Чёрная книга

ЧЁРНАЯ КНИГА

Геннадий Русский


Чёрная книга ЧЁРНАЯ КНИГА

Московская легенда

Начинается сказ про чёрную книгу…

Сказ первый ПРО МОСКВУ, ЛЮДЕЙ МОСКОВСКИХ, ПРО БАШНЮ СУХАРЕВУ И ПРО ЧЁРНУЮ КНИГУ

И что за весёлость, что за удальство, братцы, быть московским человеком!

Что с нами ни делают, как нас ни ломают, а живы мы, люди московские, и Москва наша жива, матушка. И вроде бы немало воды с неких пор утекло, а все же есть она, Москва, и есть в ней дух московский!

Шел я нашим богоспасаемым градом - а чего шел, и сам не ведаю, - Пасха сегодня, светлый наш праздник, весна, теплынь, солнышко веселит, тянет в этот день на улицу, и ходишь по всем московским сорока́м.

Был у Христа Спасителя, закрыт он давно и службы нет. От него к Кремлю. Бывало, вся Москва на святой холм сходилась, а ныне нашему брату туда ходу нет... А звон какой стоял - красный звон - до неба! Ныне не позвонишь - еле-еле церквушки держатся, того гляди последние закроют и Бога упразднят окончательно.

А был когда-то праздник, один день в году, когда все русские люди жили в любви и дружбе. Вообще-то ох и недружны мы, русские, а тут все забывалось, вся злость-вражда, потому что Христос Воскресе, люди русские, на земле мир, в человецех благоволение!

Да... Вышел на Красную площадь, от нее по Никольской. Иду, старину вспоминаю. Никольская - улица книжная. Здесь началось книгопечатание, так и пошло - вся книжная торговля здесь. Москва книгу почитает и почитывает, любит книгу, книжный это город. На Никольской новыми изданиями торгуют, тут и слава книжная и барыш, а пройдет книга через руки людские, обтреплется, забудется и окажется у нас на Сухаревке.

За Никольской - Лубяная площадь, место приснопамятное, не к ночи будь помянуто... За ней Лубянка-улица, а там Сретенка. Сретенка - улица торговая, чистая, строгая. Взглянешь вдоль улицы - дома на ней невысокие, двухэтажные, и видишь издали - стоит башня Сухаревская. Ближе подходишь - шумит, бурлит народ, толчок наш здесь, знаменитая Сухаревка.

Весь отброс, людской и барахольный, тут. Все, что надо и что не надо, все волокут. Все что хошь продадут и обманут обязательно. Москва такой город - ловкий. «Москва бьет с носка» - известно. А потом хошь доказывай, хошь плачь - Москва ни словам, ни слезам не верит. Ох, город! Ну и город! Лихой! И народ лихой, лише некуда. Не протолкнешься: с лотков торгуют, вразнос торгуют, сидельцы из лавочек чуть не силой к себе заталкивают. Трамвай звенит, не проедет никак. Каждый день кого-нибудь режут, а все ничего - Склифосовская больница напротив. И орут кругом: «А ну, ну... налетай!», «А вот, а вот по дешевке!», «Эй, навались, у кого деньги завелись!», «Подштанники новые! Интимное белье, дамский конфексьон!», «Квас на льду! Квас на льду!», «Стихи поэта Баркова! Сочинение профессора Фореля! Пикантная литература!», «Ты чего в карман лезешь? Держи беспризорного!». Чего тут не бывает!

Иду по антикварному ряду, гляжу: вот она, старая Россия, вся снесена на барахолку. Картины разные, еще крепостными художниками писанные, - господа на них важные в париках, дамы такие, что глазу услада, - ах, елки точеные, думаешь, ведь жили люди и все-то прахом пошло. Жалеть их, эксплуататоров, конечно, не жалею, а все же грустно как-то. Иду дальше: часы с боем продаются, под стеклянным колпаком, штука такая изящная - вроде постели сделано, а на ней возлегает нимфа в натуральном виде. Раньше такие часы больших денег стоили, а нынче отдают за червонец. Ходили часики, отбивали время, да сломались, потому что ушло их время и не возвернется. Подсвешники выставлены, на три, на пять свечей - шандалами зовутся. Может, при этом подсвешнике великий наш поэт Александр Сергеевич Пушкин творил или в карты резался! Всё, чем жили, всё на барахолку! И так-то мне это за печаль стало, и задумался я: так-то и человек, Божья душа, отслужил свое, отпрыгал и тоже на барахолку? Странно мне это отчего-то показалось. Стою, смотрю, как народ мельтешит, а чего мельтешит, и сам не понимает. «Эх, - думаю, - мир-народ московский! И злыдни средь вас есть, жулье последнее, и тати, и душегубцы, и страдальцы, и мученики, и люди доброты великой, жизни праведной, а всех я вас люблю, потому что вы - люди московские, наши, нашенские. За все благодарен я вам: за то, что живете, что мимо ходите, что вижу вас повседенно! И что-то такое мне сказать вам хочется, прямо сердце рвется...»

Гляжу: стоит над всем шумом-гамом одна тихая Сухарева башня. Если присмотреться - вовсе загадочное сооружение. Для чего ее поставили - никому не ведомо. Говорят, для Сухаревского стрелецкого полка (командиром в нем был Сухарев, оттого и название). Все стрельцы тогда взбунтовались, один этот полк остался верен царю, за что Петр Великий и построил для него башню. Странное объяснение. Просто неведомо зачем башню поставили, а стрельцов в ней поселили за неимением иного помещения. Потом там, по истории, было навигационное училище, потом и театр был, и склады, тоже по морскому ведомству. Уж потом московский губернатор князь Голицын приладил в башне водопровод. Нескладная она такая, эта башня, никто не знает, зачем ее строили и подо что ее использовать. Бесполезное сооружение вроде. Стоит себе меж Сретенкой и Мещанской, проезду мешает, ни к чему не годная, а тоже наша, милая, московская. Как без нее Москву представишь, да без Кремля, да без Христа Спасителя? Она тут, и Москва тут. Вам в Париже, может быть, Нотр-Дам, а нам Сухарева башня. Вот как! А если бы нам сейчас такого писателя, как Виктор Гюго, чудеса бы про нее написал, честное слово!

И народ ее любит, и уж каждый в Москве знает. Это мы так только говорим, что бесполезное сооружение, а народ не то думает. Построили башню для умственного дела и, говорят, для тайного дела! И приложил сюда руку сам Яков Брюс, знаменитый московский чародей и чернокнижник. А когда строили, замуровали в ее стены Черную книгу! Вот что народ-то говорит. Чернокнижие! Проходит ночью человек мимо башни, увидит - огонек светится в верхнем оконце, так рука сама крестит в испуге.

Черная книга в башне замурована! Тайная тайных! Вы-то о ней не слыхали? О двух книгах-то ничего не знаете? Ну ладно... Недогадливый ныне народ пошел, никто шкалика не поднесет... Спасибо, хоть ты догадался. Ну, спаси тебя Христос и с ребятишками!

Две книги их было. Одна Голубиная, она от Господа Бога, выпадала она с неба, а велика - не обойти ее, не объехать и не прочесть, сам мудрый царь Давыд Евсеич читал ее три года, прочел три строки. Про все в этой книге сказано: отчего на небе звезды ясные, отчего млад-светел месяц, отчего в нас души живые, и какой зверь набо́льшой Индрик, и какая птица набо́льшая Стратим, и прочего много - все тайны в ней Божии, и радуется избранник, кто премудрость сию постигнет. Пели про ту книгу слепцы на паперти за сухую корочку.

Черная книга - она от князя тьмы. Написал ее Змий, от Змия перешла она к Каину, от Каина к Хаму, тот ее на время потопа хитро спрятал в тайничке, а как кончился потоп, вынул, перешла книга к сыну Хамову Ханаану, была книга и при столпотворении вавилонском, и в проклятом городе Содоме, и у царя Навуходоносора, нигде не сгибла и везде зло сеяла. Как - не знаю, попала книга на дно морское под бел горюч-камень Алатырь, там лежала долго, пока один чернокнижник премудрый, из арабов, не добыл книги, и снова пошла она по белу свету, и к нам на Русь попала. Тут добыл ее наш колдун Брюс и положил в башню. А чего в той книге написано - неведомо. Не каждому ее прочесть. Писана книга на тарабарском языке волшебными знаками. Тот, кто ее прочтет, получает наивысшую власть над миром, все бесы ему повинуются, все желания его исполняются, кого хочет заклясть может. Многие о той книге помышляли, да не достать ее. Замурована книга в стенах Сухаревой башни и заклята семью бесовскими печатями под страшным проклятием на девять тысяч лет. Вот как говорят.

Я-то полагаю, что, верно, была такая Черная книга, но что это за книга - в подробности сказать невозможно. Из старины нашей московской кое-что про чернокнижие мы наслышаны. Стоглавым собором были отвергнуты черные книги, счетом восемь: Рафли, Шестокрыл, Воронограй, Остромий, Зодей, Альманах, Звездочетьи и Аристотелевы Врата; и сказано было: от царя быть в немилости, а от Церкви отвержену. Некоторые из тех книг и до нас дошли, читал и я кой-что из отверженных книг, старинные травники и лечебники, к чернокнижию сопричисленные, да все это не то - не Черная это книга, а забавного много: про орлов камень, что в гнезде орла находят, - чудеса творит, про змеин жир, про траву-трехлистник, про царь-траву Симтарим, что о шести листах: первый синь, другой червлен, третий желт, четвертый багров, а брать надо вечером на Иванов день, сквозь золотую гривну или серебряну, а под корнем той травы зарыт мертвец, и трава та выросла у него из ребер. Что ухмыляетесь, не верите старым словам? Там еще много чего есть. Как от двора своего беса отогнать: сжечь совиные кости и тем дымом храмину свою кадить и двор курить, и исчезнет бес. Не пробовали? А вы попробуйте, чем смеяться-то...

Но Черная-то книга подлинная, она о другом - о власти над миром, потому тут и тайна наивысшая. Одно слово - Черная книга! За нее по тем временам - сразу на костер. Боялись смертно. Передавали из рук в руки под страшной опаской. И вот, может, довели на кого: Брюс это был или еще кто - он возьми и спрячь книгу в кладку, когда Сухарева башня строилась. Ну а потом пошла молва и превратила в легенду. Что, неподобно? Хотите верьте, хотите нет.

Человек я московский, коренной, а мы, московские, все на язык бойкие, краснобайские, для красного словца не жаль ни матки, ни отца. Москва, она пули лить любит, такое зальет - не веря поверишь. Да еще чаевники мы, водохлебы, а почему не раскрыться за чайком в трактире, коли люди слушают? Вас потешил и сам внакладе не остался. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ второй ПРО СТАРЦА ИРИНАРХА И ЧУЖОГО СЫНА

Скажу вам, милостивые товарищи, государи мои, чудаки живут в Москве и чудодеи. Да такие, каких нигде нет. Все мы чудаки средней руки, а я чудак - из мира вон!

Иду на неделе, ноне шестидневкой зовут, мимо Сухаревой башни, вижу - ходит один очкастый старый хрен, из профессоров, знаю его, всё на книжном развале ошивается. Ходит с рулеткой, чего-то замеряет, еще молоточек у него, стены обстукивает, и молодой несмышленыш с ним. Смехота. Черную книгу ищут, непременно ее! Вишь, рассказал я историю в прошлый раз здесь, в трактире советского купца Бугрова (а он мне рюмочку за это поднес, спаси его Христос!), и пошел по Сухаревке слух, что есть такая Черная книга, а в ней власть над нечистой силой. Известно, Сухаревка... То пустят слух, что видели вчера на Никитской наследника престола цесаревича Алексея, то будто объявился за границей сам государь император, чудесным образом избегший убиения злодейского, то будто английская королева объявила нам войну и надо мыло скупать, то будто в Успенском соборе на полу кровавая лужа разлилась, то будто бывает у главных большевиков жидовский шабаш, и пляшут они там с голыми девками, и пьют кровь русских младенчиков. Чего не наплетут! Московский ведь народ, озорной, вот и распустили шутки ради про эту книгу, а кое-кто из умных даже и поверил. А теперь еще Чека в это дело втесалось: ходит тут один молодец, вроде под Ивана одет, а у самого на заднице револьвер выпирает. Неужто и эти книгой заинтересовались? Вишь, считается, кто эту книгу добудет, у того... стукачей-то промеж вас, ребята, нет?.. вот, скажем, добыть эту книгу, прочесть заклинание - и теперешней власти конец. Ну да кто теперь в чертей верит? Сказка, конечно, с нее и спрос малый. Сказка-то сказкой, а каждый ведь так думает: а вдруг есть что-то такое? Как вы, скажем, граждане-сударики, в Бога-то, небось, не веруете, а каждый думает: а вдруг есть, Он-то, и тот свет, и адский пламень? Такова природа человеческая: не тверд человек, слаб тростник. Там ведь, в Чеке, тоже люди работают, знают они, что никакими словами власть не заклясть - уж сколько дураков старалось! Да опасаются на всяк случай - вдруг и в самом деле есть такая книга, и станут промеж людей ходить всякие странные слова. Кому это понравится? Вот и интересуются... Да что-то заболтался я с вами о чем не следует, далеко ли до беды... Вот спасибо тебе, прыткий, а то совсем в горле пересохло. Сам-то, молодец, откуле будешь, с каких краев-мест? Рязанский, говоришь? Похож, похож...

Послушать еще хотите? Извольте, уважу. Ах, елки зеленые-палки! Люблю поговорить в честной компании, язык что помело. Вот скажите мне, куда подевались на Руси праведники-угодники? Ведь были они, были, а теперь что - одни калашные рыла! Куда ни плюнь - в Филькенштейна или Рабиновича попадешь. А вот чтоб кто за свою землю стоял истово, за веру православную и матушку-Церковь, поди, и нету таких, повывелись. Не та Россия стала, совсем в другое государство превратилась. Неужто так и не осталось никого? А ведь какие подвижники были, веры светильники! Что ни монастырь - в нем свой старец или иной угодник, и текла по всей Руси Святой река богомольцев от киевских пещер до холодных островов Соловецких. Тысячу лет так было, а вот за десять лет подевалось неведомо куда, будто и не было такого ничего. А ведь страшно это, что совсем святых людей не осталось, и совсем я духом упал, да вспомнил, на счастье, про старца Иринарха.

Вот и начну я вам повествование житийное. Про святых, значит, про наших тепленьких угодничков. Любим, любим мы их, люди московские. Уж мы и молимся им, и свечечки ставим. Бывало, начнешь рассказывать - бабы ревмя ревут. Как угодник, так уж обязательно мученик, жгут его святое тело, пилой трут, топят, голову секут, а больше всего он с бесами воюет и с главным бесом - блудным. Чего ржете? Сами должны знать: самый дорогой дар Богу - девственность. Опять ржете? Чего вам не дано, того не дано, а святому дано. Да ты не обижайся, божий человек. Народ собрался московский, а мы, московские, все - ерники.

Иринарх-то старец, про которого речь пойдет, - неважно, как он в миру звался, - вышел из крестьян, из самого что ни на есть пролетариата беднейшего, но со странностями был. Ребятишки играются, а он выйдет в поле и стоит часами. Задумываться начал рано. Потом, как с такими бывало, по монастырям стал ходить. А уж в возраст вошел. Родители говорят ему: женись, молодуха нужна в доме, пора помогать матери горшки в печи ворочать да за скотиной ходить. Иринарх воле родительской не стал перечить. Оженили его, повенчали, свадьбу справили. Пошли молодые спать, молодая-то хочет его постельными сластями угощать, а он стал перед иконой и простоял всю ночь. Так и другие ночи. Что баба ни делала, никак его поколебать не могла. Озлилась молодуха на мужа, да и прижила ребеночка где-то под плетнем с прохожим солдатом. Иринарх ребенка принял, в церкви его крестил и как родное дитя нежил. А баба его гулять начала, в город сбежала, по бардакам-публичным домам пошла. А тут беда иная - болезнь холера нагрянула, померли его родители. Взял Иринарх ребенка и пошел с ним христарадничать. Прижился он в монастырьке убогом. Жил в ветхой избенке за оградой и работал на монастырь за одни харчи себе да чужому сынку. А мальчонка рос, да злобный такой, что не приведи Господь: грачиные гнезда разорял, да падал раз с липы, оттого колченог стал, кошедёрничал, мучал невинную тварь. В храме непотребные слова выкрикивал. Пытались к нему с образом подойти, он в икону плюнул. Раз поймали - деревянную часовенку вздумал поджигать. Иринарха изобижал по-всякому - и камнями швырялся, и с ножом кидался, но тот всё сносил. К тому времени узнал Иринарх, что супруга его дурную болезнь приобрела и на себя руки наложила. Тут уж он принял ангельский чин. А паренек его в тот же день, прости меня, Господи, в алтаре (страшно вымолвить!) на престол... да бежал. Так и скрылся.

