуждается в её помощи. Кроме того, чувство веры соединяет его с другими членами церкви, и их религиозная жизнь протекает в общем духовном пространстве.

С другой стороны, человеку необходимо ориентироваться не только в религиозной сфере, но и в других сферах жизни. Церковно-религиозная ориентация (и уж тем более ориентация общинная) не всегда помогает в этом, а иногда даже противоречит каким-то внешним или внутренним ориентирам. Нередко возникает и напряжение, вызванное воздействием корпоративного характера церкви на свободную личность.

Но главный парадокс – в том, что тот религиозный опыт, который аккумулирует церковь, и то развитие, в котором церковь нуждается, она получает именно через внутренний опыт и самостоятельное мышление тех, кто в эту церковь входит. То есть участие в жизни церкви – это прежде всего участие в каждодневном воссоздании самой церкви, в её неприметном становлении или обновлении.

Таким образом, личность одновременно и пользуется ориентирующей силой церкви, и в чём-то противостоит ей, и пополняет эту силу за счёт собственного труда по религиозному ориентированию. Полностью переложить его на церковь невозможно.


Исторически любая церковь испытывает всяческие конфликты, связанные с нечуткостью к этой развивающей противоречивости. Но в любом случае нам полезно понимать их природу.


Этот парадокс требует от человека не только принятия церкви как она есть и умения уживаться с общиной, но и более напряжённого, даже более рискованного отношения к тем проблемам, с которыми он встречается в церковной и общинной жизни. Преодолеть свой индивидуализм – не значит отказаться от своей личности. Скорее наоборот: преодоление индивидуализма освобождает личность. И для церкви творческая свобода личности ценнее (хотя, может быть, и труднее), чем безличное покорное подлаживание под то, что есть, потому что было когда-то.

Самобытность внутри единства

Община – как часть и подобие всей церкви – имеет такую же тройственную природу. Об особенности её ориентирующей роли для человека только что было сказано. Мистическая природа общины неотделима от тайны церкви в целом, и в этом отношении единство веры легко преодолевает те общинные границы, об которые могут споткнуться другие чувства. Но корпоративный характер общины нередко ставит новые проблемы.


Дело даже не столько в проблемах (на то и проблемы, чтобы их решать человеку), сколько в путанице с пониманием их природы. Если я корпоративные проблемы принимаю за духовные, я и решать их буду неверно.


Проблем было бы меньше, если бы можно было продолжить физиологическую аналогию и уподобить общину одному из органов тела. Однако для корпоративной жизни эта аналогия не проходит.

Дело в том, что во многом община сама является корпорацией. Она является корпорацией по отношению к человеку – и здесь вполне уместно вспомнить высказанные выше предостережения. Она является корпорацией и по отношению к обнимающей её корпорации: церкви.

Не будем углубляться в сложности корпоративных отношений между церковью и общиной. В законах корпоративной жизни участвует столько психологических, социальных и политических факторов, что это увело бы нас далеко в сторону от основной религиозной темы. Достаточно вспомнить, что в истории было множество примеров, когда эти отношения настолько усложнялись, что община или исчезала или давала начало самостоятельной церкви.

Впрочем, это примеры крайностей. В обычной жизни община играет в жизни церкви примерно такую же роль, как человек – в жизни общины. Общинный религиозный опыт (который может быть как традиционным, так и достаточно своеобразным) служит главным взносом общины в общецерковную жизнь, которую он поддерживает, обогащает и развивает. Жизнеспособность церкви во многом зависит от её способности усваивать и использовать опыт каждой из своих общин, опыт каждого из своих людей.

Когда корпоративные инстинкты приводят церковь к настойчивому подавлению самобытности общины и самобытности верующей личности, духовные проблемы начинают отходить на второй план. Тогда… Ну, ладно, не будем о плохом.

Вернёмся лучше к тому, что зависит от нас лично. Ведь всё, что происходит в церкви, происходит и в душе того, кто принадлежит к ней.


В какой-то степени верно и обратное утверждение, хотя это труднее представить.


Осваивая свой религиозный опыт, личность участвует, насколько получается, в общинной жизни и живёт общецерковной жизнью. Через личность преломляются любые отношения общины и церкви. Человек может избегать корпоративной стороны церковной жизни или, напротив, участвовать в ней со всей своей энергией. Но главное происходит не столько в результате его внешней деятельности, сколько в результате внутреннего выбора. Искренний, осознанный выбор всегда будет делать свою работу, видимую или невидимую. Основное – в самом внутреннем приятии или неприятии происходящего вокруг нас.

Наш внутренний выбор определяет уровень и направление нашей активности: будет ли она служить в первую очередь корпоративным инстинктам организации, или провозглашённым ею целям, или той тайне, вокруг которой собрана церковь. Верный выбор в итоге открывает нас всем направлениям. Неверный держит в замкнутом напряжении.


"Верный" и "неверный" здесь чисто символические слова. Они говорят лишь о живой взаимосвязи внутреннего мира с внешним или о её недостаточности.


Задача личности состоит в поддержке всякой искренности, всякой духовной реальности, даже если это противоречит чисто корпоративным интересам общины или церкви. Если я поддерживаю ту самобытность человека или общины, которая стремится внести свой вклад в подлинное единство духа, значит поддерживаю и подлинное единство церкви.

Сказка про изгородное дерево

Изгородное дерево, которое вывел Поливег, всем сначала показалось замечательным достижением. Ствол у него широкий, ровный и блестящий, почти зеркальный. Очень красиво. Ветки начинаются только высоко на вершине. Если рядом растут два дерева, они так плотно прижмутся друг к другу, что и руку не просунешь между ними. Посадил рядок – и никакого забора не надо. Очень удобно. А наверху, на вершине, – шапка больших плотных листьев. От них ссадины заживают. Очень полезно.

Поливег сначала тоже гордился своим изгородным деревом. Всем его орешки раздавал для выращивания, повсюду рассказывал про его удивительные свойства. Вся Кумень – страна, где он жил, – восхищалась успехом Поливега. А страна была очень большая. Так что и успех был немалым.

Прошло много лет с тех пор, как появилось изгородное дерево. И вот что с ним получилось.

Очень уж это дерево оказалось жизнеспособным. Упадёт с него на землю орешек, чуть поменьше жёлудя, – и сразу прорастать начинает. Корни пустит глубоко в землю, через несколько дней уже и не выдернуть. Возле домов или в парках его уж никто и не сажал – еле избавились от тех деревьев, что сначала на пробу посадили.

Зато если две деревни друг с другом что не поделили, друг на друга обиделись, набросают обиженные люди семян изгородного дерева на полпути между деревнями – и всё, стена между ними выросла. Тропку через эту стену не протоптать, дорогу не проложить. Только в дальний обход пускаться. Ведь с деревьев всё новые семена падают, с каждым годом стена укрепляется. Хорошо ещё, что семена у изгородного дерева тяжёлые, по ветру не летают. Да и горькие они, птицы на них не зарятся, не разносят их повсюду.

А то ещё город какой-нибудь большой загордится тем, как у него хорошо городская жизнь сложилась, окружит себя кольцом изгородных деревьев и объявит себя отдельным государством. Или область, какая побогаче, от соседей победнее отделится. Или, наоборот, среди тех, что победнее, кто-нибудь захочет вождём стать и давай своих уговаривать собственную страну выгородить, потому что они народ самый особенный… В общем, не было уже большой Кумени. Очень много чего было, а Кумени не было. И Поливег горевал, что из-за него всё это получилось. Хотя мог бы и радоваться: он теперь членом стольких научных академий был! Ведь каждое новое государство, как границу себе вырастит, так собственную научную академию учреждает. И сразу же в неё Поливега принимают. Ещё бы – благодаря ему независимость получили.

И вот однажды приехал к Поливегу один новый президент новой академии нового государства. Он когда-то у Поливега в институте учился. Потому и приехал к нему сам – вручить диплом о звании академика, да и повидаться заодно.

Обрадовался Поливег своему ученику. Диплом засунул в шкаф, где лежал целый штабель академических званий, а сам зовёт ученика-президента в сад прогуляться.

Вышли они в сад. Смотрит президент, а там с одной стороны стена изгородных деревьев тянется. Так уж вышло: жильё Поливега у самой границы оказалось. Подвёл хозяин гостя к высокому тонкому дереву возле самой изгородной стены. Весь ствол в толстых ветках от самой земли, а чем выше, тем ветки длиннее становятся, но не тоньше, а даже толще.

– Это надгородное дерево, – похлопал Поливег дерево по стволу. – Снимай пиджак. На него стоит забраться. Не пожалеешь.

Президент и раздумывать не стал. Пиджак скинул и даже галстук снял, чтобы свободнее себя чувствовать. Только за профессора беспокоился: в его-то годы по деревьям лазить?…

Впрочем, профессор уже был на полпути к вершине. Гостю оставалось лишь поспевать за ним.

Забрались они наверх, а там длинные ветви до самой изгородной стены протянулись.

– Идём! – говорит профессор. И по одной ветке, за другую держась, перешёл на изгородную стену.

Оказывается, кроны изгородных деревьев так сплелись, широкие листья их так уплотнились, что поверху свободно можно было расхаживать, как по крепостной стене. Идут профессор с учеником по зелёной дорожке, а перед ними вся прежняя Кумень раскинулась, хоть и разгороженная. А сверху – небо, уже безо всяких разгородок. Солнышко светит. Хорошо. Помахали тем, кто по ту сторону изгородной стены. Помахали тем, кто по эту сторону. И пошли гулять, куда глаза глядят, по изумрудным изгородным дорожкам.

Позже, перед отъездом, когда ученик стал прощаться, не выдержал он и спросил у профессора, не поделится ли тот семечком надгородного дерева.

– Дам, конечно, раз ты сам попросил, – говорит Поливег. – Только растёт оно медленно и большого ухода требует. Ну, у тебя получится. Когда вырастет, дай знать. Встретимся на зелёных дорожках.

Связь разнообразий

Переходя от личного религиозного опыта к общинному, а затем и к общецерковному, мы неминуемо подходим к вопросу о возможности следующего шага. Если религиозные переживания свидетельствуют о существовании определённой духовной реальности, то возможно соединение не только разнообразия личного и общинного опыта в рамках церкви, но и разнообразия церковного опыта – в масштабах всего человечества.

Почему же единство церквей остаётся мечтой одиноких мыслителей, а не реальной задачей самих церквей?

Эту проблему, хотя и в более узком смысле (а иногда и в более искажённом), часто называют экуменизмом. Воспользуемся этим словом условно – связывая его лишь с достижением определённой гармонии и взаимопризнания различных вероисповеданий.

Экуменизм в таком понимании полностью в интересах человека. Ведь не враждой, противоборством и отрицанием выясняется истина, а стремлением к разностороннему виденью фактов, сведением многообразного опыта воедино.


Для атеизма экуменизм такого рода не имеет смысла, поскольку нельзя свести вместе разнообразные иллюзии. Но если признавать духовную реальность, то вполне можно естественным образом осмысливать всякий опыт соприкосновения с ней.


Но вспомним ещё раз о корпоративной природе каждой церкви. Инстинктивные интересы церкви-организации неумолимо побуждают её бороться за утверждение и укрепление своих традиций, своих ориентиров, своей ориентирующей системы в целом. Говорить о корпоративно-церковном экуменизме, то есть о сближении различных церквей как организаций, можно лишь как об узоре политических маневров, соответствующих частным интересам каждой церкви в отдельности.

Конечно, человеческая потребность в экуменическом сближении побуждает те или иные церкви маневрам к такого рода. Но политическое искусство корпоративного существования в том и состоит, чтобы обозначить, если нужно, положительную динамику, а темпы развития оставить такими, как нужно корпорации. И эта положительная динамика может оказаться вполне соизмеримой с масштабами вечности. То есть мы, в принципе, за взаимопонимание, только не будем торопиться ближайшие несколько сотен лет. Что уж говорить про отрицательную динамику, которую можно наблюдать сплошь и рядом, про всевозможные виды конфронтации, вплоть до вооружённых конфликтов.

Тонкость ситуации состоит в том, что церковный консерватизм, сторонящийся экуменических тенденций, обладает своей несомненной правотой. Сохранение поддерживаемых именно этой церковью традиций и ориентиров необходимо для того, чтобы поддерживать полноценную систему религиозного ориентирования. Экуменическое многообразие направлений может только повредить духовной ориентации человека, если он начнёт шарахаться из стороны в сторону, как покупатель на огромной ярмарке, плутая в пестроте возможностей. Нужна определённая духовная зрелость, чтобы экуменическое расширение поля обзора способствовало углублению чувства веры, а не бесконечному бегу по бескрайним просторам религиозных идей.


Так что не "тонкость ситуации" тут, а вызывающий парадокс, который указывает на две осмысленные тенденции. Консервативная церковность укрепляет человека, углубляет его отношение к Высшему. Религиозный либерализм (или универсализм) расширяет наш кругозор и примиряет друг с другом.


Несовместимость систем ориентирования не означает непременно ложность одной из них и истинность другой. Нам лишь предлагают разными путями (а иногда и совершенно с разных сторон) идти к вершине. На разных путях могут возникать схожие или несхожие препятствия. Может потребоваться схожее или несхожее снаряжение. Стоит ли при этом толкать друг друга под руку с криками "Я лучше знаю!", "Только наш путь ведёт к цели!" или ещё что-нибудь в этом роде?… Многочисленные общие пути к вершине состоят из ещё большего числа личностных путей. Так на что же стоит тратить силы: на протаптывание своей тропинки или на поношение тех тропинок, которые протаптывают другие?…


Каждая церковь основывает критику чужих систем ориентирования на их несоответствии своей системе. Но человек – не система, он не обязан заниматься этим обличением.


Так или иначе, главным оплотом человека в экуменическом стремлении остаётся сам человек – и духовно родственные ему люди. Наряду с не слишком реальным корпоративно-церковным экуменизмом существует мистический экуменизм, который является, прежде всего, делом личности и не зависит от церковной политики и других социальных сторон религиозной жизни. Эта экуменическая сила становится решающей, когда в человеке созревает тяга к единству. И если во многих членах церкви осуществляется эта эволюция, церковь, как уже было сказано, начинает разворачиваться от конфронтации с другими церковными корпорациями хотя бы к миролюбию, а в идеале – и к взаимопониманию.

Впрочем, и вне всякой корпоративной переориентации мистический экуменизм делает своё дело. Он открывает возможность внутренней связи между людьми разных вероисповеданий, возможность общей духовной работы, возможность соединения разнообразий в мире личности. И здесь мы постепенно переходим к ещё одному понятию, которому стоит придать более широкий смысл, чем это обычно принято. Это – соборность, соединённость людей в духовном взаимодействии.


Соборность одухотворяет экуменизм. Без неё он представляет собой лишь полигон интеллектуальной благожелательности.


Главная мысль, к которой приводит нас представление о мистическом экуменизме, – это его реальная достижимость не когда-нибудь завтра, в абстрактном будущем, а в любой момент: вчера, сегодня, сейчас. Уровень этого экуменизма, соединяющего людей друг с другом на духовном уровне в их стремлении к Высшему, зависит от нас самих, от нашей способности к такому единству. Всё остальное – проблема постепенной общей эволюции.

Практические замечания

о (Церковь как ориентирующая система) В качестве системы ориентирования церковь заслуживает нашего уважения независимо от того, помогает ли она ориентироваться нам самим. Если мы видим в её традициях и ритуалах религиозный опыт множества людей, накопленный за долгое время, это позволяет углублённее относиться и к своему опыту такого рода. Всякая церковь говорит о том, как воспринимают Высшее её приверженцы, каким они видят свои взаимоотношения с ним. Это восприятие входит в общий духовный капитал всего человечества, а значит и в наш с вами.

о (Церковь как тайна) Принадлежность человека к церкви означает не только рациональное принятие некоторого мировоззрения, но и причастность к некоторой особой тайне. Если нам довелось испытать это на себе, постараемся признать, что и у другой церкви может быть своя тайна. Если мы занимаем позицию стороннего наблюдателя, обратим внимание на свидетельства тех, кому знакомо это ощущение тайны. Тайны могут быть фальшивыми: тогда они рано или поздно подвержены разрушению. Но есть и подлинная тайна, вбирающая в себя всё, что не фальшиво. Если нам удастся соприкоснуться с ней, это и будет нашим решающим достижением.

о (Церковь как корпорация) Корпоративный характер церкви не должен удивлять нас или служить предметом для её обличения. То, что церковь является, кроме всего прочего, организацией, лишь побуждает отдельного человека держаться начеку, как и с любой организацией вообще. Если же мы входим в эту организацию, то её сегодняшний и будущий характер зависит и от нас самих. Полезнее сосредоточиться на том, что можешь сделать, чем на претензиях к тому, что делают другие.

о (Большая, средняя и малая община) Имея дело с общиной, приходится быть готовым к повышенной внутренней работе. В общине я могу по-новому увидеть самого себя, по-новому организовать свои чувства. В общине я имею дело с каждым, кто входит в неё, – с одними непосредственно, с другими косвенно. Все эти отношения делают свою работу и ждут от меня моей. И вместе с тем община для меня – это нечто единое. С этим единым у меня свои отношения: я получаю от него поддержку, оно от меня – моё участие в его жизни.

о (Общее и индивидуальное) Ошибкой было бы считать, что лучшее, что мы можем дать своей церкви, – это чистое послушание. Освобождаясь с помощью церкви от индивидуализма и эгоизма, хуже всего было бы освободиться заодно и от собственной личности. Наша личность необходима и нам самим, и церкви для полноценного развития: ведь личный религиозный опыт и является основой существования церкви. Именно личность, участвующая в жизни церкви, способна сделать эту жизнь осмысленной и перспективной.

о (Самобытность внутри единства) Корпоративные стороны существования общины и церкви, в том числе их корпоративные взаимоотношения, могут вовлекать нас в самые различные житейские ситуации. Но если для нас важнее мистическая сторона церкви, то мы не обязательно должны участвовать в них. Найти устойчивую внутреннюю позицию, определить своё духовное отношение к этим ситуациям – значит содействовать подлинному, внекорпоративному единству человека и церкви.

о (Связь разнообразий) Осознание единства искреннего религиозного опыта доступно каждому человеку. Мы можем принадлежать ко вполне определённому вероисповеданию, но признавать духовный опыт людей других вероисповеданий, уважать иные ориентиры, ведущие к Высшему, и углублять своё понимание религиозного пространства за счёт мистического экуменизма. Идти этим путём самому – значит постепенно располагать к этому и свою церковь.

Глава 6. Соборность

Религия и соединённость

Вернёмся снова к понятию "религия". Мы коснулись уже многих его сторон, но всё-таки заглянем в "Многотолковый словарь", чтобы ощутить разные грани этого слова.


РЕЛИГИЯ – это…

− бальзамированная идея. (Лайош Мештерхази)

− вера человека в то, что света больше, чем тьмы. (Алексей Бельмасов)

− дочь Надежды и Страха, разъясняющая Невежеству природу Непостижимого. (Амброз Бирс)

− не отдельный уголок индивидуальных переживаний, которыми каждый по-своему утешается, а реальное дело спасения человечества и мира, победы над смертью и небытием, утверждение личности в бытии абсолютном. (Бердяев)

− не что иное, как особый вид надежды. (Алексис Токвиль)

− попытка объяснить мир необъяснимыми средствами. (Андрей Соколов)

− практикующая вера. (Геннадий Малкин)

− прекрасная возвышенная поэзия. Поэзия Непостижимого, поэзия Надежды. (Ион Бэешу)

− связь человека с вечностью и связь людей, объединённых общим чувством вечности. (Григорий Померанц)

− странный сплав живого и рутинного, космического и стадного. (Александр Круглов)

− стяжание духа. (Юлий Шрейдер)

− та форма сознания, в которой истина доступна всем людям, какова бы ни была степень их образования. (Георг Гегель)

− только формула нравственности. (Фёдор Достоевский)

− цемент, укрепляющий веру. (Илья Шевелёв)

− воспитание свободы в поисках истины. (Джидду Кришнамурти)

− душевное состояние, в котором смешаны стыд и гордость человека за самого себя. (Генрих Гейне)

− звено между душой и телом, место полюбовной сходки неба с землёй. (Исраэл Дойч)

− институциализированное безумие. (Игорь Юганов)

− не правда, а первый шаг на долгом пути к правде настоящей. (Джон Киль)

− парадокс, возводящий в догму самоотречение и смирение вопреки всем чувствам человеческим. (Фенимор Купер)

− полное превращение души в то, во что она верит. (Свами Вивекананда)

− совершенная система подавления развращённых наклонностей человека. (Оноре де Бальзак)

− средство передачи. (Идрис Шах)

− тот образ, каким человек чувствует себя духовно связанным с миром или с не-миром. (Томас Карлейль)

− уважение наших обязанностей как заповедей Господних. (Иммануил Кант)

− упрощённая и обращённая к сердцу мудрость. (Лев Толстой)

− философия для народа. (Иосиф Левин)

− философия повседневной жизни. (Алексис Романов)


Вот ещё несколько определений, теперь во множественном числе:


РЕЛИГИИ – это…

− абсолютные истины, которым не позволяют стать относительными. (Владимир Голобородько)

− выражение постоянных усилий человечества открыть себе дорогу к Богу. (Мишель Малерб)

− застывшие ступени развития. (Вильгельм Швёбель)

− разные пути, встречающиеся в одной точке. (Мохандас Ганди)

− священные сосуды, в которых хранится истина, недоступная человечеству в чистом виде. (Артур Шопенгауэр)

− этические рабочие гипотезы человечества. (Ханс Лобергер)


В определениях, данных верующими и атеистами, поэтами и рационалистами, то и дело вспыхивает напряжение разных полюсов. Соединённость людей в религии – и разъединённость в религиях. Динамичное стремление к Высшему – и консерватизм традиций. Личная религиозность – и социально организованная вера.


Это не прилавок для выбора формулировки по вкусу. Важно обратить внимание на искреннее стремление каждого из авторов выразить своё представление о религии.


По большому счёту, религия – это сумма наших знаний и незнаний о Высшем. Это связь людей в Главном. Но как достичь этого большого счёта? Как соединить преданность своей церкви (и тем ориентирам, подлинность которых она сохраняет для ищущих) – с жаждой духовного единства, поднимающего нас над любыми межчеловеческими перегородками?…

Для того, чтобы подумать об этом, обратимся к представлению о соборности, то есть о возможности соединения множества личных постижений в единое представление о главных вещах. Как и при обращении к понятию "экуменизм", мы будем пользоваться словом "соборность" расширительно, применяя его не столько к церковным традициям, сколько к духовным устремлениям личности. Мистический экуменизм устанавливает внеконфессиональную духовную связь личности с личностью, их признание друг другом. Мистическая соборность тоже внеконфессиональна. Она действует поверх границ вероисповеданий, не спрашивая разрешения у церковной иерархии.

Такой подход позволяет вернуть общий, нераздельный смысл понятию о религии. В этом смысле религия не сводится к большому набору многочисленных отдельных религий (каждая из которых заведомо кому-то нужна, раз она существует). Мы вспомним о единстве церквей в том отношении, что все они служат религиозной ориентации человека. Тогда мы сможем увидеть религию в её цельном виде.


В противном смысле мы уступим право целостного взгляда на религию, как ни смешно, – атеизму. Ведь он хотя бы своей тотальной критикой утверждает эту цельность.


Только соборность, поднявшаяся над межрелигиозными перегородками, способна воспринимать религию как общечеловеческое явление, а не только как СВОЁ пристанище веры. Только соборное мышление поможет нам обнаружить у религии общие задачи и общие области приложения духовных сил.

Сказка про освободившихся клубочников

Когда-то, в самые что ни на есть стародавние времена, стоял посреди моря-океана остров. Большой остров, просторный. Часто туда заплывали мореходы: запастись водой да едой, а заодно подивиться на местных жителей.

Жили на этом острове клубочники. Так их называли. Люди как люди, очень симпатичные, только с хвостами. Хвосты у них были длинные-длинные, тонкие-тонкие, гибкие-гибкие, из затылка росли. Впрочем, у обычного человека такое тоже случается: у женщин почаще, у мужчин пореже. Хотя у клубочников другие хвосты были, не волосяные, а совсем особенные.

Клубочники совсем не стеснялись своих хвостов. Наоборот, даже гордились ими. А вот на иноземных мореходов удивлялись: как это они без хвостов живут, поодиночке. Ведь клубочников потому так и называли, что жили они общим клубком. И всё благодаря хвостам.

Хвосты у них были и в самом деле особенные. Очень чувствительные. Стоило двум клубочником сцепиться кончиками хвостов, как от одного к другому шли разные нервные сигналы. Безо всяких слов один клубочник понимал, что другой чувствует. И мыслями обменивались.

Так нравилось клубочникам вместе всё переживать и вместе обо всём думать, что они старались держаться рядом. Переплетутся хвостами, прижмутся боками – сразу видно, что клубочники. У них даже свои мастера были по хвостоплетению, которые общий клубок поддерживали в наилучшем порядке.

Жили клубочники не тужили, ни в ком, кроме своих, особенно не нуждались. Ну, приедут мореходы, запасутся водой да едой, свои товары продадут, местные товары купят, очень хорошо. Стоит ли с ними лишние разговоры вести? Всё равно ведь клубочных хвостов у них нет, сцепиться нечем. А мало ли что они могут словами наговорить!

Вот только появился в клубке один странный клубочник по имени Панго. Ему в голову приходили необычные мысли.

"Зря мы, клубочники, изо всех сил друг к другу жмёмся, – думал Панго. – Неужели хвосты у нас такие длинные только для того, чтобы выплетать из них замысловатые узлы? Вокруг столько интересного, такой остров у нас просторный. Да и с мореходами интересно пообщаться, узнать, как заморские люди живут. Может быть, и увидеть чужие страны когда-нибудь удастся".

Мысли Панго всему клубку через хвосты передавались, и такими заразительными оказались, что трудно было от них отделаться.

Стали клубочники смелее из клубка вылезать, по острову расхаживать, с мореходами общаться. Хвосты ведь всё равно сцеплёнными оставались. Да ещё становились всё длиннее и длиннее, всё тоньше и тоньше, всё гибче и гибче.

Многие клубочники с мореходами сдружились, а Панго и несколько других смельчаков даже на соседнем острове побывали. Мастера хвостоплетения, правда, ворчали на них, недовольны были, что клубок каким-то слишком уж разбросанным стал. Что ж, их можно понять: им всё время приходилось новые узлы изобретать, такие, чтобы для утоньшающихся хвостов годились.

А что дальше стало происходить!… Хвосты у смелых клубочников не только удлинялись, а становились всё прозрачнее и неосязаемее. Скоро уже только сами клубочники свои хвосты и ощущали, только сами и замечали. Ведь они по-прежнему друг за друга цеплялись, по-прежнему чувствами и мыслями обменивались. И у каждого хвост удлинялся настолько, насколько далеко отправиться ему духа хватало. Со временем даже мастера хвостоплетения захотели другие страны повидать, путешествовать стали. Всё это оказалось к счастью.

Как раз так вышло, что ни одного клубочника на родном острове не оказалось, когда началось там великое землетрясение. Такое великое, что раскололся остров на несколько частей и ушёл глубоко под воду. Узнали об этом клубочники, где бы кто ни находился (ведь достаточно было одному знать, как и другие знали). Опечалились все. А Панго подумал: "Вот ведь как вовремя мы освободились из тесного своего клубка ради нового, просторного. А то погибли бы". Тут же эту мысль все услышали, и каждый вздохнул с облегчением. Поняли клубочники, что не напрасно всё произошло, не только ради любопытства они по свету разбежались.

Так и живут с тех пор клубочники среди нас. От других людей никак их не отличишь. Разве что по тому, что иногда на них задумчивость находит. Тогда клубочник ни на что не смотрит, лицо у него светлеет: вслушивается в мысли других клубочников, в их переживания… Впрочем, и у обычного человека такое случается.

Соборное переживание

Ощущение того, что ты не одинок в своей вере, – первое и главное переживание, которое даёт человеку принадлежность к церкви. Психологически это очень важно. Однако постепенно это ощущение теряет свою остроту, оно становится привычным и естественным, позволяя перейти от простого стремления к единению к дальнейшим духовным поискам – уже не только личным, но и общим.


Уточняя своё отношение к Высшему, человек церкви участвует и в развитии общецерковного восприятия. Это неизбежно, тут не нужны какие-то особые полномочия.


Каждая церковь видит особый смысл в коллективном переживании, будь то общий обряд, общий праздник или общая молитва (даже если люди молятся порознь, но об одном и том же). Бесчисленные свидетельства личного религиозного опыта также подтверждают, что общность веры даёт человеку много такого, что выходит за пределы чисто индивидуальных ощущений. Это огромное богатство церкви. Оно имеет значение и для мистической стороны церковной жизни, и для ориентации церкви в целом, и для каждого из её членов.

Естественно, что это богатство не остаётся вне внимания той иерархии, которая обеспечивает корпоративное существование церкви. И если кто-то из иерархов (или просто священник) решит, что коллективным переживанием можно и нужно управлять, у него может возникнуть искушение регулировать и предписывать. И тогда у обычного члена церкви может возникнуть мучительное расхождение между теми ощущениями, которые он действительно испытывает, и теми, которых ожидают от него.


Кроме настойчивого ожидания, существуют и более жёсткие формы давления. Вплоть до самых крайних – если говорить об исторических примерах.


Одним из таких внутренних конфликтов может стать переживание внеконфессиональной духовной близости с другими людьми, о которой мы говорим как о мистическом экуменизме. Если церковь придерживается политики активного отмежевания от других верований и пытается довести её до уровня непосредственных переживаний верующего, это означает, что церковная ориентирующая система начала работать против интересов тех, кому она взялась помогать. Корпоративная преданность оказалась поставленной выше преданности Высшему.

Может ли быть соборное переживание ограничено рамками церковной организации? Наверное, правильнее всего ответить: и да, и нет. Да – когда определяется направление внутрицерковной жизни. Нет – когда это проблема личности, стремящейся руководствоваться Высшим как главным ориентиром и признающей каждого, кто стремится к тому же. Переживание мистического экуменизма, мистической соборности входит в наш религиозный опыт и является частью того духовного богатства, с которым имеет дело человек, а значит и церковь, к которой он принадлежит.

Дело церкви – использовать этот особый опыт во благо, не противопоставляя ему корпоративные задачи. Дело человека – знать цену и этому опыту, и попыткам его обесценить.

Для личности соборное переживание – одно из важнейших переживаний чувства веры – становится не только частью религиозного опыта, но и особым способом ориентирования. Может быть, более значительным, чем рациональное осмысление соборности, от которого неминуемо ускользает живое ядро тайны.


Хочется ещё раз заострить внимание на том, что соборное переживание всё-таки является личным. Поэтому оно проникновеннее любой концепции, которую можно выстроить на основе многих таких переживаний.


В результате возникновения соборных догматов и близких к ним представлений, которые приняты всей церковью, а значит и каждым из её членов, человек передоверяет своей церкви определять главные ориентиры. На его долю остаётся непосредственное движение по собственному пути. Но это не отгороженное ото всех движение.

Соборное переживание в широком смысле слова знакомо любому счастливому ребёнку, для которого весь мир – большая семья, где даже к незнакомцу можно обратиться с улыбкой. Чаще всего мы надолго утрачиваем это ощущение с приходом взрослости. Но опыт многих светлых людей подсказывает нам, что такую способность можно обрести заново, на уровне духовной жизни, с приходом той подлинной зрелости, которая очень близка к детскому восприятию мира.