Монастырек тот был совсем убогий, заштатный, упразднили его, а монахов разослали по другим обителям. Как случилось, не знаю - попал Иринарх в одну знаменитую пустынь. Очень славилась та пустынь своими старцами. Народ туда валом валил. А монастырь, понятно, от этого богател. Иринарх поначалу был монашек незаметный, но на подвиг пошел великий - взял обет молчания. Уже тогда такое в диво было, подвиги-то этакие. Монах-то другой пошел, все с водочкой пробавляться да у баб под юбкой шарить... Иринарх многих удивлял. Десять лет молчал, кули с мукой в хлебне ворочал, книги читал да молился. А уж народ богомольный его приметил, стал к нему льнуть. После новых десяти лет принял Иринарх схиму и был признан старцем. Тут уж совсем его слава по Руси разошлась. Народ к нему валит, большие люди ездят, князья да ученые.

Вот раз выходит он к народу, благословляет всех, бабы, как водится, плачут от умиления, люди крестятся, тут вдруг подскакивает к нему молодец в чуйке и - раз-раз! - по морде! Кричит: «А вот как я тебя благословляю!» В толпе крик, ужас, все бросились убить кощунника, а старец раскинул руки и говорит: «Оставьте его, он прав!» А это чужой сын был... Ох, ребята, совсем в горле пересохло...

Да... Взял старец молодца за руку и ввел в свою келью. Тот ухмыляется, собой доволен. «Деньги, - говорит, - давай!» Показал старец ему свое имущество - ничегошеньки у него нет. Тот вовсе озлился, кричит на старца, за грудки хватает, а старец пал на колени: «Прости меня, сынок!» У кельи люди шумят, беспокоятся за старца, хотят войти. Тот злодей видит - взять нечего, махнул в окно и бежать. Ну, тут уж урядника вызвали, схватили голубчика да в каторгу - давно его разыскивали.

После сего случая совсем старца за святого засчитали. К самой государыне императрице Александре Федоровне возили секретным образом. Надеялась она, что он сына ее болящего исцелит. Вишь, тоже мать. А Иринарх не одного болящего наложением рук исцелял. Что там во дворце было - неведомо. Говорят, будто предсказал ей старец грядущее, а может, просто что не так сказал. Тогда-то появился при императрице Гришка Распутин; опасался он, что старец его осилит, да и царица, видно, старцем осталась недовольна, так что вскоре Иринарха перевели в другой монастырь.

Тут революция началась. То белые наступают, то красные, все на Святой Руси перепуталось. Только красные белых отогнали, мужики поднялись бунтовать. Послали против них карательные отряды, и вот так получилось, что одним отрядом командовал тот самый чужой сын. Прибыл он со своим отрядом в тот монастырь, где жил старец, и начал монахов расстреливать. Собрал начальник народ, сам сел на паперти храма, поставил рядом чудотворный образ Богородицы и велел монахов поочередно выводить. Как кто плюнет на честную икону - тому воля, а нет - за углом в расход пускают. Были и такие, что отреклись: одни - потому что монашествовали, лишь бы от армии спастись, другие - приять ложь во спасение. Но старики все полегли рядком за русскую веру. Старца-то он приберег напоследок. «Ну вот, - говорит, - дорогой папаша, и встретились. Видишь, как мои друзья славно поработали, а уж тебя я сам убью! Вот здесь и убью, вставай к стенке!» Старец встает к стенке, а сын достает револьвер-маузер и в него целит. Тут вдруг чудо случилось. Откуда-то выбегает юноша, подросток такой долговязый, в белой рубахе, как на смерть одетый, заслоняет собой старца и кричит: «В меня стреляй, изверг!»

Да я уж в другой раз доскажу... Ну, ладно, стопочку приму. Только я, ребята, такой человек: что слышал, про то и говорю. Так что сами болтайте, а ко мне не посылайте. Коли хотите слушать, то слушайте... Тот, чужой сын, уж хотел вгорячах на курок нажать, да одумался. Что-то такое его поразило. «Да кто ты такой, - кричит, - что за него заступаешься?» - «Отец он мне и всем нам отец!» - юноша отвечает. Чужого сына так и передернуло. «Застрелю обоих!» - кричит, но уж запал прошел. Велел их отвесть в погреб, а сам стал думать, какую бы казнь им изобрести пострашнее. Всю ночь не спал, думал, так ничего и не придумал, всё мало ему казалось.

Утром, аж желтый весь от злости, велит доставить к себе старца. Приводят старца и паренька заодно. Смотрит изверг на отца и говорит: «Почему я ненавижу тебя больше всех людей на свете? Как думаешь?» - «Потому, сын милый, что я тебе добро хотел сделать, да не сумел его сделать. О своем спасении думал, о твоем забывал. Прости меня, коли можешь». - «Верно говоришь. Ты думал добро мне сделать, а зло сделал. Зачем ты меня, шлюхина сына, подобрал, вспоил, вскормил, зачем с собой водил? Чтобы все надо мной потешались, чтобы именем материным попрекали? Ты-то спасался, в святые записался, а я, как собачонка, был каждому куску рад. Ты унижал меня своей добротой. Ты ни разу не прикрикнул на меня, ни разу не выдрал, а всё улыбался постненько! У-у, как я ненавижу твою улыбку! Ты всё постничал да умильные слова произносил о любви и добре, а я зачат во зле, родился во зле и жил во зле! Я за мать тебя ненавижу. Что ты с матерью сделал, негодяй! Почему ты не спал с ней, почему сделал ее шлюхой, почему ты не стал моим отцом!! Не дрожи и не вздумай упасть на колени, как в прошлый раз. Теперь ты понял, почему я тебя ненавижу, почему я только о том и думал всю свою проклятую жизнь, как тебе отомстить. Потому я и монахов твоих перестрелял, что в каждом из них я убивал тебя! Ты возносился, я унижался и каждый день думал, как я отплачу́. Час настал. Теперь мое время, крапивного семени, теперь уж я отыграюсь и за все расплачу́сь! Ну, что молчишь? Что ты мне скажешь?» - «Ничего, - отвечал старец, - ты прав, я - великий грешник и нет мне прощения. За всё понесу страшный ответ перед Богом». - «Грешник... перед Богом ответ... а как ты передо мной ответишь, за мои мучения, чем за них заплатишь?» - «Ничем, сын мой милый. Благословляю руку твою, смерть мне несущую. Убей меня, ты прав». - «Знаю, что ты смерти не боишься, что стар и так скоро умрешь, а мне надо так тебя казнить, чтобы ты испугался, чтобы ты в один миг почувствовал, что я пятьдесят лет испытывал!» - «Страшнее часа Суда Божия ничего нет!» - отвечал старец. «Опять за боженьку своего прячешься? Да нет никакого бога!» - «Нет, есть Бог, есть, и Он покарает тебя!» - вскрикнул тут юноша, о котором начальник было позабыл. «А, и ты здесь. Ты говоришь, старик, что ничего не боишься? А если я на твоих глазах убью его?» - и навел на юношу свой револьвер-маузер. И тогда старец заслонил собой юношу. Но не стал стрелять начальник, понял он, что если убьет старца, то тем все и кончится, а ему надо его каждый день видеть, мучить и самому с ним мучиться. Вот как! Человек - существо странное, люди добрые, понять его трудно. Как в одной старой книге написано: «Человек есть существо злобное, над другими надсмехаться любящее». Так и начальник, чужой-то сын, снова отложил казнь и велел обоих вернуть в погреб.

А ночью стрельба поднялась, опять война пошла. Сын-то чужой мужиков да монахов расстреливать умел, а воевать не очень. Бой разошелся нешуточный, большие силы бунтовщиков прут, вот-вот в монастырь ворвутся. Мечется чужой сын как угорелый по двору монастырскому, не знает, куда спрятаться. Один выход - к старцу в погреб. Отворил погребную дверь ключом и замкнулся с узниками. Трясется: «Спаси, отец, сын ведь я тебе. Не говори, что я здесь, не выдавай!» А сам в бочку от кислой капусты залез. Бунтовщики искали начальника, да не нашли, а когда добрались до погреба, старца с юношей выпустили, а погреб обыскивать не стали, не догадались, что он спрятался у арестованных, а старец с юношей ничего им не сказали. Так люди говорили, а правда, нет ли, - не ведаю.

Потом-то, тоже говорят, жил старец у опочившего патриарха Тихона. Да Тихона в могилу свели, а на старца начались гонения. Тоже говорят, чужой-то сын жив остался, большой пост занимает, непременно хочет разыскать старца. А старец-то сам в Москве, в схороне где-то таится, а где - неведомо. Ищет ему отомстить чужой сын, да пока не удается.

А чтоб со всей этой историей покончить, надо и легенду сюда приплести. Говорят, будто шел старец мимо Сухаревой башни в полуночен час, - днем-то он, вишь, не ходит, куда ему в схиме среди бела дня на толкучке, - подходит к нему некто черный и говорит: «Отче, ты последний подвижник земли русской, всех нас ты победил своей святостью, и мы, чернокнижники, вручаем тебе свою книгу». И отдал старцу ту книгу, что хранилась в башне-то. Вот что люди говорят. Ну известно, язык без костей, много всякого наговаривают. Наплел я вам три короба, а вы и уши развесили, как дети малые. Заболтался я чтой-то с вами, друзья хорошие, человек я такой, московский, говорливый, до выдумки гораздый, опять же начитался писателей старинных, разных басен наслушался, вот и сочиняю. Так вы бы меня не слушали, трепача сухаревского, не всё правда, что люди говорят, а язык-то - враг наш, до беды доведет. Так уж не обессудьте. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ третий ПРО АЛЁШУ, ЮНОШУ ЧИСТОГО, И ПРО МАРИЮ, ДЕВУ ГРЕШНУЮ

Говорят, как электричество да трамвай изобрели, так и сказам конец: сказы-то, они при лучине или при свечке восковой хороши. Не берусь судить, милостивые государи-товарищи, а что слышал, про то буду говорить.

Эх, люблю в хорошей компании посидеть вот так, с чайком да водочкой, людей потешишь и сам внакладе не останешься. Люблю всякие хитросплетения ума, чтоб всё непонятно было, а объяснилось просто. Невероятностные обстоятельства почитаю, за ниточку одну чтобы взяться и, ткачу подобно, ткать полотно. Вот и я такую ниточку избираю и тяну ее, а что впереди получится - Бог ведает.

Слыхали вы что-нибудь, ребята, про московскую шлюху? Да не смейтесь, черти, все у вас смех на уме. Шлюх в Москве, конечно, хватает, да где их мало? Но эта совсем особенная и знаменитая. С большими людьми зналась, в вине-шампанском купалась, в шелка одевалась, на автомобиле каталась. Конечно, вслух-то ее так никто не называет, а все, напротив, млеют от восторга, от умиления глазки закрывают да сюсюкают возле: ах, позвольте ручку, ах, ах! А сами-то в уме иное думают. Ну, а мы люди простые, хитрить нам не к чему, все равно нам от этакой хитрости от ее сластей ничего не перепадет, вот и будем называть по правде, как меж мужиками положено. Блудницей предполагаете называть московской? Оно бы тоже верно и литературно даже, да мы ведь - московские, ерники и елдырники, охальники мы, нам, понимаете, с душком надо. Опять ржете, ироды?!

Так вот, живет блудница эта себе на казенной квартире во всяком довольстве и неге. Всего-то она в жизни перепробовала, мужиков повидала всяких, они на нее как мухи на мед льнут, понятное дело, да все это ей надоело, а красота увядает, личико приходится нежными кремами мазать да духами Коти брызгать. Вот и думает она, что делать? Хочется ей чего-то небывалого - бабе ведь, известно, всегда хочется чего-то несуразного, да не каждой дается, а у этой все предоставлено к услугам. И вот услышала она от кухарки - они ведь, кухарки, все сплетницы, - что есть такой сапожник, некий Алеша, юноша чистоты и красоты необыкновенной, и странный такой: ни с кого денег не берет, а что ему дадут, за то благодарит. Это ее заинтересовало. Из молодых-то ныне кого найдешь, чтоб чистоту свою девственную хранил - на кой ляд ее хранить, нынешние-то думают. Потому что, милостивые граждане мои хорошие, живем скученно и блудно, не токмо соблазну поддаемся, но сами соблазна алчем. Не так-то раньше жили, тогда праведники были, берегли свою чистоту, а теперь где и поискать? Но вот все ж нашелся такой Алеша...

Старца-то Иринарха помните? И отрока, что с ним был? Так вот он это и есть. Скрылись они от чужого сына в Москве нашей, растворились в людском море. Алеша, чтоб старца и себя пропитать, стал сапожничать, сапоги шить да подметки подбивать. В каморке-то сапожной в задней комнатке и хоронился старец, и мало кто про то знал. Но до поры всё. Предстояли им еще многие испытания великие...

Ну, а блудница та, она ничего этого не знает, садится в автомобиль и едет в ту каморку. Очень ей захотелось на чистого юношу взглянуть. Вошла в каморку и обомлела: стоит юноша и в самом деле чистый, со взглядом ясным, лицом открытым, волосы русые до плеч и бородка молодая, мягкая. Как взглянула, так и влюбилась до смерти в тот же миг. А Алеша голосом чистым, добрым спрашивает: «Чего изволите?» - «Да вот, - смеется смешком игривым, - хочу у вас туфельки сшить», - и подол поднимает, ножку точеную выставляет, а сама всё на Алешу косится. Тот стоит себе спокойно и никакого интереса к ней не проявляет. Закусила она губку нижнюю, а губа у нее, братцы мои, что мед, что сахар, и говорит этак надменно: «Я сейчас спешу, а вы приходите ко мне на квартиру, мерку снять». Алеша говорит: «Я по домам не хожу, да и туфли фасонные шить не умею». - «А я вас очень прошу», - говорит и уходит.