Соборное мышление

Церковная соборность не означает отказа от собственной мысли. Соборные представления развиваются, и соборное мышление, обеспечивающее это развитие, складывается из достижений личностного мышления. Сюда входит и обобществление индивидуального религиозного опыта, и то, что называется богословием, и проповедничество, и само религиозное поведение каждого члена церкви.

Церковной соборности надо было бы, наверное, уделить гораздо больше внимания, чем соборности расширительной, мистической. Ведь первое и основное выражение соборные переживания находят именно внутри церкви. Но защитников церковной соборности хватает. Каждая церковь умеет защищать своё, и каждая церковь защищает своё по-своему. Вот почему главный акцент сделан здесь на том, о чём церковь говорит редко, неохотно и сдержанно (а иногда и с откровенным осуждением).

Читателю церковному такой "акцент" может затруднить даже его личное восприятие этой главы (не говоря уж о восприятии с точки зрения церкви). Вся надежда на его живое ощущение мистической соборности.

Главная очевидность, с которой трудно согласиться церкви как корпорации, состоит в том, что право человека и человечества на всякое духовное достижение – внеконфессионально. Пророк, основавший церковь, святой, озаривший свою церковь чудом особого жизненного пути, мыслитель, принадлежавший к лону церкви, – каждый из них внёс свой вклад в духовную культуру человечества. Опыт каждого из них обращён к каждому из нас.

Если мы принадлежим к той же церкви, нам повезло. Это означает, что нам доступнее те тонкости мысли и переживаний, через которые открывает нам свой опыт интересующий нас человек. Но это не означает, что за нашей церковью закреплена исключительная прерогатива толковать и уточнять этот опыт.

Осознание, освоение, осмысление духовных находок – это и есть та внеконфессиональная соборность человечества, которая доступна каждому человеку, стремящемуся к осознанию, освоению и осмыслению. Здесь даже не столь обязателен эпитет "мистическая". Но можно и сохранить его, поскольку рациональная сторона соборности – всё-таки лишь одна из её сторон.


Мистическая – значит уходящая корнями в тайну, только и всего. Хотелось бы избежать всякого волшебно-магического привкуса.


Великие мыслители и великие духовидцы во все времена, во всяком культурном и конфессиональном окружении были выше тех стен, среди которых им приходилось жить. Без этого остановилось бы развитие человека и человечества, остановилось бы развитие любой церкви (впрочем, так и бывает в истории с некоторыми из них). Без этого мы не поднимались бы к Высшему, а пытались бы приземлить его в плоскость наших привычек и нашей верности прошлому.

Но не только у великих людей – у обычного человека тоже могут быть пронзительные озарения. Будем ли мы затенять их, пытаясь вместить в устоявшуюся традицию? Отвергнем ли их, если традиция скажет "нет"?… Или примем всё, происходящее с человеком, в опыт человечества и признаем за каждым духовное право вникать в смысл этого опыта?…

Соборное мышление – это и критика, и апологетика, и рациональная аргументация, и опыт внерациональных постижений, и научные труды, и утверждение своих взглядов в образе жизни, и стремление к церковной цельности, и попытки обрести единство с теми, кто близок тебе по духу.

Духовная культура всегда соборна. Духовная мысль всегда соборна. Если мы хотим среди соборной культуры возделывать свой участок – это естественная составляющая соборности. Но если мы хотим обнести этот участок высоким забором, мы повредим прежде всего тому, что нам дорого, незаметно переходя от соборной культуры к культуре заборной, чахнущей в тени тем сильнее, чем выше ограда.


Как соборность уходит корнями в тайну, так отказ от соборности "заборность" – уходит своим основанием в корпоративное мышление. Исключение составляет индивидуальная "заборность": упёртость в свою частную идею.


Широкое понимание соборности не означает стремления соединить все вероисповедания в одну бесформенную мешанину. Идущий своим путём имеет свои ориентиры и своих спутников. Наши с ним взгляды на вершину могут быть принципиально различны, потому что это взгляды с разных сторон – как в смысле конфессиональном, так и личностном. Благодаря своим различиям, наши взгляды и наши ориентиры испытывают друга друга, дополняют и обогащают. Мы начинаем видеть вершину не только так, как она повёрнута к нам: у нас возникает объёмное представление о ней, пусть даже смутное и условное. Эта смутная объёмность во многом надёжнее односторонней чёткости, схематично прорисованной раз и навсегда.

Может быть, это верно не для каждого человека. Может быть, многим нужнее именно односторонняя чёткость, а объёмные очертания только повергают их в смуту. Но соборное мышление не имеет в виду наиболее удобную форму существования. По мере сил и способностей мы стараемся понять или почувствовать, как же оно всё на самом деле, – и каждое свидетельство, каждая мысль участвует в этой работе.


Не забудем и про то, что вершина уходит в облака, в тайну, так что нашим свидетельствам просто необходимо дополнять друг друга. Каждый, кому посчастливилось заглянуть в просвет, может рассказать нам что-то важное.


Наверное, эта книга не всем придётся по вкусу. Она ведь обращена к человеку, а не к авторитету какого-либо вероучения. Корпоративное мышление этого не любит. Но я к нему и не обращаюсь. Если среди читателей найдётся несколько таких, кто скажет: мне эта книга полезна, – всё в порядке. Даже если она окажется полезной не позитивно, а негативно, как предмет опровержения. Своей задачей я считаю более или менее точное отражение представлений, сложившихся у меня за прожитые полвека. И одно из таких представлений состоит в том, что честно сделанная работа всегда является частью соборного мышления, какие бы подтверждения или опровержения ни последовали в ответ.

Впрочем, дело не в том, чтобы признать свой труд частью соборной работы. Человеку необходимо умение признавать эту работу за каждым другим искренне мыслящим человеком. Даже самую жаркую полемику можно вести, руководствуясь идеей сотрудничества, а не противоборства. К этому и располагает нас тональность соборного мышления.

Соборное творчество

Возможности соборного сотрудничества, в пределах церкви или вне неё, шире любых проблем религиозного мышления. Более того, это сотрудничество шире всякой религии.

Соборно всякое подлинное искусство, ориентированное не на коммерческий успех, а на духовное постижение жизни. Живопись, скульптура, архитектура, музыка, литература… – все направления искусства дают нам свои ориентиры на пути к Высшему. Не всегда эти ориентиры рационально объяснимы. Но если они пробуждают или поддерживают в нас ощущение важной роли Высшего в нашей жизни, потребность открывать его для себя или открываться ему, то они делают свою работу. В каждом жанре есть свои искатели Высшего, свои возможности духовного творчества, и такое творчество неминуемо становится соборным.

Искусство соборно не только по общему звучанию сделанного художником, музыкантом или писателем. Наше отношение к результатам творчества – в качестве зрителей, слушателей, читателей – определяет их судьбу. Это огромная часть соборного сотрудничества. Своим отношением мы утверждаем, усиливаем сделанное художником – или отторгаем, способствуя забвению. Должно быть, многие шедевры и многие гении остались (или остаются) в неизвестности, потому что не нашлось ценителя, отозвавшегося на них, приложившего усилия к тому, чтобы на них отозвались и другие люди, – или потому что эстафета ценящего восприятия когда-то прервалась.


Тут играет роль не только абсолютная ценность творческого результата. Работа по освоению созданного – тоже творчество. Существуют произведения, вошедшие в культуру скорее благодаря этой работе, чем своим объективным достоинствам.


Существуют и многообразные другие виды творческой деятельности. Их не относят напрямую к "сфере искусства", но их значение для человека ничуть не меньше. И они тоже могут нести в себе соборную энергетику. Таково, например, социальное творчество. Оно соборно по самой своей сути. Любой реальный лидер какой-то группы, малой или огромной, собирает людей вокруг определённых представлений о жизни. Если сюда входят и представления о Высшем, социальное творчество осуществляет и религиозную работу, даже если для неё не существует религиозной основы.

К соборному творчеству располагает и наука – та, что пропитана интересом и уважением к тайнам мира. Соборным делом заняты те педагоги, для которых важно помочь развивающемуся человеку ориентироваться в главном, а значит и в отношении к Высшему. Путей к соборному творчеству множество: к нему могут быть причастны и ревнители экологии, и меценаты, и те, кто направляет свои усилия на благотворительность. В нём участвуют родители, помогающие раскрыться свободной личности ребёнка, участвует каждый человек, исполняющий свой духовно осмысленный долг.

Соборное творчество проявляется, наверное, во всём, что наполнено светом и духовным смыслом. Во всём, что собирает нас вместе, а не разъединяет. Во всём, что направлено на помощь человеческой беде, человеческой боли. Во всём, что даёт нам силы к развитию, а не истощает их.

Это так просто, что кажется полной банальностью. Но ощущение банальности исчезает, когда сознаёшь, какие огромные человеческие усилия направлены в противоположную сторону: на идеологический сепаратизм человечества, на недальновидное утверждение корыстного индивидуализма, на отгораживание от духовных проблем, на отвлечение от них с помощью бесконечного разнообразия развлечений. Противостоять духовной эрозии – не банальность, а современный творческий героизм, заметно отличающийся от пещерного, античного или средневекового героизма. И само это отличие внушает надежду.


Духовное творчество и духовное мужество существовали всегда. Но чем пестрее, чем лабиринтнее становится мир, тем больше мы нуждаемся в объединении вокруг людей с полётными свойствами.


Возвращаясь к церковной соборности, можно применить к ней всё то, что вывело нас за её пределы. Церковь, которая сосредоточилась бы только на соблюдении догматов и обрядов, зашла бы в тупик, потому что жизнь продолжается и требует обновлённого отношения к обновлённой реальности. Церковная соборность всегда нуждается в творчестве, в творческом развитии, хотя церковь как корпорация не всегда в достаточной степени сознаёт эту потребность. Тогда творческие импульсы прорываются стихийно, приводят к внутренним конфликтам, а иногда и к расколам. Об этом чуть ниже.

Позже мы снова коснёмся и темы творчества – уже в более личностном ключе.

Но не будем забывать, что в творчество отдельного человека всегда вовлечены другие люди. И те, к кому оно обращено, и те, кто повлиял на творческую личность, и даже те, кто не обращает внимания на это творчество. Вся наша жизнь соткана из творчества. А уж замечаем мы нити этой ткани или не замечаем – зависит от нашей зоркости.

Соборная жизнь

Различные стороны соборности, которые здесь затронуты, подводят нас к мысли, что это явление достаточно цельное и по масштабам своим отвечающее общей жизни человечества. Можно было бы говорить, соединяя эти стороны, о явлении общечеловеческого соборного сознания, но это уведёт нас далеко за пределы религиозной темы, прежде чем мы придём обратно.

И всё-таки нельзя не сказать о том, что и у человека и у человечества существует глубинное влечение к соборной жизни, которое проявляется самыми разнообразными способами. Об этом свидетельствуют, например, многочисленные утопии, литературные или социальные, и те волны неравнодушных откликов, которые не могут улечься долгое время после возникновения каждой из них.


Можно вспомнить и про инстинктивный коллективизм, про естественную потребность в единомышленниках. Многое, очень много располагает людей к единению – от бытового уровня до высших взлётов сознания.


Влечение к соборной жизни созвучно и представлению о церковности, о принадлежности к церкви как к единому организму, живущему общей жизнью, а не только как к корпорации или к союзу единомышленников. В той мере, в которой церковь отвечает этому стремлению, она является чудесным островком реальной утопии в мире, тоскующем по утопиям неосуществимым.

В той мере, в которой церковь отвечает этому стремлению…

Но можно попробовать сказать иначе: в той мере, в которой человек полон этим стремлением…

И тогда вдруг окажется, что соборная жизнь осуществима. Окажется, что она доступна в любой момент – на уровне личного отношения к ней.

Эта реальная соборная жизнь не идеальна и не проста. Это жизнь, ради которой можно терпеть неизбежные житейские неудобства соседства друг с другом. Если такого терпения не хватает у другого, пусть хватит терпения, понимания, доброты и чувства юмора у меня самого. Хотя бы на сейчас, хотя бы на сегодня, а там, может быть, и на завтра…

Формулировка "личная соборная жизнь" парадоксальна по самой постановке вопроса, по самому сочетанию слов "личная" и "соборная". Но разве не парадоксальна любая жизнь? Парадокс пробивает стену невозможности.


Может быть, личность как раз созревает за счёт того, что индивидуальным образом усваивает соборный опыт. И присоединяет к нему свой.


Личная соборная жизнь – это не воображаемая благость, а постоянная работа по перераспределению напряжений из поперечных в продольные, по переводу внутренних трений в энергию подъёма.

Личная соборная жизнь – это восприятие каждого человека как своего учителя, вольного или невольного. Каждый человек-учитель показывает мне возможный путь или обозначает (может быть, даже своей плачевной судьбой) тупик или трясину.

Личная соборная жизнь – это поиски смысла во всём, с чем тебе доводится иметь дело, в отношениях с каждым человеком, с которым тебя свела судьба. Не всегда это окончательно достигнутое состояние, твёрдая расположенность к соборному существованию. Скорее, постоянное расположение себя – к соборным переживаниям, к соборному мышлению, к соборному творчеству.


В некоторых научных работах, опережающих своё время, говорится о такой космической связи живого, которую можно интерпретировать как соборность на биологическом уровне. Но дело не в том, КАК всё это происходит, а в том, чему мы открываемся, а от чего бронируемся.


Сказка про возвращение

Случилось это не на нашей планете, а на какой-то совсем другой, ужасно от нас далёкой. Может быть, это даже в другой вселенной случилось, но вполне могло случиться и в нашей. Мало ли в ней неизвестных уголков…

На этой планете все жили одним народом, одной страной. Очень дружно жили. Наверное, благодаря Кристаллу. Он был один на всю планету – этот Кристалл, – и все им очень дорожили. Огромный, сверкающий, светящийся, он находился в прекрасном дворце, который выстроили для него ещё в древние времена. Каждый считал большой радостью время от времени посетить этот дворец. Говорили, что лучи Кристалла каждого пропитывают бодростью и добротой. И все знали, что это общий Кристалл. Никто никогда не пытался завладеть им для себя.

Но вот однажды на этой планете было сделано историческое изобретение: летающая тарелка. Стоило сесть в неё, захлопнуть крышку и ткнуть пальцем в карту на специальном пульте, как тарелка оказывалась точно в том месте космоса, куда ткнул твой палец. А если не ткнуть, а вести пальцем по карте, то тарелка летела как раз по линии, которую вёл палец. Вот почему её назвали летающей. Зря. Надо было бы называть возникающей. Ведь она позволяла тебе возникать, где захочешь.

Такую тарелку оказалось очень просто смастерить. Так просто, что скоро у каждого была своя тарелка. Вот только все эти тарелки были одноместными: сделать устройство на нескольких человек было невозможно. Если вместе лететь, то каждому приходилось садиться в свою тарелку. Но всё равно вместе плохо получалось. Трудно разным людям абсолютно точно в одно и то же место пальцем ткнуть. В общем, поодиночке летали. Но летали все без удержу.

Ещё бы! Весь космос теперь был для них открыт. Лети куда хочешь. А если понравится, так и живи где хочешь. Столько всего повсюду интересного! Столько необычного! Столько прекрасного!… Переносишься с места на место, на свою планету не успеваешь и заскочить. Если случайно со знакомым и встретишься, то всё на лету, некогда и словом перемолвиться.

И вот представляете: со временем на всей планете остался один только последний житель. Какой-то неприметный человечек, никто даже и не помнил, как его зовут. Так и говорили о нём при мимолётных встречах: Последний, – вот и всё.

У этого Последнего даже летающей тарелки не было. Он всё приговаривал: "Мы же не можем совсем нашу планету покинуть. Мы же не можем с нашим Кристаллом расстаться". Никогда не говорил "я", только "мы" да "мы". Поселился возле самого дворца, где находился Кристалл. Подметал там, пыль вытирал повсюду, Кристаллом любовался.

Бывало, что какие-нибудь инопланетяне туда залетали. Присматривались, не поселиться ли им на этой милой планетке. Но тут Последний разводил руками и говорил: "Извините, ребята, нас тут много живёт. Просто остальные отлучились ненадолго". Вздыхали инопланетяне (уж больно нравилась всем эта планета) – и летели себе дальше. Иногда пробовали уговорить Последнего: мол, давно твой народ по космосу рассеялся, никто уже не вернётся, а ты у нас самым главным на планете будешь, самым уважаемым… Нет, ни на что и ни за что Последний не соглашался. Всё своих ждал. А силой действовать инопланетяне боялись: Кристалл мог так на забияк полыхнуть, что только спасайся!

Много, много лет прошло, прежде чем надоело землякам Последнего по космосу прыгать. Правда, и возвращаться они боялись. Думали, что давно их заброшенную планету другой народ заселил. В космосе ведь это запросто. Все они по Кристаллу своему тосковали, да тоже не смели надеяться, что он уцелел.

Потом один, другой, третий – решались всё-таки, прилетали к себе домой. И надо же: планета их ждёт, Кристалл всё так же сияет, а вокруг него во дворце красота и чистота, как и прежде.

Так все постепенно повозвращались к себе домой, к своему Кристаллу. И стали жить по-прежнему, даже ещё дружнее. Каждый был благодарен Последнему, что он столько времени берёг один их общую планету. Последний, когда ему об этом говорили, смущался, пожимал плечами: что тут такого? И добавлял: "Мы ведь всё равно все вместе были, я же это чувствовал".

А вот как на самом деле Последнего звали, никто узнать не смог, он только это имя и признавал. И уже до конца дней своих не мог отучиться говорить "мы" вместо "я".

Политизация соборности

Продолжение парадокса личной соборности мы находим повсюду, где соборность принимает социально организованные формы. В то время как личное отношение к соборной жизни утверждает её, попытки официального насаждения её в обществе почти всегда приводят к выхолащиванию духа соборности.

Соборное переживание является мощной силой, располагающей людей к единству. Эта сила известна по опыту всем, кто руководит людьми или манипулирует ими. Каждый крупный организатор социального движения стремится приладить к ней свою упряжь.

Нередко, как уже говорилось, мистическую церковную соборность стараются поставить на службу церковной корпоративности. Это ситуация очень тонкая и, наверное, во многом неизбежная. Не всегда можно отделить переживания естественные, которые естественным образом поддерживает церковь, на которых она сама, собственно, и замешана, – от искусственно возбуждаемых переживаний, связанных с чисто корпоративными целями. Ведь корпоративные усилия чаще всего и обеспечивают практическую возможность проявления и развития церковной соборности.


Соборные переживания нередко зарождаются в "соборе" физическом, который не так-то просто построить. Те, кто собирает деньги на здание церкви, кто его строит, – разве они не участники соборной деятельности?


По-своему обстоит дело в церкви, созданной лжепророком: ориентатором, который не опирается на подлинный духовный опыт, а манипулирует психическими свойствами человека и толпы. Прибегая к возможностям психической механики, придавая нужную для него форму чувству веры, такой манипулятор (или созданный им организационный аппарат) добивается постепенной подмены религиозных переживаний на вращение определённых внутренних шестерёнок. Шестерёнки крутятся, цепляются друг за друга и создают имитацию общности, которая имеет гораздо большее отношение к психопатологии, чем к соборности.

Ещё чаще встречается ситуация, когда неудовлетворённая религиозная соборность становится материалом для мирского политика. Здесь уже не идёт речь о чувстве веры, и энергия соборного переживания подключается к чувству социальности. В результате возникает некоторое идеологическое пространство, где религиозные ориентиры вытеснены социальными лозунгами (иногда прагматическими, иногда утопическими, иногда просто бредовыми) и где культивируется псевдособорное единение вокруг священных (!) символов этой идеологии.

Другим направлением политического использования соборности становится вовлечение церкви как корпорации в социально-корпоративное разделение власти. Насколько при этом может пострадать церковь как мистическое единство – это проблема и церкви в целом, и каждого, кто принадлежит к ней. История показывает, что обычно при этом политика по-своему выигрывает, а религия проигрывает, даже если корпоративные интересы церкви удовлетворены.


Иное дело – когда соборное сознание само влияет на власть, на политику, на общество. Но здесь церковь выступает уже не как корпорация, а как мистическое единство.


Можно было бы обратиться и к другим примерам политизации или имитации соборности ради достижения социальных и личных целей. Таких примеров великое множество. Впрочем, мы не всегда можем заметить, что в основе той или иной социальной конструкции лежит соборное переживание. Что в политическую упряжь попало глубинное стремление человека к духовному единству, к общему постижению Высшего, ищущее хоть какого-нибудь реального выражения. Но вопрос не в том, чтобы распознать все такие ситуации. Вопрос в том, стоит ли возмущаться ими.

Личная соборность лишает смысла бесплодные сетования. Неутолённая тяга к соборной жизни, не нашедшая себе пристанища в церкви, всегда будет энергетическим источником для политиков и социальных организаторов. Тот, у кого нет чувства веры, показывающего на Высшее в качестве главного ориентира, вполне может конструировать своё "высшее" из имеющегося внутреннего материала. Но и каждый верующий человек может жить соборной жизнью по-своему, стремясь к тем высотам, которые видны его церкви, или к тем, которые видны ему самому. И если это не миражи, на каждом своём шагу он ощутит надёжную опору подлинного духовного опыта и останется неуязвимым для любых политических и корпоративных манипуляций.

Догматизм, ересь и свободомыслие

Личностное сознание часто выбивается из русла церковной соборности. Чрезмерные противоречия между накопленным живым религиозным опытом личности и религиозным опытом церкви (или её корпоративными установками) могут быть восприняты церковью как ересь. Это означает отторжение чужеродных для церкви ориентиров, на значении которых настаивает личность.

В некоторых случаях ересь со временем затухает, исчерпывая свой потенциал или теряя своего лидера. Иногда ересь приводит к церковному расколу, то есть к возникновению ещё одной церкви (не будем говорить "новой", потому что каждая из них по-своему опирается на общую предысторию). Иногда ересь успевает повлиять на церковное сознание, – или, напротив, приводит к укреплению противостоящего этой ереси догмата. Иногда побеждает именно то учение, которое поначалу считалось еретическим, но оно, естественно, именно себя сознаёт истинным продолжателем церковной традиции.


Если читателю нужны исторические примеры, он легко их отыщет сам. Но подобные истории случаются и в современном мире.


Риск возникновения ереси связан с развитием церковного сознания. Противоположен ему риск догматизма: замыкание соборного мышления среди найденных когда-то ориентиров, потеря способности к обновлению. Ересь и догматичность – неизбежные Сцилла и Харибда всякой церкви.

В чём состоит цель того движения мысли, которое может быть объявлено ересью? В том, чтобы стать самостоятельной конфессией – или в том, чтобы прояснить церковную истину? Наверное, правда еретика не в стремлении к самостийности, а в искреннем поиске новых ориентиров.

В чём смысл догматической охраны церковного мышления? В том, чтобы не позволить никому самостоятельно думать, – или в том, чтобы уберечь церковную истину от искажения? Наверное, страшны не догматы, объединяющие вокруг себя одинаково верующих, а догматизм, который заменяет смысл формулой, не очень отвечающей человеческой жизни.

История ересей и расколов во многом связана с корпоративными свойствами церквей. Но вместе с тем это явление символично и для духовной потребности человека искать свой собственный путь, не довольствуясь протоптанными тропами. Множественность церквей олицетворяет множественность путей человека к Высшему.


Олицетворяет, но вовсе не исчерпывает. Ведь личностных путей куда больше.


Недаром огромную роль в церковной жизни играет пророк – личность, которая становится остриём нового духовного прорыва. Личность, которая является катализатором религиозной ориентации (или переориентации) для конфессии в целом. Выдвигаемые пророком ориентиры относятся не столько к корпоративным проблемам (в этом отношении всё иногда переворачивается по-новому), сколько к новым мистическим открытиям. Это может быть ересью для прежней церкви и прочным фундаментом для церкви, рождающейся заново.

Для церкви естественнее опасаться разрушительной ереси. Для человека, мыслящего активно и открыто, естественнее опасаться догматизма. А для человека, нуждающегося в ориентаторе, важны не столько проблемы ереси и догматизма, сколько личность духовного лидера. Разнообразие ситуаций велико, и отношение к ним у каждого своё.


Может быть, вернее говорить не о том, кто чего опасается, а о том, кто на что опирается. Кому что нужнее – организационно или психологически, но именно для духовного движения к Высшему. Остальное не так интересно.


Здесь снова можно обратиться к представлению о личной соборной жизни. Оно подчёркивает нашу свободу и от цепей догматизма, и от революционного ажиотажа ереси. Если для нас важнее то, что нас духовно соединяет с другим людьми, мы не будем выдвигать на первый план то, что нас с ними разъединяет.

Церковь не до конца может поддержать нас в этом, потому что она инстинктивно избегает тех направлений соборного мышления, которые могут расшатать её устои. Недаром "свободомыслие" часто ассоциируется со склонностью человека к ереси, с конфронтацией человека и церкви.


Или даже шире: из свободомыслия неизбежно прорастает конфликт личности с властью (привыкшей управлять по-своему) и с толпой (привыкшей к управлению). В церкви всегда есть своя власть и своя толпа.


Именно в том, в чём церковь не может полностью поддержать человека, человек может поддержать церковь. Подлинное свободомыслие, опирающееся на церковную соборность, но живущее также и соборностью более широкой, позволяет осуществлять ту работу, на которую не способна ни одна организационная структура: воссоединение в личности разнообразия духовных исканий.

Такое свободомыслие может сочетаться и с преданностью своей церкви, и с преодолением её догматического торможения. А ещё – с доброжелательностью к тем, кто предан иной церковной соборности, кто по-своему преодолевает давление иного догматизма. Наши проблемы порою сближают нас больше, чем наши способы решения этих проблем.

Сказка про озорных водяных

В каждом озере живёт великое множество разных существ, даже если поверхность его кажется гладкой и пустынной. Вот и в этом горном озере было предостаточно населения. От обычной рыбы (самых разнообразных пород) – до необычных водяных (ещё более разнообразных).

Водяных все уважали за их необычность и за любовь к родному озеру. Самый старший водяной даже руководил Озёрным советом. Туда входили самые почтенные жители озера. Они следили, чтобы всё в озере было хорошо.

И всё-то в этом озере было хорошо и замечательно, пока оно не стало зацветать.

Да здравствуют расцвет и процветание повсюду! Вот только когда озеро зацветает, значит в нём что-то не так. Дышать в нём стало труднее, запашок у воды появился. Хотя только старожилы могли заметить это, только они из-за этого волновались, а прежде всего – Озёрный совет.

Ещё молоденькие водяные забот добавляют. Озорничают вовсю. Камушки из дна выковыривают, да и на берегу что-то роют, никакого угомона на них нет.

Говорит им старший водяной:

– Вы что! Разве можно родное озеро разрушать? Эти камни, может, тысячи лет на одном месте лежали, а вы их выковыриваете да перетаскиваете.

А озорники пищат:

– Ничего! Ещё лучше будет. Мы тут такое придумали!…

Только кому нужны их выдумки? Тут озеро зацветает. А они, вместо того, чтобы посочувствовать старшим в их заботах, нашли себе развлечение.

Да ещё такое разрушительное. Невозможная молодёжь пошла, ничего не понимает!…

В общем, не жизнь, а сплошная катавасия. Озеро зацветает всё сильнее. Дышать всё труднее. Запах у воды всё острее. А молоденькие водяные всё озорнее.

Проковыряли озорники канал к какой-то пещерке и в ней теперь возились, только грохот стоит. Целый кусок озёрного дна выложили по-своему. Что с ними будешь делать?…

А потом… А потом…

В пещерке, где молодые водяные резвились, вдруг что-то зажурчало, заурчало, забурлило – и хлынул оттуда поток воды! Это они, оказывается, дыру проделали к речке, к которой через пещеру подобрались.

Стала вода озеро затоплять. Всполошился весь озёрный народ, а Озёрный совет в особенности. Что же будет?

Тут озорные водяные на дно нырнули, камень отвалили, а под ним тоже дыра. Ишь, заранее приготовили! Лишняя вода туда и пошла.

Через пару дней всякое цветение в озере кончилось. Дышать стало легко. И вода пахла только свежестью. Все вздохнули с облегчением.

Собрались самые почтенные жители озера на Озёрный совет и решили: простить молодым водяным их озорство, раз так благополучно всё закончилось. Но всё-таки предупредить их, чтобы впредь вели себя поприличнее. А то не догляди за ними – затеют какую-нибудь новую каверзу. И кто знает, что там на следующий раз получится…

Соборные возможности человека

Взаимоотношения человека и общества всегда полны сложностей и замысловатых коллизий. Может показаться, что все эти сложности и коллизии переносятся на соборную жизнь, а к ним добавляются ещё и дополнительные, вызванные религиозной спецификой.

Но социальное и соборное существование человека разнятся принципиально.

Общество само создаёт свои стержни, свои оси вращения. Их великое множество. В создании одних человек может принять участие, другие для него являются лишь фактами окружающей действительности, с которыми так или иначе приходится считаться, с которыми приходится взаимодействовать.

У соборной жизни стержень один, хотя имён у него много. В этой книге он назван Высшим. Человек не создаёт его, он может лишь пытаться ощутить этот стержень, осмысливать его и присоединять свои усилия к силе, в нём заключённой. По большому счёту, социальные подробности отходят здесь на второй план. Идёт духовное постижение, а в нём решающую роль играет личность, а не общество.


Именно личность, которая ищет своё место в общей картине мира, а не эгоистическая индивидуальность, закручивающая мир вокруг себя.


Главная особенность соборного сознания состоит, наверное, в том, что человек существует в огромном силовом поле, где его мысль и поведение входят в резонанс с мыслями и поступками каждой личности, идущей в одном с ним направлении. Наши внутренние озарения складываются из многих искр, вспыхнувших задолго до нас. Их огонь сохранило и донесло до нас соборное сознание. Мы вступаем в общение с каждой личностью, к которой испытываем духовную близость, и в этом общении перестают существовать границы пространства и времени.

Даже если сосредоточиться только на рациональных возможностях духовного взаимодействия, они огромны. Эти возможности исчерпываются лишь нашей способностью к восприятию и к отклику. Мировая культура, светская или религиозная, создаёт их неутомимо.

Но есть ещё и мистические возможности. О них говорить трудно. И всё же они существуют. Тот, кому удалось прорваться к ним, не обольстившись по дороге миражами, знает о той помощи в ориентации и в осуществлении себя, которую мы получаем внерациональными путями.


Самая очевидная (но не самая простая) из таких возможностей – молитва.


Соборным сознанием может быть наполнено и наше сегодняшнее живое общение друг с другом.


Не форма общения здесь имеется в виду, а внутренняя установка каждого из нас. Общаемся ли мы для сопоставления индивидуальностей – или для полноценного осуществления каждого из нас, которое не может быть изолированным.


Важнейшим оазисом соборной жизни становится для человека его церковь. Принадлежность к церковной соборной жизни многое определяет в нашем сознании и поведении, в нашей ориентации среди главных вещей.

Кристаллизация соборных возможностей происходит и вокруг каждой самобытной личности, ищущей дорогу к Высшему. Каждая творческая натура можеть стать генератором нашего общего мышления, нашего общего творчества. Мы "заражаемся" друг от друга отношением к жизни, идеями, творческими импульсами.