Вечером сидит она одна, всех поклонников разогнала, ждет. И входит Алеша. Она обрадовалась очень, так вся и встрепенулась. Алеша спокойно стоит, смотрит на нее, молчит. «Не испугался, пришел? А я уж и не ждала». - «Я сапожник, я по делу пришел, хотя и знал, что не то у вас на уме, да пришел. Отец мне велел». - «Ну, снимай мерку!» - смеется и ножку свою обнажает. Алеша не двигается. «Ну, чего ж ты встал? Проходи. Или плохо у меня?» (А у нее, братцы, обстановочка в квартире особенная, всё мебель красного дерева, зеркала да картины разные с голыми девками, нимфами называются, этакая раскрасотища!) «Али я не хороша?» И в зеркало себя оглядывает, фасонистое такое зеркало, из дворца великого князя. (А красоты она, братцы-друзья, писаной, внешностью ангелу подобна, росточку некрупного, костиста немного, кожа гладкая, грудь упругая, осанка гордая, лицо, братцы! - не опишешь, золотые волосы распущены, а одета в длинной такой розовой сорочке до пят, одни туфельки золоченые виднеются и щиколотки, братцы, что бабки у породистой лошадки, что на ипподроме бегают - с ума свести может одним своим видом!) «Вы очень красивы», - учтиво говорит Алеша. «Нравлюсь я тебе? А хочешь, во всей своей красе предстану? Что хочешь для тебя сделаю, потому что люблю тебя, как никого в жизни не любила!» Алеша поклонился вежливо и к выходу направился. Она за ним, уж очень он ее своей неприступностью раззадорил. «Не уходи! - молит. - Я с ума сойду, я руки на себя наложу, если ты вот так молча уйдешь. Я на всё готова, что хочешь проси - жизни моей, тела моего, душу мою - всё, всё! Хочешь, я для тебя в Бога буду верить, в монастырь уйду? Хочешь, рабой для тебя буду, прачкой, собакой твоей, ноги твои лизать буду!» Зарыдала и бросилась к ногам его, в прахе распростерлась, бьется и рыдает. Сердце у Алеши твердое, но доброе. Стал он ее поднимать, говорит участливо: «Сестра, сестра, Бог с тобой!» Она вся к нему прильнула, шепчет: «И правда - сестра? Нет, правда? Сестра!» Он ее немного от себя отстраняет, потому как женское естество даже инока поколебать может. «Отнеси меня на диван, я не могу...» Алеша ее довел до дивану, а диван мягкий такой, будто пухом набит, сядешь туда и утонешь в блаженстве, а уж если бабенка ядреная рядом - ни в сказке сказать, ни пером описать для грешного человека... Посадил ее Алеша, а сам стоит рядом, она его к себе тянет, он не трогается. «Иди... - она шепчет, - посиди со мной, поговорим...» Но Алеша как стоял, так и остался. «Скажи, почему ты назвал меня сестрой?» - «Все мы дети Божьи, а друг дружке - братья и сестры». - «А ты меня любишь?» - «Да, Господь заповедал любить ближних». - «Ах, этак-то что за любовь! А за красоту мою, за то, что я для тебя на все готова?» - «Да, и за это тоже». - «Значит, больше, чем других?» - «Не знаю». - «Смешной ты какой-то... Да ты сядь, раздражает меня, когда рядом стоят». Алеша не двинулся, на женскую лесть не поддался. «Слушай, Иосиф мой прекрасный, ты говоришь, что ближних любишь, я знаю: "душу свою за други своя". А если женщина будет тонуть, ты бросишься ее спасать?» - «Да, брошусь». - «А если я тону, гибну от страсти к тебе и ниоткуда мне спасения как от тебя, тогда что?» - «Сестра, разве в грехе спасение?» - «Да, да! - крикнула, - в грехе!» - и с дивана вскочила. «А что если я из того, что ты мною пренебрегаешь, руки на себя наложу, если я на панель пойду, пьяная буду валяться?!» - «Сестра, Господь с тобой, зачем ты себя мучаешь?» - «Сестра! Я ведь б… московская! Слышишь ты, святой младенец!» Алеша стоит бледный как полотно и трясется весь. «Вы, - она говорит, - все, святые, таковы: сами спасаетесь, а других в погибель толкаете! Тебе своя чистота дорога, ты ко мне, грязной, снизойти не хочешь. Все вы добренькие такие, вам лишь бы свою душу спасти, самим не запачкаться. "Душу свою за други своя!" Ближних любишь, а от женщин, как от твари пакостной, открещиваешься?! Ты не отворачивайся, ты на меня посмотри!» И сорочку свою, пеньюар, сбросила и во всей своей красоте сладостной предстала. «Что, или не хороша? - спрашивает. - Чего ж молчишь? Я тварь, ну, ударь меня!.. Брезгуешь? Так я тебя ударю!» Подбегает к нему и видит: стоит Алеша как столб, глаза закрыты, из-под век слезы бегут. Она как вскрикнет, на шею ему бросилась, поцелуями ему слезы осушает. «Прости, прости!» - шепчет.

И тут-то, братцы мои, дверь отворяется и входит - кто бы вы думали? - чужой сын!.. Вот спасибо, молодец, догадался. Знаешь мой обычай. Здоровье ваше, слушатели почтенные!.. Да... не кто иной, как чужой сын входит! Она-то у него на содержании состояла. У того, понятно, зенки вылупились: баба голая монаха целует! «Вот это да! - говорит. - То ты с актерами да жокеями спала, так я терпел, а теперь до монахов дошла. А это кто? А-а, знакомая, - говорит, - личность! Вот где привелось встретиться. Хороши же монахи пошли, с б…ми обнимаются. А ну, - говорит, - вон отсюда и чтоб твоей ноги не было! А с тобой я еще поговорю!» - «Не смей так ее называть!» - это Алеша-то. «Тоже мне заступник нашелся! Может, ты ее с собой возьмешь?» - «Да, возьму». - «Милый, правда?» - она-то кричит и плачет. «Может, ты на ней и женишься?» - насмехается чужой сын. «Все сделаю, что Богу угодно». - «Ну, - говорит, - тогда проваливайте к такой-растакой матери! Так и веди ее в чем мать родила, ейного добра тут ничего нет». А сам потешается, уж больно ему смешно, как голая баба через весь город пойдет. Алеша подрясник снял и на нее надел, а сам остался в рубашке нательной и штанах. И пошли они. А чужой-то сын им вслед кричит: «Папаше-то любимому кланяйтесь. Передайте, что, как только закончу дело с очередной контрой, до него доберусь!» А потом позвонил по телефон-аппарату своему оборотистому прислужнику, чтоб он ему новую бабу предоставил.

На счастье, темно было, и дошли они без всяких помех. Она-то всё к руке его льнула и смеялась всю дорогу. Так они и к старцу пришли. А тот их словно и ждал. Веселый такой: «Ах, детки мои, голубятки! Был у меня один сын духовный, вот Бог и дочку послал! Звать-то тебя как?» - «Мария...» - и счастливая такая, всё на Алешу смотрит - не насмотрится. «Хорошее имечко. Знаю тебя, Мария, кем ты была, знаю. И Алешу я к тебе послал. Большое испытание он вынес и Божью волю исполнил. Сын он мне и грех мой искупил. Я Божью душу к греху толкнул, он заблудшую душу к Богу привел. То-то хорошо, то-то ангелы на небе радуются! Видишь, дочь моя, что на тебе надето? Монашеское одеяние. Монашка ты отныне и впредь!» - «Как монашка? - она пугается. - А он на мне жениться обещал, жить со мной хотел!» - «Монашка ты. Исстари так считается: кто монашеское одеяние на себя надевает, тот и монах. Монахи вы оба и жить плотским образом вам невозможно!» - «Как же так?» - она говорит и на Алешу смотрит. «Любишь ли ты его, дочь моя?» - старец спрашивает. «Люблю». - «Истинно ли любишь?» - «Больше всего на свете его люблю!» «Так знай, Мария, что та любовь наивысшая, которая души в Боге соединяет. А ты, Алеша, любишь ли Марию?» - «Так, отче!» - «Ну что ж, дети, саном своим соединяю я вас тайным духовным браком». И возложил на них руки, и соединил духовным браком.

Что это такое? Духовный брак по нонешним временам вещь странная и вовсе невозможная, а в прежние времена очень часто встречаемая. Первые-то христиане частенько жили в духовном браке. Таинство это высокое и нашему грешному уму неподсудное. Жили люди как брат с сестрой и только душами сливались в любви к Господу. Чудно́ это на современный взгляд, она и вера-то Христова тоже по-нашему весьма чудна́я, но уж это сказ другой...

Чего приуныли, молодцы? И рожи такие кислые, не того конца ждали? Заваривал кашу масляно, а кончил совсем постненько. Вам бы всё потеху, да помаслянистей, как мужик бабу обжимал да какие енца-коленца с ней выделывал. Я и сам, грешник, люблю поерничать и про женский пол, про клюкву эту ягодку рассказать. Потому что все мы с вами, люди хорошие, тайные сладострастники. Черная похоть в нас велика. И оттого стремимся мы одолеть ее, к чистоте совершенной стремимся, к духовности высокой. Ну да вам это не понять, вам другое надо... А вот есть ведь духовный брак! Потому как любовь горняя есть на белом свете. Не знаем мы ее, братцы-соколики, любви этой, во тьме и грехе обретаемся, нам одно - чтоб к бабе в тепло приткнуться, а что вот душой любить можно еще сладостней, этого уж никак не объяснишь. Потому как, говорю, про Бога мы накрепко забыли, а без Бога какой уж духовный брак? Смехота вам одна. Эх, не задался, видно, сегодня сказ! И к чему его затеял, сам не знаю. Да, видно, надо - авось впереди понадобится. Ну хрен с вами, румяные калачи, смейтесь себе на здоровье, а я пошел. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ четвёртый ПРО ЛОВКОГО ЧЕКИСТА

Люди-то вы хорошие, да и я не плохой, а честну́ю компанию почему не потешить? Только шутки-то все боком выходят. Сами знаете - не всяк шуток любит, а я такой человек, московский, шутливый, сегодня сказал, завтра забыл, уж не сетуйте на меня. А то ходил тут один рязанский, слушал так пристально... Ну, да Бог с ним, мало ль кто ходит...

Всё про Черную книгу хотите услышать? Что с вами поделать. Далась всем эта Черная книга, вся Москва о ней говорит, в трамвае только и разговору. Смеются все, а промеж себя иные думают - ох не к добру вся эта молва, вспомните мое слово. И вовсе странные слухи по Москве идут, передавать али нет, не знаю - боязно. Разве что шкалик принять для храбрости. Ну спаси Христос...

Да... так вот, говорят, что Чека в это дело вмешалась. Почему же они-то так ищут Черную книгу? Или власть их не прочна? Ничего вам на это не отвечу, чтобы не попасть куда не следует. А вот что мне известно доподлинно. Чужой-то сын в Чеке работает, а старец-то тут же, в Москве, в схороне. Знают его верующие люди, ходят к нему на поклон, и он всех благословляет. Рада Церковь, что есть у нее такой угодник, и все русские люди рады. Святые-то подвижники ой как нам нужны, чтобы мы мерзость свою понимали и о Боге думали. Ну да это повесть другая.

Прознал, значит, чужой-то сын, что старец в Москве укрывается и Черная книга будто у него (подслушали легенду, будто неведомый колдун отдал сию книгу старцу, да басня это, совсем не так было, мы-то знаем, а они доверились). Думает, что сделать, как бы ему старца изловить и злость свою утолить. А слух-то про книгу тем временем далеко зашел, дошел до самого высокого начальства, такого высокого, что и назвать нельзя. И вот вызывает высокий начальник, такой высокий, что и назвать нельзя, сына того чужого к себе, расправляет свои усы и говорит: «Узнал я, что существует такая Черная книга. Очень она меня интересует. Приказываю вам ту книгу найти и мне доставить без промедлений». - «Так точно, - сын-то чужой отвечает, - есть такая книга и, по имеющимся сведениям, находится у ярой контры старца Иринарха». Начальство отдает приказ: «Старца того арестовать, святые нам не нужны, а книгу изъять». Тогда чужой сын вызывает к себе самого ловкого чекиста и приказывает: «Чтоб старца ко мне в кабинет доставить, а книгу найти немедля. Исполнишь - дам тебе орден и золотые часы Буре старой работы, а нет, как в сказке: мой меч - твоя голова с плеч». А сам чужой-то сын думает: «Мне бы только книгу в руки, враз я таким большим начальником стану заместо того, кого и назвать страшно. Как же, стану я, мол, ему книгу отдавать, я сам могу все заклинания произвесть и взять власть над всеми мирами». Вот что задумал. А самый-то высокий разглаживает усы и тоже думает: «Мне бы только книгу, тут уж я воссяду прочно, а тому, кто мне ее принесет, ему смерть определю».

А чекист-то ловкий, которому розыск поручен, и не знает, бедный, что делать, куда податься. Так и так ему беда выходит: найдет книгу - плохо, не найдет - еще хуже. Стал он тереться там и тут, слушать да вынюхивать... средь вас-то его, ребята, нету?.. Да... Так вот, туда-сюда толкнется, нет нигде следов старца, никто не знает, а кто знает, не сказывает. Толкся он так, толкся и краем уха уловил, что есть в Марьиной Роще такая ворожея, которая всё знает и всё насквозь видит. Он мигом прыгает в трамвай и к ней. «Так, мол, и так, помогай, бабка! Сколь хошь заплачу!» - «Да тебе кто нужен-то? - старая карга спрашивает. - Книга али старец? Если книга, то я тебе не помощник, страшное заклятие на ней, и мы, колдуны, его переступить не вольны. А про старца скажу, где он сидит. Переспи со мной ночку, молодец, тогда и узнаешь». Чекиста-то ловкого чуть наизнанку не вывернуло от такого, прости Господи, предложения. А бабка-то, карга старая, говорит: «Да ты не бойся, мо́лодец, ты еще такой красотищи не видывал!» Топнула ногой, вокруг себя обернулась и предстала девицей прекрасной и как есть, братцы, голой: волосы льняные, груди налитые, ноги, братцы, что у статуи, а уж все остальное - уму помрачение, руки свои нежные к мо́лодцу протягивает... Чего ржете, дьяволы, сказываю вам, что сам слышал, а хошь верь, хошь нет, ваше дело. Мо́лодец с ней мигом управился и налюбился уж всласть. Кто бы на его месте отказался? А просыпается - лежит рядом старуха мерзкая, смерти костлявой страшнее, до того страховита - ужасть! Тут он вскочил в беспамятстве, схватил штаны-галифе, куртку кожаную да револьвер-маузер - и к двери, да вспомнил свое задание, кричит с порога: «Сказывай, чертовка, где старец укрывается!» Она ему и сказала, как обещано было.

А укрывался старец вместе с Алешей, как вы знаете, в сапожной каморке. Вот чекист врывается в ту каморку, а Алеша ему вход к старцу загородил. Чекист за револьвер, кричит: «Прочь с дороги, не то застрелю!» Алеша не пускает. Чекист уж стрелять готов, как слышит голос старца: «Пусти его, Алеша, да свершится воля Божья». Алеша старцевых слов ослушаться не мог. Врывается чекист в старцеву комнатку-келейку... Ох нет, братцы, заболтался я с вами, в другой раз как-нибудь доскажу... Нет уж... водочки?.. да разве что... Ну ладно, с ней живем, с ней и помрем. А пока - будем живы, ваше здоровье!

Так вот. Врывается ловкий чекист к старцу с револьвером и кричит: «Давай книгу...», хотел добавить «старый хрен», да осекся. Видит - встает ему навстречу старец как лунь белый, с бородой как у святителя, в схиму черную одетый с черепами и крестами, как с иконы сшедший. «Зачем тебе книга, человече?» - спрашивает. Чекист малость оправился, говорит так сурово: «Приказано вас арестовать, а книгу изъять». - «Ну что ж, - отвечает старец, - я готов, а книгу, какую вам надо, возьмите». - «Мне Черную книгу надо». - «Они у меня все черные от ветхости». Видит чекист - лежит большая книга в черном кожаном переплете. Он ее забрал, а сам думает: книга у меня, а на кой хрен мне старец сдался, как его в такой одежде через город поведешь? Надо бы конвой вызвать, да ладно, главное дело - книга у меня и вся власть у меня, а уж со старцем потом, куда он, такой дряхлый, денется? «Ладно, - говорит, - вы арестованы, сидите и ждите, пока за вами придут, а если за порог выйдете, сейчас застрелю!»

Так он им пригрозил, а сам - бегом в укромный уголок, залез на Сухареву башню, устроился в удобном месте и начал книгу листать. Думал он, вишь, что теперь, как книга у него, так и вся власть у него, и могущество, и сейчас он станет наиглавнейшим начальником и тогда уж со всеми посчитается. Раскрыл книгу, попробовал читать - буквы вроде похожие и слова тоже, а смысл неясен. Стал разбирать подробнее и прочел - «Господи, помилуй!»

Тут он сообразил, что не та это книга, не Черная, бежит с нею к старцу и прямо дрожит от ярости. «Обманываешь, контра? Я тебе про какую книгу говорил, а ты мне что подсунул?» И книгу ту кинул. Алеша ее бережно поднял. «А чем же эта книга плоха?» - старец спрашивает и смотрит весело, улыбается даже. «Ты мне не прикидывайся, сам знаешь, какая мне книга нужна». - «Какая же?» - «Черная книга, которую ты скрываешь!» Тут старцу совсем весело стало. «Что же это за книга такая?» - спрашивает. «Сам, небось, знаешь. Книга, которая власть дает над мирами». Старец смеется тоненько. «А чем же, - говорит, - плоха та книга, которую вы взяли?» - «Ты брось крутить, старик! - чекист-то кричит. - Не понимаю я, что ли? В этой книге вредная поповская агитация!» - «Божья эта книга, - говорит старец, - и слово Божье имеет наивысшую власть над миром. Слову Божьему мир покоряется». - «Ты мне здесь агитации не разводи! - это чекист-то, - а давай мне Черную книгу!» - «У меня книги только светлые, Божьи книги, а вы требуете книгу Люциферову, - тут старец положил на себя крестное знамение, - такой книги не может быть у смиренного схимника. Не здесь вам ее искать следует». - «Отойди в сторону, - чекист говорит, - я сам посмотрю». Обшарил всю келейку - ничего не нашел, да и что могло у святого старца быть? «Может, - спрашивает чекист, - ты эту книгу где прячешь? Смотри, лучше правду говори!» - «Нигде я ничего не прячу, а живу вот здесь, у добрых людей, из милости». - «Ладно, - говорит чекист, - в Чеке разберемся, там ты запоешь по-другому, там у нас все сознаю́тся. Пошли, - говорит, - контра!»

Повел их всё же со злости, не подумал как следует, решил, мол, ничего, доведу их до Сухаревки, там милиция есть, извозчики, посажу их на пролетку и доставлю куда следует. Только он их в переулочек вывел, увидала какая-то бабка да как закричит: «Батюшка Иринарх! Батюшку Иринарха ведут!» И как-то сразу весь переулок наполнился разным людом. Чекист кричит: «Граждане, разойдитесь! Стрелять буду!» - а сам робеет. А толпа всё прибывает. Бабки, тетки голосят, рыдают: «Батюшка ты наш, голубчик!» - и все под ноги лезут, норовят старцу край схимы поцеловать. Такая теснота сделалась, что непонятно, кто кого ведет, напирает толпа со всех сторон, все бока чекисту обмяли, уж он кричит, стрелять всё грозит, а куда стрелять? Такое тут идет, куча-мала! Вывалилась толпа из переулка на Сухаревку, все кричат: «Иринарх! Иринарх!» Торговлю бросили, бегут на святого человека взглянуть. Затор полный: трамваи, автомобили, извозчики - все встали, толпа бурлит, Ходынка настоящая. Жулики тоже время не теряют, все карманы обшарили. Ловок был чекист, а тут просчитался. Как ни ловчил он, толпа его от старца враз оттерла, бросился он, да зацепился за что-то, упал, и по нему сотня ног погуляла. Вскочил озверелый, хвать за револьвер - нету револьвера! Сперли в толкучке. Он орет, голосит, на помощь зовет - никто в шуме не слышит. Пока толпа разошлась, старец с юношей исчезли. Чекист туда-сюда бегает, всех спрашивает - никто не знает. Видели их в последний раз у Сухаревой башни, а дальше след пропал. Уж он всю башню обрыскал - нету! Как на глаза начальству явишься - приказа не выполнил, старца упустил, книгу не нашел да вдобавок казенный револьвер сперли! Ходил, ходил он возле башни, ошалелый, до самого позднего часа, а в темноте нашел веревку, выбрал крюк под аркой - прощай, говорит, моя забубённая головушка! - и удавился самым ловким образом.

Ясное дело, сказки всё это, пересмешина, никакой такой давки у Сухаревой башни не было, у нас на Сухаревке смятение бывает разве когда жулика ловят, а так ничего особенного, и на башне никто не давился, придумано всё это, но уж легенда-то больно соблазнительна, а? Она, мол, Сухарева башня, чудесная, вот что возле нее бывает... А где старец с юношей обретаются - доподлинно нам неведомо. Одни говорят - в Москве они, другие передают, будто ночью остановилась возле сапожной каморки крытая цыганская фура и в ней увезли старца верные люди. Цыгане за золото кого хошь увезут. Куда увезли - может, в сырые леса карельские, может, в непрохожие дебри сибирские... Что люди говорят, то вам передаю, а сам ничего не знаю. Одно мне ведомо: есть такой святой старец, и есть его чужой сын, и ненавидит он старца лютой злостью, и будет ненавидеть до скончания века.

А вы уши развесили, сказки слушаете? И то сказать, может, оно всё - сказка, и жизнь наша сказка, смерть развязка, гроб коляска, и ехать не тряско. Задумаешься иной раз, и диво: чего это человек сочиняет, всё придумывает, да такое, что самому боязно. Нет чтобы жить спокойно. Всё бы просто - живи и живи себе, а нет - всё чудесного хочется. И чего ради, объясните вы мне, граждане мои, друзья веселые? Не знаете? Вот и я не знаю. Живем всяко, язык свой чешем, а умрем - меньше врем. Вот и я - человек наималейший, муравью подобный, а всякую всячину вестовать горазд, московский, одним словом, человек, говорливый, книжный, старинный, как город наш. Опять заболтался с вами, а давал себе зарок, знаю, до беды недалеко, но, опять же, подумайте, если не я, то кто вам всё, что слышали, складно расскажет, не Сухарева же башня? С тем и прощайте. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ пятый ПРО МОСКОВСКОГО БЕСА

Всё-то вы мне верили, друзья веселые, граждане московские, а ныне такое совру, что и не поверите. Про московского беса. (А почему бесу не быть в нашем повествовании? Святой у нас есть, и бес должен быть.) Что за бес - узна́ете, а пока - про всё бесовское воинство и духа зла.

Вот вы-то, милостивые граждане, почтенные товарищи, в чертей, небось, не верите и еще смеетесь надо мной, стариком. А меж тем мы, люди московские, с чертями давно переведываемся, и есть у нас средь них знакомых множество. Потому что осаждает нас со всех сторон сила неисчислимая, имя же ей - легион. Бесы-то, они в нас сидят и нами руководят. Во всех помыслах и хотениях нас бес одолевает. Множество их, бесов. Есть бес умственный, сиречь мечтательности, есть бес гордыни, сиречь славолюбия, есть бес стяжания, сиречь сребролюбия, а самый злой бес и самый коварный, из всего воинства наистрашнейший - бес блудный, сиречь сластолюбия. В западном мире целая наука разработана, демонологией рекомая, всем бесам там имена дадены, ну а мы, русские, без наук бесов определяем, на глазок. И скажу я вам, граждане хорошие, что не токмо с сим воинством брань не ведем, но сами себя добровольно отдаем в полон и всю свою многогрешную жизнь в бесовском море купаемся.

Скажете вы мне: что ж, мол, как это так нас бесы одолевают, когда мы их не зрим?

Отвечу: тем-то и силен князь мира сего, что имеет облик незримый, а власть наивысшую, столь великую, что не токмо мы, грешные, но и наисвятейшие угодники не могли от его происков уберечься.

А Бог-то на что смотрит, спро́сите?

Отвечу: так наш несовершенный мир устроен; рядом с Богом соприсутствует дух зла, диавол, и наречено ему, искусителю, быть врагом рода человеческого и враждовать за сердце человеческое, но победа всегда за Богом. Заметьте это себе, товарищи-сударики: за сердце человеческое идет борьба! Вот он чего, диавол-то, хочет - он тебя и властью, и умом наделит, только полюби ты его! Мало того, чтоб род человеческий ему поклонился (и так уж клонимся!), нет, надо, чтоб его возлюбили. И вот не выходит у него с этим ничего! Чует человек, что есть Бог и есть Любовь совершенная, а что диавол и бесы искушения, в сколь ни соблазнительных обличиях являются, а внутри мерзки. Но силен князь мира сего, и знаем мы от Иоанна Апостола, что будут времена последние, когда придут лжепророки и явится антихрист, и возлюбят люди его, и ему отдадут свое сердце, и тут-то, братцы, видя такое неустройство, вмешается Сам Господь Бог, и наступит Страшный Суд, и каждому будет воздано по делам его, и преобразится весь наш несовершенный мир, и станут новая земля и новое небо.

Но заболтался я совсем и в сторону ушел. Стал говорить про беса зримого и незримого, а дошел до антихриста, тьфу на него! прости меня, Господи! Бес он, братцы мои, незрим и формы собственной не имеет, а имеет одну злобную сущность. Самого беса, как духа зла, никто не видал, но его воплощения видели многие, да и мы сами не раз видели, только что бес это - не подозревали. Известно ведь, как бесы святого Антония обольщали - голыми бабами прикидывались. Да что Антония - самого Господа Христа в пустыне диавол искушал! А в старину видеть беса в образе хвостатого черта с рогами удавалось многим - форма у него такая была. Понятно, тогда вера была крепче, и чуял человек греховные сети обольстителя. Не то что видели, а иные беседовали с бесами и бранью переведывались.

Знаем мы про Иоанна, архиепископа Новгородского, иже победи беса и летай на нем в Иерусалим. Писатель наш великий Гоголь Николай Васильевич, которому памятник на бульваре поставлен, любил про беса вспомнить. Другой сочинитель наш знаменитый Достоевский Федор Михайлович преудивительный роман о бесах написал, разговор с чертом сумел изобразить. Философ наш любимый Соловьев Владимир Сергеевич многократно в жизни чертей лицезрел и даже соизволил им стишки посвятить, про антихриста предрек глубины таинственные. Потому как от глубины внутреннего взора всё зависит. Видеть беса дано немногим, а испытывать его искушения - всем.

И вот какое дело, братцы-товарищи разлюбезные, велико бесовское воинство, и есть в нем бес особенный, назову его московским бесом. Летописные предания о нем скудны, но частенько он появляется в разных исторических моментах. То в царя Грозного вселится, кровь невинную льет (Филипп-то, наш святитель московский, разглядел того беса и заклял его, да Малюта Скуратов, бесов выкормыш, удавил страдальца), то Гришку Отрепьева подобьет на дерзостное самозванство, и было от этого беса московским людям вечное неустройство.

Ведь вот какой наш город Москва: так посмотришь - вроде город как город, а этак приглядишься - словно бес в ней бесится. И странно помыслить, ребятушки, развелось ноне по всей Москве этих бесов и бесиков превеликое множество. Так они и мельтешат в глазах, так и мельтешат.

Иду третьего дни мимо одного учреждения, которое и назвать-то страшно, гляжу - выходит сам этот ихний главный трепач, в пенсне, с бородкой клинушком, и к машине. Открывает дверцу и говорит кому-то незримому: «Садитесь, пожалуйста!», - и вроде бы кто-то туда - шмыг! Потом сам садится, а дверца чудом на весу держится, и кто-то второй незримый за ним следом - шмыг! - и хлопнула дверца, покатил он в свой Совнарком, а с ним два обязательных беса. Вишь, я давно слышал, что при нем два беса состоят, да непостижимы они, потому как те два беса не наши и против них православная молитва не помогает.

Ну да что, братцы, всё бесы да бесы, надоели они мне, пойду-ка я лучше от греха, а то такое соврешь, что и сам не рад будешь; про беса-то московского не зря поминаю - велико его воинство и промеж нас трется, да и средь вас, друзья веселые, не все лица мне знакомы... Разве что водочки для храбрости и куража... ох, хороша, зараза! крепка, как воинство бесовское... ну, да мы его одолеем... Ваше здоровье, мои любезные!

Да... о чем бысть речь шла? О московском бесе? Так вот. Садится тот большущий начальник в автомобиль и едет с двумя бесами в свое главное учреждение на заседание, а на том заседании решаться предстоит, кому наиглавнейшему быть. Едет и радуется: два беса с ним, всегда помогут, и бесы веселятся, его морду своими мохнатыми лапками гладят: «Не сомневайся, - говорят бесы, - быть тебе наиглавнейшим».

Но московский наш бес тоже не дремлет и измышляет, как бы напакостить поосновательнее. «Гришку, - думает, - сейчас бы, эх, и устроил бы я суматоху!» Стал присматриваться к большим людям, соображать: и этот хорош, и этот неплох, ко всем в душу слазил и нашел-таки одного, самого среди них замухрышистого - плюгавый, рябой да косорукий, - но злобы и гордыни в нем, что у царя Навуходоносора; хоть собой неказист, да усом пушист и вдобавок инородец. Возликовал московский бес, шмыг в трубу и, минуя всех охранников-чекистов, прямо к этому человеку явился. «Знаю, - говорит, - твои тайные помыслы и целиком их одобряю. Едет сейчас в автомобиле твой супротивник, а с ним два ненашенских беса, ну да я черт русский, их живо обману. Времени у нас нисколько, давай сразу уговариваться. Ты мне, как водится, душу, а сам проси что хочешь». - «Власти хочу, страшной и грозной, больше, чем у царя Иоанна было. Быть мне на Руси набольшим!» - «Будешь. Есть такая Черная книга в Сухаревой башне, твои чекисты не могли ее добыть, я добуду, и будет власть твоя отныне и долго». - «А сколь долго?» - спрашивает. «Жить ты будешь семьдесят лет и три года. Потом умрешь смертью непостыдной. Оплакивать тебя будут три года, а потом - извини...» - «Ну, - говорит, - мне и этого много-предостаточно». - «Давай договор заключать. Кровью расписываться некогда, а ты унизься до последнего скотства и дело с концом». Тому делать нечего, видит - черт не шутит, а автомобиль с его супротивником и двумя его бесами к самому крыльцу подкатил. Взял и приложился. А черт ему... прямо в нос, и наполнил всю его утробу бесовским смрадом. Был он замухрышистый и человек никудышный, а тут преобразился от духа бесовского, смрадного: неистовым огнем взгляд вспыхнул, осанка царственная проступила и твердость характера окрепла. Встал он с колен, вытер усы и смело пошел навстречу своему супротивнику.

А московский бес видит двух чертей супротивника и говорит им: «Здравствуйте, господа добрые! Как поживать изволите?» - «Да плохи дела, совсем плохи...» - «Давненько не видались, поговорить бы надо». - «Ах, мы спешим, в другой раз с удовольствием...» - черти-то рассыпаются. «Эх вы, - наш бес говорит, - знаю, с чем пришли, да и я не прост. Давай силой мериться. Чья возьмет, того и победа». - «Ладно, - говорят, - только чтоб не больно было». - «Совсем не больно, - отвечает московский. - Будем хвосты мерить: чей хвост длиннее, тот и выиграл. Сначала вы промеж себя смерьтесь, а потом, чей хвост длиннее, со мной будет состязаться. Вынайте хвосты, а я рассужу». На это черти согласились, вынули хвосты, а бес московский - не будь дурак - взял и связал их хвосты троекратным узлом, плюнул на узел с заклинанием и срослись хвосты, как у крыс.

Завопили черти: «Обманул ты нас! Отпусти, что угодно сделаем!» - «Нет, - говорит, - теперь шабаш!» Мухой обернулся, в комнату сквозь замочную скважину влетел, к своему другу сел на ухо и всему его научил, что говорить. А два-то оставшихся беса вот хвосты распутывают, дергают в разные стороны, кричат как поросята резаные, друг дружку колотят, а ничего сделать не могут; потом додумались, сели под трамвай, он им вмиг хвосты оттяпал, света белого черти невзвидели и понеслись в свою преисподнюю, там свои культяпки в кипящую серу опустили, сидят, лечатся. А их покровитель вышел с заседания невеселый - разгромил его недруг с помощью московского беса. Но еще не сдается и думает: «Ничего, вот у моих бесов культяпки заживут, тогда посмотрим, кто кого!» Но и московский наш бес тоже не дремлет...

Вот спасибо тебе, догадливый, а то совсем в горле пересохло... Расскажу, расскажу еще про беса, мне самому его проделки интересны, уж больно ловок, проклятый! Да... не дремлет наш враг, московский бес - очень ему Черная книга нужна, чтоб своему другу власть над миром предоставить. Знает он, где она в Сухаревой башне лежит, да взять своими погаными лапами не может - заклята книга, и может взять ее только великий праведник. Вот и отправился попервоначалу московский бес к старцу Иринарху.

Понятно, к святому старцу просто так черт явиться не может, но он-то хитер! Взял и скинулся православным попом, без креста только. Под камилавкой рогов не видно, а хвост рясой скрыт, а чтоб меньше серой пахло, вылил на себя целый пузырек духов Коти. И вот такой раздушенный, красивый, чернобровый - все бабы, на него глядя, млели, пока шел по улице, а старушки под благословение подходили, а он им фигу совал - и заявился бес к старцу Иринарху.