Речь не о тех мирках, которые возникают вокруг той или иной преуспевающей индивидуальности. Эти эгоцентрические завихрения скорее рассоединяют нас, разваливая жизнь на обособленные островки, обитатели которых гордятся, что к ним вхож не всякий.


Всякий духовный прорыв, большой или малый, который удалось совершить одному человеку, соединяет с ним тех, кто внутренне готов заметить и оценить этот прорыв, готов принять и использовать открытый при этом источник энергии, укрепить и расширить его.

Духовная энергия – это и есть квинтэссенция соборной жизни. Энергия, которая нам необходима для движения по своим путям к Высшему. Энергия, которую мы получаем на этих путях. В обретении духовной энергии нам помогает церковь, помогают другие люди, помогает всё то человечество, которое видит смысл в этом движении. И если мы верно распорядимся полученным, мы сможем, в свою очередь, помочь другим людям и даже, наверное, человечеству.

Практические замечания

о (Религия и соединённость) Различные определения религии и религий снова ставят перед нами вопрос: насколько религия соединяет и насколько разъединяет людей. Вслед за мистическим экуменизмом, располагающим к признанию духовного опыта и достоинства всякого искренне верующего человека, мы можем сосредоточиться на возможности духовного сотрудничества – как внутри каждой отдельной церкви, так и над церковными границами. Само признание такой возможности позволяет нам увидеть потенциальное единство религиозного мира и содействовать, насколько возможно, этому единству.

о (Соборное переживание) Переживания, соединяющие церковь в единое целое, заслуживают нашего внимания, если мы входим в эту церковь, и нашего уважения, если мы в неё не входим. Когда мы испытываем переживания, которые духовно соединяют нас с людьми других вероисповеданий и свидетельствуют об общем с ними движении к Высшему, мы несём за эти переживания самостоятельную ответственность. Ведь здесь помощь церкви обычно кончается, и нам приходится решать самим, насколько важен этот опыт.

о (Соборное мышление) Признание того, что духовная мысль носит соборный характер, позволяет нам перейти из тональности конфронтации в тональность сотрудничества с каждым честно мыслящим человеком. Мы можем спорить, можем убеждать или опровергать друг друга, но постижение Высшего – путь общий, даже если он извилист, запутан и полон развилок.

о (Соборное творчество) Широкое понимание творчества, вполне соответствующее широкому пониманию соборности, пусть побуждает нас поддерживать всякое творческое начало. Судьба творческих усилий одного человека зависит и от всех остальных людей – прежде всего от тех, кто рядом. Искусство быть рядом, оценить, передать другим эстафету внимания к сделанному – это тоже является творчеством, причём творчеством, доступным каждому из нас и необходимым всему человечеству.

о (Соборная жизнь) Естественное стремление человека и человечества к соборной жизни не так утопично, как может казаться. Если принять парадоксальную установку на личное осуществление соборной жизни, она начнётся прямо сегодня, прямо сейчас. Это требует постоянных внутренних усилий, но всё-таки это возможно. Многие могут помочь нам в осуществлении такого подхода, но помешать не может никто, кроме нас самих.

о (Политизация соборности) В социальном единстве, многие разновидности которого культивируют политики и общественные корпорации, можно увидеть не только удовлетворение социальных чувств, но и неприкаянную тягу к соборности. Это позволяет нам лучше понять и смысл церковной соборности, и значение соборного переживания для человечества в целом. Ориентация на Высшее куда точнее, чем ориентация на ориентатора. В нашей власти не попадаться в социальные ловушки такого рода, нащупывая в стремлении к соборной жизни твёрдую почву реального духовного опыта.

о (Догматизм, ересь и свободомыслие) Сочувствуя церкви в её настороженности к возможным ересям, грозящим единству, не обязательно впадать в догматизм. Личное отношение к соборности позволяет человеку избавиться и от еретических, и от догматических страхов. Наша задача – вникать в духовную суть происходящего с нами, с нашей церковью и с другими церквями, в смысл движения к Высшему. Для этого нам необходимо внутреннее свободомыслие.

о (Соборные возможности человека) В поисках духовной энергии для движения к Высшему мы можем опираться на огромный потенциал возможностей, собранных человеческой культурой. Нас поддержит та церковь, которую мы признали своей. Нас поддержит всякая светлая личность, творческий прорыв которой открывает перед нами новые возможности развития. А если и наша помощь окажется для кого-то нужной и важной, значит мы окончательно вошли в соборную жизнь, включились в её энергетическую эстафету.

Глава 7. Осуществление

Прообраз личности

Размышления о соборном единстве снова привели нас к тому главному пространству, где решаются ключевые вопросы человеческой жизни: к пространству личности. Но едино ли само это пространство? Есть ли у человека возможность обрести достаточную цельность собственного внутреннего мира? И зачем ему эта цельность?

Наверное, гармония внутреннего мира хороша и сама по себе, безотносительно к религиозной стороне существования. Но в религиозном ориентировании представление о себе как о чём-то едином становится необходимостью. Здесь проблемы внутренней реальности решаются через связь личности с реальностью иного уровня: с Высшим. Для этого личность должна иметь свои очертания.


Чтобы иметь возможность сказать: "Это я, Господи!" – нужно хотя бы ощущать себя этим "я". Может быть, это и есть минимум внутренней гармонии?


Перейти от множественности внутреннего мира к образу цельной личности не так просто, как хотелось бы. Вглядываясь в себя, мы видим пёстрый узор внутренних свойств. И далеко не каждое из них хочется считать частью своей личности. Что-то хочется отбросить (иногда это со временем удаётся), что-то хочется преобразить (и это тоже порою возможно). Некоторые качества мы стремимся приобрести, выработать, открыть в себе. Другие приходят к нам сами.

Все эти изменения приобретают особое значение, когда стараешься открыть свой внутренний мир наверх. Но здесь нам и нужна наша цельность. Нужно умение сказать себе: вот, это я, – и умение менять себя, чтобы становиться другим. Как совместить это?

На помощь приходит представление о прообразе личности.

Прообраз личности – это образ человека (совершенно конкретного) в его идеальном состоянии. Это то, каким бы я мог быть при полном раскрытии своих лучших возможностей. Прообраз личности – это состояние, которого человек обычно не достигает в реальности, но оно может служить ему неким интуитивным ориентиром, определяя его развитие.

Для приближения к своему прообразу личности я как реальный человек нуждаюсь в изменении тех или иных индивидуальных качеств. Иногда даже в их принципиальном изменении. Поэтому во многом я не похож на свой прообраз. Но именно этот прообраз лучше всего отвечает моей глубинной сути.


Не обязательно я сам лучше всех могу судить о своём прообразе личности. Да и слово "судить" не так подходит, как "разгадывать".


Чувству веры обычно свойственно представление о человеке как о творении. Исходя из этого, можно понимать прообраз личности как замысел о человеке. Замысел об мне или о том человеке, на которого устремлено моё внимание.

Можно понимать прообраз личности и рациональнее – просто как своего рода идеальное представление о себе или о другом. Никто (или почти никто) не совпадает полностью с таким идеалом, но возможность приближения к нему всегда в нашей власти.

Взглянуть на это понятие можно с разных сторон, в соответствии с тем или иным мировоззрением, но основной смысл его понятен и по этим двум подходам. Прообраз личности – это целостное представление о ней, каким бы раздробленным и далёким от совершенства ни был её реальный внутренний мир.

В любом случае использование этого понятия начинается прежде с того, чтобы увидеть (понять, почувствовать, разгадать) свой возможный потенциал личности. Причём – не прибегая к самообману, не принижая себя и не отождествляя себя со своим прообразом только потому, что этого очень хочется.

Вторая часть нашей человеческой задачи – приближение к своему прообразу личности, его реальное осуществление. До полной реализации прообраза личности дело доходит редко. Но всякая внутренняя работа, связанная со стремлением осознать этот прообраз и хоть в какой-то мере осуществить его, помогает нам в ориентации на Высшее. Более того: это работа является составной частью нашего ориентирования и вытекающего из него движения по жизни.


Разгадать и осуществить свой прообраз личности – дело навыкладку, протяжённостью во всю судьбу. Но есть и вполне обозримая часть задачи: вообще задуматься о своей личности и её возможном прообразе. Приступить к ней можно в любой момент, хоть сейчас.


Сказка про упрямого Бутюна

Вообще-то говоря, это сказка про Тюбуна. Сам удивляюсь, как это в заглавии оказался Бутюн. Впрочем, и про него тоже.

А Тюбун был очень энергичным юношей. Много разных жизненных занятий довелось ему перепробовать. Он и газетами торговал, и в газете работал, и улицы подметал, и деревья вдоль улиц высаживал, и компьютеры собирал, и работал на них, и других учил на них работать. И студентом был аж в трёх институтах. Кажется, один из них даже закончил. Но всё равно никак не мог решить, что же ему в жизни всего интереснее. Учителем хотел быть, да вот зарабатывают учителя мало – не то что компьютерами заниматься.

Однажды, как это бывает с юношами, встретил Тюбун девушку. Не простую, разумеется, а чудесную. Такую чудесную, что когда пошли они вместе погулять в зоопарк, Тюбун никуда смотреть не мог, только на неё. Особенно ему нравилось любоваться её глазами, пока она кого-нибудь из зверей разглядывала. Ему вовсе не мешало, что в глазах то зебра маленькая бродит, то жираф шею изгибает, а то и чёрная пантера потягивается. Но когда там появился человечек, в точности похожий на самого Тюбуна, очень удивился. Он ведь в трёх институтах учился, знал, что угол падения равен углу отражения, а раз он сбоку стоял, то никак не должен был увидеть своё отражение в этих замечательных глазах. Хотя ему это было только приятно.

Да и какая там наука рядом с такой девушкой!… Перестал Тюбун удивляться и даже помахал своему странному отражению.

Только вот человечек в ответ махать не стал. Завертелся, закружился – и вот он уже в жениховском костюме нарядном и с чудесной девушкой под ручку, а та в фате и с букетом белых роз.

"Ну вот ещё, – подумал Тюбун. – Что это мне привиделось? Разве можно так вот прямо сразу жениться? И вообще угол падения вовсе не равен углу этого отражения, так что оно совершенно неправильное. Не Тюбун там отражается, а какой-то Бутюн".

А Бутюн этот всё отражается и отражается. Вот они уже с женой колясочку везут, а из колясочки такая симпатичная мордашка выглядывает…

Решил Тюбун, что всё это неспроста. Что наверняка этот самый неизвестный Бутюн ему дорогу перебежал. Иначе бы не отражался. Расстроился он, да и уехал по делам за границу, подальше от девушки и её Бутюна. Какой-то особый компьютер ему поручили купить, он и отправился. Только не по себе ему было – и за границей этой, и дома, когда вернулся. Всё время было не по себе, пока снова свою девушку не разыскал и не уговорил выйти за него замуж.

И вот, как это бывает с теми, кто женится, идут они по улице с коляской, оттуда такая симпатичная мордашка выглядывает, а жена Тюбуна глаз от неё отвести не может. Сам Тюбун то на дочку посмотрит, то на жену – и вдруг видит, что в глазах жены (они ещё замечательнее стали) уже не дочка отражается, а этот самый Бутюн, двойничок его. Хотя никакой угол падения ему не равен.

На этот раз сам Бутюн помахал Тюбуну. Потом завертелся, закружился – и вот он уже стоит у классной доски и детям урок объясняет.

"Да нет, – думает Тюбун, – учительством семью не прокормишь. Так что извини, Бутюн, не получится. Нечего тут указывать-предсказывать".

Пришлось Бутюну ещё раз показаться, и ещё раз, прежде чем Тюбун понял, что ему и на самом деле надо в учителя идти. Очень уж Бутюн оказался упрямым. Да и жена сторону Бутюна приняла, хотя ничего о нём и не знала. "Проживём, – говорит. – Главное, чтобы ты своим делом занялся".

Стал Тюбун учителем, и зажили они со своими детишками вполне чудесной жизнью. Если и случались трудности, Тюбун уже знал, в чьи глаза ему надо заглянуть, чтобы понять, как поступить. А глаза эти, кстати, становились всё замечательнее.

Помощь в разгадке

Когда человек попадает в силовое поле религии, когда он внимает вероучителю, когда он приводит в порядок своё мировоззрение, вдохновлённый открывающимися перед ним истинами, – это лишь самое начало его религиозного пути. Рано или поздно ему необходимо перевести всё услышанное и понятое на язык собственной жизни.

Религиозное учение, религиозная традиция дают множество примеров, на которые можно опереться. Каждый из них – это чья-то разгадка и осуществление своего прообраза личности. Но какой из этих примеров – для меня? И насколько он для меня? Как мне с их помощью разгадать прообраз своей личности, как осуществить его?…

Потенциал религии определяется не только соборным сознанием, но и её способностью помочь человеку понять самого себя. Сила религии не только в том, научить догматам, преподать азы церковной нравственности, но и в том, чтобы поддержать каждого в его духовном самоопределении. Соборность вырастает из самобытности. В этом её главное отличие от стадных эмоций толпы, которыми можно манипулировать в соответствии со взятой на вооружение идеологией.


Идеологическое манипулирование как раз и состоит в том, что вместо помощи по разгадке тебе подсовывают общую разгадку-клише. Отгадку-заслонку, мешающую тебе увидеть себя.


Помогая человеку расшифровать его прообраз личности, церковь должна дать ему не готовое решение, а некоторые ориентиры и навыки ориентации, которые позволяют искать и находить свои ответы. Но бывает и по-другому. Бывает, что духовное наставничество впрямую выводит к пониманию жизненной задачи. Это происходит тогда, когда наставник сумел увидеть прообраз твоей личности, а ты сумел довериться его взгляду.

Если призвание человека лежит в области религиозной деятельности, церковного служения, участие церкви в определении этого призвания происходит вполне органично. Однако содействие обычному, мирскому самоопределению имеет свои особенности.

Церковь (или ориентатор, действующий от её имени) не всегда располагает опытом, связанным с тем кругом интересов, к которому расположен ищущий себя человек. Вряд ли священник скажет тебе, достаточно ли у тебя таланта, чтобы взяться за перо или за кисть. Вряд ли церковь определит, обладаешь ли ты способностями, необходимыми для исследований в области дифференциальных уравнений. Здесь религия может лишь укрепить личность и не мешать ей искать наиболее верное приложение своих сил, разгадывать своё призвание.


Не мешать в выборе направления, но вместе с тем и помогать укреплением связи с Высшим.


Церковь построена вокруг тайны, в смысл которой она старается вникать и которую оберегает от вульгаризации. Она помогает человеку прикоснуться к этой тайне и наполнить её смыслом свою жизнь. Но и в человеке заключена тайна: тайна личности. На взаимодействии этих двух тайн – тайны Высшего и тайны идущего к Высшему – основаны взаимоотношения церкви и личности. Ни к той, ни к другой тайне нельзя относиться пренебрежительно: они слишком связаны друг с другом. Ни ту, ни другую невозможно исчерпать до конца.

Помощь в осуществлении

Сложно разграничить усилия по разгадке прообраза личности и усилия по его осуществлению, да и не может существовать между ними чёткой границы. Наоборот: только из попыток осуществления начинает вырисовываться догадка о себе. Только осуществлением она проверяется и уточняется. Но всё же постепенно происходит перемещение точки приложения сил – от определения своих главных задач к их решению.


Когда наше чувство призвания развито и требует своего, когда наше чувство веры развито и требует своего, всё дело в том, насколько совпадает это "своё" у того чувства и у другого.


Чем глубже у человека чувство веры, тем острее для него необходимость в духовной ориентации своих усилий и в духовной поддержке своего делания.

Чем острее у человека чувство призвания, тем самостоятельнее он в его раскрытии.

Здесь часто возникает поле особого напряжения. Чувство призвания и само по себе несёт человеку энергию, необходимую для своего осуществления. Оно в силах ради этого вступить в конфликт с другими чувствами. При неточном понимании прообраза личности это ведёт к большим внутренним противоречиям.

Церкви тоже не всегда просто поддержать человека в его определившемся призвании. По-настоящему это возможно лишь при условии, что тем, через кого идёт церковное участие в жизни творческого человека, удаётся в достаточной степени понять прообраз его личности. Без этого он в лучшем случае получит лишь стандартизированную помощь, которая может оказаться вовсе и не помощью. Если же церковь в отношении к личности будет исходить не из духовной, а из корпоративно-догматической точки зрения, то к внутреннему конфликту может добавиться и внешний.


Здесь важно, чтобы церковный ориентатор, имеющий дело с тем, в ком развито личностное начало и чувство призвания, тоже оказался личностью.


Легче, разумеется, поддерживать и укреплять тех, чьё жизненное осуществление идёт устоявшимися путями. Но чем больше в осуществлении творчества, чем ярче обновлённый взгляд личности на мир, тем важнее помочь такому человеку, даже если для этого необходимо обновление церковных навыков поддержки. Культивировать духовное творчество поддержки творческих людей – это задача для той церкви, которая чувствует свою ответственность за созидание завтрашнего дня человечества.

Если этого не происходит, вполне может развиваться обратный процесс, и примеров тому в истории предостаточно. Отсутствие духовной поддержки со стороны церкви, хранительницы духовных ориентиров, может приводить человека к странному выбору: или отказаться от осуществления своего прообраза, отчуждающего его от церкви, или идти по своему пути дальше на свой страх и риск, теряя прежнее ощущение соборности.

Но история опять-таки показывает нам, что ярко выраженное призвание – ядро прообраза личности – может стать самостоятельной духовной силой, если соборное сознание на каком-то этапе отторгает его. И тогда соборному сознанию приходится долго и мучительно дорастать до возможности принять в себя эту могучую частицу истины, которой оно когда-то не придало значения или даже пыталось загасить.

Ложно направленное осуществление может, разумеется, привести судьбу личности к крушению. Это происходит гораздо чаще, чем ошибки церкви в целом. Но мы сейчас говорим именно о соборном сознании.

В осуществление себя входит умение постоять за своё дело изо всех сил – вплоть до риска всеобщего неприятия, до риска физической гибели. Но риск потерять духовные ориентиры ещё серьёзнее: он может обессмыслить всякое дело. Без ориентации на Высшее самоосуществление становится чем-то вроде биологического инстинкта. Он может со временем всё-таки вывести наверх, но может и завести в ловушку, искусно рассчитанную на использование этого слепого инстинкта. Да и ориентация на Высшее, использующая исключительно собственный религиозный опыт (его всегда слишком мало), может грозить неожиданным тупиком.

Получается, что и церкви нужна творческая личность с её осуществляемым призванием, и личности в её главном деле нужна церковь с её надёжными ориентирами.

И эта взаимная потребность неотъемлема от соборного сознания.


Может быть, соборное сознание – это разгадка и осуществление некоего прообраза церкви?


Сказка про Чудолепа

Ходил-бродил по свету странствующий художник. Художником его, правда, никто не называл. Рисовал он прекрасно, но куда больше любил делать разные фигурки: зверей, людей и таких чудей, каких и представить себе никто не мог, пока Чудолеп их не сотворит. Такое прозвище у него было: Чудолеп.

А по белу свету он бродил, потому что искал всякие необычные материалы для своих изделий. То камни самоцветные разыскивал, то особую синюю глину в особых местах добывал, то тропическое дерево квебрахо ему понадобилось… Или просто ходил, присматривался, что ещё можно в дело пустить.

Забрёл однажды Чудолеп в одной дальней стране высоко в горы. Так высоко, что до вечных снегов уже пять минут идти. А рядом ледник свой язык спустил.

Подумал Чудолеп: "Может, изо льда что-нибудь вырубить?…"

Зашёл он на ледник, да поскользнулся, упал – и вниз его понесло, как с ледяной горки. Всё быстрее и быстрее. Дыхание перехватило, голова закружилась… Как остановился, не помнил: не сразу в себя пришёл.

Огляделся Чудолеп. Вокруг каменные стены гор, а тут – цветущая долина. Блаженное место! Солнце светит, да деревья его свет притеняют. Речка горная бурлит, да травы её шум приглушают. А неподалёку сидит на берегу старик и что-то из глины лепит. Кивнул старик Чудолепу, к себе подзывает.

Подошёл Чудолеп, смотрит. Лежит перед стариком куча глины, только глина какая-то необычная. Прозрачная, изнутри искорками переливается. Старик лепит из неё человечка, приговаривает:

– Эх, вот это работничек будет! За что ни возьмётся, всё ему удастся. Всякую вещь поймёт: разберёт, соберёт, наладит. И в дружбе мастером будет великим. Повезёт тому, кто с ним подружится… А ты садись, сынок, рядом, раз уж сюда добрался.

Это он уже Чудолепу сказал.

Тот присел рядом, а старик человечка долепил – и в реку бросил. Исчезла прозрачная фигурка в прозрачной воде: не поймёшь, куда и делась.

– Ты ведь, наверное, тоже лепильщик, – говорит старик Чудолепу. – На, попробуй, каков у меня материал. Слепи что-нибудь.

И даёт ему комок прозрачной глины.

Взял Чудолеп глину в руки – и чуть не выронил. Глина, словно электрическая, руки покалывает, да ещё сама по себе сжимается и расширяется, то пружинит, то растекается, то будто вот-вот из ладоней выпрыгнет. Но всё-таки приноровился он понемногу, лепит сам не знает что, а внутри у него всё ходуном ходит от этой работы: и радостно, и тревожно, и хочется слепить это невесть что как можно лучше…

– Ну-ка покажи, – попросил старик.

Протянул ему Чудолеп своё изделие. Получился у него узорчатый теремок, просто заглядение. Полюбовался старик, кивнул одобрительно.

– Хороший ты себе дом слепил, – говорит. – И вправду, хватит тебе бродить в одиночку.

Смотрит Чудолеп, а домик в руке у старика словно ожил. Дымок из трубы пошёл. Кто-то изнутри окно распахнул – и оттуда запахом яблочного пирога повеяло. Но долго любоваться не пришлось. Бросил старик домик в реку, а потом зачерпнул пригоршню воды и на Чудолепа брызнул…

…Опять Чудолеп рядом с ледниковым языком оказался. Целый и невредимый. Вздохнул он – и повернул в обратный путь.

С тех пор он ещё искуснее стал. Как возьмёт любой материал в руки, сразу о прозрачной глине вспоминает, даже в ладонях снова покалывает.

И место себе для жизни нашёл, и домик-теремок построил, и было кому там яблочные пироги печь.

И друг у него хороший появился, мастер на все руки. Когда они встретились, Чудолепу даже показалось, что тот похож на человечка, которого старик из горной долины у него на глазах вылепил. Да только может ли быть такое?…

История и развитие

Человек так устроен, что его интересует не только осуществление собственной личности, но и осуществление человечества в целом. Этот интерес не ограничен прагматическим стремлением спрогнозировать развитие цивилизации на ближайшее время. Нас волнует даже самая древняя история, даже самое отдалённое будущее. С точки зрения всеобщего соборного мышления, каждый из думающих людей участвует в осмыслении прообраза человечества.


А раз в осмыслении – значит уже и в осуществлении, которое с этого и начинается.


Для отдельного человека история – это вовсе не совокупность исторических фактов. Ничтожно малая их часть является для него действительно фактами, с которыми он имел дело сам и о которых готов свидетельствовать. Всё остальное, вся великая бездна исторического материала – это чужие свидетельства о фактах. История – бескрайнее море свидетельств, неотделимых от индивидуального восприятия свидетелей, от их собственного присутствия в каждом факте. К ним добавляется ещё великое множество трактовок, неотделимых от личного восприятия того, кто пересказывает чужие свидетельства. Может показаться, что истории как объективной картины развития вовсе не существует.

Но история существует. Она живёт и вибрирует в каждом из нас, потому что она каждому из нас жизненно необходима. Ведь история – это личное понимание общего хода развития. Личное понимание того общего осуществления, неотъемлемым штрихом которого (малым или большим, но всегда духовно значимым) становится осуществление нашей личной судьбы.

Трактовки истории различны? Ну что ж. Всякая трактовка становится для нас ещё одним свидетельством, дополнительным материалом для собственного исторического восприятия мира.


Подобно историческим свидетельствам, которые должны подкреплять друг друга, различные понимания истории помогают её усвоению. Каждому, кто хочет выработать своё понимание истории, полезно пройти через разные подходы к ней.


Мы постепенно научимся отличать личностные духовные попытки постижения истории от разнообразных трактовок-заклинаний, от рационалистических моделей "научно-технического прогресса" и "эволюции путём естественного отбора", от сусальных канонических картинок. Научимся противостоять наивно-агрессивным попыткам подчинения истории человечества сегодняшним политическим интересам. Научимся чувствовать живую связь общей истории с историей собственной души.

В этом отношении даже самое мифологичное религиозное восприятие истории ближе к реальности, чем попытки построить историю из пестроты фактов без их духовного осмысления. Это не умаляет значения исторической науки, которая необходима для понимания свидетельств, для их проверки и сопоставления, для получения новых фактов о прошлом, служащих основой новых свидетельств. Из результатов этой необходимой работы возникает материал для осознания истории и личного её переживания.


Пусть историков не обижает то, что ИТОГ их работы является не итоговым, а исходным материалом для самостоятельно мыслящего человека. Наверное, это самый лучший из возможных результатов.


История – это личная память о том, что было со всеми. Она вырастает из соборной памяти и служит прежде всего для самоопределения личности. Часто говорят о роли личности в истории, и это очень важная тема, потому что без личности, без личностей, заметных или незаметных, история существовать не может. Но не меньшего внимания заслуживает и роль истории для личности, значение той общей картины развития человечества, которую мы рисуем в своём сознании и в которой мы ищем своё собственное место.


Человечество в целом нередко повторяет свои ошибки, не обращая достаточного внимания на "уроки истории". Но каждому отдельному человеку наша общая история может послужить важным подспорьем для понимания своей судьбы.


Развитие человечества – это наше общее осуществление, если не считать его случайным процессом, если исходить из того, что линия этого развития связана с Высшим, как и жизнь отдельного человека. Поэтому история служит нам не только для констатации фактов (или для признания свидетельств), но для того, чтобы представлять себе курс нашего общего корабля, смысл текущих и грядущих событий, своё место среди них.

Можно как угодно интерпретировать историю, но созидательный смысл она обретает только тогда, когда мы перестаём говорить и начинаем прислушиваться. Когда на смену построению схем приходит внимание к сути происходившего, происходящего и того, что может произойти. Не будем смущаться тем, что разные религии по-разному трактуют историю: это вызвано естественным стремлением каждой из них расставить свои духовные акценты. В религиозном отношении к истории итоговое значение имеет не её трактовка, а то её реальное наполнение, которое мы осуществляем сегодня. Для верующего человека история – это неотмирающий смысл. Каждый утверждает этот смысл не только пониманием, но и осуществлением.

Космос и ноосфера

Хотя одним из любимых приёмов атеизма до сих пор является противопоставление науки и религии (иногда даже просто натравливание науки на религию), содержания в этом противопоставлении нет никакого. Наука, опирающаяся на чувство логики, столь же старательно служит человеку, как религия, опирающаяся на чувство веры. Делом человека является согласование своих чувств (в частности, чувства логики и чувства веры). Дело человечества – согласование различных потоков своей культуры (в частности, усилий науки и усилий религии).


Язык согласования вообще гораздо конструктивнее языка противоборства. А ведь они обычно описывают одни и те же явления.


Наука, делая своё дело, даёт религии большой и важный материал для осмысления мира: земного и внеземного. Благодаря науке, изучающей космос (с маленькой буквы, пока он остаётся лишь предметом научного изучения), человек всё больше осознаёт себя не только обитателем Земли, но и обитателем Космоса (уже с большой буквы), расширяя историю человечества до истории Вселенной. Космос становится для нас реальной окружающей средой, в которой человечество ощущает и проявляет себя. И остаётся, как повелось с древнейших времён, средой поучающей.

Космическая гармония, космические масштабы существования, сама структура человеческого восприятия Космоса – эти крошечные листки познания, ветви, стволы и корни которого погружены в тайну, – всё это даёт постоянную пищу и научному, и религиозному мышлению.

Многому учит нас и космическая уединённость человечества (не будем произносить окончательное "одиночество", ведь и это для нас тайна). Да, мы постепенно утратили надежду на знакомство с селенитами и марсианами. Мы наблюдаем не только гармонию космического миропорядка, но и разрушительные космические метаморфозы. Мы осознаём закон усиления энтропии, согласно которому в чисто физическом смысле Вселенная может лишь постепенно склоняться к хаосу. Но тем самым мы всё лучше понимаем уникальную особенность нашей привычной земной жизни. Понимаем ответственность за неё, за её будущую историю, физическую и духовную.

Хорошо, если мы для начала научимся хотя бы сохранять свою земную биосферу. Главный парадокс и главное достоинство нашей планетарной жизни – именно в противостоянии физической энтропии, да ещё жадной человеческой безоглядности. Но ведь есть ещё и земная ноосфера, тот мир духовной жизни, который создан человечеством и в котором оно живёт. На эту ноосферу тоже действует своя разъедающая энтропия, которой необходимо противостоять.


ОТНОШЕНИЕ человечества к биосфере тоже входит в ноосферу. Так что здесь не только аналогия, но и две взаимоувязанные эволюции.


Земля с её биосферой и ноосферой является космическим оазисом, заботиться о котором – наша великая честь. Наука служит главным инструментом сохранения биосферы (хотя инструментом этим надо ещё воспользоваться). Религия – это сопротивление духовной энтропии, важный инструмент сохранения и развития ноосферы. Ведь без представления о Высшем ноосфера превращается всего лишь в лёгкую пену биосферы, куда на равных входят брачные танцы журавлей и самовыражение человеческого духа.

Так что хотим мы или не хотим, наше человеческое осуществление имеет своё космическое звучание. Это не предмет для гордости. Это предупреждение о значительности всего, что с нами происходит.

Сказка про составлялку

Кто из нас не играл в составлялку? Сидишь перед кучкой картонных кусочков (они часто похожи на человечков: вот головка, вот ручки-ножки в стороны торчат) и думаешь – где же кто из них находиться должен. Хорошо ещё, если кучка небольшая. А если кучища?… Хорошо, если подсказка на месте. А если потерялась?… Кто пробовал, сам знает, как тут всё непросто.

Так вот, одному волшебнику подарили к тысячелетнему юбилею особенно огромную составлялку. Просто гигантскую. Сколько в ней кусочков было? Тысяча? Да нет, гораздо больше! Может быть, миллион. Или миллиард. Или ещё что-нибудь в этом духе. Трудно ведь на глазок отличить миллион от триллиона. И на коробке не было написано этого числа. Не было даже подсказочной картинки. Хо-хо! Попробуй сложи такую груду во что-нибудь вразумительное, если не знаешь, как это вразумительное должно выглядеть.

Впрочем, волшебник не зря тысячу лет на белом свете прожил. Всякие проблемы приходилось решать, неужели эту не одолеет? Он как раз собирался в дальнее путешествие: на Сигму Динозавра. Это по Млечному пути прямо, а потом два раза налево, но всё же быстро не доберёшься. Вот он и придумал, как за это время с составлялкой управиться.

Высыпал он всю составлялку на большущий стол и побрызгал картонки живой водой. Рукой брызгать долго пришлось бы, так он опрыскиватель приспособил. Зашевелились человечки-кусочки, закопошились, а волшебник усмехнулся, дорожную сумку уложил – и в путешествие. "Как раз, – думает, – за это время они здесь сами и разберутся".