«Радуйся, говорит, честно́й старец!» - «И ты, честно́й иерей!» - старец отвечает. Возликовал бес, что его за честно́го попа приняли, садится на указанное место, заводит сладкоречивый разговор. «Как же это так, - говорит, - благочестивый старец, что живете вы в затворе, и сколь прискорбно, мол, что такой светильник веры скрыт от чающих живой воды учительского слова».

«Ошибаетесь, - отвечает старец и всё гостя разглядывает, - я - великий грешник и не способен нести утешение». А черт разливается соловьем, говорит по-ученому, нипочем не угадаешь, кто такой. «Да, - говорит, - тяжелые времена переживает русская Церковь, мало в ней осталось праведников и подвижников. Одни на Соловках, другие продались большевикам. Вы один, отче, достойны быть пастырем русской Церкви».

«Странно сие слышать, - говорит старец. - Да кто вы такой?» - «Я, - отвечает бес, - из церковного управления. Высокие иерархи рассудили, что после кончины святейшего Тихона нет в русской Церкви более достойного избранника в патриархи всея Руси, чем вы, отче».

Улыбнулся старец и стал читать из Евангелия: «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне...» - «Не надо, - вдруг бес как запищит, - знаю...» А старец продолжал: «Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана; ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». Тут бес, видя, что разоблачен, окончательно сник.

Алеша тем временем в комнатку вошел и видит - корчится в углу кто-то невыразимо мерзкий. Сотворил Алеша крестное знамение, и в келейке серой запахло. «Не гоните, - бес-то кричит, - помилосердствуйте, святые люди! Давайте сговоримся! Быть тебе, старец, патриархом, быть тебе, Алеша, у сердца его в любви и чести. И немногого прошу - со мной пойти и взять в Сухаревой башне Черную книгу. Пусть хоть Алеша со мной сходит, я и место знаю, и идти рядом». - «На что тебе сия книга, бес?» - «В ней вся тайна власти над миром». - «Или мало власти вашему бесовскому воинству?» - «Мало, мало, честной старец! Чем больше власти, тем больше ее хочется». - «И мало тебе власти над миром сим, и ты хочешь купить власть над святой Церковью, Телом Христовым?» - «Книгу мне надо, старче, всего лишь книгу. Оченно она мне нужна, а взять не могу - заклятье на ней такое дурачье, зарок такой - только праведный человек может ее взять. А кроме тебя кто ж праведнее? - все в миру жили, а ты вне мира, оттого и чист, тебе и книгу взять». - «И смел ты подумать, бес, что монаха славой мира сего прельстишь?»

«Ах, - отвечает бес, - я о вас очень высокого мнения. Но подумайте, святые люди, так ли уж вам бес бесполезен? Вспомните-ка, кто на бесе в Иерусалим летал? Видите, как-никак, и бес пользу принес и святому делу послужил. Ну а что ныне никто из ваших с нами дела не имеет, в это тоже не поверю. Иерархи ваши, сколько из них нам душу продали? Иные-то в простоте думают, что Богу служат, а на самом деле - нам! Так что ты, старче, не артачься! Не скрою от тебя: книгу эту отдам самому главному, а он тебя сделает патриархом. А патриархом быть - что царем! Куда там - еще выше! Так-то славно: на Троицу пройдешь из храма Сергия, под руки келейниками ведомый, в зеленой ризе, под ноги тебе алый ковер расстилают, цветами путь осыпают - куда лучше! Все тебе кланяются, всех ты благословляешь и для ближних можешь сделать доброе дело. Ведь куда лучше, если патриархом будет достойный человек, чем недостойный? Нужен ты, старче, русской Церкви, не то совсем подпадет она безбожной власти!»

«Древлен ты, бес, а так-то глуп!» - смеется старец. Бес нисколько не думает обижаться, переходит на Алешу:

«Может быть, ты, Алешенька, согласишься? Меня твой старец дураком засчитал, я не обижаюсь, привык, что меня, беса, все шпыняют, а без меня тоже обойтись не могут. Очень я тебя люблю, Алешенька! Жалко мне тебя прямо до слез: надел ты монашескую рясу, принял духовный постриг, по-настоящему-то никто тебя в монахи не стриг, сам себя наказал, жизни лишил и всех ее радостей, да еще девицу на бесплотный путь совратил. Знаю, Богу хочешь послужить, да разве Богу нужно умерщвление плоти? Легче Ему, сидящему на престоле, от этого? Бесплодна жертва-то. А всё потому, юноша, что книг-то ты новых не читал, сидел взаперти. Плоть-то, она святая! - вот как нынешние богословы толкуют. А ты хочешь быть человеком лунного света? Вздор полнейший! И еще бы в монастыре жил при строгом уставе, а то сам себя изводишь. Брось ты это, парень! Хочешь, сладко жить будешь? женщин плотски любить - а уж лучше этой отравы ничего нет! - семья твоя будет счастлива и умножен твой род. Хочешь, можешь по научной части пойти, в ученые или инженера выйти? А коль бесплотная жизнь интересует, то не так, чтоб задаром, могу и по церковной части помочь преуспеть: епископом будешь, потом митрополитом, на склоне дней - святейшим! Мало? Не отвечаешь? Но я в твоих мыслях читаю: полноты Бога тебе надо. Ах, миленький, - бес-то смеется, - недостижима она, эта-то полнота. Да еще разобраться следует, есть ли Он, Бог-то!»

Алеша, изумленный бесовой наглостью, хотел было прогнать его, но старец удержал юношу, шепнул: «Пусть его, и не такие вещи в миру услышишь. Укрепляйся сердцем». А бес вот заливается: «Если принять, что душа ваша проходит через плотяную форму, то почему б это формой той не воспользоваться? Душа-то свое личное теряет - форма-то в земле остается. Да и неувязочка у вас в христианстве, замечу: если душа вечна, то должна она и прежде рождения существовать и, пройдя плоть, к первооснове вернуться - предрождение где? У индийских мудрецов куда складнее. Во как! Я мимоходом такие важные истины кидаю! Я уж бессмертия души не отвергаю, лучше меня это сделали. Да и вас, полагаю, бессмертье души не очень-то занимает, вам бы здесь прожить праведно. Верно я вас понял?»

Не получив ответа, бес решил, что смутил святых людей, и совсем рассыпался мелким бисером: «Ах, до чего ж я вашего брата, святых, люблю!» Бес даже подпрыгнул от удовольствия. «Черт побери меня, черта, - ведь настоящие люди! Приятно поговорить. Ведь если рассудить, то мы с вами очень похожи. Только вы со знаком плюс, а я - с минусом знаком. Да и что бы вы без меня делали-то, вы, чистые, без нечистого? С кем бы боролись, как бы спасались? Перед кем бы отличались? Нужен я, очень вам нужен. Посудите сами, святые люди, если я бес, то, стало быть, существую в силу Божьего произволения? Миру-то дьявол нужен, как и Бог. А? Логика-то, логика какова? Признайтесь, друзья мои, неотразима! Святым нужен бес! Красиво! Люблю этакие антиномии. Канта очень почитаю. "Чистый разум" в свое время собственнолапно конспектировал. Нужен я вам, нужен, святые угоднички. Вы меня умаляете, меня побеждаете, а сами возвышаетесь. "Мы немощны, а вы крепки, вы в славе, а мы в бесчестии..." - как это там у вас? Ну почему бы нам не заключить с вами, святыми, мир или перемирие временное, сесть вместе за один стол, попировать, ведь мы столько друг дружке хорошего сделали! Поверьте, черт умеет бывать великодушным. Да, да! Люблю я вас обоих, и тебя, старец, и тебя, Алеша! Ведь последние вы угодники московские, пос-лед-ние! Я - бес московский, вы - святые московские. И душа у меня тоже широкая, русская. Долой национальные различия! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Иринарх с Алешей продолжали сдержанно наблюдать за проделками беса. А он заливается: «Склонность имею к философскому анализу. Недавно с одним богословом западным беседовал, презабавные вещи он утверждал: Бог, говорит, умер!»

Тут наш бес уселся на табурете поудобнее, ногу на ногу закинул и полез в карман за папиросами-гво́здиками, но понял, что не получится его наглость, и тон сменил: «Так и сказал богослов этот: "Распятие, - говорит, - было, а Воскресения - никакого". А ведь прав он! Опять же если историю взять. Всегда так было: боги рождались и умирали. У египтян были боги с песьими головами, у греков да римлян разные соблазнительные Венусы, а боги их были бражники и блудники. У каждого народа свой бог, с которым и живет он в истории. Придет пора, народ исчезает, а с ним и боги его. Как культура кончается, она переходит в цивилизацию, а свершив круг свой, вянет цветку подобно. Премудрый философ, западный кумир Освальд Шпенглер в своей книге "Унтерганг дес абендландес" (так и сказал по-немецки, враг!) прехитро о сем толкует. Крышка, - говорит, - скоро западному миру, а с ним - и вере его. О фаустовской душе толкует. А уж Фауста мы знаем, давно его душу купили!»

Оглядел московский бес победно старца с юношей и продолжал без передышки: «Нет, вы посмотрите, бес-то ваш какой начитанный! Я от времени не отстаю, нет. Я все по науке. Потому и в Бога не верю. В двадцатом-то веке в Бога верить - от времени отстать! А я - черт передовой! В последнее время диалектическим материалистом стал. Карлу-Марлу - назубок. "Религия есть опиум для народа и вздох угнетенной твари". Очень это мне по душе. Истины такие приятные. Всё в мире изменчиво. Материя первична, дух вторичен. Бытие определяет сознание. Количество переходит в качество. Насилие есть повивальная бабка истории. Бога нет, а дьявол есть. Всё очень просто. И звучит убедительно, а главное, научно. Хотите спорить? Я готов. Не хотите, значит, презираете? Снизойти до меня зазорно?.. Так-так... О чем бысть мы говорили? О Боге? А стоит ли о Нем говорить, коли нету Его? Фикция всё. Дым. Мираж. Жизнь человеческая - единственная реальность, неповторимый раз она дается, и больше ничего не будет - ни того света, ни Страшного Суда. Всё это ваши попы попридумали, чтоб народ запугивать. Жилось людям плохо, наук они не знали, вот и придумали Бога, и, замечу, прескверно придумали. Зато теперь человек стал всемогущим, о смерти не думает, без Бога живет - славно! Живет-то живет, а зло остается, а искушения остаются, значит, и дьявол остается! Боги-то проходят, один дьявол вечен. Боги-то у разных народов были разные, а дьяволы все одинаковые. Иные-то только дьяволам и поклонялись, знают нашу силу! А я, - нечистый вздохнул, - всего-то бес московский и уж явно не вечен. Как Москва сгинет, и я сгину».

«Нет, - не выдержал Алеша, - устоит Москва, а ты сгинешь! Уходи, бес богохульный!» - «А вот и не уйду! А вот над вами еще поиздеваюсь. Теперь моё время пришло, я - над всем господин, все мне кланяются. Черт с вами, без книги обойдусь, но я вам это так не оставлю: и тебе, несчастный девственник, и тебе, старый хрен. Жалко мне тебя, Алешенька, ну прямо до слез, - стал издеваться бес, - потому что ни за копейку твоя молодость пропадает и девственность твоя никакому черту, вроде меня, и под хвост не нужна».

Но святые люди никак не поддались на бесову провокацию, еще больше бес озлобился и свою подлинную сущность выявил. «Нет, вы послушайте только, - издевается, - "от сих кротких и жаждущих уединенной молитвы выйдет, быть может, еще раз спасение земли русской". Ничего-с от вас не выйдет, я вам точно говорю. Обреченные вы люди, самоубивцы несчастные! Не задевают вас мои поносные речи? Ишь, какие терпеливые! А может, вам все равно, и за веру заступаться не хотите? Да и чего за нее заступаться? Христианство ваше - сказка дурачья. Глупость в ней с самого начала. Библию написали евреи, а вы их вере враги. Рождение возьмем, Рождество по-вашему, Спасителя вашего - сколько таких-то мифов было еще художественнее, а ваш совсем не оригинален. Во-первых, научно доказано, что никакого Христа не было, а если и был, то так, задрипанный пророчек, которого распяли по ошибке...»

«Богохульствуешь, червь?» - строго сказал Алеша. «У-у! Ненавижу Христа и вас, христосиков!» - зашипел бес.

Старец встал и, сотворив на врага крестное знамение, возвысив голос, прочел страшное заклятие: «Заклинаю тебя именем Бога Живаго, Господа моего Иисуса Христа, сгинь и рассыпься в прах!»

И исчез враг, словно его и не было, только запах серный остался.

Вот он, бес, каков: и умный, и начитанный, и где только всего набрался, лукавый, и спорщик великий, и говорун, потому что - бес-то он московский, наш, нашенский, и кто на кого похож: он на нас или мы на него, поди разберись! Сами думайте, а мне пора. Устал язык чесать. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ шестой ПРО ОЧКАСТОГО ПРОФЕССОРА-ЧУДАКА И ПЕТЬКУ-КОМСОМОЛИСТА, НЕСМЫШЛЁНЫША

Вот, государи мои, граждане московские, товарищи милостивые, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Ищут Черную книгу, а найти не могут. Всем-то она вдруг понадобилась, а сколько лет лежала зря и без интересу. Ишь, говорят, и за границей буржуи про книгу прослышали и тоже на нее покушаются. Да не взять ее никому, потому как известно - заклятие на нее наложено и взять ее может только человек праведный. А бес в это дело крепко встрял и меж людей всяких мельтешит. Сколько уж он душ погубил, а всё ему мало. Очень ему, бесу, надо эту книгу получить, а уж как ее получит - сразу царство тысячелетнее антихристово, но потом-то всё же правда победит окончательно и во веки веков. Таково ведь предписание Божье, но бес-то, он иначе думает: мне бы книгу только, а там посмотрим, может, я и самого Бога обману! Известно, таит нечистая рать злобный умысел и от своего не отступится до окончания времен.

Так и бес наш московский, от своего не отступается. Нашел он людей праведных, Иринарха да Алешу, а вот не смог с ними тягаться. Потому как неземной чистоты люди. Но бес-то хитер, ох и ловок! «Что ж, - думает, - не только меж святыми праведники, есть они и средь мирян грешных». Стал искать, по чужим душам шарить, и нашел таких двух: очкастого профессора, чудака, и молодого комсомолиста Петьку, несмышленыша.

Одевает бес гороховое пальто, шляпу-котелок, брюки у него дудочкой, щиблеты узкие, трость с набалдашником - этакий нэпман с Ильинки, и является к профессору на квартиру коммунальную. А на той квартире коммунальной, как по нынешним временам положено, дым стоит коромыслом: котлеты шипят, самовары кипят, керосинки чадят, примуса гудят, соседки, натурально, бранятся, ребенки малые пищат. Черт звонит, ему отворяют нескоро да еще ругают: «Кого там черт принес?» - «Да я самый черт и есть!» Смеется соседка: «Вот если бы вы за мной поухаживали!» - «А это мы, черти, завсегда горазды, и мы с вами не раз еще свидимся. А пока скажите, где профессор ваш проживает?» - «Этот хрен-то старый? За кухней в каморке». Бес идет, в нос ему шибает щами кислыми да котлетами подгорелыми, так что даже ему, адскому жителю, невтерпеж.

А профессор сидит в своей каморке за кухней и радуется. Раньше-то вся квартира его была, а теперь он в бывшей кладовке обитает, книг у него до потолка, на книгах спит, книгами укрывается, про еду и сон забывает, а чем живет - неведомо.

Вот бес его и спрашивает: «Как поживать изволите, дорогой профессор?» - «Прекрасно, прекрасно, вот читаю книгу - изумительно, превосходно...» - «Вы, - бес спрашивает, - небось, филолог?» - «Да, да, филолог». - «Я так и думал. А про Черную книгу слыхали?» - «О, конечно!» - «А хотите ее получить?» Профессор аж затрясся весь: «Неужели, неужели! Где она? Это будет великое открытие для науки!» - «Пока книги со мной нет, но я знаю, где она». - «Ах, как чудесно! Уникальнейший памятник средневековья! Это будет находка почище "Слова о полку", как вы полагаете?» - «Совершенно с вами согласен», - отвечает бес. «И это рукопись подлинная или список позднейший?» - «Самая разнатуральная рукопись». - «Не знаете ли, какого века?» - «Начала семнадцатого». - «Чудесно, чудесно! - суетится профессор. - Памятник живого народного языка. Я эту рукопись опубликую, а сам напишу вводную статью под названием "Памятник русского чернокнижия". Да, это будет подлинный переворот в науке!.. Только как же нам эту рукопись достать? Что она будет стоить?»

«Ровным счетом ничего, - отвечает бес, - а вернее - пустяки считанные. Денег-то у вас, небось, того-с, не густо?» - «Да, да, денег у меня, знаете, что-то того...» - «Вот видите. Но ничего, уж больно я ученых людей люблю, очень они мне, если хотите, близки, и все как есть на нас работают. Так что для вас готов на любые одолжения». - «Вы так любезны. Я обязательно упомяну ваше имя в предисловии». - «Лучшего и желать нельзя, - соглашается бес и все улыбается. - Так уж вы мне только расписочку напишите». - «Извольте, охотно, на какую сумму?» - «На душу». - «Не понимаю вас, извините...» - «А чего тут понимать? Про доктора Фауста, небось, читали и знать должны, чего эти черные книги стоят». - «Вы шу́тите, наверное...» - «Нисколько. Если к Фаусту мог прийти Мефистофель, чего ж это я не могу прийти к вам?» - «Но нереально это!» - «А на что вам реальность? Кабы вы в реальности хоть чуточку смыслили, не сидели бы в этом, простите, нужнике, и денег бы у вас куры не клевали. Потому-то я к вам и пришел, что сами вы нереальный и всё, что окружает вас, прах весь этот, тоже нереальное». - «Но позвольте...» - «А чего тут спорить? Надо ли? Нам с вами не о философских материях речь вести, а о Черной книге. Хотите эту книгу получить, напишите расписочку - и дело с концом». - «Ах, - говорит профессор, - никак не могу поверить, что вы существуете! Вы хоть визитную карточку покажите». - «Это можно», - бес-то отвечает и предъявляет профессору рога и копыта. «М-м-да... - говорит профессор, - действительно...» И в задумчивости даже чертово копыто потрогал. Черт рассердился, пнул его под зад, говорит: «Кончай канитель, подписывай, и дело с концом!» - «Вам надо кровь, руку резать? А я боли боюсь». - «Ничего подобного не потребуется. Это уже устарело и не применяется. Есть у нас адская самопишущая ручка, вот ею и подмахните». Профессор хотел было подписать, да черт вдруг спохватился: «Эх, забыл спросить, а точно ли ты праведный?» - «Не знаю». - «Ну, деньги ты любил?» - «Нет». - «Людей обманывал?» - «Нет». - «Баб любил?» - «Как вас понять?» - «Ну спал с бабами?» Профессор даже покраснел от возмущения. «Извините, - говорит, - ваши намеки... Я даже женат не был». - «Ну а так, внебрачно?» - «Как вам не стыдно, я никогда не опускался до такого скотства!» - «А хоть целовал кого?» - «Ребенком еще, кузину Верочку, она умерла дитем, и я всю жизнь был ей верен...» - «Ну-у, - говорит бес, - подписывай, большего остолопа, чем ты, мне не найти».

Ох, братцы, и в горле же пересохло! Легкое ли дело про беса складывать, ведь такое наплетешь, что без нашей московской никак не разберешься... Ну, да воскреснет Бог и расточатся врази Его...

И вот берет черт, бес московский, профессора за руку и ведет к Сухаревой башне, дает ему в руки кирку и место показывает: здесь долби. Профессор долбанул - чуть лоб себе не расшиб, другой раз долбанул - по пальцу попал, зажал руку, воет. «Нет, - говорит бес, - ничего у тебя не получится. Иди-ка ты домой и жди, пока я тебе помощника подыщу».

Пошука́л бес, порыскал и нашел такого молодого заядлого комсомолиста. Одевает бес картуз мятый, подпоясывает грязную рубашку ремешком и отправляется в ячейку, а сам напевает: «Наш паровоз, лети-лети, в коммуне остановка!» Приходит в ячейку и бодро орет: «Здоро́во, комса! Пролетарии, соединяйтесь! Я, - говорит, - до комсомолиста Петьки дельце имею». - «Ну я Петька». - «Ну, давай пять! Я потомственный рабочий Ванька Чёртов». - «Здоро́во, Иван». - «Как ты полагаешь, Петька, надо всю мировую буржуазию в бараний рог согнуть?» - «Верно толкуешь, рабочий Чёртов». - «Ради победы во всемирном масштабе жизни не пожалеешь?» - «Ничего не пожалею, рабочий Чёртов». - «Рот фронт!» - говорит черт, да как прыгнет, да как п...т - всё дымом заволокло, а как рассеялось, видит Петька, что находится он неведомо где, а рядом - кто-то мохнатый и противный несказа́нно. «Это где ж я?» - спрашивает Петька. «А на заводе у нас в котельной. Видишь, шуруют работяги, котлы разогревают». - «Да ты-то сам, Чёртов, на натурального черта похож!» - «А я черт и есть». - «Этого, - говорит Петька, - по диалектическому материализму никак не положено». - «Никто, Петька, с первого раза не верит, да это всё пустяк. Не к такому еще привыкнешь. Черт я истинный. Мастер по котлам и оборудованию в московском цехе». - «Катись ты, - говорит Петька. - Это у меня с голодухи, верно, в уме завихрение». - «Нет, Петька, это ты со мной на нашей адской фабрике на экскурсии. Вот сейчас мы с тобой в котельной, где адский огонь разводят. У нас в аду все свои в доску работяги. Это Бог там и ангелы - эксплуататоры и гады, а мы все - пролетарии. Ведь ты в Бога не веришь? И правильно. А в нас ты веришь. Кто в Бога не верит, тот в черта верит, уж точно!» - «Я в мировую революцию верю!» - говорит Петька. «Вот и я тоже! Чтоб все равные были, чтоб все пили и ели от пуза, верно? Наша это философия, Петька, чисто наша! Бог-то, Он что буржуй, говорит: "Царствие Мое не от мира сего". А мы говорим: всё наше, всё от мира сего. Главное, Петька, нам такие, как ты, нужны, которым ничего не надо, окромя этой самой мировой революции. Режь, круши, ломай, и дело с концом! А уж там другие за тобой подберут. Да ты всё одно ничего не поймешь, Петька, потому как у тебя мозги овечьи и нет души человечьей, одни у тебя условные рефлексы, а в душу ты не веришь, потому как нет ее, верно?» - «Ты, - говорит Петька, - не очень-то заговаривайся, а то как отпущу тебе красноармейским пайком!» - «Ай, молодец ты, Петька, люблю таких, дай пять!» - «А пошел ты!» - «А вот и пойду, и ты со мной...»

И вот идут они по адской фабрике, а кругом работа кипит, вкалывают работяги изо всех сил, а получки не требуют. Кто лопатой у топки орудует, кто воду перекачивает из пустого котла в порожний. Дым, пар - ничего не видно, только пламя злое гудит, сердитое такое пламя, языки его что змеи из топок выскакивают и норовят за ногу схватить. На манометрах стрелка уперлась в красную черту, того гляди котлы лопнут. «Авария ведь будет!» - Петька-то пугается. «Ничего, - успокаивает его сопутствующий бес, - авось до Второго пришествия выдержат!» А кругом лозунги висят: «Выше адское соревнование!», «Навстречу Встречному», «Да здравствует тов. Антихрист!», «Встанем на ударную вахту в честь Страшного Суда!», «От каждого по труду, каждому по грехам!». И тут же в проходной на доске объявление: «Вопрос об отпусках будет решаться в день Страшного Суда. Адком». - «Видишь, Петька, как у нас, - бес-то говорит, - у нас порядок!»

И видит Петька - идут они по довольно чистому коридору, пепельницы в углах, двери с табличками, пишущие машинки стучат, служащие собрались в кучку, курят адские папиросы, о чем-то интересном судачат, курьерши проносятся с папками и стаканами чая. Все с ними здороваются, и бес сопровождающий всем приветливо кивает: «Здравствуйте! Адпривет!»

«Видишь, Петька, - бес поясняет, - учреждение у нас тут солидное - наркомат адский, Наркомад по-нашему, по-старому департамент, а я в нем - столоначальный московский бес по-бывшему, по-нынешнему - начглавк адских проделок. А вот наша приемная».

Видят: сидит в приемной за столом секретарша-чертовка, телефоны у нее звенят, она на них, как водится, ноль внимания, а на стульях посетители томятся, и кому-то, безликому и бесплотному, секретарша сурово так говорит: «Сатана Люциферович вас принять не может, он на важном совещании». - «Как же мне быть?» - пугается душа. «Не знаю как. На вас документация не поступала. Идите в Райкомад». - «Но туда тоже документация не поступала!» - «Ничего не знаю. Ждите Второго пришествия».

«Видишь, Петька, - бес-то поясняет, - тут у нас порядок! Бывают, конечно, мелкие недоразумения, но где их нет?»

И видит Петька - идут они другим коридором, и мрачный коридор такой, двери как в тюрьме и глазки в них. «Куда-то ты меня в тюрьму привел?» - Петька пугается. «А это самая наша внутренняя тюрьма и есть. Здесь у нас Адчека, во как!» И будто стены стали стеклянные, и видно сквозь них, что там делается. Сидит следователь хвостатый, а перед ним некто бесплотный. На столе «личное дело» с надписью «начато...», «окончено...» и даты. «Сознаёшься?» - спрашивает следователь. «Не виноват, не виноват!» - кричит душа. «Знаем мы вас, все вы не виноваты. Ты уж лучше сразу сознавайся, не то хужей будет!»

И видит Петька: в другой камере мордуют черти бесплотного, а сами для веселья патефон завели, танго крутят: «Там-та-та́м, да по морда́м там-та́м!» - «Брызги шампанского» называется. Еще дальше - вроде суда. Сидят за столом трое хвостатых, против них душа. «Ну так как, признаёте себя виновным?» - «Не во всем... то есть чуть-чуть, но без злого умысла. Я раскаялся, а Бог велел прощать раскаявшихся». - «Так то - Бог, а здесь - Адчека. До Бога далеко, до черта близко. Именем адского трибунала приговариваем тебя бессрочно!»

«Вот как у нас, Петька, - это бес-то. - На каждую душу "личное дело" от рождения до смерти, а потом следователь обрабатывает и - на трибунал. Трибунал у нас суровый - всех к бессрочной, у нас иной кары нет. Раз к нам попал - значит виноват. Бывает, конечно, по недоразумению праведная душа попадет - все равно. Следователь заставит подписать такое, чего в жизни не делал. А трибунал решает. Оправданий у нас не бывает - мороки много, да и нельзя свой престиж подрывать. Так-то, Петька! Отпрыгаете вы свое положенное там, наверху, и все к нам попадете. Тут мы вас расфасовываем. Ежли партийный - шпарь на коммунистическую улицу, ежли оппозиция - в оппозиционный переулочек, а комса - на комсомольский прошпект!»

И видит Петька - пустыня желтая, бесконечная, небо черное с овчинку, стоят бараки с решетками, и всё колючей проволокой перетянуто.

«Тут у нас зона и особый лагерный пункт, - бес поясняет. - Жить будешь вечно в бараках, спать на вагонке, выходить на общие работы, а есть баланду. Раньше-то вы, грешники, в котлах кипели да сковородки лизали, а теперь мы у вас, людей, научились, как с вашим братом посуровее расправляться. Пакостники вы, людишки, ох, пакостники! Теперь у нас, Петька, не ад больше, а "Адлагон" - Адский лагерь особого назначения. Сатана у нас - начлаг, а аггелы его - помощники по разным делам. Я сам в оперативной группе работаю, опером зовусь. Охрана у нас из бывших чекистов, им эта работа привычная. Вожди ваши у нас в придурках ходят - они к физической работе непривычны, кусошничают да чужие миски вылизывают. А бог ваш бородатый, Карла-Марла, у нас в аггельский чин произведен, вселяется он в людские души, и его оттуда не каждой молитвой выведешь».

«Ох и трепло же ты! - говорит Петька. - То у вас тут фабрика, то наркомат, то Чека, то лагерь, не пойму ничего, голова трещит с голодухи». - «Ад, Петька, есть место незнаемое, формы он не имеет, меняется аки хамелеон, каким его представишь, таким он тебе и будет. Ну да тебе это сложно, тебе нужны истины простые. Бытие определяет сознание, и всё тут».

Тут дым рассеялся, смотрит Петька, опять сидит он за столом в своей ячейке под портретом Карлы-Марлы, а против него - рабочий Чёртов. «Вот что, Петька, - говорит ему Чёртов, - надо мировую революцию спасать немедленно!» - «А как?» - «А вот как. Есть такая Черная книга, вроде она вашего "Капитала" будет. Прочтешь ту книгу, овладеешь ейной мудростью и будет тебе революция сразу и в мировом масштабе. Да вишь, хотят эту книгу захватить враги, так мы должны их упредить». - «Темно изображаешь, рабочий Чёртов». - «Да не Чёртов я, а черт натуральный. Пойми, дурачок. Предлагаю я тебе добыть для дела пролетариата Черную книгу. Добудешь книгу, прочтешь ее и будет тебе революция сразу и во всемирном масштабе. Это дело, Петька, научное и самим Карлой-Марлой предсказанное». - «Брешешь ты всё». - «Вот ей-богу, не вру! Какой мне смысл? Мне самому всемирная революция нужна. Вот уж покуролесим! Мы, черти, все революционеры от начала времен, ныне, присно и во веки веков! Мы против самого Бога бунтуем! В черном теле ходим, и мне даже странно такое от тебя слышать». - «Лады, - соглашается Петька, - давай сюда свою книгу, посмотрю, что за вещь». - «Книгу еще взять надо, а пока гони, Петька, заручительство, а то тебе помогать не буду. Души мне твоей не надо, нет ее у тебя, а вот сделай подлость, Петька: продай отца родного». - «Чего ты мелешь?» - Петька злится. «Да вишь, батя твой, пока ты в пролетариях состоял, забогател совсем в своей деревне, кулаком прямо-таки стал: коровенку вторую завел, лишнюю овечек пару и мешок зерна про черный день припрятал. Оно конечно, работал твой батя от зари до зари, по́том умывался, а все ж с пролетарской точки зрения кулак он и подлый богатей. Надо, Петька, непременно донести на него властям. Вот тебе бумага, тут и подписывай». Петька мнется. «Ну, что ж ты? - черт спрашивает. - А говорил, что для мировой революции ничего не пожалеешь, а, выходит, сам кулаков поощряешь?» - «Отец ведь...» - «Что ж, что отец, а коль он против беднейшего пролетариата и трудового крестьянства? Плохой ты комсомолист, Петька! Совсем ты гнилой интеллигент. Придется тебя разобрать на ячейке». И поднимается бес, чтобы уйти. «Лады, - говорит Петька, - давай, коли для мировой революции...»

После этого ведет бес Петьку к Сухаревой башне и туда же очкастого профессора доставляет...

Ну уж в другой раз, братцы. Нет, не просите, мо́чи нет. И рюмочкой не соблазните, ничего мне не надо, наплел я столько, что одно на уме - как бы поспокойнее уйти от греха. Разве что посошок принять... ну и другой... Ну уж ладно, задержусь немного, а уж вы меня, старого дурака, не выдавайте никоим образом!

Да... А уж полночь наступила, ветер, дождь хлещет - погода адова, и на улице в ту пору никого. Бес тут такого дождя-тумана напустил, что все завесой сокрылось, а Петька давай сухаревскую стену киркой долбить. Работают они, а черт над ними зонтик держит. Долб-долб - сначала дело худо шло, а потом вроде как покачнулась стена, Петька еще как махнет - тут гром страшный вдарил, потом говорили - в сухаревский громоотвод молния врезала, земля содрогнулась, стена разверзлась, и видят они - светится в ней яминка, а в той яминке книга лежит, золотом убранная. Петька было потянул к ней руки, а его как шарахнет, чуть не убило.