Тут такое началось!…

Вы ведь знаете: каждый кусочек в составлялке по-своему раскрашен. Поэтому у каждого, когда он от живой воды оживает, обнаруживается свой собственный характер. И двум-то людям с двумя разными характерами нелегко ужиться. А когда миллион или миллиард?…

Некоторые ищут своё место в картинке, как волшебник и рассчитывал, только таких не очень-то много. Больше всего таких, которым подавай место получше – а своё, не своё, это им всё равно. Всех норовят отпихнуть, чтобы на хорошем месте остаться. Кто хочет в центре находиться, кто уютный уголок себе отхватил – и следит, чтобы к нему даже близко никто не приближался. Одни размышляют, каким же должен быть общий рисунок. Другие – как побольше пространства завоевать. Одни подыскивают себе таких друзей, чтобы их узор с ними соединялся. Другие свои особые картинки выкладывают – из тех, над кем власти добились. А скольких вообще со стола спихнули: или за место боролись, или узор их кому-то не понравился…


Наконец вернулся волшебник из своего долгого путешествия. Он, кроме Сигмы Динозавра, и ещё кое-где побывал, так что времени прошло ой-ой-ой сколько. Заходит в дом и думает: "Ну, теперь-то я узнаю, что за картинку мне подарили". Подходит к столу, а там такое творится! Какие-то кусочки вроде правильно сложились, но уж очень их мало, а в остальных местах – такая куролесица, что ничего понять нельзя. Да ещё со стола сколько кусочков сброшено! Они, правда, и на полу пытаются что-то выложить.

Но интересно всё-таки волшебнику увидеть картину. Пришлось ему засучить свои волшебные рукава и взяться за работу. А кусочки-то живые, каждый со своим характером. Из рук вырываются, с место на место перебегают. Только ведь не будешь уже их обратно мёртвой водой спрыскивать. Понял волшебник, что на составлялку у него ничуть не меньше времени уйдёт, чем на путешествие к Сигме Динозавра. Но что поделаешь! Надо всё-таки собрать.

Вот он и собирает. И пока он этим делом занят, никто нам не скажет, что же за картина получится в результате.

Религиозность созвучия

Осуществление, раскрытие прообраза личности в ориентации на Высшее не всегда выражается в материальном созидании. Вавилонская башня никак не гарантирует приближения к Небу. И если говорить об основных типах религиозного осуществления, начинать надо с самого неприметного пути, хотя, может быть, самого значительного. Можно его назвать путём религиозного созвучия.


Может, точнее было бы "религиозность отклика"? Но это вполне созвучные выражения.


Не только на уровне личности происходит великая деятельность по осуществлению. Мы можем догадываться о том, что рядом с нами и через нас происходит осуществление человечества, осуществление природы, осуществление Вселенной… Примет и свидетельств множество, дело лишь в нашей способности улавливать их.

Эта способность улавливать звучание той симфонии осуществления, которая разворачивается вокруг, и внутренне отзываться ей – большое богатство. Жизнь в созвучии сама по себе становится созиданием, утверждением и поддержкой общего развития. Духовная глухота или фальшивинка ведут к диссонансу. Необходимо развивать слух, чтобы избавляться от изолирующего самоутверждения или аморфного дребезжания, которое само по себе прискучит рано или поздно даже самому себе.

Не слишком ли идиллично всё это звучит?

Да уж какая там идиллия! Жизнь человечества кажется скорее какофонией, чем гармонией, и людей, близких к идеалу духовного созвучия, гораздо меньше, чем хотелось бы. Но люди эти есть повсюду. Они есть в каждом народе, в каждой церкви. Может быть, даже в каждом селении. Если мы не всегда можем узнать этих людей, то это вопрос нашей чуткости восприятия. Но эти люди – часто ничем особым не выдающиеся, не привлекающие к себе внимания – служат камертонами для тех, кто окружает их и кто не совсем притупил собственную чуткость, данную каждому от рождения. Может быть, именно эти люди-камертоны определяют судьбу человечества.


Это совсем другие люди, чем те, кто воздействуют на политическую или экономическую сферу нашего общего существования. Они редко попадают в лидеры. Но без них энтропия духовной сферы была бы неизбежной.


Религиозность созвучия служит незаметной соединительной тканью для общины и для церкви. Но церковь не должна ограничивать утверждение созвучия собственными пределами: ведь масштабы симфонии осуществления огромны до необъятности. И когда церковь ощущает эти масштабы, когда она озабочена не тем, чтобы стать главным дирижёром, а тем, чтобы наилучшим образом вести свою партию, – она замечательно помогает человеку в развитии духовного слуха. Всё соборное сознание основано на идее созвучия.


Не будем путать созвучие с однозвучием. Гармония состоит в согласии многих звуков друг с другом.


Когда человеку удаётся раскрыть свой прообраз личности в направлении созвучия с Высшим, он становится не столько ориентатором для других, сколько ориентиром, и это не менее важно. Созвучие – это его главный способ осуществления. Он осуществляет гармонию в себе, становится приютом для частицы единой общности. Даже не приютом, может быть, а плацдармом, с которого гармония продолжает свою вечную битву с хаосом.

Созвучие с этой гармонией спасает нас от той тормозящей развитие эгоцентричности, которая затыкает уши ватой, чтобы наслаждаться своим внутренним звучанием. Поиски отзвука Высшему, осуществляющего нашу личность, очищают это звучание и придают ему настоящую силу.

Религиозность стремления

С эгоцентричностью не всё так просто. Прислушивание к себе необходимо – для понимания того же прообраза личности. Перед началом концерта мы слышим какофонию и не протестуем, понимая, что каждому оркестранту необходимо до выступления опробовать голос своего инструмента. Оркестр человечества выступает непрерывно, и многим музыкантам приходится в разгаре общего концерта начинать с проб и ошибок, чтобы понять свои возможности и освоить инструмент. Это первоначальное внимание к самому себе, этот исходный эгоцентризм необходим и человеку и оркестру. Особенно если дело касается будущих солистов.


Картинка коллективной джазовой импровизации может оказаться здесь точнее, чем аналогия с классическим оркестром.


Человек созвучный прислушивается и отзывается. Он поддерживает существующую вокруг гармонию. Иначе выглядит путь человека стремящегося. Он открывает новые гармонические законы. Он стремится к обновлённому идеалу, и даже если не достигает его, осуществляет себя в самом этом стремлении. Если бы не люди этого пути, мир превратился бы в механическую шарманку, которую заело на одной мелодии, пусть даже самой прекрасной.

Стремление – это осуществление ориентации в чистом виде. Это превращение судьбы в стрелку компаса и в движение по этой стрелке. Разгадка своего прообраза для устремлённого человека состоит как раз в определении направления судьбы. Раскрытие прообраза – в движении по этому направлению. По большому счёту, всё решается тем, существует ли для нас полюс духовного притяжения. Если направление произвольно, как остриё отломанной стрелки, забывшей, где север и юг, то человек стремится сам по себе, сам к себе: это лишь одна из разновидностей эгоцентризма. Если нами руководит тяга к Высшему, именно она выводит из самозацикливания.

Продолжая эту нехитрую метафору, можно сказать, что существует и проблема магнитной аномалии, проблема лежащего неподалёку куска железа. На пути религиозного стремления человеку требуется немалое жизненное искусство, чтобы вырваться из-под власти низших зависимостей – вверх, к духовной свободе.


Не забудем, что кроме подлинного Высшего существуют ещё его многочисленные имитации. Попасть к ним в плен легче, чем выбраться из него.


В овладении искусством прорыва важны те переживания и размышления, к которым побуждает нас религиозная сосредоточенность. Неоценимую службу могут сослужить и те духовные навыки, которые накапливает и развивает церковь. Даже инертность церковной традиции играет свою значительную роль, помогая осознать и укрепить стремление, прежде чем осуществлять очередной рывок. Впрочем, здесь тоже возникают свои напряжения, и человека стремящегося редко минуют конфликты, связанные с индивидуальной особенностью его судьбы.

Но ему есть что отстаивать. И если он не ошибся в своём пути, он неминуемо выходит со временем на тот уровень, где находит свою созвучность, своё место в общем оркестре. Это не итог судьбы, а начало нового разворота: полноценного участия в соборном стремлении. Вместе с теми, чьи пути срастаются с его путём.

Религиозность делания

Работа, забота, делание – что может быть для человека привычнее? Но отношение к этой привычной необходимости колеблется между двумя полюсами. Один полюс (можно назвать его нижним) – это рабство у работы. Переживание её как тягостной необходимости, затрудняющей и омрачающей жизнь. Ему противоположно делание как свободное творчество, работа как реализуемое призвание, раскрытие себя через дело.

Этот верхний полюс отношения к деланию (и соответствующая духовная наполненность самого дела) задаёт тональность ещё одного типа религиозного осуществления. Человек делающий идёт к Высшему через то, что он делает, – и наполняет дело тем, что знает о Высшем.

Здесь есть свои опасности. Две самые коварные из них – это отождествление своего "Дела" с Высшим или отождествление своего дела с собой. Трудно избежать их самостоятельно: чисто индивидуальная позиция по природе своей склоняет человека в ту сторону или в другую. В русле соборности, с помощью церкви это намного реальнее.


Соборность помогает видеть множественность дел и вместе с тем – их сближение в направлении к Высшему. Церковь должна замечать такое сближение и обладать уважением к деланию, чтобы помочь человеку созидающему. Всегда ли ей это свойственно?…


Возвышение делания входит в саму человеческую природу. Ведь в основе труда лежит прежде всего противодействие энтропии – первоочередная задача жизни в космической среде. Наблюдая мастерскую работу, мы говорим про того, кто её осуществляет: "он священнодействует". Любой труд, даже самый что ни на есть физический и материальный, может быть одухотворён особым отношением работника к нему, качеством выполнения, стремлением к совершенству.


Это не менее важно, разумеется, и для не материального труда. Отношение к своему делу здесь существеннее непосредственного его содержания.


Одухотворённое делание – это всегда творчество. На первых этапах развития личности оно может служить поискам призвания, может заводить в тупики (в тупики неудачи или в тупики успеха), но не перестаёт быть творчеством. И рано или поздно делание-разгадывание переходит в делание-осуществление, в плодоношение личности тем, на что она способна по своей сути.

Но проблема одухотворённости остаётся важной для любого этапа. Стоит потерять из виду Высшее – и смысл твоего дела окажется изменённым, даже если внешний его облик полностью сохранился. Большинство религиозных ритуалов направлено именно на то, чтобы напоминать о Высшем как о главном ориентире, чтобы снова и снова воссоединять представление о нём со своим повседневным деланием.

Задача всякого религиозного учения в том же: в установлении и поддержании связи того, чем человек живёт, что он делает, с Высшим. А тем самым – соединение всего того, в чём мы принимаем участие, в общий узор, в общую структуру, в общее дело.

Эгоцентризм является источником хаоса, распадения нашей общей жизни на индивидуальные фрагменты. Коллективизм, корпоративность – лишь укрупняют их. Представление о Высшем лишь возвращает нам надежду на полноценную гармонию.

Сказка про всеуловитель Арборея

Один великий, но никем не признанный учёный, по имени Арборей, изобрёл и соорудил ни на что не похожий аппарат: всеуловитель.

Этот аппарат умел улавливать все-все излучения, какие в природе существуют, известные науке и неизвестные, все-все частицы, и всё-всё такое прочее. Да ещё умел всеуловитель разобраться, откуда какая частица прилетела, откуда какой лучик пришёл, откуда какая волна приплыла. Всё это он в компьютере соединял и объёмное изображение создавал. Всё прямо вокруг тебя в комнате вырастало. Так что можно просто ходить и рассматривать со всех сторон, как мир устроен. Стрелку влево нажмёшь – побольше увеличение дашь. Можешь хоть атомы разглядывать, словно среди них и живёшь. Стрелку вправо нажимать будешь – можешь хоть всю вселенную вокруг себя увидеть.

Закончил Арборей свой всеуловитель и включил, чтобы отрегулировать. Начал аппарат работать – и оказался Арборей в густом лесу. Что за лес такой? Непонятно. Всё ведь выглядит совершенно необычно: никто ещё не мог увидеть все на свете излучения. Взял изобретатель дистанционный регулятор, стал нажимать стрелку вправо, чтобы пошире на мир взглянуть. Прежние деревья в травинки превратились, зато вокруг появились совсем громадные дерева. Снова Арборей в лесу, только лес ещё гуще.

Стал стрелку влево нажимать. Большие деревья из виду исчезли. Травинки опять деревьями оказались. На деревьях плоды висят. Ещё влево нажимает. Один из плодов всё больше, больше становится, пока Арборей внутри него не очутился. Ещё увеличивает, думает: какие же семена у этого плода? Только вокруг не семена оказались, а галактики космические. Тут понял Арборей, что плод этот и есть наша вселенная. "Ага, – думает, – теперь ясно, почему галактики разбегаются, как всем астрономам известно. Плод-то растёт, расширяется. Просто никто раньше вселенную в таком виде не наблюдал, вот и непонятно было".

Жмёт Арборей стрелку влево, усиливает увеличение. Уже и знакомые звёзды появились. Только сам космос странно выглядит. Словно весь из бесчисленных ниточек состоит. А это – лучи и лучики, которых мы обычно не видим. Всеуловитель ведь всякое излучение улавливает. И ниточки-лучи, как живые, всё друг с другом связывают, повсюду сигналы шлют.

Вот уже и Земля видна, и люди на улицах. И от каждого из людей тоже несчётно лучей тянется: то ли во все стороны расходятся, то ли со всех сторон сходятся.

Вот уже и себя самого Арборей рядом с собой видит. Он тоже весь паутиной лучей опутан. Рукой двинет или шаг сделает – все его лучи оживают, во все стороны сигналы идут; даже в космос уходят. Да если и пальцем не шевельнёт, просто подумает о чём-нибудь – ещё сильнее сигналы идут…

Устал Арборей, выключил свой аппарат. Спать пошёл. Засыпает, а сам старается только о хорошем думать. Ведь он же знал теперь, что лучи от любой мысли по всему космосу расходятся. Зачем вселенскому плоду лишнюю горчинку добавлять?

Соучастие

Как и всякая классификация, разделение религиозных путей осуществления на "созвучие", "стремление" и "делание" довольно условно и позволяет лишь окинуть взглядом общую картину. Что-то может быть камертоном судьбы, задавать ей основную тональность, но вряд ли это происходит в изолированном виде. Делание подразумевает и созвучие окружающему миру. Стремлению без созвучия суждено со временем угаснуть. Без делания стремление может даже приобрести карикатурный оттенок.

Каким бы путём ни шёл человек, смысл этого пути так или иначе связан с его участием в общей картине мира. Тот, кто глух к этому смыслу, участвует в происходящем скорее как материал, как элемент, который необходим картине, но знает лишь о себе, не о ней. Впрочем, существует ли хоть один человек, абсолютно невосприимчивый к тому общему, что собирает человечество вместе? К тому, что связывает нас с живым миром Земли и с тем её миром, который пока считается неживым? К тому Космосу, частицей которого является наша планета, а значит и каждый из нас?…


Даже если представить себе абсолютную невосприимчивость такого рода – умственную или нравственную – остаётся ещё возможность инстинктивного, внесознательного согласования своего поведения с общим течением жизни.


Рано или поздно мы обнаруживаем, что творчество самоосуществления и творчество соучастия оказываются сообщающимися сосудами. Проявляется это разнообразно, но чаще всего – через наши собственные чувства. К творчеству соучастия приводят нас осуществление долга, раскрытие любви, воплощение в жизнь этических представлений, социальные устремления… К творчеству соучастия приводит нас и чувство веры, ориентация на Высшее.

Чувства, разум, интуиция снабжают нас важнейшей информацией – от смутных ощущений до прямого призыва. Религиозный опыт помогает нам разобраться в этой информации, глубже осознать её и применить к своей жизни. Церковь – это стремление подняться до соучастия в Высшем.


Имеется в виду церковь, конечно, как мистическое единство, а не как корпорация.


Неверно было бы пытаться отделить обыденную жизнь от духовной, а тем более противопоставить их друг другу. Творчество соучастия относится к цельной жизни, не разделяемой на этажи. И всю эту жизнь пропитывает наше отношение к Высшему, наше взаимодействие с ним.

Не слишком ли самоуверенно это звучит: наше взаимодействие с Высшим?… Может быть, всего лишь наша готовность к отклику?… Может быть, его взаимодействие с нами?… Может быть, надо найти ещё более осторожную формулировку?…

Может быть… Только вряд ли дело в формулировке.

Здесь наши возможности обсуждения подходят к границам тайны. Никакая формулировка не послужит нам пилюлей, которую достаточно разом проглотить, чтобы всё понять и во всём разобраться. Никто не сможет найти за нас разгадку прообраза нашей личности. Никто не сможет объяснить нам, как мы должны прожить тот или этот день своей жизни. Каждый день ждёт нашей творческой разгадки, нашего творческого осуществления.

Практические замечания

о (Прообраз личности) Нам нужно не только видеть множество особенностей своего внутреннего мира, чтобы уметь с ними управляться, но иметь представление о себе как о цельной личности. Представив себя на вершине своих возможностей, пусть даже чисто потенциальных, мы подходим к идее прообраза личности. Стараясь осознать или разгадать этот прообраз, мы будем располагать себя к развитию. Стараясь приблизиться к нему, мы будем осуществлять это развитие. Осуществлять себя.

о (Помощь в разгадке) Стремясь понять прообраз своей личности, человеку естественно искать поддержку у религии. Однако лишь в самых исключительных случаях это будет прямая помощь в разгадке. Многое нам будет дано в виде ориентиров, опираясь на которые мы можем гораздо точнее выйти на свой путь. Угадать, узнать себя – это остаётся, конечно, нашей собственной задачей. Но поддержка религиозного учения, поддержка церкви может стать для нас важнейшим условием её решения.

о (Помощь в осуществлении) В творческом осуществлении своего призвания содержится сила, которая позволяет отстаивать своё дело при любом отношении окружающих. Наше дело – открыть в себе эту силу и опереться на неё. А также позаботиться о том, чтобы придать ей верную духовную ориентацию, исходя не только из личного религиозного опыта, но и из ориентиров, сформированных церковью. Поможет нам здесь и расширительное представление о личной соборности.

о (История и развитие) Понимание и осуществление человеком своих возможностей нередко связано с его пониманием смысла общей истории человечества, смысла своего участия в ней. Принимая и стараясь осознать множество чужих свидетельств, из которых мы составляем своё представление об истории, мы участвуем в разгадке прообраза человечества, частью которой является разгадка прообраза каждой личности. Поэтому наше отношение к истории – это естественная часть нашей внутренней работы. А внешняя наша жизнь становится нашим участием в истории, в ткань которой мы так или иначе вплетёны.

о (Космос и ноосфера) Нет смысла участвовать в противопоставлении науки и религии. И наука, и религия помогают нам приобрести космическое представление о жизни, о её подлинных масштабах и о её возможном значении. Нам приходится (раз уж мы живём) бороться с разъедающей жизнь энтропией, и в этом нам помогает наука. Мы участвуем в развитии духовной ноосферы Земли, и в этом нам помогает религия. Наше дело – соединять в себе их усилия.

о (Религиозность созвучия) Нам необходимо развивать свой внутренний духовный слух, чтобы быть способным отозваться на ту мелодию осуществления, которая звучит вокруг. У некоторых из нас весь прообраз личности может быть связан именно с созвучием Высшему, с чуткостью восприятия и умением поделиться этим с другими. Это может стать нашей важнейшей жизненной задачей. И в любом случае может войти глубинным элементом во всякую другую жизненную задачу.

о (Религиозность стремления) Осознав себя человеком стремящимся, я прежде всего нуждаюсь в чистоте натуры, чтобы мои ориентиры не были расплывчатыми, чтобы они не были навеяны собственными иллюзиями. Стремясь к Высшему, можно выпутаться из эгоцентризма. Стремясь просто куда-нибудь, можно оказаться со временем всего-навсего в поле собственного притяжения. Отстаивая своё представление о Высшем, не будем пренебрегать помощью религиозного мышления и церковной традиции, ведь в одиночку можно придти только к одиночеству.

о (Религиозность делания) Когда мы осуществляем себя через своё дело, представление о Высшем позволяет нам избежать подмены ориентиров. Опасностей короткого замыкания дела на себя (значение дела во мне равно значению меня в деле) или обожествления дела (значение Дела становится абсолютом) трудно избежать индивидуалистически, без религиозного понимания мира. С другой стороны, религиозность делания освобождает нас от рабства необходимости, позволяет наполнить работу творчеством, одухотворить её.

о (Соучастие) Любой наш путь к осуществлению связан с нашим участием в общем развитии мира. Чем внимательнее мы к этой своей роли, тем больший простор для творческого осуществления открывается перед нами. Не всё здесь можно осознать рационально. Приходится прислушиваться к разуму, к чувствам, к интуиции, к своему и общему религиозному опыту – но всё равно решение проблем самоосуществления и соучастия уходит корнями в тайну. Тем больше свободного творчества остаётся на нашу долю.

Глава 8. Светлые и тёмные силы

Входя в эту главу нам с тобой, читатель, стоит быть настороже. Тёмные силы, по-моему, очень не любят, когда их признают реальностью без почтения к ним. Им нужна либо маскировка (мол, они тоже по-своему светлые), либо ужас и преклонение. Нам же придётся говорить о том, что они опасны, но в духовном отношении не стоят ломаного гроша. Поэтому возможно возникновение всяких дурацких пакостей (мелких и безвкусных). Лишь бы не пускать их в душу! Пусть нам поможет противостоять им чувство веры или хотя бы чувство юмора.

Сказка про Неизвестно-что

В городе М., на улице Б., в доме 5, в квартире 7 жил да был Допель-Попель. Работал он то ли дворником, то ли садовником. Он очень любил вставать рано-рано утром, когда все ещё спали, и наводить чистоту на всём участке, за который отвечал. Зимой снег расчистить, весной землю взрыхлить, летом цветы полить, осенью листву сгрести – и многое другое, что полагается делать то ли дворнику, то ли садовнику. Когда остальные люди просыпались и начинали выходить из дома, Допель-Попель с каждым поздоровается, с каждым о жизни поговорит. А потом он ходил в лес, который начинался недалеко от улицы Б., и записывал на магнитофон голоса птиц. Такое у него было увлечение.

Подметал однажды Допель-Попель улицу и вдруг увидел на земле Неизвестно-что. Подобрал он его. Не валяться же Неизвестно-чему там, где Допель-Попель чистоту поддерживает. Стал рассматривать. Да только Неизвестно-что – оно и есть Неизвестно-что, сколько его ни рассматривай. Собрался уже Допель-Попель бросить его в мусорный бак, а Неизвестно-что и говорит:

– Я тебе помогать буду. Прилепи меня за правым ухом.

– Ну что ж. Работы у меня много. От помощи не откажусь, – решил Допель-Попель.

Взял и прилепил Неизвестно-что за правым ухом.

И тут же у него сил прибавилось.

Вжик! Вжик! Всюду подмёл втрое быстрее, чем обычно. Может, не так чисто получилось, как всегда, ну ничего, потом наладится.

Стал Допель-Попель куда быстрее работать. Правда, и уставал гораздо больше. Утром подниматься у него уже сил не было, так он к вечеру, в сумерках стал за работу приниматься. Не так хорошо видно, правда, ну да это не так уж и важно. Получше, похуже подметёт – какая разница? Зато быстро. Вжик! Вжик!

Днём Допель-Попель сидел дома, чтобы силы зря не тратить, и думал, как это здорово, что он быстрее работать стал. Что теперь он может ещё на одном участке работать и вдвое больше денег получать. Или даже ещё и на третьем, тогда денег втрое больше будет! И придумывал, на что он эти деньги потратит.

Теперь, когда к нему подходили знакомые поговорить, он разговаривал неохотно, чтобы зря не отвлекаться. Тем более что всякий любопытный спрашивал:

– Что это у тебя за пиявочка за ухом?

Надоело это Допелю-Попелю, и он завёл себе плеер с наушниками. Общаться ни с кем не надо, и Неизвестно-что за наушниками незаметно.


Только однажды рано утром проснулся Допель-Попель от того, что ему прямо в глаза попал лучик солнца. Подошёл к окну штору задёрнуть, а на подоконнике сидит махонькая птичка и так красиво поёт, что Допель-Попель просто замер от восторга.

Тут он вспомнил, как замечательно раньше жил, и понял, что всё изменилось с тех пор, как он Неизвестно-что за ухом прилепил.

Отлепил Допель-Попель Неизвестно-что (оно и в самом деле на пиявочку было похоже) и понёс в мусорный бак выбрасывать. Только когда разжал руку над баком – пиявочки уже не было. Непонятно куда и делась.

С тех пор Допель-Попель, когда выходит рано утром на улицу, прежде всего весь свой участок осмотрит: не валяется ли где Неизвестно-что. Теперь он точно знает: надо сразу эту пиявочку в мусорный бак нести.

Население мира и население души

Демографы умеют подсчитывать количество людей, живущих на Земле. Число это настолько огромно, что даже самому динамичному человеку приходится общаться за свою жизнь лишь с ничтожно малой долей человечества. Биологи столь же искусно подсчитывают численность видов и особей фауны. Ботаники – численность флоры. Оказывается, что масштабы населённости этих миров (которые тоже так или иначе участвуют в нашей жизни) намного превосходят населённость планеты людьми. Стоит добавить сюда ещё и населённость космических просторов (хотя бы присутствие звёзд, шлющих нам свои излучения), гипотетическую "населённость" невидимого для нас мира слабых энергий и остальную область тайны, порою хорошо ощутимую человеком, но не освоенную наукой…

Ничего, мы как-то живём среди всего этого невообразимо населённого мира и как-то ориентируемся в нём. Ведь настоящее значение для нас приобретает только то, что находит заметное отражение в нашем внутреннем мире.


Наш интерес к той или иной стороне внешнего мира определяется нашим внутренним чувством, не так ли?


О населении своего внутреннего мира каждый может узнать гораздо больше того, что подскажут ему психологи и психотерапевты (играющие роль демографов, биологов и ботаников внутреннего мира). Это всего лишь возможность. Но будет ли участвовать психологическая наука в изучении именно нашего внутреннего мира? И будем ли мы сами подробно исследовать его? Как и в общении с внешним миром, мы часто ограничиваемся вниманием к привычному кругу явлений. Мы примиряемся с тем, что нас со всех сторон обступают явления, на которые внимания не хватает.

Среди множества наших ощущений, эмоций, чувств есть вполне сознаваемые, есть полуосознанные и неосознанные вовсе. Есть области, куда не достигает сам по себе свет нашего разума. Нужны большие усилия, чтобы пройти путь самопознания в выбранном нами направлении, иногда для этого требуется настоящая отвага. Эпоха великих географических открытий внутреннего мира далека до завершения – и вряд ли будет когда-нибудь полностью исчерпана.

Внутренний мир огромен, в нём есть свои области тайны, уходящие в неизвестность. О многих вещах мы даже не можем уверенно сказать, относятся ли они и к внешнему миру, или только к внутреннему. И часто, кстати, вполне обходимся без этой уверенности.


В этом нет ничего страшного. Гораздо хуже имитировать уверенность или быть невнимательным к тем редким явлениям, которые полны мощной самодостоверностью.


Но всё-таки существуют некоторые опорные представления, в осознании которых мы нуждаемся всё больше по мере развития личности. Первое из них – представление о Высшем. Очень многое в нашей личности и в самой нашей жизни зависит от того, отнесём ли мы Высшее исключительно к внутреннему миру, будем ли сознавать его как нечто внешнее или попытаемся свести эти представления воедино. Если понимать сферу, которую мы обозначили словом "Высшее", расширительно, то где нам искать те силы – назовём их светлыми силами – на которые мы можем опереться в своём духовном развитии? Являются ли они реальностями внутреннего мира? внешнего? обоих миров одновременно? Или часть этих сил действует в нашей душе, а часть – вне её?


И здесь тоже дело не в метафизических ответах, а в практическом умении найти источник светлой поддержки.


Вместе с тем внутренний опыт (а иногда и внешний) свидетельствует о том, что реальностью нашей духовной жизни являются и силы противоположного толка, тёмные силы. Здесь для нас тоже чрезвычайно важно, воспринимать ли эти силы лишь как проявления внутренних конфликтов или относиться к ним, как к воздействию внешнего мира. И уж тем более – считать ли их вообще реальностью. Не объявить ли их фантомом, результатом глупого суеверия?

Даже если мы будем уворачиваться от этой проблемы – интересно, от чего же мы всё-таки уворачиваемся: от нелепых выдумок или от разглядывания крючков, которые рано или поздно могут нас зацепить?…


Лучше, конечно, научиться разглядывать крючки – и уворачиваться от них, а не попадаться, зажмурив глаза.


Проблему восприятия светлых и тёмных сил так или иначе старается решить каждое религиозное учение. Практическое отношение к ним вырабатывает каждая церковь. Но решения учений во многом отличаются друг от друга. Церковная практика различна даже в рамках одной и той же церкви, тем более она различается для разных церквей. И наша собственная позиция во многом зависит от нас самих. Собственно, ведь и учение, и церковь мы тоже выбираем сами.

Внутри нас: поле битвы, бездна, небосвод

Если душевную жизнь рассматривать чисто психологически, она вся оказывается сотканной из многочисленных элементов (это звучит более научно, чем "население души", но смысл тот же). Элементы эти вступают в отношения сотрудничества и противоборства. Во внутреннем мире есть свои мирные области, но есть и поле битвы, на котором могут время от времени происходить нешуточные сражения. Во внутреннем мире есть своя власть, сильная или слабая, и свои непокорные мятежники.

Насколько я могу избавиться от того, что меня в себе самом не устраивает? Можно ли внутренних жителей рассматривать как нечто чужеродное? Или пытаться избавиться от них – всё равно, что пытаться избавиться от себя самого? И есть ли куда обращаться за помощью, кроме как к самому себе?

Психологическая сложность душевного устройства не позволяет научно ответить на эти вопросы. Можно лишь очертить те сферы, которые наука старается назвать и классифицировать, но природу которых она не в состоянии проанализировать до конца. Психология говорит о "бессознательном", "коллективном бессознательном" и о прочих наружно обозначенных внутренних сферах, но проникает лишь на их окраины, да и то условно, без особых претензий на чёткость суждения. При этом тёмные силы остаются замаскированными, а участие светлых сил в нашей жизни трактуется как достаточно субъективное переживание.


К тому же и наука, и медицина, между которыми поделена психология, старательно избегают этических и религиозных подходов. Так что "светлое" и "тёмное" никак не вписываются в их терминологию.


Не слишком много даёт нам и логико-философский взгляд на соотношение внутреннего и внешнего. Логически последовательный анализ, если направить его на проблему светлых и тёмных сил, неминуемо приведёт нас к агностицизму в той или иной его разновидности. Этот результат тоже окажется в пользу тёмных сил, какими бы светлыми идеями мы ни руководствовались.

Но наше поле битвы остаётся реальностью. Реальностью остаётся та внутренняя бездна, в которую может сорваться дезориентированный человек. Реальностью остаётся то, что можно сдержанно назвать религиозными ощущениями, хотя для многих эти ощущения становятся ступеньками вверх, спасающими из бездны.

Главной поддержкой в освоении этих реальностей служит всё-таки религиозный подход – как бы ни были различны религиозные учения, чем бы ни отличались друг от друга традиции церквей.