«Нет, - смеется бес, - тут нужны руки почище, а ты на родного отца донес. Берите-ка, почтенный профессор!» Профессор ту книгу взял, раскрыл ее, стал читать при свете фонаря и аж дрожит от радости: «Какой язык, - восхищается, - какая меткость, какая сочность!» А бес Петьку подталкивает: «Отбери у него книгу, у контры!»

«Отдавайте книгу! - Петька говорит. - Я стену киркой рубил, а вы ее только взяли». - «Я ее только прочту, сниму копию и вам отдам». - «Сейчас отдавай!» А бес нашептывает: «Для мировой революции ведь!»

Не отдает профессор, прижал книгу к груди, совсем ополоумел от находки, да как даст стречка! Петька за ним, киркой размахивает: «Отдай, не то убью!» Профессор кричит: «Ай-ай! Убивают!» Петька как махнет киркой, по счастью, сорвалась кирка, только плашмя задела, оглоушила профессора. Тот свалился, а Петька книгу хвать и дёру! Тяжелая книга, еле несет, а уж свистит милиция, орут: «Держи! Человека убили!» А возле башни всё кто-то черненький носится, мельтешит, стали хватать - оказался дым один. Это бес их вокруг пальца обвел, а Петька тем временем убег.

Бежит прямехонько в свою рабочую трущобу, в общежитие, а чего бежит и зачем эту книгу несет - сам не понимает, чует только, что горят на нем брызги чужой крови и жгут нестерпимо. Добегает до своей трущобы и видит: сидит на порожке мужичок, в зипуне и в лаптях, убогий такой, на дожде промокший. И узнал в нем Петька своего родного отца! «Здравствуй, сынок, - говорит мужичонко, - вот и свиделись». - «Здравствуй, батя...» - говорит Петька оробело. «Чтой-то у тебя такое? Книга какая-то в золоте? Э-э, да у тебя руки в крови! Уж не убил ли кого?» - «Спасай, батя, погибаю!» - «Что ж ты, рассукин сын, наделал? Спервоначалу отца своего родного продал, разорил до нитки, а теперь чью-то невинную кровь пролил?» - «Я, - отвечает Петька, - всё для мировой революции делал!» - «Значит, для мировой революции ты своих родителей по миру пустил? Мать-то твоя, старушка, померла с горя, сестренка да братишки под окошками христарадничают, а меня, отца твоего, выслали вовсе по твоему иудиному доносу. А теперь, выходит, ты людей стал убивать да, вижу, Божьи церкви грабить? За всё предо мной ответишь! Худую траву - с поля вон! Завелся в семье ублюдок - порешу тебя собственными руками!»

Перекрестился мужик и достал из-за голенища сапожный острый нож. Только видит - кривляется возле кто-то мохнатенький и под руку подталкивает: «Ударь! Ударь!» Мужик был богомольный и врага понял, стал молитву читать: «Спаси, Господи! От греха уберег! Уходи, Иуда!» - сыну говорит и нож убрал. Тот стоит потерянный, потом как закричит: «Не надо мне ничего!» - книгу бросил и побежал куда глаза глядят.

Мужик ту книгу подобрал и пошел себе... А что дальше было, братцы мои, товарищи хорошие, убей Бог, не знаю. Вот и думайте и гадайте: покинула Черная книга Сухареву башню или назад вернулась? Вам-то самим как кажется? Сам-то я видел, да и вам говорил: профессор один очкастый, головой он поврежденный, с Канатчиковой, возле башни ходит да молоточком выстукивает, а где книга - места вспомнить не может. Вот ведь какие пирожки-оладушки. Ну да что толковать, поживем-увидим, еще не такие чудеса будут, помяните мое слово. Потому как жив бес московский и свое уступать не хочет. Ну а нам, людям грешным и мизерным, с бесом связываться вовсе несмысленно. А чую - рядом он и как бы беды не нанес. Так уж я пойду, друзья веселые, граждане московские... Ну разве что на дорожку. Спасибо вам, милые мои, люди добрые. Всем поклон. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ седьмой ПРО ВЕЛИКОГО ГРЕШНИКА, ПРО МУЖИКА РУССКОГО И ОПЯТЬ ПРО БЕСА

О чём же рассказать вам сегодня, граждане-сударики? Опять про беса? Понравился, вишь, вам бес! Он и мне, призна́юсь, как ни грешно, нравится - враг он наш, а ловок и презатейлив. Но сколь же мерзок! Вы послушайте только, что он вытворил.

Приходит наш бес к знаменитому одному нынешнему поэту-писателю. Принимает облик красавицы писаной, блудницы распрекрасной. «Я, - говорит, - ваша поклонница!» Поэт ручку к сердцу прикладывает, глазенки горят масляно: «Очень рад, очень рад!» Сажает гостью на диван, сам возле подсаживается, потчует ликерами-коньяками и винами всякими. Черт ни от чего не отказывается, потому как яд-алкоголь на него - никакого воздействия. Напился поэт, налакался, подбирается к гостье, обнимает ее, прижимает, руками свободу проявляет. Хочет грудь полапать, а черт ему кукиш в ладонь сунул, за коленку берет, а она мохнатая! Смотрит поэт: черта он обнимает, черт у него на коленях сидит! «Ну, - говорит поэт, - до чертей допился!» - «Еще не допился, - отвечает наш бес, - потому как я самый что ни на есть разнатуральный черт!»

Смотрит поэт, и правда: он самый, черненький, мохнатенький, с хвостом и рожками. «Фу ты черт, и правда - черт!» А бес наливает вино-коньяк в рюмки и предлагает: «Давай выпьем за дружбу!» Поэт соглашается: «Черт с тобой, давай, мне все равно, с кем пить, лишь бы пить». Выпили. «Я думаю, - бес говорит, - что тебе не надо доказывать, что я самый что ни на есть разнатуральный черт, потому как ты, человек, наделенный творческой фантазией и богатым воображением, сам в меня поверишь. Да и книги кое-какие ты читал, про доктора Фауста и распрекрасную Маргариту». - «Охотно тебе верю, - говорит поэт, - только давай сочиняй что-нибудь поинтереснее. Я, - говорит, - вашего брага, чертей, знаю, и что вы посулить можете, тоже знаю. Посулить ты мне можешь, как Фаусту, вечную молодость. Так заранее заявляю тебе, что она мне ни к чему. Свою молодость я в дым пропил, баб перепробовал множество и вторично пропивать и с бабами вожжаться не имею удовольствия». - «Отлично-хорошо, - это бес-то, - с умным человеком и потолковать приятно. А как насчет славы?» - «Что слава, жалкая заплата...» - «Знаю, знаю, - перебивает бес, - читал, а всё-таки если не так, временно, а вечно? Мы ведь, бесы, вечны и дела свои заключаем на вечность».

Призадумался поэт, а черт лукавый ну ему расписывать: «В классики выйдешь, собрание сочинений твоих издадут, детишки в школе твои стишки наизусть будут затверживать, твоим именем улицы будут называть, города переименовывать, пароходы по Волге-матушке побегут, ну и натурально - бронзовый монумент с трехэтажный дом». - «А мне, - говорит, - может, наплевать на бронзы многопудье!» - «Позволь тебе не поверить, - этак ласково бес-то говорит, - нет такого человека, который бы не хотел оставить след в вечности». - «Ладно, черт с тобой, чертом, уговорил! Значит, ты мне славу, а я тебе душу?» - «Уж это как водится. Поэтические души нам, чертям, очень как нужны, с вами, поэтами, не заскучаешь. Наши вы люди, не все, но многие от вас - наши». - «Это точно, - гордится поэт. - Я, может быть, просто в самом обыкновенном евангелии тринадцатый апостол!» - «Балда ты, дурачок, - бес-то смеется, - не бери не по чину. Тринадцатый апостол - сиречь антихрист, и его царствие впереди. Подумаем-ка лучше, на что ты способен и чем ты нашему бесовскому войску слуга. Умеешь ты плевать и лизать?» - «Это смотря в кого и смотря чего!» - ухмыляется поэт. - «В кого прикажут - плевать, кто приказывает - тому ж... лизать». - «Прямо так ходить и плевать?» - «Ну нет, конечно, фигурально, в письменной то есть форме». - «Это, - отвечает поэт, - можно». - «Значит, далеко ты пойдешь и многих благ сподобишься. Но для бронзового монумента этого мало-недостаточно». - «Что же еще?» - «Ужли не знаешь? Вселяется такая тайная сила в человека, люди ее называют даром Божьим, ну а Божьим или бесовским, кто разберется?» - «Ах да, - говорит поэт, - разумеется, талант!» - «Ну а как у тебя насчет этого?» - «Говорят, есть!» - «А много ли?» - «Да кто его знает». - «Вот то-то и оно. Тут уж без нас, бесов, никак не обойтись. Талант - это по нашей части. Для Бога-то блаженны нищие духом, а таланты Ему безразличны. Для нас - нет. Талант чаще всего к нам идет, так уж мир устроен. Да вот ведь какое дело: сами-то мы раздавать таланты не вольны, но помочь кое в чем можем. Главное тебе - решиться на усилие чрезвычайное. Говоря словами философа Ницше: встать по ту сторону добра и зла. А коллега твой, Достоевский Федор Михайлович, яснее выразился: дерзнуть на своеволие и преступить. Скажу прямо: кровь нужна. А вот для чего, расскажу.

Есть такая Черная книга, а в ней все тайны и власть над миром. Добудешь ее, скажем, ты, поэт, и сразу великим станешь и монумента сподобишься. Но вот беда, взять ее могут только чистые руки, а ты какой уж там чистый - пьяница да блудник. Но есть для тебя выход - кровью пожертвовать своей, узнал я, кровь с книги заклятие снимает». - «А много ли крови?» - «Всю до последней капельки». - «Так этак я того...» - улыбается поэт и пальцем вверх показывает. «Зачем же туда, - серьезно отвечает бес, - туда!» - и пальцем вниз сует. «Нет, - содрогается поэт, - мне это что-то не подходит!» - «А душу-то свою ты согласен мне отдать?» - «Согласен, так ведь это когда...» - «А мы о сроках не сговаривались. Почему бы не сегодня, не сей момент?» - «Очень уж страшно», - говорит поэт и ежится. «А ты что ж думаешь, всемирная слава, она трусостью достается?» - «Да нет... но уж как-то сразу ты...» - «Иначе нельзя, не то к другому поэту пойду, мало ль вас! - бес-то пугает. - Да ты подумай, чего проще! Чик - и готово! Зато какие похороны тебе закатят - залюбуешься! Речи будут притворные говорить, лживые слезы лить, скажут: недооценили, недоглядели... а потом, как я предсказал, не пройдет и тридцати лет, как памятник поставят - его бы и раньше можно, да бронза - металл ноне дефицитный. Во как!» - «Эх, - говорит поэт, - прощай моя раззабубенная головушка!» - «Оно, - поощряет его бес, - у вас, у поэтов, даже модно ноне самоубийствовать. А для храбрости хвати-ка вина-коньяку!» - «Эх, - говорит поэт, - черт с тобой, жисть моя распропащая, выпьем, черт проклятый, на брудершафт!»

Ох, братцы, совсем я заврался и что дальше врать - не знаю. Уж не осудите, пойду-ка подобру-поздорову, в другой уж раз... Стопочку для прояснения мозгов? Хм... разве что... Выпьем вина - прибудет ума. И кто ее, такую гадость, выдумал? Бес, не иначе. И как ее партейные пьют, уму непостижимо! Ну, с Богом!

И вот, братцы мои, государи-граждане милостивые, радуется, веселится бес - ему бы только найти душу растленную, толкнуть ее на страшный грех, а там уж - книга его, а с книгой вместе вся полнота власти и зло невиданное. Просто это сказать, да непросто сделать и даже бесу затруднительно, потому - заклята та книга и взять ее могут только чистые руки, а чтоб она к черту в лапы попала, для этого надо, чтоб кровь праведная пролилась, тогда только заклятие спадет и бесу унесть ее можно, а так - ни-ни! И вот, почему не знаю, - не злодей отпетый ему для такого дела нужен, таких-то блатных-уголовных в Москве пруд пруди, а чтоб был ни тать, ни убивец, а все ж грешник величайший, и чтоб стал он татем и убивцем. Для того-то и искал он душу растленную и нашел такого поэта-писателя.

Да... чмокнул черт его, поэта, в уста, поэта тут же наизнанку вывернуло от смрадного бесовского дыхания, но выпил он всё же вина-коньяку и очухался. «Люблю тебя, - бес-то говорит, - отчаянный ты человек и сорви-головушка, да я тебе еще не всё условие сказал. Себя-то ты убьешь, да этого мало, это не дело, а полдела, ты еще и человека невинного убьешь». - «Пошел ты в ад! - поэт кричит, - мало тебе меня одного! Убирайся, не то тебя перекрещу!» - «Не боюсь, потому как ты нехристь. А кровь пролить невинную тебе придется, да и что тебе стоит? Вспомни-ка, сколько людей невинную кровь лили и за то вышли в большие герои и монументов сподобились? Не бойся - никто не узнает, я концы спрячу, а совесть тебя мучить не будет, потому как после этого ты сам с собой расправишься». - «Ну и подлец ты! - говорит поэт. - Много видел я на свете подлецов, но таких - в первый раз». - «И немудрено, - не смущается бес, - на то я и есмь дух зла. Но напрасно полагаешь, что я предел, есть среди вас куда нашего брата похужей, ну да это погудка иная, давай дело делать». - «Какое дело?!» - «Вооружайся на двойное смертоубийство». - «Пошел ты к черту! - кричит поэт, - убирайся вон!» - «А как же слава всемирная и вечная?» - «Ну ее к черту!» - «Так ведь черт-то я, тут, куда ж ее кинешь? А дело-то простое: чик! - и готово. Хошь, ножом вдарь, хошь револьвером пальни». - «Да кого, кого?!» - «А первого, кого на улице встретишь». - «Нет! Я - поэт, а не убийца!» - «Что за чушь! Ваши же теории говорят, что каждый человек в потенции убийца. Знаешь, даже такая теория есть: не убийца, а убитый виноват! Про Каина и Авеля вспомни? Или про Моцарта и Сальери». - «Уходи!» - кричит поэт. «А вот не уйду!» - «Ах, не уйдешь?!» Шварк в него бутылкой! Пролетела бутылка через чертову башку, как сквозь дым, и об стенку - на кусочки. Выхватывает из стола пистолет-револьвер - бух! бух! Черт те пули лапкой поймал и поэту предъявляет: «Ну, теперь ты понял, что я настоящий черт?» - «Теперь понял», - говорит поэт и хочет пистолет-револьвер к виску приставить. «Погоди, - останавливает бес, - еще не время, совсем немного потерпи». - «Как ты мне всю душу испакостил!» - говорит поэт. «Выпей-ка ты напоследок нашего адского зелья, я этот напиток незримо всем самоубийцам подношу». - «Давай, черт с тобой!»

Достал черт откуда-то пузатую заплесневелую бутылку, помочился в нее для поэта незримо и наливает в бокал - пей! Выпил поэт, чуть не задохнулся от гнуси адской. «Как себя теперь чувствуешь?» - «Злость во мне дикая. Убить мне кого-то хочется, все равно кого». - «Ну коли так - действуй!» Схватил поэт пистолет-револьвер и выбежал на улицу...

Нет, братцы, не невольте, в другой уж раз доскажу, право слово, устал я, притомился, сил нет... уж коли рюмочкой подкрепиться, да и то не знаю, что выйдет... Полегчало маленько... что Христос босыми ногами по душе ступил... Поплывем с Божьей помощью дальше.

Выскакивает поэт на улицу - а ночь глухая, темень хоть глаз коли, дождь так и хлещет - и видит: стоит под фонарем детиночка, ребеночек малый, мокрый, бедняжечка, до нитки, трясется, сам бледненький, глазенки круглые, испуганные, плачет, сиротинушка. Поэт забыл сразу зачем выскочил, про пистолет-револьвер, пиджак скинул, ребеночка накрыл и домой принес. «Ну что ж ты?» - бес его встречает. «Ребеночек вот, промок, иззяб...» - «Так я ж тебе сказал: первого встречного, а ребеночек-то кто, али не первый твой встречный?» - «Вон! - кричит поэт. - Не надо мне от тебя ничего, не надо мне никакой славы, а хочу я больше славы хоть раз в жизни сделать доброе дело!» - «Отменно-замечательно! - бес-то. - А ты посмотри, кого принес». Смотрит поэт: щенок в его пиджаке завернут! Да странный какой-то щенок: начал он вдруг расти, раздуваться, с большую собаку вырос, с теленка, глаза ярым огнем горят, шерсть дыбом, сам черный - как бросится на поэта, как начнет его рвать-кусать! Поэт из пистолета-револьвера - бах! бах! - и упала собака. Только смотрит он - вместо собаки ребеночек лежит убитый! Поэт от страха-ужаса чувств и лишился.