Слово "религиозный" тоже, конечно, нельзя превращать в универсальное заклинание. Необходима "презумпция свободного ориентирования". Деятельность агрессивных, зомбирующих сект оставим на рассмотрение уголовного кодекса.


Душевный небосвод отличается от небосвода духовного. Мы можем быть хоть на седьмом небе от счастья (кстати, этот образ тоже принесло нам религиозное мышление), но духовный небосвод всё равно останется гораздо выше. Зато и тучи, набежавшие на все семь или семьдесят семь душевных небес, не в силах его заслонить. Это главное, о чём говорит нам религия. Ни психологическая наука, ни логика не могут подтвердить или опровергнуть этот факт. Но наш собственный религиозный опыт позволяет утвердиться в духовной реальности настолько настолько, чтобы пользоваться ею практически.

То же относится и к столкновению с тёмными силами. Как ни была бы глубока душевная бездна, она страшна не только сама по себе (в конечном счёте, это вопрос здоровья и медицины), но и соседством с духовной бездной, из которой никакая медицина человека не вытянет.

Душевная противоречивость человека – это узел проблем и внутреннего и внешнего мира. Но ещё острее проблемы, порождающие духовную противоречивость. Здесь на наше внутреннее поле битвы вторгаются иные силы, имеющие гораздо больший размах.

Иллюзия самодостаточности

Выше говорилось о том, что духовное осуществление для человека всегда связано с соучастием в общем осуществлении мира, каким бы таинственным для нас оно ни оставалось. Главная помощь светлых сил, на которую мы можем надеяться, состоит, наверное, именно в прояснении подлинного духовного простора нашего существования. Это позволяет нам понять или ощутить реальные масштабы жизни и своё необходимое место в ней. Понять, ощутить – и уже за счёт этого получить от светлых сил энергетическую подпитку для дальнейшего осуществления.

Если взглянуть с другой стороны, то главное противодействие тёмных сил должно состоять в том, чтобы расположить человека к замыканию на себя. В том, чтобы экранировать его от Высшего, от взаимодействия со светлыми силами, от духовной реальности. Изолирующие методы могут быть весьма разнообразными. Некоторые из них обладают такой изощрённостью, что кажутся даже духовнее реального духовного мира.

Например, достаточно вооружиться логическим агностицизмом и вместо существования Высшего говорить о его возможности. Возможность не отрицает существования. И вместе с тем наряду с этой возможностью можно предположить тысячу других. Здорово-то как! Тысяча или миллион "Высших" вместо одного! Представление о подлинном Высшем подменяется при этом одной из виртуальных картинок. Любой из обширной коллекции глянцевых картинок возможного.


Среди них наверняка найдётся место и великому "Низшему". Кому-то в таком пасьянсе может выпасть и такая карта.


Пример другого рода – это подмена неба. Где находится то Небо, устремлённость к которому выводит нас из внутреннего мира? Это тайна? Значит, о ней возможны различные догадки. И самая соблазнительная из них – что это небо является нашим внутренним небом. Тогда все наши стремления остаются внутри нас. Высшее здесь, с нами, надо только прорваться к нему через пелену внутренних преград, обретая внутренние силы, выясняя бесконечные внутренние отношения с самим собой. Мы перестаём искать внешнюю точку духовной опоры, и тёмные силы удовлетворённо поддерживают нас в этой самозацикленности. Их вполне устраивает такая ситуация: искусственный свет вместо солнечного.


Поэтому соборное сознание не только учит медитации, но также дорожит историческими свидетельствами. Нам важно, что небо у нас общее!


Когда мы ориентируемся на Высшее, всякое внутреннее преодоление становится шагом на этом пути. При ориентации на высоты внутреннего мира вчерашнее преодоление вполне может обернуться сегодняшним тупиком. Тем более если пути снизу остались открытыми, а пути сверху перегорожены. Впрочем, среди возможных тупиков есть вполне уютные, в которых можно тихо-мирно существовать и получать удовольствие от жизни. Есть и тупики, располагающие к боевому задору, где можно звенеть доспехами и бряцать оружием, успешно сражаясь с фантомами. Так что среди тупиков можно выбрать достаточно подходящий для нашего темперамента. Но в этом ли состоит наш выбор?…


Вспомним образ ада из "Расторжения брака" Льюиса. Ада, состоящего из таких индивидуальных тупиков. Они вроде бы даже по вкусу своим владельцам. Только вот никуда не ведут. Хотя, конечно, это не самое худшее. Ведь есть ещё и пути вниз.


Духовная эгоцентричность – это главная ставка тёмных сил. Обособляясь, мы выпадаем из общего созвучия, уходим от полноценного участия в осуществлении прообраза мира. Мы всё меньше нуждаемся в соборном сознании как в духовной силе, хотя с удовольствием обращаемся к нему как к источнику информации. Мы не обязательно становимся слабее. У нас даже могут прибывать внутренние силы. Только вот источник этой силовой поддержки оставляет желать лучшего.

Иллюзия самодостаточности по-своему определяет нашу линию жизни. Вместо осуществления личности (то есть достижения собственной цельности в целостном окружении) мы остаёмся в пёстром мире собственной индивидуальности, обрывочно реализуя её возможности по мере собственного энтузиазма. Ведь при таком мировосприятии нам особенно не с чем координировать своё творчество, не в чем участвовать. Хорошо, если мы выберемся из этой воронки с помощью поднимающих нас чувств.

Сказка про невидимые толпы

Лаоне всю жизнь мечтал побывать в каком-нибудь совершенно необычном месте. Однажды ему удалось заработать довольно много денег, и он решил отправиться в Долину Гейзеров. Решил – и отправился.

Вот только не любил Лаоне ходить с экскурсиями. И хотя по Долине Гейзеров одному расхаживать не полагалось, он всё-таки ухитрился. Где-то отстал, где-то свернул, куда-то поднялся, откуда-то спустился – и оказался, как и хотел, совершенно один в совершенно необычном месте. Кругом гейзеры: бурлят, шипят, брызжут. Одни водяным столбом встают. От других пар идёт. Третьи неведомые запахи источают. И земля под ногами прямо подрагивает, столько в ней кроется таинственных сил. А рядом сопки возвышаются. Некоторые так дымятся, будто вот-вот произойдёт извержение.

Вдруг прямо рядом с Лаоне взвился фонтан воды. Да ещё не простой, а горячей! Отскочил он в сторону – и провалился в какую-то расщелину. Глубоко. Ударился Лаоне об дно и потерял сознание.

Очнулся он через какое-то время, оглядывается. Стенки у расщелины отвесные, высокие. Никак не выбраться. Звать – никто не услышит в этом пустынном месте. Да ещё запах какой-то странный стоит, от которого голова кружится. Или это он так при падении ударился?…

Вдруг видит Лаоне прямо рядом с ним какой-то призрак возник. Сгустился, стал в точности как человек. На Лаоне похож, словно близнец. Улыбается во весь рот, подбадривает:

– Не бойся, что-нибудь придумаем!

Тут же ещё один появился. Тоже вылитый Лаоне. Только унылый, будто уксуса выпил. Сел наземь, руки свесил, хмыкнул мрачно:

– Брось ты! Что тут можно сделать?…

И ещё, ещё стали появляться разные Лаоне. Кто дурашливый, кто серьёзный, кто боязливый, кто нахальный. Целая толпа собралась на дне расщелины.

Многие за дело принялись: кто камни из земли выковыривает, кто в глине ступени выцарапывает, кто живую пирамиду построить пытается. Другие суетятся, толкаются и всем мешают. Камни у них рассыпаются, ступеньки обваливаются. В общем, куролесица сплошная. Выше подняться, чем до середины расщелины, никак не получается.

Посмотрел Лаоне наверх, а там, по краям расщелины, тоже толпа из воздуха соткалась. Те уже на Лаоне не похожи, все какие-то необычные. Кто ласковый, кто строгий, кто сам лестницу из веток плетёт, а кто другими командует. Вот у них уже почти до середины лестницы свешиваются.

Обрадовался Лаоне. С помощью нижней толпы до середины стены добрался, до верхних лестниц еле-еле дотянулся – и выбрался из расщелины. Тут же весь народ, нижний и верхний, начал таять в воздухе. Через минуту никого уже не было видно. Только чей-то невидимый локоть толкнул Лаоне:

– Ну как? Говорил: придумаем что-нибудь, – и придумали!…


После этого приключения довелось Лаоне исходить всю Долину Гейзеров, куда только можно было добраться. Ведь здесь, в Долине, было как раз то самое необычное место, о котором он всю жизнь мечтал. Правда, расщелина, куда он в первый день упал, больше уже на глаза ему не попалась. И никого из тех удивительных человечков он больше не видел. Хотя голоса их ему иногда слышались. Вот только непонятно было, откуда они доносятся: снаружи или изнутри?…

Соблазн и благодать: разрушение против созидания

Слишком упрощённо было бы считать, что тёмные силы всегда нападают на нас, а светлые всегда опекают нас и защищают. Всё бывает очень по-разному – в силу множественности нашего внутреннего мира и, наверное, в силу разнообразия тайны.

Кому-то случается вступить в противоборство со светлой силой – и счастье, если его победят. Как у Рильке:

Кого тот ангел победил,
тот правым, не гордясь собою,
выходит из любого боя.
в сознанье и в расцвете сил…

Что касается тёмных сил, они редко нападают в открытую: такое ещё надо заслужить своей способностью распознавать прочие их приёмы. Приёмы эти могут быть весьма закамуфлированными, изощрёнными по форме, хотя по содержанию они до скукоты одинаковы. Соблазн, переходящий в помощь по его осуществлению, или помощь в решении какой-то мелкой проблемы, переходящая в соблазн. Многое можно сказать и о внутренней пустоте самих соблазнов, но для понимания этого факта нужны не слова. Нужна мудрость или печальный жизненный опыт.


Мудрости всегда не хватает. Опытом всего не переберёшь (к счастью). На помощь приходят соборная мудрость и соборный опыт.


Отрицание человеком самой возможности существования внешних тёмных сил – в их пользу. Ведь при этом человек считает, что он имеет дело лишь сам с собой и со случайными обстоятельствами жизни. Он замыкается в самодостаточности. Он борется исключительно сам с собой. Он не обращает внимания на искусные тёмные подсказки и поэтому не ищет защиты от них.

Но если говорить о собственном содержании тёмного воздействия, то его и впрямь почти не существует. Темнота – это просто отсутствие света. Чернота – неспособность к его отражению. Хаос – это не смысл, а отсутствие смысла. Суть действия тёмных сил заключается прежде всего в противодействии свету и смыслу, в разрушении сознательного созидания или в карикатурном передразнивании его, которое тоже ведёт к разрушению. Тёмное воздействие направлено на дезориентацию человека, на отвлечение его от соборного мышления.


Межконфессональные разногласия представляют собой самый выразительный пример тонкого действия тёмных сил. Замаскированные под борьбу за светлые истины, они ухитряются разъединять людей в том, что должно было бы соединять их на пути к Высшему. Но нельзя же без конца позволять им это!


Внимание к Высшему, к связанному с ним созиданию, творчеству, к соединённости усилий – это великая работа жизни. Жизни, преодолевающей энтропию и создающей смысл там, где иначе будет лишь постепенное усиление хаоса. Создание смысла – в этом проявляется действие светлых сил. Они не анонимны: каждая религия имеет свои персонифицированные представления о светлых силах. Светлые силы помогают живому человеку осознать себя, свой прообраз личности, своё неповторимое участие в земной и космической жизни.

Светлые силы имеют дело с человеком как с личностью, обладающей и свободой обратиться за помощью, и свободой обойтись без неё. Свободой сотрудничества и свободой противоборства. Свободой выбора своей позиции между светом и тьмой. Свободой выбора своего пути к свету или от света.

Даже та высшая форма действия светлых сил, которую принято называть благодатью и которая может показаться форсированным участием в жизни человека, опирается на его самоопределение. Для этого десанта светлой силы необходима некоторая посадочная площадка в душе – может быть, незаметная до поры до времени для самого человека, но возникшая в результате его волеопределения и его внутренних усилий. Если человек стремится служить истине, но образ истины у него искажён, то всё-таки само это стремление создаёт возможность будущего просветления. Признание самого существования истины – это уже признание света.


Мы далеко не всё знаем о разнообразных приютах для Высшего в человеческих душах. Нередко существование чего-то такого заметно лишь по результату: по свету, источником которого становится – неожиданно для нас – именно этот человек.


Полное непризнание светлых сил или признание их полностью своими, внутренними перекрывает ту область, где могла бы "причеловечиться" поддержка сверху. В этом отличие верхних путей благодати от нижних путей соблазна: подсознательных нор, через которые приходит то, что не нуждается в свободном призыве.

Получается, что тёмным силам выгоднее, чтобы человек не признавал ни их, ни светлые силы. Для светлых сил благоприятнее полный духовный реализм. Нам остаётся решать, что выгоднее, что благоприятнее для нас самих.

Имитация тайны таинственностью

Наша духовная жизнь вытекает из тайны и впадает в тайну. Поэтому интерес (или любопытство) к тайне и почтение к ней (или конфронтация с нею) вплетаются в наши религиозные переживания самым неотъемлемым образом. И поскольку Высшее всегда связано с тайной, иногда мы и саму тайну начинаем считать чем-то особенно значительным и высоким.


Парадокс в том, что тайна не существует самостоятельно. Она возникает тогда, когда кто-то хочет заглянуть куда-то, но почему-то не может. Но к этому добавляется ощущение, что ТАМ скрыто нечто важное для нас.


Не только в виде тайны существует для человека Высшее. Оно открывается нам в соответствии с нашей готовностью к восприятию, порою поражая нас как раз своей пронзительной простотой. Тайна, связанная с Высшим, – это не темнота, а глубина. Это тайна для нас, поскольку нам самим не хватает силы зрения и расположенности к свету. Если мы склонны к почитанию тайны самой по себе, рано или поздно окажется, что мы почитаем собственную близорукость или завесу, за которой нет уже и следа Высшего.

И тогда – свято место пусто не бывает…

У тёмных сил глубокой тайны нет. В их распоряжении лишь тени от недостаточно освещённых явлений, наша пугливая осторожность перед этими тенями и наша готовность почитать тайну саму по себе. Вот из такого материала они и выкраивают для нас свою тайну. Даже не тайну, поскольку ничего содержательного за ней не скрыто, а таинственность, имитирующую тайну.

Таинственность эта лишь ещё больше затемняет наше зрение, уводя нас от света. Если не в темноту, то хотя бы в тень, хотя бы в полутень. Туда, где всё так загадочно, что сама эта загадочность сосредотачивает на себе наш интерес.


Загадочность может вызывать даже больший интерес, чем тайна, – именно потому, что только для этого и предназначена. Этим умело пользуются иллюзионисты.


Имитируя тайну, таинственность как бы уравнивает себя в правах с нею. В темноте или в полутьме как бы подразумевается глубина, неожиданность, новизна. Но глубина оборачивается ямой, неожиданность – всего лишь испугом, а новизны здесь столько же, сколько на пыльном складе устарелого театрального реквизита.

И всё же таинственность полутьмы ещё допускает блики света, а значит и возможность двигаться в направлении к нему. Каким бы ни был душевный сумбур, как ни сгустилась бы сердечная смута, мы можем, если захотим, выбраться к свету. Правда, при этом придётся уйти от театральной загадочности. Но жалеть о ней нечего: впереди нас ждёт настоящая романтика души, имеющей дело с настоящей тайной.

Если же человек упорно движется в обратную сторону, в сторону таинственной темноты, переходящей в черноту, тёмные силы получают всё большую власть в его сознании. Это власть фанатизма, примитивизирующего душу, власть низших чувств над высшими, власть психоза, окончательно подменяющего реальность фантасмагорией. Таинственности здесь хоть отбавляй. Таинственности – вместо тайны прообраза личности, смысла жизни, мироустройства. Пределом такой таинственности может стать только полный хаос, торжество энтропии.

Ширмой для тёмных сил служит и таинственность другого рода: прямое подражание тайне светлых сил. Имитация величия, постоянная забота о почитании. Возведение собственного пьедестала, перед которым могут преклоняться те, кто нуждается в одном лишь преклонении.


Это пьедестал для пустоты или, вернее, для декоративной фигуры, наполненной пустотой или хаосом.


Соблазн добавить к тайне таинственность одолевает иногда даже по-настоящему религиозного человека. Причин и поводов к этому нам подсовывают достаточно. Может не избежать такого соблазна и церковь. Но настойчивость веры позволяет со временем отшелушить декоративную тайну от реальной.


Иначе от искренних переживаний мы рано или поздно перейдём к роли зрителей красочного иллюзиона. Для того и нужно отличать тайну от таинственности, чтобы сохранить веру как чувство, как соучастие в происходящем.


Сказка про театр теней

Стоял посреди одной страны столичный город. Много было там всяких развлечений: гулятельных и хохотательных, музейных и карусельных, игральных и театральных. И был там среди этих развлечений театр теней.

Устроен этот театр был так. Перед зрителями стояла большая ширма. Над ширмой был экран. За экраном светил фонарь. Между фонарём и экраном двигались куклы. От них на экран падали тени. Вот эти тени и были видны зрителям. Тени расхаживали по экрану, бегали, прыгали, смеялись, плакали, разговаривали, кричали – короче говоря, делали всё, что делают обычные люди в обычной жизни, обычные герои в обычной сказке или обычные актёры на обычной сцене.

Нет, всё-таки тени были необычнее. Чуть повернётся кукла, чуть наклонится – и тень у неё уже совсем другая. Тени легко могли вырастать, съёживаться, появляться, исчезать, а также вытворять всякие другие чудеса. Ни один актёр так не мог, ни одна кукла.

Тени очень гордились своими удивительными способностями. Всё больше и больше они уверялись, что никакие артисты, а уж тем более куклы, даже в подмётки им не годятся. К тому же зачем теням подмётки?…

И вот однажды ночью собрались тени на своё теневое собрание.

– Это же несправедливо! – возмущалась тень-примадонна, которая была на главных ролях. – Мы выступаем-выступаем, а потом зажигается свет и к зрителям выходят кланяться какие-то кукольники с куклами.

– Вот именно! – кричали тени. – Им цветы, им аплодисменты, а что достаётся нам? Как будто это не наш театр!…

Долго шушукались тени между собой и решили захватить власть в театре в свои бесплотные руки. Как решили, так и начали действовать. К каждому человеку, кто в театре работал, приставили тень, чтобы за ним следить и вовремя ему нашёптывать, что как сделать надо. А человек думает, что это ему внутренний голос советует, про тень даже не догадывается, – вот и действует по подсказке.

Стало в театре всё меньше и меньше света. Входят зрители в вестибюль, а там только маленькие лампочки кое-где горят. Раздеваются зрители в гардеробе, а со стен им громадные тени руками машут, приветствуют. Самые отважные из зрителей ходили в антракте в театральный музей. Он назывался "Музей тени". Ох, как страшно там было!…

Сделали тени так, чтобы фонарь за экраном вполсилы светил, да и подальше его отодвинули. После этого выросли тени на экране: великими стали, расплывчатыми. Для букетов специальную подставку на ширму привесили: чтобы цветы прямо к ногам теней складывать. И уж никакие актёры теперь зрителям не показывались. Даже в программке их не было. А написано было так, например: "Роль Иванушки-дурачка исполняет его Тень".

Всё было бы здорово, только зрителей в театр теней всё меньше ходит.

Собрались снова тени на теневое собрание. Стали думать, в чём дело. Выступила тень, которая царей играла, и говорит:

– Это всё потому, что у нас ещё свет тут и там остался. Надо нам стать самым загадочным из всех театров. Выключим весь свет вообще. Вот это будет по-настоящему современно и оригинально!…

– Верно! – закричали остальные тени. – Народ валом повалит!…

Выключили они свет во всём театре. Артисты пожали плечами, сложили кукол в ящики и разошлись по домам. А театр стоит с тех пор, полный огромного количества великих теней, которые всё ждут, когда к ним пойдут толпы восторженных почитателей. Да только нет никогошеньки.

Вера и суеверия

Атеизм любит отождествлять веру с сонмом суеверий. Смысла в этом нет никакого, потому что вера в Высшее как раз и противостоит всякому суеверию, то есть вере в любую чуть выпирающую кочку, встреченную на пути. Впрочем, суеверно воинственному атеизму для нападения на своего главного врага смысл и не нужен.

Вера ищет ясности – и добивается её в той степени, в которой это ей под силу. Тайна, с которой имеет дело вера, непостижима до конца не за счёт мутности или затемнённости, а просто потому, что она простирается гораздо дальше, чем может проникнуть наш взгляд. Светлые силы опираются на веру, а значит на искренность и честность, на ясность и свободу мышления.


Вера, как и любовь, – это свободный выбор. Даже если вера вырастает из традиции, она состоятельна лишь как внутреннее чувство, а не как подчинение чужому мнению.


У суеверий совершенно другая почва. Для их расцвета нужна нехватка света, нужны смутность, недоговорённость, усложнённость и расщеплённость смыслов, или, наоборот, недодуманность. Всё это близко к тому, на что опираются тёмные силы. Даже если за суеверием стоит действительно содержательная тайна, добраться до неё нелегко. Но чаще в основе суеверия лежит лишь случайный осколок тайны. Или тайна мнимая, ничего не значащая. Или вовсе пустота.

Одной из задач полноценного религиозного учения и соответствующей церковной практики является очищение веры от суеверий. Освобождение смысла таинств от слепого обрядоверия. Прояснение духовной сути религии, скрытой под наслоениями, которые связаны с нехваткой веры, да и с обычной человеческой глупостью.

Точно так же и сам человек может стараться освободить своё чувство веры от всяких суеверных наслоений. И от тех, что возникли в его собственной душе, и от тех, от которых не успела избавиться церковь. Это важно не только для него самого, но и для соборного развития церкви, в которую он входит.


Без отважной преодолевающей личности никакое развитие невозможно. Даже физическое. Духовное – тем более.


Освобождение веры от суеверий, происходящее по мере духовного развития, совершается скорее изнутри, чем снаружи. Не всегда возможна уверенная классификация: вот это вера, а вот это суеверие. Более того, на ранних этапах развития души суеверие может играть вполне благотворную роль (если, конечно, за ним не прячется тёмный манипулятор). Искреннее отношение к суеверию, искреннее переживание его смутной поэзии, его расплывчатого намёка на тайну может сопровождать человека в поисках смысла, в предчувствиях встречи с Высшим. Может быть, какие-то представления, которые мы вчера пытались примерить к Высшему и к окружающей его тайне, завтра мы оставим позади – как суеверия, из которых мы выросли, – чтобы сделать новый шаг туда, куда мы стремимся.

Источники помощи

В этой главе пришлось больше говорить о тёмных силах, чем о светлых (которым, впрочем, посвящена вся эта книга). Но хочется ещё раз повторить: темнота что-то значит только как помеха. Помеха взгляду, пониманию, развитию души и духа. Только когда мы смиряемся с этой помехой и уступаем тёмным силам частицу своей воли, своего духовного выбора, они получают возможность сосуществовать с нами, участвовать в нашей жизни и отвоёвывать в свою пользу ещё одну порцию наших устремлений.

К сожалению, такие уступки мы совершаем слишком часто. А когда спохватываемся и хотим вернуть ситуацию вспять, оказывается, что это не так-то просто. Оказывается, что у крючков есть зазубрины, которые не позволяют легко выдернуть их обратно. Это знает любой рыболов, но совсем другое дело обнаружить себя в роли рыбы. И если нам не удаётся соскочить с крючка самим, остаётся искать помощи. Искать поддержку в той реальности, которая значительна и сама по себе, и как опора в противодействии тёмным силам.


То, что мы здесь обозначаем одним словом "Высшее", для реального чувства веры является особым большим миром, где немало разных средств такого противодействия.


Мы вправе надеяться, что пути получения помощи обозначит нам то религиозное учение, которое задаёт основную нашу ориентацию. Даже если в этом учении нет раздела под названием "Скорая помощь", оно должно помочь нам осмыслением нашего духовного пути, нашего выбора между светлым и тёмным.


Помочь – да. Но всего лишь помочь. Сам путь, сам выбор – всё равно за тобой.


Источником помощи служит и церковь. В этом, наверное, заключено одно из существенных её назначений: объединять не только опыт движения к Высшему, но и опыт противостояния тёмным силам – в интересах всех и каждого.


Речь прежде всего не о ритуалах, а о духовном опыте церкви. Ритуальная сторона тут интересная лишь как следствие такого опыта.


Для нас могут оказаться доступными и многие другие источники помощи, связанные именно с нашими обстоятельствами жизни. Поможет человек, которому мы доверяем. Или тот, на кого указала нам интуиция: вот кто может подсказать противоядие. Поможет смена образа жизни. Помогут духовные или аскетические упражнения. Поможет молитва…

Молитва – особое русло обращения за помощью. О ней мы ещё поговорим в следующей главе. Вместе с тем это и принципиально важное понятие. Смысл его в том, что помощи не всегда удаётся дождаться, исходя из общего оптимизма: как-нибудь выкарабкаюсь, рано или поздно всё будет хорошо, всё встанет на свои места. За помощью необходимо обращаться. Уступив когда-то частицу своей воли тёмным силам, мы должны выразить своё намерение отобрать её у них. Пока мы этого не сделали, мы снова и снова подтверждаем своё согласие на сложившееся положение вещей, подтверждаем свою примирённость с ним. Молитва как раз и становится внутренним импульсом к освобождению. Это "да", обращённое вверх, и "нет", обращённое вниз. Молитву можно произносить, не зная ещё, как освободиться, но именно с неё начинается освобождение.

Случается иногда, что помощь приходит без обращения за ней. Бывает резкая, в каком-то смысле насильственная помощь. Но если она не найдёт опоры в нас самих, если мы её воспримем не как помощь, а как насилие, то она может, действительно, оказаться больше насилием, чем помощью, и вместо одного тупика заведёт нас в другой. Поэтому опасно помогать тому, кто не просил нас об этом, опасно и уповать на помощь, о которой не просили мы сами.


Всё здесь очень тонко. Спокойно созерцать, как близкий нам человек мечется в западне, и дожидаться, пока он официально позовёт на помощь, – не лучшее поведение. Но помощь навязчивая, или даже агрессивная, да ещё если ваши отношения не дают особых прав на заботу, – это куда хуже.


И в основе наших тупиковых ситуаций, и в основе поисков выхода из них, и в основе получаемой нами поддержки лежит общий принцип свободы воли, свободы выбора, свободы личности. Да, это мы сами попадаемся на тёмные крючки – и иногда нам самим удаётся избавиться от них. Но если не удастся, в нашей власти искать помощь и помощников, в нашей власти захотеть избавления, обращаться за содействием к тому, кто способен помочь. Противодействие тёмным силам требует не только собственных усилий. Их может оказаться недостаточно. Нужно соединение своих усилий с помощью со стороны, с помощью сверху, которая не от нас зависит. Нужно духовное творчество – творчество свободной воли, выводящее на свободу.

Практические замечания

о (Население мира и население души) Из тех явлений, которыми полон внешний и внутренний мир, мы сталкиваемся лишь с малой их частью. Многие сферы этих миров остаются неизвестными нам, а многие так погружены в тайну, что неизвестны никому. Но существуют опорные реалии, по отношению к которым обязательно нужно определиться. Это прежде всего Высшее и все те светлые силы, которые с ним связаны. Существенно для нас и отношение к антагонистичным, тёмным силам. Нам нужно понять, что представляют собой те и другие силы, к внутреннему или к внешнему миру они относятся.

о (Внутри нас: поле битвы, бездна, небосвод) Когда мы на уровне собственного религиозного опыта обнаруживаем существование светлых и тёмных сил, мы не можем отнести это к области психологии. Вряд ли будет нам полезно и логическое философствование. Мы находим необходимую поддержку у религиозного учения, которое выбрали как наиболее достоверное, в церкви, к которой присоединились. Их помощь служит нам опорой в том духовном противоборстве сил, которое мы ощущаем в нашей душе, хотя происходит оно повсюду.

о (Иллюзия самодостаточности) Необходимо знать устройство тех психических механизмов, которые замыкают нас в представлении о нашей духовной самоцентричности. Это позволит вовремя спохватиться, когда раздастся лязганье засова, отгораживающего нас от Высшего. Позволит и предупредить об этом другого. Знание приёмов тёмных сил и наше нежелание мириться с ними позволят устоять против искушения самому быть для себя главной вершиной.

о (Соблазн и благодать: разрушение против созидания) "Никаких тёмных сил не существует" – это прекрасная дымовая завеса для действия тёмных сил. Будем ли мы участвовать в создании этой завесы?… "Никаких светлых сил не существует" – вполне реальное препятствие для действия светлых сил. Будем ли мы создавать и укреплять это препятствие?… От определения нашей позиции зависит и наша подверженность соблазнам, и наша открытость лучам духовной энергии.

о (Имитация тайны таинственностью) Тайна, с которой связано Высшее, имеет совершенно иную природу, чем имитирующая её таинственность тёмных и серых сил. Нам повезло, если мы внутренним чутьём ощущаем эту разницу. Если нет, необходимо приложить сознательные усилия, чтобы не спутать одно с другим, чтобы избежать притяжения таинственности, заманивающей в ловушку.

о (Вера и суеверия) Одно из важных практических дел чувства веры – постепенное освобождение от тех суеверий, которые уводят нас в сторону от духовного развития. Бывают, впрочем, такие суеверия, которые увлекают и поддерживают нас на ранних этапах нашего развития. Бороться с ними механически, по указанию того, кто их давно преодолел, получается не всегда. Но если наша душа растёт, то рано или поздно перед нами встанет вопрос выбора между шагом вперёд и тем, что мешает нам этот шаг сделать. Вопрос выбора между верой и суеверием. Нужно быть готовым к такому выбору.

о (Источники помощи) Много раз за свою жизнь нам случается попасться на крючок тёмных сил и не всегда удаётся самим избавиться от такого крючка. Часто нам нужна помощь. Если мы хотим не только попадаться на крючки, но и освобождаться от них, необходимо умение эту помощь искать. Желание помощи, обращение за ней – это уже шаги к освобождению. Даже когда мы в западне, мы всё же свободны пытаться выбраться на свободу и призывать на помощь те силы, которые помогут нам в этом.

Глава 9. Живая связь

Эта глава кажется мне особенно трудной. Похожее ощущение приходило, честно сказать, перед каждой главой, но здесь… Как говорить о вещах, о которых говорить невозможно?…

Дело даже не в нехватке духовного опыта. Наверное, его всегда слишком мало. Но и тот, что есть, – это всё настолько личное, настолько связано с подробностями индивидуальной жизни… И вместе с тем – настолько её превосходит…

Остаётся лишь просить о поддержке и на эту поддержку опираться.

Прообраз судьбы

Мы говорили уже о прообразе личности, который помогает нам понять задачи своего осуществления. К нему примыкает и представление о прообразе судьбы. Это такой жизненный путь, по которому мы могли бы идти при полном понимании своего прообраза личности, при безукоризненно точном внутреннем и внешнем ориентировании.

Как и прообраз личности, прообраз судьбы практически недостижим. Наша реальная судьба всегда складывается по-другому. Вопрос в том, какие зигзаги выписывает наша биография, насколько далеко она отклоняется от прообраза судьбы, расходится ли с ним всё значительнее или понемногу приближается к нему.


Таким образом, понятие прообраза судьбы является очень напряжённым и требовательным. Оно конструктивно, оно не оставляет особого места унынию и самоуничижения. А ведь так иногда хочется понять и посетовать на невозможность большего…


Внимание к прообразу судьбы помогает нам отличить участие высших сил в своей жизни от вторжения в неё сил хаотических, энтропийных, противостоящих судьбе механически или с умыслом. Отличить наши собственные удачи в угадывании верного направления от печальных ошибок. Благодаря представлению о прообразе судьбы, мы можем сохранить веру в осмысленность жизни, в её высший источник. Можем лучше сосредоточиться на своих главных жизненных задачах.


Что же это: прообраз личности, прообраз судьбы – методические приёмы ориентирования или ориентиры? В абстрактном виде о каждом из них можно говорить, наверное, как о способе ориентирования. Но по отношению к себе самому – это вполне определённые и взаимосвязанные ориентиры.


Прообраз судьбы больше связан с окружением, близким или дальним, чем прообраз личности. Он полностью погружён в общий рисунок бытия, находится в постоянном взаимодействии с ним, постепенно превращаясь в нашу реальную судьбу – и вместе с тем сохраняя свою внутреннюю неизменность. Мы не можем увидеть его освобождённым от обстоятельств, но можем стараться почувствовать, угадать, осмыслить его внутреннюю суть и сопоставить её со своей реальной жизнью.

Способность ощутить прообраз судьбы – своей, а иногда и чужой, – может наделить человека удивительным даром предвидения, но главное всё же не в этом. Ощущение прообраза судьбы соединяет нас со всем миром и с Высшим. Прообраз личности ещё можно в какой-то степени воспринимать изолированно, но прообраз судьбы выводит нас к ощущению архитектуры бытия, мира, жизни в целом. Он выводит нас к Высшему – как к необходимому центру этого бытия. И чем глубже мы вникаем в прообраз своей судьбы, тем точнее наши главные чувства настраиваются на сотрудничество с Высшим.


И на созвучие с прообразом личности.


Кроме чувства веры, большую роль здесь играет чувство призвания. Если чувству веры у человека не хватает насыщенности и силы, чувство призвания может многое взять на себя. Тогда внутренняя связь с Высшим может держаться именно на призвании.

Нечто похожее можно сказать о каждом сильном чувстве. В той мере, в которой оно отвечает прообразу личности, каждое чувство способно поддерживать нас во взаимосвязи с высшими силами и способствовать нашему приближению к прообразу своей судьбы.

Устремление чувств

Желание разгадать прообраз своей личности и судьбы помогает соединению наших чувств в цельную внутреннюю структуру. И чувство веры может оказаться здесь главным соединителем.

Ориентиры любого другого чувства находятся ближе к человеку (чтобы не сказать "ниже"), чем ориентиры чувства веры. Но для дальнего пути, объединяющего чувства в едином жизненном русле, далёкие ориентиры важнее ближних. Чтобы жить, как живётся, достаточно уметь оглядываться вокруг. Чтобы совершить великое путешествие, которым на самом деле является наша жизнь, нужно иметь представление о полюсе и о том, как движутся звёзды.

Чувство веры с его наиболее дальними ориентирами, указывающими на Высшее, может собрать остальные наши чувства воедино. Это важно. Ведь необходима какая-то внутренняя цельность, чтобы начать приближение к прообразу личности, чтобы раскрыть свою жизнь прообразу судьбы.


Чувство призвания, близкое по своей соединительной силе к чувству веры, тоже работает на прообраз личности. Но по масштабу ориентирования оно уступает чувству веры. Поэтому и оно нуждается в том, чтобы это чувство поддерживало и укрепляло его.


Выступая соединителем других чувств, чувство веры не имеет права угнетать их и подавлять, не может позволить себе стать деспотичным. Напротив, осознание прообраза личности ведёт к выявлению роли каждого из чувств. Помощь веры в ориентации чувств влияет на них, делает их свободнее и светлее, размыкая границы, очерченные их собственными ориентирами. Самозацикленным чувствам, сосредоточенным на достижении мелких целей, такое преображение даётся труднее, а иногда вызывает у них сопротивление. Тогда нам предстоит трудная внутренняя работа по согласованию чувств и их ориентиров друг с другом. Если же какое-то чувство в результате угасает, то это означает, может быть, что оно оказалось не совсем нашим.

Идеальное соединение чувств в прообразе личности, скорее всего, недостижимо как итог сознательной деятельности. Но внутренняя устремлённость к этому состоянию вполне реальна для нас, она-то и может задавать основную тональность жизни. Если мы не можем полностью осуществить свой прообраз, то можем всё-таки дать ему проявляться в том образе личности, который для нас достижим.

Эта устремлённость приближает нас и к прообразу судьбы, побуждая иначе воспринимать тот поток поступков и обстоятельств, который составляет нашу житейскую реальность. Эта устремлённость помогает нам догадываться и осуществлять свои догадки.


Догадываться о себе или о происходящем вокруг – очень взаимосвязанные свойства. Через одно мы приходим к другому.


Приближают ли все эти усилия к главному ориентиру – к Высшему?… Вряд ли возможно ответить на этот вопрос в буквальном, пространственном смысле. Но при этом устанавливается наша связь с этим ориентиром. Из самой своей жизни мы выплетаем путеводную нить. Она уже соединяет нас с Высшим.


Даже острее: мы связаны с Высшим и верой, и неверием. И пониманием этой связи, и непониманием. Но эта связь может и соединять, и разъединять.


С нашей веры, с направленности к Высшему начинается наша соединённость с ним. Надежда на эту соединённость, на смысл осуществления личности, на содержательность судьбы создаёт ткань нашей религиозной жизни. Любовь ко всему, в чём светится Высшее, может стать нашим образом существования. И нужно ли нам тогда подсчитывать степень близости?…

Сказка про Супер-Оксигения

В то странное и довольно редкое время, когда одно тысячелетие перетекало в другое, жили-были среди прочих человеческих миллиардов три друга. Кто знает, какие у них были полные имена, но сами они друг друга называли Кесо, Лесо и Весо. С детства знакомы были, и к именам этим вполне привыкли.

Все трое были заядлыми путешественниками. Только каждый путешествовал сам по себе. Ведь каждому своё было нужно.

Кесо считал, что обычная жизнь слишком скучна, надо необычное выискивать. То снежного человека ловил, то летающие тарелки подстерегал, то пытался обнаружить в озере живого подводного ящера.

Лесо, наоборот, не мог насмотреться: сколько чудес вокруг! И в дальние страны, бывало, ездил, но больше по родным местам бродил. Сам на всё любовался и друзьям потом фотографии показывал.

Ну, а Весо книги писал. Съездит в какой-нибудь забытый уголок, а потом напишет о нём со всеми подробностями: где что заметил, с кем о чём говорил, ну и всякое такое прочее.

И вот однажды, в одну и ту же ночь, каждому из трёх друзей (как раз в это время никто из них не был в отъезде) приснился сон. Днём они встретились – и выяснилось, что сон был совершенно один и тот же. Каждому приснилось, как он приехал в дальнюю страну, в пустынную местность, как попал в неизвестную никому пещеру, долго спускался в её глубины – и там встретился с великим кристаллическим существом по имени Супер-Оксигений. Каждый взглянул в огромные глаза великана и без всяких слов понял, что тот зовёт его к себе в гости: так, чтобы не во сне, а наяву.

Когда сообразили Кесо, Лесо и Весо, что и страна приснилась им одна и та же, и путь к пещере понятен, – решили они отправиться туда втроём. Вдруг это не просто сон?…

Они рады были вместе путешествовать. А пока они добирались, Супер-Оксигений им каждую ночь снился. Только теперь по-разному. С Кесо он обо всяком необычном беседовал, с Лесо – о природе и красоте её, с Весо – о Космосе и его тайнах. Повезло друзьям. Днём друг с другом общались, а ночью мудрого Супер-Оксигения о жизни расспрашивали. Правда, утром только мысли помнили, но ни одного слова – словно и не было слов…

Так на расстоянии и сдружились они с Супер-Оксигением. Звали его между собой сокращённо, по первым буквам: Эс-О. Или проще – Эсо.

Наконец разыскали они ту пещеру, что им снилась, и спустились в самые глубины Земли. Нашли грот со светящимися стенами. А за там, за большой прозрачной стеной, увидели друзья своего Эсо, который их в гости позвал. Точно так и выглядел он, как во сне: великан из голубовато-светлых кристаллов. Глаза огромные, на всех сразу глядит, каждому свои мысли шлёт и ответные мысли читает. Одновременно с одним об одном беседует, с другим о другом, с третьим о третьем.

Сколько времени в таких беседах прошло, никто из друзей потом вспомнить не мог. Только вдруг поняли они, что настало время прощаться.

– Подожди, – спрашивает Лесо (без слов, разумеется). – Как же ты так устроен, что к тебе и прикоснуться нельзя?

Отвечает Эсо (тоже без слов, но тут все трое одно и то же услышали):

– Такая уж у меня химия и физика, что меня по плечу не похлопать. Я ведь из кислородных кристалликов состою. Зато с каждым вдохом своим ты ко мне прикасаешься: повсюду я в земной воздух замешан. Да и мыслями вон как нам удаётся соприкасаться…


Надо сказать, вернулись из своего путешествия Кесо, Лесо и Весо совсем другими.

Кесо теперь не чудовищ разыскивал, а всяких людей интересных. Рассказывал друзьям, что не они одни, оказывается, с Эсо общались.

Лесо садоводом стал. Столько всего замечательного в своём саду вырастил! Теперь они втроём только в этом саду и встречались. С каждым вдохом там про Эсо вспоминали.

У Весо долго новых книг не было. Потом он стал книгу об Эсо писать. Слушали Кесо и Лесо главы из этой книги, удивлялись:

– Откуда ты столько о нём знаешь, о нашем загадочном Эсо?

– Из воздуха, наверное, – улыбался Весо в ответ.

Возможность прикосновения

К фактам духовной реальности, составляющим религиозный опыт человека, относятся самые разные переживания. Некоторые бывают достаточно общими для разных людей, некоторые совершенно уникальны. Каждое из этих переживаний имеет своё значение для ориентации по отношению к Высшему. Но есть среди них такие, что наполняют светом и смыслом всю судьбу человека, а иногда становятся важным знаком и для других людей.

Такое переживание можно условно описать как некий резонанс между внутренним миром и тем, что мы здесь называем Высшим. Может быть, точнее даже говорить о непосредственном соприкосновении этих миров, об их взаимопроникновении? Или о вторжении одного из этих миров в другой?… Иногда это становится событием не только внутреннего, но и внешнего мира. Тогда вера говорит о чуде, а скептицизм пытается урезонить её своими рациональными интерпретациями.

Факты эти плохо поддаются описаниям и пересказам. Многие неспособны передать происшедшее с ними просто по бедности языка, а кое-кто, наоборот, облекает свой рассказ в слишком красочную форму – особенно если к этому поощряет восторг единоверцев. Отрываясь затем от первоисточника, от пережившего такой факт человека, происшедшее легко превращается в миф, а затем в литературу.


Впрочем, талантливая литература способна вернуть духовным событиям хотя бы часть их жизненной силы.


Ещё хуже обстоит дело с логической доказуемостью того, что произошло именно то-то и то-то. В каждом отдельном случае мы вполне можем сомневаться в объективной достоверности факта. Однако фактов этих слишком много (даже известных, а сколько их не получает огласки), чтобы можно было с ними не считаться. Относить их все к чисто психической сфере, к субъективной реальности – тоже не очень интересно. Тогда, если быть последовательными, мы придём к субъективности восприятия любой реальности, даже самой что ни на есть физической.

Переживание даже самой микроскопической, самой мгновенной сопричастности Высшему обладает удивительной достоверностью. Позже можно сколько угодно сомневаться в нём, но выбросить из жизни уже нельзя. Подспудное знание того, что это БЫЛО, уже не покидает нас. Настолько не покидает, настолько присутствует в нашей жизни, что оно просто ЕСТЬ в ней уже навсегда.

Каждое такое переживание, каким бы мимолётным оно ни казалось, не менее значительно, может быть, чем признание Высшего в качестве допустимой логической гипотезы или утверждение его в качестве постулата мировоззрения. Ведь оно твердит нам, не умолкая: "ЭТО существует! ЭТО можно ощутить!"

Иногда последствием прикосновения к Высшему является реальное изменение жизни и мировосприятия. Сначала для того, кто его испытал, а если этот человек становится ориентатором, то и для множества других людей.


Зависит ли это от проповеднического таланта ориентатора? Или только от его способности быть честным свидетелем происшедшего с ним? Второе, наверное, встречается и в чистом виде. А вот первое без второго – дело странное. И всё-таки, можно думать, не слишком частое.


Опыт прикосновения к Высшему занимает центральное место в любой религиозной традиции. Для человека, в личном духовном опыте которого подобных переживаний не было, свидетельства такого рода могут носить символический, мифологический или психологический характер. Но если он испытал прикосновение сам, эта традиция становится для него вполне конкретной эстафетой духовного опыта. Это важный элемент религиозной ориентации.

Поделиться опытом прикосновения непросто. Этот опыт настолько связан в особенностями внутреннего мира, что может показаться вообще неотчуждаемым, непередаваемым. Но сам он и не отчуждается: он лишь побуждает свидетельствовать о чём-то важном. И если чужое свидетельство не будет со временем закреплено собственным опытом, не окажется ли оно лишь определённой формой внушения?…


Даже собственный опыт можно затереть словами, если придавать ему меньше значения, чем словам о нём.


С опытом прикосновения соседствует и область переживаний, представляющих собой иллюзию прикосновения – иногда примитивную, иногда довольно искусную. Главное их отличие можно, наверное, сформулировать примерно так: прикосновение к Высшему наполняет происходящее смыслом, а иллюзия прикосновения уводит от осмысления. Прикосновение к Высшему даёт ощущение истины и добра; иллюзия прикосновения уводит от этих представлений – как бы за их границы.

Впрочем, упрощённой формулировки здесь мало. Распознаванием отличий духовной реальности от её имитации занимается каждое религиозное учение, каждая церковь. Ведь это один из важнейших вопросов религиозного ориентирования.


Есть ещё одна любопытная тема: имитация распознавания. Но не будем усложнять и без того сложную проблему.


Рядом находятся и сферы косвенных возможностей прикосновения к Высшему. Например, сфера искусства, которое умеет готовить нас к возможности прикосновения, подводить к нему – или имитировать его. Сфера общения с природой: оно погружает нас в переживания, настолько близкие к ощущению Высшего в нашей жизни, что в некоторых случаях они ведут к соприкосновением с ним. Сфера научного (в широком смысле) и философского мышления, порождающая свои озарения и свои ощущения соприкосновения с Высшим. Но – опять же – необходимо духовное мужество и духовный опыт, чтобы избегать соблазнов имитации Высшего.


Наверное, особенно трудно это для философа-рационалиста. Ведь он владеет анализом! Он может проанализировать даже само Высшее! Почему бы его тогда и не синтезировать?


Несомненное, полноценное, насыщенное прикосновение к Высшему (или, точнее, прикосновение Высшего к человеку) принято называть благодатью. Это ведёт нас к представлению о святости и о других концентрированных проявлениях Высшего в человеческой жизни. Но крошечные искры благодати вспыхивают время от времени, наверное, в каждой человеческой жизни. Жаль было бы упустить такую искру незамеченной, когда внезапно настанет наш черёд – узнать её и откликнуться ей.

Молитва

Прямое обращение человека за помощью к высшим силам входит в самый древний религиозный опыт человечества. Каждая церковь имеет свою школу молитвы и свой опыт в молитвенном деле. Может быть, молитвенная традиция соединяет церковь в одно целое крепче, чем вся её корпоративная структура.

Сам акт молитвы уже несёт в себе большой ориентационный заряд. Сколько раз мы ни повторяли бы одни и те же слова молитвы, они снова и снова содействуют нашей ориентации. Это происходит либо за счёт нашего очередного подтверждения приверженности к важным для нас ориентирам (пусть оно даже порою становится механическим, но это всё-таки подтверждение), либо путём активного переживания и обновлённого – здесь и сейчас – осознания этих ориентиров.

Вместе с тем в молитве заключено и ещё нечто важное. Нечто, выводящее за рамки чисто рационалистического понимания. Тайна возможной связи с теми высшими силами, к которым мы обращаемся.


Показная молитва, не связанная с внутренними переживаниями, вряд ли обладает такой возможностью. В этом случае можно говорить разве что о психическом воздействии ритуала.


Нет смысла заниматься здесь исследованием, анализировать "мистический механизм" молитвы. Достаточно того, что присутствие этой тайны в человеческой жизни подтверждается религиозным опытом бесчисленного множества людей. Это удивительно практическая тайна.

Вопрос в том, как мы её используем. Если мы действительно считаем, что высшие силы могут нам помочь, о чём мы будем просить их в первую очередь? О прямом, нами определённом содействии в мелком или крупном деле? О правильной житейской и духовной ориентации? О помощи в разгадке прообраза личности и судьбы? И всегда ли молитва – это просьба?…

Когда молитва становится для нас обращением за помощью, она всё-таки отличается от обращения к приятелю одолжить денег до получки. Стремясь прожить именно свою судьбу, то есть приблизить свою жизнь к её прообразу, мы будем сосредотачивать молитву вовсе не на каком-то житейском "дай". По большому счёту, дело вовсе не в том, чтобы жизнь пошла так, как мы хотим (мы слишком мало обо всём этом знаем), а в том, чтобы она была ближе к прообразу нашей судьбы. И об этом прообразе высшие силы, скорее всего, знают лучше нас.

Впрочем, иногда и конкретная молитва приближает нас к прообразу нашей личности. Ведь в ней мы можем обрести максимальную внутреннюю цельность как духовное существо – перед духовным существом более высокого плана. И тогда мы можем просить о любом чуде, если видим, что чудо это необходимо.


Если чудо произойдёт, мы примем его как ответ на свою догадку. Если нет – как сигнал о своей недогадливости.


Не будем забывать о прообразе судьбы и тогда, когда наша молитва – о другом человеке. Рационалистическое понимание молитвы подскажет нам, что она "работает" и сама по себе. Ведь мы иначе относимся к тому, за кого молимся. Возможно, при этом возбуждается наша энергетика, и к человеку летят наши излучения, невидимые для науки, реально поддерживая его. Но мы сейчас говорим именно о молитвенном обращении к Высшему, о том, с чем мы к нему обращаемся. Действительно ли мы знаем, как должна сложиться судьба человека, за которого молимся? Если эта уверенность наполняет нас, будем дерзать и просить: пусть будет так! Если же мы не берёмся судить о том, как должно быть на самом деле, то и молитва наша будет другой: пусть будет как лучше, как правильнее, пусть всё будет преисполнено тем глубоким смыслом, источник которого мы видим в Высшем.


Присоединение к этому смыслу, его усиление, насколько возможно, – вот главное содержание нашего импульса. Ведь не в том же, чтобы всё переиначить по-своему?


Но молитва – это не только просьба, не только обращение за помощью. Если молитва действительно устанавливает нашу связь с Высшим, то помощь придёт и без просьбы. Иначе Высшее мало отличалось бы от тех бюрократических инстанций, где для вас не шевельнут и пальцем, пока вы не напишете заявление.

Молитва может быть беседой. Вряд ли словесной, но глубокой и осмысленной. Ты открываешь вверх душу со всеми её проблемами (хотя это не так-то легко) – и постепенно начинаешь понимать, какие из этих проблем наиболее важны и как к ним подступиться.

Молитва может быть переживанием благодарности. За что? Благодарный человек знает, за что он благодарен. За воспринятое нами участие Высшего в нашей жизни. Благодарность – это наша сторона живой связи. Это наш ответный сигнал: "Получил. Понял. Спасибо!". Эмоциональное наполнение этого сигнала – вопрос темперамента.

Молитва может быть созерцанием, переживанием присутствия, свиданием. Кто знает, что такое настоящее свидание, когда не нужно ни слов, ни жестов, когда достаточно быть вместе и радоваться этому, тот поймёт, о чём речь.


"О чём же мы тогда молчим?" – спросит педантичный филолог. Да о том, чтобы свидание произошло, чтобы оно длилось как можно дольше!


Молитва может быть просто переживанием соединённости. Но ничего себе "просто" – если речь идёт о Высшем!

Добавим и ещё одно такое же невероятное "просто". Молитва может быть просто любовью. Любовью к Высшему, а через Высшее и ко всему остальному. Или какой-то особой любовью, а через неё – к Высшему. Но всё здесь и впрямь настолько невероятно, что достаточно об этом.

Ритуал обращения к тайне

Прикосновение к Высшему – большое событие для человека. Оно ориентирует, оно наполняет жизнь смыслом. Для человека, испытавшего прикосновение и осознавшего его, такое событие выходит на первый план жизненного опыта. Говорим ли мы другим о том, что с нами произошло, или нет, зависит от содержания происшедшего (иногда оно само определяет необходимость рассказать о нём) и от многих других обстоятельств. Чаще всего человек ведёт себя по-человечески: он делится переживанием с окружающими, он стремится к повторению опыта прикосновения. Ведь всё это так важно!…

В результате перед людьми (перед теми, кто испытал опыт прикосновения, и перед теми, кто, признав его значение, хотел бы сам пережить что-то похожее) встаёт задача, говоря сухим языком, воспроизведения этого опыта. Здесь всё по-другому, чем в других сферах практической жизни. Слишком велика здесь концентрация тайны.

Но человек всегда неутомимо старается добиться своего. Мастер в бесчисленных попытках добывает секреты своего мастерства. Изобретатель пробует всевозможные комбинации материалов и конструкций, чтобы придти к нужному решению. Учёный пускается во всё новые исследования и эксперименты, чтобы понять, как устроен мир. В религии это упорство приводит к развитию ритуала.


Социальные, внерелигиозные ритуалы имеют другое происхождение и другую направленность. О них не будем.


Психологическая суть ритуала в том, что человек прокладывает замысловатое русло поведения, превращая его в русло переживания. Ритуал не превращает возможность прикосновения к Высшему в определённость. Ритуал лишь старается усилить эту возможность – за счёт создания внутренней расположенности к контакту, за счёт использования тех знаний, которые принёс предыдущий опыт прикосновений, за счёт соборной устремлённости сознания.

Церковь собирает крупицы религиозного опыта вместе и строит из них свой особый узор ритуала. Дееспособность ритуала в наибольшей мере подтверждается самим существованием церкви: если церковный ритуал ничего не даёт человеку, человек постепенно отходит в сторону – и церковь угасает вместе со своим неудачным ритуалом. Если же церковь существует длительное время, наиболее важные элементы её ритуала постепенно приобретают канонизированный характер, продолжая верно служить тому, ради чего они возникли. Религиозные переживания, личные и соборные, всегда являются смыслом и наполнением ритуала.


Здесь проходит граница между духом и буквой ритуальных действий, между их живой основой и корпоративными, институциональными установками.


Во многом, разумеется, судьба ритуала зависит и от его социализации, от его взаимодействия с остальными сторонами общественной жизни человека. Например, государственная поддержка церкви и её ритуалов может продлить формальное существование религии, духовное содержание которой уже выдохлось. Подпольное существование церкви может наполнить русло её потаённых ритуалов обновлённым энтузиазмом. Однако это всего лишь привходящие обстоятельства.

Главная действующая здесь сила (незаметная, но самая мощная) – это личное наполнение ритуала. Каждый священнослужитель, каждый верующий играет здесь определяющую роль, даже если это и не бросается в глаза. Ритуал – это лишь место возможных религиозных событий, и только их возможность одухотворяет его. А добиваться этой возможности – дело каждой личности, участвующей в ритуале.

Без этого ритуал вполне может стать тупиком. То, что называют "обрядоверием", становится суррогатом чувства веры. Подлинный ритуал – это трамплин для полёта вверх. Обрядоверие – всего лишь имитация полёта, при которой ритуал играет роль декорации.

Наряду с церковным, общепринятым ритуалом у человека могут существовать и свои индивидуальные ритуалы – неканоничные, "домотканые", но играющие свою роль в его жизни. О них, об их наполненности или опустошённости, можно сказать многое из того, что относилось к церковному ритуалу. Здесь человеку легче ощущать значимость происходящего с ним. Легче и впасть в соблазн имитации духовных достижений, в своеобразное внутреннее обрядоверие. Поэтому даже для внутреннего ритуала нам многое может дать обращение к соборному мышлению и к опыту церкви.


Если, конечно, в церковном опыте обращать внимание на сохранённые церковью переживания личности, а не на соединяющие конструкции.


О ритуале можно говорить и хорошо и плохо. Это зависит прежде всего от того, чего мы сами способны добиться с его помощью. В конечном счёте, ритуал – это лишь узор обихоженных дорог на подходе к тайне. Каждый из нас сам выбирает путь по этим дорогам. И входить в тайну, взлетать в неё – каждый будет сам.

Тайна

Слово "тайна" встречается в этой книге много раз. Отчасти это связано, конечно, с религиозной темой: религия подводит нас к самым главным тайнам нашей жизни и помогает к ним прикоснуться. Но есть и ещё одна причина: желание быть точным.

"Неизвестное", "непознанное" – это понятия, отсчитанные от человека. Это желание обозначить себя. Мол, я, человек, пока этого не узнал, но могу, в принципе, узнать, познать, овладеть, докопаться до сути, если как следует займусь этим, если направлю сюда своё внимание. На это может понадобиться немало времени, но я, человек в собирательном смысле слова, располагая грядущими веками или тысячелетиями, вполне могу рассчитывать на любой прогресс в любой области знания.

Настоящая тайна – это другое, ожидающее другого к себе отношения. Она существует сама по себе. То, что в ней нам неизвестно, связано не с её затемнённой и смутной сущностью, а с нашей природой и с нашим состоянием сознания. Это не вопрос интеллектуального постижения мира. Наверняка существует множество таких сторон жизни, которые в принципе неподвластны нашему интеллекту, несоизмеримы с ним, не могут быть им освоены. Такой тайной нельзя овладеть, её нельзя познать, в ней нельзя разобраться, сколько тысячелетий ни исследуй отдельные её проявления. Но к тайне можно прикоснуться. Иногда в неё можно углубиться, вот только вряд ли получится измерить пройденную глубину. С тайной можно сблизиться, сдружиться, сродниться. Тайну можно полюбить.


Представление о тайне вовсе не исключает рационального познания и не противоречит ему. Просто есть что-то сверх того, и этого "сверх" очень много.


Всё наиболее значительное в нашей жизни наполнено тайной. К области тайны относятся многие ориентиры и средства ориентирования, которые помогают человеку выбирать собственный путь.

Подменить ориентирование разгадыванием тайны, которая помогает нам ориентироваться, – не лучший выбор. Странно выглядел бы мореплаватель, который вместо того, чтобы ориентироваться по звёздам, занялся бы их спектральным анализом. Уважение и внимание к тайне открывают нам больше возможностей, чем познавательные претензии.


Кстати, качество познания во многом зависит от уважения к тайне. Рационалист, относящийся к ней пренебрежительно, в лучшем случае создаёт великолепный тупик, логическую схему-шедевр, но не путь, позволяющий идти дальше. потому что дальше – Тайна.


В наибольшей степени всё это, наверное, относится к тайне по имени Высшее. К тайне, с которой мы связаны ещё до того, как сумели осознать это. Многое в нашей судьбе зависит от того, сумеем ли мы ощутить эту связь. Или, вернее, связи, потому что они относятся к разным сторонам нашей жизни, нашего мировосприятия. Каждая из этих связей имеет для нас такое значение, что можно считать её самостоятельной тайной – без всякого ущерба для Высшего. Ведь в нём, должно быть, и сходятся воедино все необходимые нам тайны.

Трём из многих таких тайн, связывающих нас с Высшим, посвящены размышления, которые завершают эту непростую главу. Но сначала ещё одна сказка.

Сказка про чуденезию

Так сложилась жизнь у Дисса, что пришлось ему покинуть то место, где он жил с самого рождения, и искать себе пристанище в других краях. Встретился Дисс в своих скитаниях с одним седобородым мудрецом, и тот дал ему крошечную деревянную коробочку.

– В этой коробочке, – сказал старик, – лежит семечко чуденезии. Одно-единственное. Разглядеть его не разглядишь, и не пытайся. Но вот когда найдёшь место, где хотел бы жить, раскрой коробочку и закопай её в землю. Не пожалеешь.

Позже Дисс встретил в одном большом городе своего друга детства, который стал учёным. Рассказал ему про чуденезию. Долго тот рассматривал внутренность коробочки под микроскопом, но ничего не высмотрел. Пожал плечами, вернул коробочку и говорит:

– Так я и думал. Сказки это всё и мифология.

Отправился Дисс дальше, но коробочку сохранил: а вдруг?


И вот пришёл он однажды в одну деревеньку. Она оказалась полузаброшенной, всего несколько домов жилых, но такая красота вокруг – глаз не оторвать.

– Вот здесь бы я жить остался, – сказал сам себе Дисс.

Взял да зарыл свою коробочку на краю деревни, возле лесной опушки. Полил как следует. Заночевал рядом, в заброшенном доме. Наутро пришёл, а чуденезия уже проросла. Да ещё как! Посредине кустик зеленеет, а от него толстые ветви расходятся. Лежат на земле аккуратными круглыми брёвнышками: только отпиливай да строй дом.

Дисс так и сделал. Стал себе дом строить, а чуденезия, знай, новые брёвна для него отращивает. Потом цветы появились, в коробочки превратились, коробочки вызрели, а в них – гвозди и шурупы, да прочие полезные для строительства вещи.

И сад с огородом чуденезия помогла Диссу завести. То и дело у неё какие-нибудь новые семена созреют. Дисс видит: вроде на свёкольные или на морковные похожи. Посадит в грядку – так и есть. Всё вырастает крупным, аппетитным. То какие-нибудь побеги у чуденезии сбоку отрастут, похожие на яблоню или сливу. Отсадит их Дисс – и точно, на следующий год уже яблоки или сливы пошли, самых отменных сортов.

Что там говорить: чуденезия даже книжки Диссу выращивала. Очень интересные книжки. Правда, если новую книжку Дисс не прочтёт за несколько дней, она увядать начинает, а потом и вовсе в пыль рассыпается. Но если прочтёт – уже насовсем остаётся.

Даже лампочку электрическую чуденезия могла вырастить, если старая перегорела, а новой в ближайшем магазине (за двадцать километров от деревни) не оказалось.

А уж какие цветы росли вокруг дома! И все они были побегами от чуденезии. Они так пахли замечательно, столько пчёл на них слеталось, что Дисс решил ульи поставить, своих пчёл завести. Мёд, который они собирали, оказался целебным: от всех болезней помогал. А рану смазать – рана заживёт.


Когда Дисс совсем обжился, позвал он в гости своего друга-учёного из большого города: отпуск летом провести. Другу очень всё понравилось, только про чуденезию он в первый же вечер сказал:

– Здесь у тебя, Дисс, замечательно, только ты мне больше не рассказывай, что это всё возникло из невидимого семечка, которое даже в микроскоп не разглядеть. Не верю я в сказки и мифологию. Покажешь мне завтра твоё растение, я тебе всё про него расскажу. В природе, знаешь ли, столько диковинок, что больше и придумать невозможно.

Наутро вышли они во двор, подвёл Дисс друга к тому месту, где чуденезия росла, а её и нету. Так, бугорок небольшой на земле, вот и всё. Правда, цветы все по-прежнему цветут, но совсем самостоятельно, без всякой чуденезии.

Стоит Дисс, глазам не верит, а друг ему говорит:

– Видишь, мало ли что вырасти могло. А потом ещё что-то, и ещё. Вот ты всё это за чуденезию и принял. И ещё что-нибудь вырастет. Но это всё природное. Между прочим, природное всегда интереснее, чем сказки и мифология.

Прошёл у друга отпуск, поправил он здоровье целебным мёдом и уехал в свой большой город. И надо же – на следующий день чуденезия уже снова зеленела, как ни в чём не бывало.

"Наверное, у неё тоже отпуск был, – подумал Дисс. – Интересно, где она его проводила?…"

Тайна свободы

Свобода выбора пути, выбора духовных ориентиров. Свобода определения своей позиции по отношению к Высшему. Свобода больших и малых поступков в своих житейских ситуациях… Всё это входит в основу личностного существования.

Чем полнее человек осуществляет эту свободу, тем ближе он к пониманию и осуществлению прообраза своей личности, прообраза своей судьбы. Можно видеть в этом парадокс. Можно видеть тайну – и уважать её.


Уважение к тайне человеческой свободы означает, кроме всего прочего, и признание права на свободу за Высшим. Тот, кто усердствует в толковании воли Высшего, или даже утверждает необходимость действовать так или иначе, пытается подменить Тайну своим разумением. Но это неравноценная подмена.


Свободу отрицает тот, кто не видит её или не замечает каких-то её сторон. А главное – плохо умеет ею пользоваться. Он отказывается признать тайну, войти в неё – и тем самым, действительно, остаётся отгороженным от собственной свободы.

Да, человек свободен занять и такую позицию. В итоге он будет прав, говоря о детерминированности своей жизни, о том, что судьба силой волочит его по назначенному пути. Более того: вся эта его правота пойдёт на укрепление перегородки, отделяющей от свободы. Подлинное религиозное ориентирование без свободы невозможно.

Свобода – это возможность творческого преображения жизни. Той самой жизни, по которой мы прокладываем свой путь. И сочетание реальности данной с реальностью творимой – ещё одно свойство тайны свободы. Чем меньше наш творческий вклад в собственную судьбу и в судьбу окружающего нас мира, тем стихийнее её характер, тем механичнее она взаимодействует с нами. В судьбе, которой не хватает творческой активности, труднее участвовать светлым силам, творческим по своей природе; в неё легче вторгаться силам тёмным, разрушительным по итогу своей деятельности.

Тайна свободы – это тайна нашей соединённости с Высшим. Мы свободны укреплять или разрушать эту соединённость, утверждать её или отрицать. Но величайшее наше достояние – уже в том, что мы такой свободой обладаем. Всемирная история религий на тысячу ладов рассказывает нам об этой свободе и о том, как по-разному обращаются с ней люди и народы.


Всего правильнее, может быть, рассматривать эту историю в ракурсе духовной свободы. Но это дело духовной философии, а не конкретного вероучения. И тем более не атеизма.


Свобода – это возможность не только ориентирования по отношению к Высшему, но и возможность любви к нему, то есть высшей степени соединённости, и это ещё одна сторона тайны. А как антитеза – возможность ненависти и противоборства, насмешки и полного отрицания.

Чем больше влечёт нас Высшее, тем яснее мы видим в нём полюс свободы. Оно как бы излучает свободу, наполняет нас ею. Если мы принимаем эту свободу, если нам удаётся освоить её, мы обретаем ту же природу, те же возможности применительно к своей личности. Насколько мы свободны, настолько мы равны Высшему, но – насколько мы способны быть свободными?…

Свобода соединяет нас с Высшим парадоксально. Ведь в свободу входит движение и к Высшему, и от него, жизнь по любой траектории. Свобода может стать и материалом отчуждения от Высшего. Как же иначе? Иначе это была бы лишь игра в свободу. Свобода усложняет наш выбор, усложняет нашу судьбу, она требует от нас постоянного бодрствования. Поэтому многие люди чураются её и не горят желанием воспользоваться этой тайной жизни, войти в неё, принять её как свою собственность. Что ж, и в этом они свободны. А несвобод, из которых можно выбрать себе товар по вкусу, вокруг хоть отбавляй.


Думать, что свобода – это всего лишь мысль о возможном выборе, – наивно. Свобода – это осуществляемый выбор.


Таинственна свобода и тем, что она далеко не во всём индивидуальна. Бесчисленные свободы людей связаны вместе узлами судьбы и теми узлами, которые мы вяжем сами. Это вновь подчёркивает роль творчества, творческой интуиции во всех наших поступках. Я могу стать среди других генератором свободы. Могу пользоваться свободой от случая к случаю. Могу оказаться и просто перекрёстком чужих воздействий, среди которых моя индивидуальность имеет чисто декоративное значение. Все эти варианты свидетельствуют не о том, свободен я в мире людей или нет, а о том, как я распоряжаюсь своей свободой, своей долей тайны.


Стоило бы отдельно написать о тайне личности. Но здесь я адресую читателя к книге "Человек среди чувств".


Тайна творчества

С тайной свободы соседствует и сообщается тайна творчества. Может быть, без творчества и немыслима полноценная свобода, а без свободы – полноценное творчество.

Не будем сводить творчество к созданию произведений искусства. Тайна творчества охватывает всякое дело, всякое ремесло, да и всё остальное человеческое поведение впридачу. Нет такой ценности жизни, к которой было бы неприменимо представление о творчестве. Творческие способности проявляются и в формировании собственной личности, и в создании человеческих отношений, и в поиске жизненных ориентиров, и в помощи другим людям, и в общественной деятельности, и просто в общении. Творчеством может быть одухотворено каждое из человеческих чувств. Без творчества не обходятся любовь и дружба, память и надежда. Творчество участвует во всём, что противостоит разрушению и обессмысливанию.


Пытаться просто сохранять то, что есть, возможно лишь до определённой степени. Для подлинного сохранения, не мумифицирующего, а жизненного, необходимо обновление. Для обновления – творчество.


В качестве примера широкого понимания творчества можно сказать о великом и почти незаметном творчестве признания. Это способность воспринять чужое достижение, принять его в свою жизнь и помочь другим в его освоении. Это насыщенная творческая способность быть полноценным читателем, зрителем, слушателем, соучастником мудрости и таланта. Без творчества признания невозможно никакое другое творчество. Любой шедевр может кануть в безвестность неузнанным или забытым (и даже пропасть физически), если его не выносят на поверхность активное внимание, понимание, сопереживание. Во всём, что стало для человечества классикой, сосредоточен не только талант автора, но и множество талантов узнавания, талантов отклика, талантов осознания. Именно эти таланты творят нашу классику из бесчисленных авторских попыток самовыражения.


Судьба этой книги тоже – в твоих руках, читатель!


Тяга к творчеству и способность к творчеству иногда кажутся чем-то внутренним, самобытным, автономным от всего, что вокруг. Но при этом творчество всегда проникнуто ощущением таинственной общей гармонии, словно идущей из самых глубин бытия. Не является ли наше творчество выражением нашей связи (нашей личной связи) с этими глубинами, с этой Глубиной, или Высотой, о которой мы говорим как о Высшем?…

Творческий человек обладает особенно острым ощущением высшего творчества – того творчества, которое свойственно Высшему. Ведь это прообраз его собственного творчества. Всегда ли он осознаёт это? Наверное, нет. Дело не в концепции мировоззрения, а в органическом созвучии, соответствии того, что тебе дано, с тем, на что способен ты сам. И всё же этим созвучием тайна творчества наводит нас на мысль о том, что по природе своей всякий человеческий талант взаимодействует с Талантом, творчество которого правильнее назвать творением. Признать существование высшего творчества – значит принять сознательное участие в нём, отказаться от изолированного восприятия своих возможностей.

Сам акт творчества несёт в себе ориентирующую силу. В нём мы выступаем против хаоса, против сил, разрушающих физическую и духовную канву жизни.

В творчестве мы принимаем сторону Высшего, даже если не задумываемся об этом. Но сознание этой связи превращает наше творчество в сотворчество, и в этом есть свой особый источник света и сил.


Не слишком ли – говорить о сотворчестве, о творчестве вместе с Высшим? Сама по себе тайна творчества не даст ответа на этот вопрос. На то она и тайна. Но если для нас самих эти две тайны тесно соединены друг с другом, представление о сотворчестве будет вполне естественным.


Раскрытие своей жизни творчеству само по себе не гарантирует разгадку и осуществление прообраза личности, приближение к прообразу своей судьбы. Чтобы вести к этому, творчество ещё должно стать постоянным свойством нашего поведения и должно научиться выводить из тупиков, а не создавать их. Но без творческого импульса у нас вообще меньше шансов задуматься о разгадке и осуществлении. Те разгадки, которые даёт нам творчество, в свою очередь, загадочны. Но всё-таки это ступеньки, из которых, наверное, состоит общая разгадка нашей личности в отношении к Высшему.

Творчество соединяет нас с Высшим живой, непосредственной связью. И чаще всего невозможно отделить успех личности от вызвавших этот успех побуждений – идущих сверху или из глубины. Ниточка этой связи много значит для нас. Может быть, она не только передаёт импульсы от Высшего, но и ведёт нас к нему…

Тайна веры

Когда мы рассматриваем чувство веры как один из фактов внутреннего мира, нет особого смысла говорить о тайне. Это часть психической реальности, данность, безотносительно к тому, существует ли духовная реальность, о которой свидетельствует это чувство. Мы можем считать его иллюзией, можем считать его знанием, а можем вообще отказаться судить о его содержании.

Но когда мы переживаем чувство веры, а не рассуждаем о нём, оно неминуемо выводит нас к тайне. Мы соприкасаемся с тайной, пусть даже на самое краткое мгновение. Мы входим в неё, пусть даже смутной надеждой. Она входит в нас, пусть даже лёгким отблеском.


Верующий человек стремится к живому взаимодействию с тайной. Рационалист жаждет одержать верх над нею: доказать её отсутствие или загнать в логическую резервацию. Но тайна – это ещё и свобода Высшего действовать по-своему. Так что вторжение тайны в нашу жизнь зависит не только от нас.


Чувство веры (или просто вера, если читатель устал, как и я, от неуклюжего слова "чувство") – это мост, ведущий нас в тайну. В тайну Высшего, которое столь же далеко от нас, сколь и близко, столь же недостижимо, сколь и доступно, столь же неведомо, сколь ощутимо. Главным достижением любого религиозного учения, любой церковной деятельности, любого проповедничества является именно это загадочное чувство, поселившееся в человеческой душе и располагающее её к странным и необходимым переживаниям.

Чувство веры служит нам путеводной нитью в самых сложных житейских лабиринтах. Путь, пройденный с его помощью, формирует нашу личность, осуществляет её, приближает к прообразу. Но эта же работа может происходить и вне житейских ситуаций. Свидетельство тому – молитвенный труд отшельников.

Общее устремление наших главных чувств под ориентирующим воздействием чувства веры имеет свою психологическую природу. Но сила этого воздействия зачастую была бы необъяснима, если не предположить, что через веру наша связь с Высшим оказывается двусторонней и мы можем получать сверху особую помощь, энергию и силу.


Такое двустороннее взаимодействие часто вообще выводит нас из рамок психической механики – туда, где рациональной психологии делать нечего.


Тайна ещё и в том, что название "чувство веры" имеет смысл лишь на первых этапах становления этого чувства. Постепенно оно становится не столько верой, сколько духовным знанием. И более того – любовью. А для людей, которых вера затопила без остатка, она становится просто жизнью.

Но здесь уже тайна становится всё менее доступной для философского понимания и всё более открытой для того, кто живёт ею.

Практические замечания

о (Прообраз судьбы) Представление о прообразе судьбы позволяет отделить суть нашей жизни от тех внешних обстоятельств и внутренних недоразумений, которые делают её суетливой и нескладной. Приучить себя к "прообразному" мышлению помогает учение, сосредотачивающее внимание на глубинной сути мироустройства. Помогает церковь, просматривающая за жизнью – житие. Усваивая эти навыки, мы будем всё глубже воспринимать судьбу, свою или чужую, всё лучше отличать её от биографии.

о (Устремление чувств) Стремясь понять прообраз личности и судьбы, не будем обольщать себя иллюзиями о том, что всё здесь можно взять да разгадать, а потом последовательно осуществить. Вера, ориентирующая нас на Высшее, лишь создаёт возможность соединения чувств, возможность их общей устремлённости, и эту работу не сделать раз и навсегда. Но сама устремлённость к Высшему уже соединяет нас с ним, и связь эту можно ощутить в любой момент. На создание такой связи и стоит направить силы в первую очередь.

о (Возможность прикосновения) Необходимо помнить, что для каждого человека существует возможность внезапного соприкосновения с Высшим. Помнить, чтобы быть готовым к такому переживанию, чтобы суметь откликнуться на него своей жизнью. Помнить, чтобы не поддаваться на суррогаты духовных переживаний. Помнить, чтобы уважать духовный опыт других людей и использовать его для организации своего внутреннего мира. Ведь возможная встреча с Высшим произойдёт не по расписанию и займёт, может быть, лишь самое малое мгновение. Но не к этому ли мгновению ведёт нас вся предыдущая жизнь?

о (Молитва) Молитва – это, может быть, одно из самых повседневно- практических занятий религиозного человека. Что может быть практичнее поддержания живой связи с Высшим? Но нужно ещё позаботиться о том, чтобы наполнить её подлинным смыслом. Чтобы не заниматься выпрашиванием, а открываться той подлинной помощи, на которую мы можем рассчитывать. Чтобы уметь помочь через молитву другому человеку. Чтобы уметь находиться в диалоге. Чтобы уметь ответить благодарностью на полученное. Чтобы уметь обращаться с той энергией любви, которая сосредоточена в молитве.

о (Ритуал обращения к тайне) Лучше всего, если наше отношение к церковному ритуалу будет, по сути своей, деловым: помогает ли он нам в том, в чём должен помогать? Но если результат нас не устраивает, не будем торопиться упрекать ритуал. Его правда – в той помощи, которую он оказывает другим людям. Поэтому постараемся прежде всего как следует понять себя, свои проблемы. Увидеть, какую роль для нас может играть ритуал и что зависит от наших собственных усилий, от нашего понимания его особенностей.

о (Тайна) Тайна – это не просто неизвестное нам. Мы живём рядом с тайной, мы связаны с нею, и это совместное бытие для нас намного важнее, чем тщетные попытки найти интеллектуальную расшифровку тайны. Мир тайны, скорее всего, гораздо шире нашего собственного мира. Будем ли мы преуменьшать её – с тем, чтобы она влезла в наш человеческий карман? Или признаем её как факт, достойный всяческого уважения? Примем все тайны, связанные с Высшим, как мосты к нему ведущие, чтобы идти к главной Тайне, а не отмежёвываться от неё собственным или общечеловеческим самомнением.

о (Тайна свободы) Свободой мы пользуемся всё время, даже когда свободно отказываемся от неё. Но по-настоящему мы входим в тайну свободы только тогда, когда принимаем её как материал для нашего жизненного творчества. Этим решается, будет ли наша судьба для нас стихийной силой или силой сотрудничества, будем ли мы сами среди других людей источником свободы или узлом зависимостей. Этим решается, увидим ли мы в Высшем главное начало свободы или будем посмеиваться над ним, как над неумелым дирижёром. Этим решается, будем ли мы щепкой в потоке или частью силы, создающей поток.

о (Тайна творчества) Полезно перебрать хотя бы главные стороны своей жизни, чтобы посмотреть: где нам особенно не хватает творчества. Когда мы приложим усилия к их оживлению, то почувствуем всю силу этой преображающей тайны. Мировоззренческая концепция здесь необязательна. Важнее внимание к тем творческим побуждениям, которые к нам приходят постоянно – и исчезают бесследно, если наша душевная сонливость мешает нам откликнуться на них. Возможностями творчества наполнено всё вокруг. Хорошо бы нам не быть исключением. Хорошо бы дать им действовать через нас.

о (Тайна веры) Велико или мало наше чувство веры – оно остаётся самым важным для нас элементом религиозной жизни. Оно связывает нас с Высшим. Оно даёт нам возможность контакта с ним безотносительно к нашей способности к интеллектуальному осмыслению (способность эта не слишком надёжный проводник по тайне). Оно открывает нашу душу воздействию Высшего, его энергетике. Мы вправе искать в религиозном учении, в деятельности церкви прежде всего поддержку для нашего чувства веры и материал для его развития. Вправе сторониться бесплодного скептицизма и использовать конструктивный скептицизм для освобождения веры от побочных наростов. Мы вправе дорожить своей верой и той тайной, которая за ней скрыта.

Глава 10. Религия и философия

Внимательный читатель заметит, конечно, что в названии этой главы лишь переставлены слова из названия главы первой. Но мне хочется, чтобы это заметил и невнимательный читатель. Это не игра словами. Это важно.

В первой главе речь шла о смысле философии, об осознании с её помощью чувства веры, о возможностях философии подвести нас к вере и к религиозному восприятию жизни. Теперь, когда многое о вере уже сказано, взглянем на философию как на возможный инструмент именно религиозного мышления. Может ли философия помочь нам в решении проблем, возникающих перед верующим человеком? Может ли помешать? Каковы способности философии в решении уже не вопросов о вере, а вопросов самой веры, реальной и живой?

Вместе с тем эта последняя глава перекликается с первой, да и со всей книгой в целом. Отчасти она играет роль большого послесловия. Впрочем, подлинным послесловием будет то, что из прочитанного окажется полезным тебе, читатель. То, что останется в тебе от каждой главы, в том числе и от этой.

Чувство веры и размышления о нём

Нужны ли вообще умствования о религии тому, кому знакомо живое чувство веры? Не омертвляют ли они это чувство, не являются ли скучнейшей противоположностью ему?

В истории религий известны целые идеологические направления, проповедующие отказ от чрезмерных размышлений о предмете веры или уход от размышлений вообще. Ироническая парадоксальность состоит в том, что и такая позиция требует осмысления, и у неё есть свои философствующие идеологи. Нередко призывы к незадумчивости исходят от тех, кому легче держать церковную власть в своих руках, если подопечные больше подчиняются, чем думают и рассуждают.


Какие здесь возможны подмены, можно понять из других глав этой книги. Например, вместо соборного мышления – корпоративные интересы церкви. Вместо зрячего света разума – представление о рассудке или интеллекте. И так далее.


Если же говорить о человеке самом по себе, то отказ от осмысления может означать достигнутую им полноту веры, но такое бывает слишком редко. Либо, напротив, это боязливая отгороженность от некоторых сторон жизни. Но полнота веры означает, что путь размышлений уже пройден и привёл нас к важному результату. А изолированность чувства веры – всего лишь попытка упрощения. Стремление слабой психики уклониться от душевного развития из боязни нарушить хрупкое внутреннее равновесие.


Не будем говорить о тех, кому просто лень и думать, и верить. Их сокрушительно много. Но эта книга не для них: им лень будет читать её.


Оставив в стороне эти особые случаи, можно уверенно утверждать, что размышления – как работа разума – необходимы чувству веры. Это не противоборство с верой, а её естественное окружение, необходимое условие её развития.

Чувство веры имеет множество различных продолжений – и для нашего внутреннего мира, и для нашего поведения во внешнем мире. Побуждаемый, пробуждаемый верой человек должен многое построить и в том мире, и в этом. Размышления (свои или усвоенные, а значит всё-таки тоже свои) служат ему строительным материалом – досками, кирпичами, а также цементом и гвоздями, скрепляющими воедино его устремления.

Строительный материал размышлений необходим нам на каждом этапе нашей жизни. У него другая природа, чем у наших чувств и у наших непосредственных переживаний. Но и материал жилища имеет другую природу, чем наше тело, и материал храма – другую природу, чем наша душа. Если наши размышления чутко служат чувству и переживанию, они становятся даже куда более органичным материалом, чем камень и дерево: возведённые из них строения могут меняться вместе с жизнью чувства.

Но если от размышлений мы перейдём к утверждениям и рассуждениям, этот материал окажется гораздо твёрже и неподатливее. Эти постройки придётся часто разрушать и перестраивать, да и назначение их несколько другое: скорее они служат рабочими сооружениями и мало годятся на роль домашнего очага души. Текучие, переменчивые размышления оказываются прочнее всех незыблемых формулировок.

Сказка про Ёга с двумя точками

Любопытные бывают имена на свете. Вот одного человека звали Ёг. Все, кто первый раз слышал его имя, даже и не думали, что его так зовут. Думали, что это профессия или увлечение. Думали, что он йогой занимается, вот он и йог. Поэтому Ёгу приходилось при знакомстве говорить так:

– Меня зовут Ёг с двумя точками.

Тоже, конечно, странная фраза. Некоторые принимали его за чудака, а то и за психического больного. Некоторые, кто слышал похуже, начинали оглядываться: двух дочек рядом искали. Но всё-таки можно было постепенно разъяснить, в чём дело и причём тут две точки.

Ещё любопытнее другое. Может быть, это имя так на него повлияло, или просто совпадение получилось, но Ёг умел управлять своим организмом не хуже настоящего йога. Мог не дышать хоть полчаса. Мог ноги сплести в такой узел, что даже специалисты по макраме завидовали. Мог себе кровь остановить, если палец поранил. Он даже сам не знал, что он ещё может, столько всего мог.

И вот однажды Ёг решил что-нибудь сделать со своим сном.

Дело в том, что он спал ровно двенадцать часов в день. Минута в минуту. Когда бы ни лёг, тут же засыпал и просыпался через двенадцать часов. Так что на прочую жизнь ему оставалось тоже ровно двенадцать часов в сутки. Но это же мало!

Во всём организм Ёга слушался, а вот меньше спать не хотел. Что касается будильников, организм их просто не замечал. И на петухов поутру не обращал никакого внимания: ни на первых, ни на вторых, ни на третьих.

Ладно, решил Ёг. Может быть, ему и в самом никак нельзя спать деле меньше двенадцати часов. Тогда хотя бы другой режим попробую придумать. Пусть у меня в сутках будут два дня. Поменьше, зато два. На это организм согласился.

Стал Ёг шесть часов спать, потом шесть часов жил вовсю. Потом опять шесть часов спал, а шесть часов был бодрым и весёлым. Ещё бы не веселиться: у всех в сутках один день, а у него два.

Организм против этой системы не бунтовал. Ему-то что – как спал двенадцать часов в сутки, так и спит. Стал через шесть часов просыпаться. Минута в минуту.

Тогда Ёг стал дальше свою жизнь менять. По три часа стал спать, а по три бодрствовать. Представляете? По четыре дня у него на сутки приходилось. Сосчитайте, у кого калькулятор под рукой, сколько дней у него в году было. Впрочем, и без калькулятора понятно, что гораздо больше тысячи.

Потом организм без возражений и на три часа перешёл. Лишь бы ему его законные двенадцать часов за сутки набегало.

Другому человеку этого было бы вполне достаточно. А Ёг решил и дальше пробовать.

Час спит, час бодрствует. Прекрасно! Кстати, и сонный час у него зря не пропадал. Каждый раз какой-нибудь интересный сон смотрел. Но этого ему тоже показалось мало.

Полчаса стал спать, потом десять минут, потом одну минуту. Организм слушается беспрекословно: рад-радёшенек, что от его двенадцати часов сна ни секундочки не убавилось. В постель Ёг и не ложился. Сидя спал, стоя, а то и на ходу.

Затем Ёг уже и на секунды перешёл. Двадцать секунд спит, двадцать бодрствует. Вот уже пять секунд у него день, пять секунд ночь. Вот уже три секунды…

Дальше Ёг и сам со счёта сбился: какую там долю мгновения у него сон занимает, а какую наоборот. Он и глаза для сна не закрывал. Зачем? Нужно организму спать, пусть спит свою долю мгновения, а Ёг тем временем продолжал жить, как ни в чём не бывало. И жил, надо сказать, замечательно, все двадцать четыре часа в сутки.

Кстати, люди, которые знали Ёга, когда слышали про кого-нибудь, что это йог, непременно спрашивали: "Он с двумя точками?" А услышав, что нет, сразу теряли всякий интерес.

Нужна ли философия вере?

Отождествляя философию с искусством рассуждать, с умением строить концепции и парадигмы, вполне можно предположить, что верующий человек (тем более глубоко верующий) прекрасно обойдётся без её услуг. Мировоззренческую структуру, если он в ней будет нуждаться, предоставит ему теология, а всё остальное даст само чувство веры.

Но когда мы понимаем под философией способность ориентироваться в главном, опирающуюся не на рассуждения, а на размышления, когда мы понимаем под философией способность пользоваться зрячим светом разума, всё выглядит иначе. Верующему человеку точно так же нужно ориентироваться, как и любому другому. Ему нужно уметь соединять свои религиозные ощущения со всеми прочими человеческими переживаниями. Он должен участвовать в соборном мышлении как самостоятельная личность, а не как пассивный потребитель нажитого другими. Значит, ему необходима своя философия: ориентирующая и помогающая увязывать ориентиры друг с другом.


Речь не о философском учении (религиозное учение вполне может играть для нас эту роль), а лишь о собственном внутреннем мировоззрении. Не о теории, а о внутреннем соединении общих принципов с личным опытом.


Главное достоинство личностной, размышляющей, ориентирующей философии состоит в том, что она не претендует на то, чтобы самой стать ориентиром. Она ведёт, но не тащит, предлагает, но не требует. Она оставляет человеку полную свободу в его внутренних решениях – ту свободу, в которой нуждается подлинная вера.

Свободу мысли, свободу разума философия ориентирования поддерживает не абстрактно, а прежде всего – в пользу личности. Церковь нередко склонна к эзотеричности: к тому, чтобы оставить некоторые проблемы исключительно в ведении особо посвящённых иерархов. У такого подхода имеются свои вполне основательные причины, идущие либо от корпоративного характера церкви, либо от того, что она стремится охранить тайну, с которой имеет дело, от наскоков невежества. Но религиозный путь отдельного человека может не совпадать с церковными ограничениями и предписаниями. Философия позволяет ему проложить свой внутренний маршрут, пусть даже церковь скажет о каких-то его поворотах: не положено. Это может оказаться рискованным делом, ведущим к победе или к поражению, но и такая рискованная свобода необходима человеку.


А находки, сделанные в результате внутренней "поисковой активности", могут оказаться полезными и для церкви, говорящей: не положено, – и для человечества в целом.


Философия ориентирования способна помочь человеку быть в церкви, не утрачивая себя, не обряжаясь в стандартную униформу благочестия, не впадая в ханжество и не подстраиваясь под властные требования церковных чиновников. Она может найти необходимый баланс чувства веры с другими чувствами, населяющими душу, и содействовать развитию (в том числе религиозному) каждого из них. Да и самому чувству веры философия поможет найти дополнительные точки опоры там, где ему не хватает мистической озарённости или духовной проницательности.

И вместе с тем именно философия ориентирования позволит человеку, не жертвуя своими духовными находками, своей принадлежностью к церкви (или своей автономией), установить глубинный контакт с человеком любого мировоззрения, любого вероисповедания, если у того есть расположенность к такому контакту. Она будет способствовать необходимому диалогу разноверующих, диалогу верующих с неверующими. Диалогу, построенному на уважении друг к другу и к стараниям каждого из нас ориентироваться по собственному разумению.


Ждать или требовать от религиозного учения или от церкви полноценной расположенности к такому диалогу – наивно. Прозелитизм – неминуемое, естественное свойство всякой религии. Поэтому целью межрелигиозного диалога всегда будет отстаивание своих высших ориентиров.


Наверное, и этих оснований хватит, чтобы считать философию полезной для верующего человека. Но к ним многое ещё можно добавить.

Язык ориентирования

Философию ориентирования нельзя считать наукой (как и любую другую философию, откровенно говоря). Но это вовсе не означает, что она должна вступать с наукой в противоречие. У них просто разные сферы интересов. Науку интересует повторяемость, воспроизводимость, выстраивание в закономерность. Философия ориентирования посвящена неповторимости, уникальному своеобразию каждого внутреннего мира и его особым задачам во внешнем мире.


Что не мешает науке обобщать эти неповторимости и делать свои выводы – не столь жизненно важные для личности, но зато более универсальные.


Точно так же язык философии ориентирования – это не язык логики, но язык, не чуждый ей. Когда чувство логики справляется с тем материалом, с которым имеет дело наше сознание, честь ему и хвала. Но для полноценного ориентирования философия должна побуждать нас быть внимательными к голосу каждого чувства. Даже если этот голос звучит в диапазоне, слабо воспринимаемом логикой или не воспринимаемом ею вовсе. Парадоксы необходимы нам не меньше, чем логически строгие умозаключения, – тем более что и самая стройная логика нередко приводит нас к парадоксу (и это иногда лучшее, к чему она может привести).

Язык ориентирования должен усваивать всё, о чём свидетельствуют чувства, не пренебрегая ни одним из них – в том числе и чувством логики. Ему необходимо уметь оперировать всей доступной информацией об окружающем мире. В том числе и теми знаниями, которые даёт нам наука.

Это язык индивидуального смысла среди смысла всеобщего. Язык личности по отношению ко всему, что ей известно и неизвестно.

Это язык для решения главных проблем личности. Вместе с тем на языке религиозного ориентирования каждый может говорить с каждым. Верующий в одно – с верующим в другое. Верующий – с неверующим. Даже разные системы координат не препятствуют понимать другого в его стремлении ориентироваться по-своему, которое всегда полностью равноправно с нашим стремлением ориентироваться по-нашему.


А как же быть с нежеланием ориентироваться? Это ведь тоже разновидность выбора, распространённая куда шире, чем хотелось бы. Помочь преодолению этого нежелания? Или привлечь на помощь ориентатора? Или хотя бы посочувствовать?


Философия религиозного ориентирования позволяет человеку выбирать свой религиозный путь внимательно и постепенно. Она остерегает от того, чтобы попасть бессознательно в полную зависимость от внушаемых истин раньше, чем произошёл этот свободный внутренний выбор.

Другое дело – хотим ли мы сами этой свободы выбора. Другое дело – захочет ли поддерживать разговор на этом языке то или иное вероучение. Здесь мы касаемся уже проблем не религиозной философии, а религиозной психологии и религиозной идеологии.

Сказка о Райской птице

Даже те, кто не уверен, что существует Райский сад, всё же соглашаются, что хотя бы райские птицы определённо существуют. Так что в этом ещё ничего сказочного нет. Сказка, как говорится, впереди.

Кстати, Райская птица, с которой приключилась эта история, жила именно в Райском саду. Не в том, конечно, о котором спорят, существовал ли он когда-нибудь и существует ли сейчас, а просто в чудесном тёплом месте, которое все его обитатели называли Райским садом. Погода здесь почти не портилась, ягоды и фрукты падали прямо в клюв, в пасть или в рот (если его разинуть в нужном месте), а живые существа не имели никакой склонности питаться друг другом. Впрочем, Райская птица и её подруги твёрдо знали, что после смерти они перелетят в другой Райский сад, где погода уже совсем не будет портиться и где они будут жить всегда.

Но и это ещё присказка.


Всё началось с того, что в Райский сад забрёл путешественник.

Путешественник был высокий, весёлый, бородатый, с огромным рюкзаком, к которому была привешена клетка с попугаем. Большая блестящая клетка с большим попугаем, переливающимся всеми цветами радуги. Райская птица незаметно сопровождала их, разглядывая гостей зорким хозяйским глазом.

Путешественник остановился на ночлег, и рано утром, когда он ещё не проснулся, Райская птица подлетела к клетке, чтобы познакомиться с попугаем. И первая же его фраза, после того как они представились друг другу, удивила её чрезвычайно.

– Не будете ли вы столь любезны, – учтиво сказал попугай, – помочь мне закрыть снаружи дверцу клетки. Задвижка открылась, а изнутри её не закроешь.

– Разумеется, мне не составит труда оказать вам эту пустяковую услугу, – не менее учтиво ответила Райская птица. – Но разве вы не хотели бы выбраться наружу и полетать в нашем Райском саду?

– Нет, нет, что вы! – замотал головой попугай. – Поглядите, какая у меня замечательная клетка. Только тот, у кого нет своей надёжной клетки, может увлекаться скитаниями. Если уж и путешествовать, то исключительно в собственной клетке. Если жить на месте – тем более.

В то утро Райская птица долго ещё общалась с попугаем, впитывая его мудрость. И когда путешественник проснулся, собрался и вскоре покинул – вместе с попугаем – пределы Райского сада, она твёрдо решила, что ей делать…


Несмотря на почти райскую жизнь, Птица была очень трудолюбива. И её трудолюбие полностью ей пригодилось. Ведь надо было заготовить множество одинаковых прутьев, твёрдых снизу и гибких сверху, очистить их от коры и накрепко вкопать по кругу в землю. Да ещё сплести их сверху в прочный свод. Да ещё сделать дверцу с задвижкой – такой, чтобы открывалась и закрывалась только снаружи. Со всем этим Райская птица справилась.

Потом она собрала подруг, рассказала им про то, что услышала от попугая, и про решение, которое приняла. Она впорхнула в свою клетку (все признали, что конструкция превосходная) и попросила запереть её. И осталась там жить. Навсегда.

Еды ей хватало. Она построила клетку под деревом, с которого ягоды сыпались круглый год. Подруги её тоже не забывали. Прилетая в гости, они всегда приносили что-нибудь вкусненькое. Во-первых, всё-таки подруги. Во-вторых, они просто восхищались своей особенной Райской птицей. Ведь как они её ни уговаривали, она так и жила в своей клетке, не вылетая наружу. И была счастлива.

Подруги показывали своим детям, если те из-за чего-нибудь расстраивались, на клетку Райской птицы и говорили:

– Вот видите, можно жить в клетке и быть счастливым. А мы ещё и летать можем, куда хотим. Нам грех жаловаться.

Райская птица и вправду была почти счастлива. Только по ночам ей часто снилось, как приходит высокий путешественник и берёт клетку с ней в своё далёкое путешествие. Во сне она забывала, что клетка вкопана в землю. Или ей казалось, что с этим затруднением путешественник вполне справится…


Шли годы. К поседевшей Райской птице прилетало всё меньше подруг: ведь многие из них уже переселились в другой Райский сад. И наконец настал день, когда прилетать стало некому.

В этот день подул очень сильный ветер (ведь изредка и здесь портилась погода). Ветер был таким сильным, что клетка Райской птицы не выдержала напора и развалилась.

– Вот я и свободна, – сказала сама себе Райская птица.

Она взмахнула крыльями, но взлететь уже не смогла. Может быть, разучилась. Может быть, состарилась. Тогда она закрыла глаза, и ей снова приснился высокий путешественник.

– Видишь, твоя клетка разрушена, – сказал он. – Если хочешь со мной в путешествие, лети сама.

Тогда Райская птица снова взмахнула крыльями – и полетела. И это было вовсе не во сне, а наяву, только совсем в новой яви. Навстречу ей летели её подруги и попугай, переливающийся всеми цветами радуги, а вокруг простирался другой Райский сад, в котором было место для всего, кроме клеток.

Религиозная философия и религиозная идеология

Подлинно философское мышление невозможно без внутренней свободы. Особенно это относится к мышлению поисковому, постигающему новые ориентиры. "Новые" – не в смысле небывалые, никому неизвестные, но в смысле открываемые заново на уровне личной причастности. Ориентиры, обновляющие наше восприятие и потому обновляемые им.


Ориентир не может быть каким-то абстрактным объектом. Свойство быть ориентиром принадлежит одновременно и ему, и тому, кто с его помощью ориентируется.


Требует свободы мышления и религиозная философия, имеющая дело с постижением Высшего, с областью тайны. Далеко ли пройдёт по лабиринту прикованный к стене пленник?… Без свободы блужданий и заблуждений, без свободы очарования и разочарования, без свободы потерь и приобретений у нас слишком мало шансов научиться отличать реальное от мнимого, прочное от зыбкого, главное от преходящего.


Необходимо отличать религиозную философию, непосредственно помогающую ориентироваться личности, от теологии, которая является составной частью религиозного учения, ориентирующей системы. Теология может позволить себе обращаться к чувству логики, поскольку остальным чувствам оказывают поддержку другие элементы системы. Философия обращена к разуму в целом и ко всем главным чувствам человека (в том числе, может быть, и к чувству логики), приучая их к соединению в личность и к восприятию Высшего.


Многие находки религиозной философии становятся составными элементами той или иной религиозной идеологии, культивируемой церковью, государством или обществом. Но та свобода исканий, которая обеспечивает эти находки, ни для какой идеологии, как правило, не приемлема. Этот парадокс проводит незримую границу между философией и идеологией. Опять же: каждый из нас свободен выбирать между философским свободомыслием и той обихоженностью представлений, которую культивирует идеология. Эта дилемма свойственна философии и идеологии не только в религиозной сфере, но здесь она приобретает особую остроту: ведь такое противопоставление затрагивает и общее соборное мышление.


Да, в соборном мышлении тоже можно искать либо успокоение для мысли, либо пищу для неё.


Философия работает прежде всего на личность, освобождая её от навязываемых со стороны шаблонов. Идеология работает прежде всего на общество, устанавливая определённые шаблоны, ограничивающие индивидуальность ради однородности и единства. Конечно, и философия через личность служит обществу. Конечно, бывает и так, что философия работает на идеологию. Бывает, что целью идеологии становится порабощение людей, подчинение их воле правителей, а вовсе не благополучие социального организма или соборное мышление. Но суть различия именно в основной направленности: в служении личности или обществу.

Честно скажу, лично мне хотелось бы отдать безоговорочный приоритет философии, а на идеологию иронически прищурить глаз. Но даже с точки зрения чисто индивидуальных интересов человека приходится признать важную роль идеологии. Философия может оказаться беспомощной, если она обращается к человеку как к личности, а человек, напротив, жаждет раствориться в толпе или занять устойчивое место в социальной иерархии. Тогда именно идеология может дать ему необходимый минимум ориентации, необходимый минимум морали, основные опорные пункты мировоззрения. Религиозная идеология, построенная церковью и в той или иной степени поддерживаемая обществом, служит опорой чувства веры, наверное, для гораздо большего числа людей, чем религиозная философия, которая порождает и питает эту идеологию.

Таким образом, религиозная философия и религиозная идеология находятся в необходимой и парадоксальной связи друг с другом. Они дополняют друг друга, по-разному осуществляя одну общую задачу ориентации человека в духовной сфере.


Не решая ЗА НЕГО эту задачу хотя соблазн такой и может возникнуть, особенно у идеологии), а предоставляя ему средства решения.


Нужна ли философия церкви?

По корпоративной своей природе церковь прежде всего идеологична. Чтобы сохранить себя и то русло верования, ради которого она возникла, церковь должна создавать свои идеологические устои, поддерживать и укреплять их. Поэтому и возникает вопрос о том, нужна ли церкви философия, если иметь в виду не только устоявшуюся внутрицерковную классику, но и философию, продолжающую развитие. Ведь живая философия, побуждающая к свободе мышления, то и дело нарушает идеологическую однородность церкви, считая себя вправе по-новому воспринимать привычное, ставить под сомнение общепринятое и переиначивать традицию.


Для простоты будем иметь в виду не всю философию, а творчество тех философов, которые принадлежат к данной церкви или почитаются ею.


Если бы сущность церкви исчерпывалась корпоративной стороной её существования, она и в самом деле могла бы обходиться одной лишь идеологией, без развивающейся философии. Но смысл церкви ещё и в том, что она представляет собой ориентирующую систему. Для человеческой души церковь становится руслом религиозных переживаний. Для человеческого духа – взлётной площадкой, где начинаются поиски Высшего. Всему этому – реальному ориентированию, пониманию собственных чувств, духовным постижениям – служит и философия. Церкви не обойтись без неё, хотя и с философией ей нелегко обходиться: как с горячим пирожком, который приходится перебрасывать с руки на руку.


Бывает, что церковь одновременно и гордится славой одного из своих членов, и осуждает его как раз за то, чем он прославился!


Религиозная философия, в свою очередь, не может никакую церковь освободить от идеологии, на которой та держится, и нет смысла ставить такую цель. Но философия продолжает и в церкви делать своё главное дело – освобождать личность отдельного человека, побуждать её к самоосознанию и самораскрытию. Соборное мышление здесь питает и религиозную философию, и религиозного человека, который ею пользуется.

Философия необходима и церкви, и верующему человеку для того, чтобы опыт религиозных переживаний был соединён и закреплён опытом осмысления этих переживаний.

Философия необходима церкви ещё и для того, чтобы хранимые ею истины могли найти путь не только к чувствующему сердцу, но и к думающему мозгу, к интеллекту. Чтобы уметь обратиться к тому, кто находится в состоянии пред-верия.

Наконец, философия необходима церкви для смягчения нравов. Да-да, это звучит немного странно, ведь обычно любая церковь едва ли не прежде всего занята укреплением нравственности. Но – своей нравственности, иногда вступающей в резкую конфронтацию с чужой нравственностью, основанной на других представлениях о духовной реальности. Тогда как философия может содействовать поискам общего языка, хотя бы самого минимального, развитию терпимости к различным представлениям о добре, взаимному признанию духовных прав, уважению к чужим попыткам стремления к Высшему. Философия может располагать ко всему этому как внутри, так и вне любых церковных границ.


Тем не менее, для церковного человека особенно важна философия, которая опирается именно на вероучение его церкви.


Церковь, враждующая с философией (так случается порою в истории), лишь проявляет свою недальновидность. Философия древнее любой церкви. Постоянно видоизменяясь, она тем не менее испокон веков служит человеческому разуму для ориентирования в главных для него вещах. И если церковь хранит ядро истины, философия приведёт человека в церковь. Важно, чтобы это был человек, а не внушаемая марионетка.

Укрепляя подлинную личность, религиозная философия укрепляет подлинное в церкви. Церковь, прорывающаяся к подлинному бытию, непременно заинтересована в этом. Опасаться может лишь тот, кто сам не слишком верит в то, во что призывает верить церковь.

Сказка про Долину железных чудовищ

В некоторые времена в некоторой стране жил молодой искатель мудрости по имени Елисей. Много он прочитал премудрых книг, посетил многих мудрецов и отшельников, пока не услышал от одного из них про чудесный источник.

– Находится этот источник в ущелье Ноо, среди гор Верхней Ферры, – рассказывал отшельник. – Кто напьётся из него, тот узнает, зачем он живёт на белом свете и какое своё великое дело должен совершить. И сам бы я туда отправился, как только про это услышал, да не решился. Ведь попасть в ущелье Ноо можно только через узкий Змеиный Лаз, а подойти к Змеиному Лазу можно только через Долину железных чудовищ. Уж не знаю, есть ли змеи в Змеином Лазе, а Долину железных чудовищ я сам с горного перевала видел. Жуткое зрелище! Человек и приблизиться к Змеиному Лазу не сможет: чудовища его растопчут и даже не заметят этого, так отчаянно они друг с другом дерутся. После того, как глянул туда, ушёл я прочь и стал отшельником. Может быть, в одиночестве храбрости накоплю?…

"Храбрости у меня вроде хватает, – думал Елисей, распрощавшись с отшельником и направляясь к Верхней Ферре. – Но тут и ещё что-то нужно. Может быть, сообразительность? Ведь если человеку через железных чудовищ не пробраться, то почему бы…"

И вот что он придумал: своё железное чудовище сделать.

В предгорьях Верхней Ферры нашёл он кузнеца, это было нетрудно. Кузнецов там было много, потому что железа в здешних горах было предостаточно. Пошёл Елисей работать подмастерьем. Платы никакой не просил, только бы позволил ему кузнец в свободное время мастерить задуманное.

Кузнец рад даровому работнику. Но когда присмотрелся к тому, что Елисей делает, забеспокоился за него. Отговаривал, как мог, но Елисей его не послушал. Построил чудовище так уж чудовище. Вроде огромной железной саранчи, только куда страшнее. Распрощался с кузнецом, влез внутрь, захлопнул за собой дверцу, сел за руль – и запрыгал его механизм огромными скачками к Долине железных чудовищ.

А в долине и вправду страшно. Чудовища там такие, что елисеева саранча среди самых малых оказалась. И двух одинаковых нет. Какое на динозавра похоже, какое на гигантскую черепаху. Есть и вовсе невообразимые. Друг об друга бьются, зубами лязгают, лапами лягаются, огнём друг на друга пышут. Хорошо, что Елисей тоже огнемёты в глаза своей саранче вставил и пасть с зубами-топорами соорудил.

Прыгает Елисей среди чудовищ, а сам повсюду Змеиный Лаз высматривает. И высмотрел наконец: вон она, чёрная дыра в подножье скалы!

Но тут налетел на его саранчу железный крокодил. Сцепились они зубами – да так, что и не расцепятся.

Тем временем Елисей взял да и выбрался из своего чудовища. Хотел к Лазу пешком подобраться, только путь ему крокодилий хвост перегородил: по земле бьёт, пыль взметает. Вдруг видит Елисей – в боку у крокодила дверца, почти как у его саранчи. Подналёг он плечом, открыл дверцу и оказался внутри чудовища. По лесенке залез, по коридору прошёл, а в конце него и кабина нашлась. Сидит там парень и рычаги дёргает. Увидел Елисея, изумился.

– Ты что, говорит, здесь делаешь, среди железных чудовищ?

– В ущелье Ноо хочу пробраться, – отвечает Елисей.

– Ха! – выдохнул парень. – Так и я тоже. Только вот саранча проклятущая меня не пускает.

– Идём, – зовёт Елисей. – Я её бросил, и ты своего крокодила бросай. Змеиный Лаз тут совсем рядом.

Вылезли они вместе. Но перед тем, как в Змеиный Лаз лезть, попробовали и к другим железным чудовищам подобраться. Ещё пару человек удалось с собой позвать. Но к одним чудовищам подойти было невозможно, у других дверцу найти не удалось. А одного человека Елисей так и не смог уговорить выбраться.

– Нет! – кричал тот. – Дай ещё посражаться! Не хочу никуда, мне здесь нравится!…

Оставил его Елисей сражаться, а сам проник с остальными в Змеиный Лаз. Змей там и впрямь оказалось немало, но главное было их не тревожить. Да и не страшны уже змеи после чудовищных битв.

И удалось им в ущелье Ноо источник найти, и каждый напился из него, и узнал о себе всё самое-самое важное. А дальше их пути лежали совсем в другую сторону от Долины железных чудовищ.

Сближение путей

Никакая физическая близость, никакие родственные или деловые отношения, никакое соседство жизней во времени и в пространстве не гарантируют духовной близости душ. Развивающаяся личность может порою испытывать глубочайшее одиночество и склоняться к мысли, что сближение индивидуальностей невозможно в принципе. Но внутреннее движение к Высшему неминуемо сближает нас, как если бы мы шли по радиусам, сходящимся к центру (и сам этот образ издавна приходит людям на ум, когда они начинают размышлять об этом).

Увы, если мы и движемся к Высшему, к центру нашего религиозного устремления, к тому, что называют средоточием истины, то вовсе не по радиусам. Мы петляем, выписываем замысловатые зигзаги, мы то и дело вынуждены ориентироваться заново, выбираясь из тупиков и лабиринтов. Поэтому нам мало одного лишь чистого стремления. Философия нужна не тогда, когда мы летим по прямой, преисполненные глубоким религиозным переживанием. Она нужна в промежутках. Она нужна для того, чтобы снова и снова выбираться на дорогу, на прямой радиус, на котором так трудно удержаться.


"Мы" не означает, что все мы петляем и сбиваемся в равной степени. Именно те, у кого получается лучше многих идти по лучу, помогают увидеть, куда же двигаться.


Наше светило светит нам всегда. Но наш взгляд отделён от него (наверное, к счастью для взгляда) густыми облаками тайны. Лишь изредка, на мгновение, нам блеснёт НАШ луч – воплощение нашего радиуса. А потом…

Потом мы начинаем оглядываться по сторонам. Мы видим, как направленные в разные стороны лучи пронзают облака и тучи. Каждый из этих лучей может стать чьим-то путеводным радиусом. Философия помогает нам ориентироваться и по этим лучам: ведь все они сходятся к светилу. Это всё – наш общий религиозный опыт. Это всё входит в наше соборное сознание.

Мало, конечно, нарисовать идиллическую картинку: красное солнышко и белые облака. В ней не обойдётся и без красок потемнее. Невнимание то и дело отворачивает наше сознание от светила. Тёмные силы всегда готовы нагнать чёрные тучи, которые куда плотнее, чем облака светлой тайны. А серые силы обволакивают нас вязким туманом, располагающим к сонливости. В общем, даже тому, кто хорошо знаком с капризами погоды, может не хватить образов, чтобы перебрать все сложности, возникающие на духовном небосклоне.

Может быть, философия для религии – это всего лишь занудная метеорология, собирающая данные, суммирующая их и пытающаяся помочь тем, кто в пути?…

Но вспомним: главный герой этой книги – не какая-то конкретная религия (всегда нуждающаяся в тех или иных услугах философской "метеорологии"), не религия в обобщённом смысле слова и даже не религиозная философия. Героем здесь, даже если он вовсе и не выглядит героически, остаётся обычный человек со своей обычной потребностью ориентироваться в главных для себя вещах. И если среди этих "вещей" у него появилось представление о Высшем, ему важно знать, что это не его собственная выдумка. Что светило светит и что множество лучей, на кого бы ни упал каждый из них, сближает наши взгляды в направлении этого светила.

Разнообразие наших путей, мировоззрений и судеб необозримо. Но нам нужно знать об этом разнообразии прежде всего то, что нам поможет на нашем пути, в нашей судьбе.


Ещё бы! Погода – только снаружи. А духовные переживания захватывают и внешний мир, и внутренний, и ту область Тайны, о которой не скажешь, где она расположена.


Жизнь, раскрывающаяся вверх

При естественном развитии души чувство веры становится для человека и путём к восприятию Высшего, и тем каналом, через который Высшее наполняет жизнь светом и смыслом. Иногда (достаточно редко в нашем искажённом и запутанном мире) это происходит само собой. Чаще (может быть, даже почти всегда) для этого необходимы наши значительные усилия. Путь петляет, да и не сразу выходишь на него. Канал порою замусорен так, что на его очистку нужны большие силы, которые не сразу в себе обнаружишь.


Опираясь на собственный трудный опыт, автор не отрицает в то же время существования благодатных натур, у которых всё по-другому.


Философия помогает нам в ориентации, позволяет разобраться в путях развития души, привлечь на помощь чувству веры другие чувства и уменьшить трения между ними. Философия помогает в мобилизации сил на расчистку завалов и на вытряхивание всевозможного хлама, загромождающего сознание. С помощью философии мы можем приглядеться к своему внутреннему миру, понять возникающие в нём проблемы и нащупать способы их решения. Философия помогает нам обрести мировоззрение, научиться раскрывать свою жизнь вверх – туда, откуда может придти самая главная помощь. Это направление её усилий совпадает с религиозным.

Полноценная, глубинная вера устанавливает связь человека с Высшим. Именно философия служит формированию личности человека, и если на одном конце этого метафорического провода нет самостоятельного и отвечающего за себя сознания, то что это будет за связь?…


Конечно, становление личности и стремление к Высшему – это не последовательные этапы, а одновременно происходящие процессы. Но это лишь подчёркивает, что философское развитие откладывать некуда.


Философия играет свою соединительную роль. Она обеспечивает внутреннее ориентирование, увязывание наших ориентиров (внутренних и внешних) друг с другом, объединённое развитие чувств. Она располагает к соборному мышлению, к сближению людей в осознании общих главных ориентиров. Всё это увязывание и соединение служит, в конечном итоге, тем же задачам, которые ставит перед собой религия.


Различаются способы решения этих задач. Но человеку важно владеть разными подходами к насущным проблемам.


Роль философии для человека ещё далеко не осознана. Большинство людей и понятия не имеет о её практическом значении для каждого из нас. Даже зрелое мировоззрение, в том числе и религиозное, может порою полагать, что оно обошлось, обходится и впредь будет обходиться без какой-то там философии. Но всякое самостоятельное (не внушённое со стороны) ориентирование в главном приносит нам бесценный философский опыт. Он служит нам и на психологическом, и на личностном, и на соборном, и на религиозном уровне – всегда, когда решается проблема самоопределения.

Называем ли мы этот опыт философским или нет – не имеет особого значения. Если человек прекрасно обходится и без этого слова, и без тех конструктивных возможностей, которые за ним стоят, зачем всё это ему навязывать? Но когда перед ним встают проблемы и сложности, когда ему нужны инструменты для их решения, он должен знать, что эти инструменты можно найти в арсенале философии.

Проблема взаимопонимания – одна из таких проблем. Философия (в отличие от идеологии) помогает нам выйти к пониманию других людей, обладающих разными мировоззрениями. Философия позволяет нам обмениваться опытом внутреннего развития, даёт доступ к богатствам, накопленным людьми, и даёт возможность передать им самое важное из того, что нашли мы сами.

Для философии вполне естественно становиться, начиная с какого-то уровня, религиозной философией. Естественно выводить человека к религии, сотрудничать с ней, растворяться в ней. Естественно – вместе с религией или внутри неё – вести человека к Высшему, помогать личности в ориентации своей жизни на Высшее.


Легко заметить, что автор говорит о философии в духе этой книги, а не в обычном понимании. Так же следует воспринимать и следующие далее "естественно". Но сколько ещё надо сделать, чтобы философия реально обрела такую естественность!


Можно предположить, что у подлинной философии есть ещё и некая особая итоговая цель, своего рода сверхзадача. Наверное, такая же, как и у подлинной религии. Это постепенное освобождение души от потребности собственно в философии или собственно в религии – если жизнь наша наполняется Высшим, как бы мы его ни называли.

Пусть расставание с этой книгой напомнит нам о возможности такого освобождения. Мне бы хотелось, чтобы и у моего читателя и у меня самого настал бы в жизни такой этап, когда перестаёшь думать о философии или о религии. Когда с благодарностью усвоив то, чему они смогли нас научить, оттолкнувшись от подготовленной ими взлётной площадки, оказываешься в объятиях великой Тайны, для которой уже не нужно никаких имён.


Внимание! – для тех, кто не читает практических замечаний. После них идёт ещё одна, заключительная сказка.


Практические замечания

о (Чувство веры и размышления о нём) Чувство веры и связанные с ним переживания вовсе не означают отказ от размышлений. Напротив: размышления укрепляют и развивают то лучшее, что несёт нам чувство веры. Зато утверждения и рассуждения требуют осторожного обращения. Нам необходима внутренняя работа по осмыслению переживаемого. Это процесс – и вместе с тем сегодняшний результат, который завтра продолжит своё развитие. Словесное формулирование даже самых глубоких, самых искренних размышлений необходимо для передачи найденного и нуждается в постоянном обновлении. А иногда, если слова превращаются в заклинания, – и в преодолении.

о (Нужна ли философия вере?) Философия ориентирования полезна верующему человеку и в укреплении чувства веры, и в соединении этого чувства с другими чувствами. Она помогает человеку быть свободным в своей принадлежности к церкви, в своём участии в соборном мышлении. Она позволяет поддерживать взаимопонимание с другим человеком, какого мировоззрения он бы ни придерживался. С её помощью я могу сохранять внутреннюю свободу сам и признавать её в каждом, с кем имею дело.

о (Язык ориентирования) Противопоставлять религиозное ориентирование научному мышлению незачем: язык логики и достижения науки могут быть полностью включены в круг религиозных ориентиров и средств ориентирования. Но мало опираться на повторяемость и закономерность. Нашей опорой должна быть также индивидуальная неповторимость. Язык ориентирования нужен нам для решения главных проблем личности, для поддержания внутренней свободы – своей и чужой.

о (Религиозная философия и религиозная идеология) Религиозная философия служит прежде всего тому, кто нуждается в свободе духовных поисков. А найденные ею ориентиры постепенно формируют канон той или иной идеологии. В этом качестве они служат тем, кто готов пользоваться результатами философских достижений, потому что сосредоточен на других проблемах. И философия и идеология достойны внимания и уважения, каждая из них может давать религиозные ориентиры. Нам самим решать, какого рода усилия для нас важнее: усилия поиска или усилия принятия.

о (Нужна ли философия церкви?) Между церковной жизнью и религиозной философией существуют лишь те противоречия, которые вносит каждый из нас. Если и церковь, и философия служат поиску путей к Высшему, им естественно содействовать в этом друг другу. До тех пор, пока мы придаём этому значение, наша церковь – хотя бы в нашем лице – будет дружить и сотрудничать с философией. Вместе с тем философия поможет нам и в понимании других мировоззрений, других представлений о Высшем.

о (Сближение путей) Нам важно обрести уверенность в том, что наши взгляды в направлении к Высшему неминуемо сближают нас друг с другом. Ориентируясь на это сближение, мы научимся воспринимать наши расхождения как свидетельство отклонения от верного пути или даже движения вспять. Никто не может двигаться к Высшему в одиночку: ни человек, ни церковь. И никто не может прекратить наше движение, кроме нас самих.

о (Жизнь, раскрывающаяся вверх) Нужно уметь применять философию для решения духовных проблем, различая те сферы, где она полезна. Использовать её соединительные, понимательные возможности. И не менее важно – постепенно освобождаться от цепляния за философию, даже самую что ни на есть замечательную. Уходить от всего, что уже не ведёт нас к Высшему, а отгораживает от него.

Сказка о бродячем подсолнухе

Разные характеры бывают не только у людей. У растений тоже. Вот и у этого подсолнуха был совершенно особый характер. Даже какой-то, можно сказать, нерастительный. Всё ему хотелось в путь отправиться, дальние края повидать.

А тут он ещё увидел вещий сон. Во сне возник перед ним золотокрылый ангел и говорит: "Ищи сверкающее сокровище! Ищи сверкающее сокровище! Ищи сверкающее сокровище!" Три раза повторил. Чтобы ясно было: не простой сон, а вещий.

После этого сна подсолнуху окончательно стало ясно: в путь! Ведь невозможно найти нужную вещь, оставаясь на месте. Тем более – сокровище.

Растению, конечно, труднее странствовать, чем человеку. Но если характер решительный, если возраст молодой, если желания хоть отбавляй, да к тому же если в вещем сне золотокрылый ангел тебе явился, всё становится возможным. И для человека, и для растения. Поднапрягся подсолнух, выбрался из земли – и отправился искать сверкающее сокровище.


Где он только его не искал! Даже до далёкой Индии добрался. Всех по пути расспрашивал: не слыхали, мол, про сверкающее сокровище? У пальм спрашивал, и у кактусов, и у каланхоэ с алоэ.

Наконец узнал подсолнух, что самое сверкающее сокровище в Индии – это огромный бриллиант, который находится у одного раджи. Равного этому бриллианту во всём мире никогда не было, но хранили его в совершенной тайне.

Пришёл подсолнух к радже, просит: покажи сверкающее сокровище.

Раджа оказался неожиданно приветливым. Повёл подсолнуха в свою тайную сокровищницу, показал ему сверкающий бриллиант размером с футбольный мяч. А пока подсолнух любовался да размышлял, это ли то самое сокровище, о котором говорил золотокрылый ангел, раджа потихоньку вышел и накрепко запер дверь сокровищницы. Ему, видите ли, захотелось, чтобы у него имелось и такое сокровище, как бродячий подсолнух.

Когда стемнело, бриллиант перестал сверкать, и подсолнух понял, что это вовсе не то, что ему нужно. Да и взаперти он оставаться не хотел. К счастью, где решётки человека не пропустят, там ловкий подсолнух уж как-нибудь протиснется…


В другой стране подсолнух подружился со знаменитым учёным. Тот был так удивлён ходячим растением, что вызвался помогать ему во всём. На машине возил, самый большой в мире телескоп показывал. Думал, что подсолнуху сверкающее зеркало подойдёт. Потом они на вертолёте отправились солнечные батареи смотреть. Да только ночью всякое сверкание кончалось, и подсолнух решил, что это неправильно для настоящего сокровища. Да и вряд ли ангел стал бы телескопическое или батарейное сооружение сокровищем называть…


Однажды забрёл подсолнух в пустынную местность. Стал спрашивать про сверкающее сокровище у большого пыльного чертополоха, а тот говорит: есть тут такое, пошли, отведу. Тоже ходячим оказался.

Идёт, ковыляет чертополох, подпрыгивает, листьями своими машет, как леший какой-то. Завёл подсолнуха на высокую гору, а там, на самой вершине, оказалась дыра вглубь земли. Из дыры дым идёт. Предложил чертополох заглянуть туда, чтобы увидать сверкающее сокровище. Заглянул подсолнух – и в самом деле сверкает что-то. Тут его жаром обдало, огненное сверкание стало вверх подниматься – началось извержение вулкана!

Чертополох сгинул, словно его и не было, а подсолнуху деваться некуда: всюду огненная лава. Так он и сгорел бы, да в последний момент подхватил его горный орёл и унёс к себе в гнездо.


Поблагодарил подсолнух орла, рассказал ему про свои поиски. Только орёл не просто так его спас. Хотел, чтобы подсолнух за его малышами-орлятами присматривал. Взамен орёл предложил подсолнуху сверкающим горным озером любоваться, которое как раз под гнездом виднелось.

Но прекрасное озеро тоже показалось подсолнуху не тем сокровищем, которое ему велел искать золотокрылый ангел. Дождался пленник, пока орёл на добычу отправился, – и выкарабкался из гнезда. Спустился с горы, хотя и страху натерпелся от скалолазания, и снова отправился бродить…


Много чего повидал подсолнух, много чего испытал, прежде чем снова оказался в родных местах. Как раз к тому времени, как его подсолнечные семечки начали жаловаться. Им ведь уже настала пора созревать, а соков для созревания не хватает. Много ли соков от бродячей жизни?

– Ладно, ладно, – вздыхает подсолнух. – Задержусь немного, тем более что места родные. Дам вам созреть, а потом дальше отправлюсь. Сокровище-то надо найти!

Погрузил он снова корни в землю – и аж зашелестел от радости. Всё-таки для растения ничего нет приятнее, чем в земле расти. Ведь и человек больше всего счастлив, когда ему удаётся быть жить по-человечески.

Поднял подсолнух лицо к небу… И вдруг видит, дошло до него: вон же оно, его сверкающее сокровище! Золотым шаром в небе сияет, тепло и свет всему живому шлёт. Смотрит подсолнух, взгляд отвести от Солнца не может.

Не зря, думает, столько по земле бродил. Ведь до этого, до странствий своих, и внимания особого на Солнце не обращал. Светит и светит. Греет и греет. Вроде ничего в этом удивительного нету. А теперь вот – нашёл его. Вот так ангел золотокрылый! Вот так умница! Не "гляди" сказал, а "ищи". Ну, теперь-то нашёл. Теперь лишь бы не забыть никогда о своём сверкающем Сокровище!…

Кротов Виктор Гаврилович