Очнулся - черт ему виски трет. «Бедняжечка, - это бес-то, - как же ты так? Всё это тебе примерещилось: никакого ребеночка и собаки не было, это я мечтаниями бесовскими навел, чтобы тебя испытать». - «Долго ль ты меня еще мучать будешь?» - «Совсем немного осталось. Теперь тебе легче будет, потому как я тебя к злодейству приуготовил». - «Сил нет, - молит поэт, - тебя терпеть, мне самоубийствовать хочется, поскорее руки на себя наложить». - «Уж не беспокойся, - успокаивает бес, - сделаешь это в самом лучшем виде, а пока ступай смело. Идет сейчас по улице мужик и несет Черную книгу, отбери у него эту книгу любыми путями».

А мужичок-то, Никитич, отец Петьки-комсомолиста, и вправду шел по улице с Черной книгой. Не знал он, что это за книга, но понимал: дорогая, куда нести ее? - тоже не знал, но ноги сами вели его, будто книга дорогу показывала.

Выбежал поэт на улицу и видит в темноте - вроде бы какой огонек к нему приближается. Приблизился огонек, разглядел поэт - точно, идет мужик обыкновенный, с бородой, а в руках огнем-золотом горит-переливается чудесная книга. Красоты неописуемой - листовым золотом обложена, отделана самоцветами, рубинами и изумрудами, сияют они на ней, как звезды на небе.

«Здравствуй, хозяин! - обращается поэт. - Куда-то ты книгу несешь?» - «Доброго здоровья, если не шутишь, - торопливо отвечает мужик, а сам вперед спешит. - Прости, недосуг мне, час поздний и гуторить некогда». - «Ты не продашь ли мне книгу?» - «Не моя она и продать не могу». - «Может, так отдашь?» - «И так не отдам». - «Отдай, мужик, очень она мне нужна, пропаду я без нее». - «Шли бы вы своей дорогой, человек хороший, а то час поздний, да и пистолет-револьвер у вас зачем-то. Далеко ль до греха?» - «А если я тебя сейчас застрелю?» - «Неужто душу свою за книгу погубите?» - «А я ее, мужик, может, давно из-за книг погубил, мне терять теперь нечего, и черт мне помогает. Отдавай книгу или стреляю!»

У мужика от страха язык отнялся, чуть не шепотом вымолвил «караул!» - и давай бог ноги! Поэт за ним, пистолетом-револьвером размахивает. Прицелился - бах! бах! - бежит мужик еще пуще со страху. А бес, который всё время незримо рядом, на ухо поэту шепчет: «У кого в руках Черная книга, того не убьешь. Ты сначала книгу отбери, а потом убей!»

Бежит мужик старый со всех ног, из сил выбивается, в уме читает «живые помочи», а поэт молодой, ноги резвые, его нагоняет. Только видит мужик - горит впереди огонек ясный, вроде звездочки путеводной, и понимает он, что в том огоньке его спасение. И совсем мужику пришла бы беда, потому как бес московский против него был, но тут и бесу нашенскому вышло внезапное посрамление...

Ох и заболтался я сегодня, да уж ладно, теперь на полдороге не остановлюсь, только уж, ребята, как хотите, а второй штоф заказывать надо, потому как такое хитросплетение ума настало, что без этой подмоги никак не расплетешь... Вот оно и хорошо. Всю честну́ю компанию потчуй, хозяин! А уж я вас распотешу. Эх, хороша, зараза!

Да... И вот вышло нашему московскому бесу полное посрамление. Ловок он, враг, всё предугадал, предувидел, нашел руки достающие и руки берущие, нашел душу растленную, испакостил ее до нестерпимости, довел до исступления и на зло кинул; и вот-вот всё им задуманное должно было исполниться, да забыл он про своих бессмертных врагов. А те два беса, вам известных, хвостов лишившись, крепкую обиду затаили и решились мстить. Но своими руками, то бишь лапами, бесы участвовать не согласные, они мыслию горазды. Московский наш бес ловок, а эти - хитры-прехитры. Вот и исхитрились они вконец и придумали мщение непростое и наихитрейшее. Узнали они, что есть такой ходя-китаец, имя его по-русски слово срамное, содержит прачешную на Арбате, а привез он с собой множество ходей-бесенят. Пришли они к ходе-китайцу, а тот говорит: «Нисего не знай. Ходи-ходи, китаеза многа работай!» Тогда эти бесы ему во всем открылись и объявили, что хочет московский бес взять Черную книгу, а с ней и власть над всем миром. Ходя говорит: «Шибко думай надо!» Тут бесы ему советскими полтинниками посветили, ходя и вынес им лукошко, а в нем - множество мелких бесенят.

И вот забегает московский бес вперед мужика и хочет ему пакость сделать - ножку подставить или грязь-мазут разлить на дороге, как вдруг сам о натянутую проволоку споткнулся и нос расквасил. И тут навалилось на него сонмище ходей-бесенят, и пошло у них побоище великое. Обыватели середь ночи великий шум слышали, и крестились в испуге, понимая, что неспроста это. Храбер был наш московский бес, да многое множество врагов было, и худо ему пришлось. А два врага его, два прехитрющих беса, рядом стоят, в драку не вмешиваются, только подначивают: «Так его! Так!!» Кутерьма идет великая, лишь хвосты мелькают. Вцепились ходи-бесенята в нашего беса как блохи, нипочем не отпускают, а те два, от нашего московского пострадавшие, улучили момент да и поймали его за хвост, да и всунули хвост его в церковную калитку и накрепко захлопнули. И ничего московский бес поделать не может, потому как над калиткой крест святой, а преступить его он не волен. Тут ходи-бесенята китайские, нашего беса уловив, выстроились в рядок, свою поганую песню пропели и все дружно, обстоятельно нашего беса того... обгадили с рогов до прищемленного хвоста. После чего пошли назад в прачешную на Арбате своему ходе-китайцу помогать - работа-то у них самая тяжелая, а харч мелкий.

Совсем плохо нашему бесу московскому пришлось: до утра просидел он под дождем, измок, иззяб как собака, а уторком идет батюшка наш, отец Варсонофий, к ранней службе - видит, зажат в калитке кто-то неизъяснимо мерзкий. Глазам своим не верит, крестится: «Неуж бес к нам попался?» - «Отпусти меня, старичок, - бес-то молит, - что хошь для тебя сделаю, а не отпустишь - в Чеку донесу!» - «Ах ты враг Господень! - старичок-то батюшка шамкает. - Ужо я тебе задам!» И давай беса колошматить своим иерусалимским посохом. Тут отец диакон подошел: «Чего-то вы, отче, выделываете?» - «Беса поучаю. Враг он наш, да еще в Чеке служит». - «Гм, истинно бес... ужо и я его поленушком!» Взял диакон полено, перекрестил его и ну беса осаживать! Великое посрамление бесу вышло, чуть до смерти его отцы не зашибли, да схитрил враг: перегрыз хвост и был таков!

Свалился бес в сточную канаву, еле жив, оттуда - в канализацию, и по трубам, с дерьмом и мусором добрался до дворца самого главного и объявился в сортире. Главный-то только штаны застегнул, как вылазит бес из дыры. Главный-то поначалу сдрейфил, но увидел: свой это бес, да драный, смрадный весь, битый и мокрый, на кота дохлого похожий. Тут главный успокоился и даже посмеиваться стал. «Кто это, - спрашивает, - тебя так выволочил?» - «Враги твои меня, беса твоего, вконец закрестили и в срамный облик ввели - поп Варсонофий да дьякон Гаврила, прикажи их арестовать». Главный - за телефон и дает распоряжение: попа Варсонофия и дьякона Гаврилу сейчас на Соловки. «А еще, - жалуется бес, - ходя-китаец есть, на Арбате прачешную содержит, дак при нем бес его прижился, прикажи его вон!» Главный дает команду: «Вон его и беса его из Москвы! - Ну а тебя, беса, в награду за усердие прикажу положить в санаторию для высшего начальства». - «Увы, - отвечает бес, - это мне никак не сходно, потому как я адская сила. Ты уж прикажи мне где-нибудь в уголочке упрятаться, теперь я тебе постоянно буду потребен». - «Только подальше, - главный говорит, - а то смраден ты нестерпимо!» Бес наш - прыг-скок и за портрет, в паутинку на исцеление. Портрет-то тот был непростой, вроде иконы антихристовой, перед ним у главного горела свеча неугасимая, и, сказывают, молился он перед ним в полуночен час по своей черной вере, а черт ему помогал, и такое там будто бывало, что и поверить страшно. Ну, да мы люди маленькие, нам лучше помалкивать...

Бес-то московский, он рядом вертится, живуч, подлый - недельку полежал, отлежался и опять пакости чинит. И научил он главного взорвать нашу Сухареву башню! «Взорвешь, - говорит, - башню, и книга рассыплется в прах, и взять ее некому, и власть ни у кого, как у тебя. Но раз нет заклятия, то нет и власти полной и навечно. Конечно, оно и так пока неплохо, но с Черной книгой надежно и напрочно. Потому, - бес говорит, - твоя власть рано или поздно кончится и будешь ты проклят всем живущим, но на твою жизнь с избытком хватит, побольше меня слушайся». - «Плохой ты бес, - сердится главный, - что не мог мне книгу добыть». - «Что ж, и на нас, бесов, бывает прорушка, а главное, мужик во всем виноват. Кабы не мужик русский, быть книге твоей». - «Ладно, я за это мужика укатаю: велю его соединить в колхоз и раскулачить как класс!» - «Вот это да! - радуется бес. - Много нам, чертям, от вас, людей, стоит перенять. Далеко ты нас превзошел! До такой подлости и я бы не додумался - чтоб кормильца своего так изничтожить! Признаю тебя над собой повелителем, но уж, сам понимаешь, только тут, а уж там, извини...» - «Черт с тобой, кем ты мне будешь? Какой пост тебе назначить?» - «Давно я имею желание воплотиться в самого расподлеца, у тебя вакансия в Чеке свободна, вот и назначь меня, самая по мне работенка». На том и поладили.

Устал я, еле язык ворочается, а досказывать надо... Что с поэтом стало? А вот что. Поэт наш с пистолетом-револьвером как бежал, так вдруг и остановился: все впереди него дымом заволокло, маревом неким, куда идти не знает, тычется во все стороны, словно волчок вертится, и страшный танец вытанцовывает: что-то выкрикивает, пистолетом машет, зубами лязгает, а сам пляшет и плачет. Понял он, что наваждение это, и вся жизнь его многогрешная - наваждение, и иудство свое понял, закричал последним криком и бросился бежать. Прибегает к себе в дом, совсем шатается, голова кру́гом идет, а сердце словно бы чьи-то мохнатые лапы в комок сжали и терзают нестерпимо. Он, чтоб от муки нечеловеческой, неизбывной избавиться, и выпалил себе в сердце, как в беса!

А мужичок-то наш русский? Мужик-то, Никитич, вдруг почувствовал облегчение - легче стало идти и погони нет. Однако совсем вокруг потемнело, позади грохот и вой, а впереди всё огонек маячит. Он идет на огонек. Ближе подходит, странное дело: будто шел он лесом дремучим, на полянку вышел, и стоит на полянке часовенка, а в ней огонек теплится. Мужик перекрестился и туда вошел. Встает ему навстречу старец древний в белом одеянии с белой бородой. «А я, - говорит, - добрый человек, тебя давно жду». Мужик смотрит: старец ликом ясен, взгляд живой, сам добрый, а вкруг головы сияние. Узнал мужик, - он, Никола Милостивый, крестьянский заступник! Мужик на колени пал. «Восстань, - старец речет. - Ну что, мужичок?» - «Да вот...» - хотел мужик объяснить, что с ним было, и книгу показать, да видит - нет у него в руках ничего - пусто. Старец усмехается: «Или потерял чего?» - «Книгу нес всю дорогу и выронил, видно». - «Искать собираешься?» - «Не знаю, что и делать, и куда она только делась, ведь в руках была, точно помню, пойду поищу...» - «Не трудись, книга та в прах рассыпалась. Всё реченное сбылось так, как и быть должно. Господь благослови тебя, русского мужика, вечного страдальца!»

И видит мужик: стоит он возле Сухаревой башни, а уж рассвело и люд кой-какой показался, и базар начинает шевелиться, над башней галки гомонят, трамваи звенят, шум дневной начинается. Москва проснулась, пробудилась, снова ожила суета наша мелкая, человеческая, внове день московский, и внове довлеет дневи злоба его...

Тут и сказка наша к концу подошла. Только сказка ли, не знаю. Третьего дни отца Варсонофия с диаконом чекисты замели. Вот и судите, милостивые граждане мои московские, чьи это проделки, как не лукавого, кто это над нами тешится, кто это всё безобразие вытворяет? А я пошел своей дорогой, и потому как мстителен он, знаю, не простит мне моих разоблачений. Ну да я против него слово знаю: «Сгинь, сгинь и рассыпься!» А главное, братцы, что все мы - люди русские и должны друг за дружку крепко держаться, тогда никакой бес нам не страшен. Вот и я, человек московский, грамотей книжный, вам, други мои, всегда рад и болтовней своей горазд потешить. Дай Бог, встретимся! А на меня, дурака-болтуна, не сетуйте. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ восьмой ПРО АНТИХРИСТА И ВРЕМЕНА ПОСЛЕДНИЕ. ПОУЧЕНИЯ ИРИНАРХОВЫ

Об антихристе говорить - наше это, русское дело.

Вот чему, в передаче верных людей, поучал батюшка наш, старец Иринарх. Точно его слов не помню, но примерно скажу. А вы терпения наберитесь, потешного сегодня ничего не будет, не любо - не слушай.

«Об антихристе вам толкую и о временах последних. Тайна страшная, мировая, глубинная в том, что мы, люди русские, первыми почуем антихристов приход. Имеется предчувствие некое или намек, что мы его угадаем. Необъяснимо, соблазнительно и гордыня. Но таков промысл, ибо дыхание антихристово уже коснулось нас.

Мы, русские, первыми антихриста распознаем, и для того мы посланы Богом, и в том наша история. Есть народы, первыми Богом избранные, им суждено было Бога-Слово родить, другим - Благую весть нести и передать, и есть народы последние, трудники двенадцатого часа, уж мы из таких - третьим Римом нас величают, а четвертому не быть!

На то, дерзаю говорить, и ввел Бог наш народ в историю, чтобы мы антихриста поняли и первыми встали против его козней. Страшно супротив антихриста выйти и погибель суждена, зато перед Богом оправдание и слава вечная. Близко нам Слово Божие и страх Божий ве́дом, оттого и думаем мы неустанно о днях последних. Раскольники наши, староверцы, уж триста лет антихриста чуют и знаки его видят. Знаем мы, православные, близок его приход, и трепетно содрогаемся.

Верно говорю: в русской земле первой антихристово дыхание обнаружится. Мы первыми антихриста распознаем, но не мы его родим. Антихриста-губителя тот же народ породит, что и Христа Спасителя. А как же иначе? В тех же недрах он созреет, кои истинного Спасителя отвергли, ложного спасителя создадут. Их будет семя антихристово, а соблазн наш и мира всего.

И будет, как святой апостол Иоанн глаголет, а також Матфей: Христос пришед во имя Божие, антихрист прииде во имя свое. Христос рек: Царствие Мое не от мира сего, антихрист же прорече: царство мое от мира сего. И научит он людей, как жить безбедно и безбожно, и тем прельстит многих.

Посмотрите окрест себя, не нечто ли подобное зрим? Про мир голодных и рабов вспомните. Он, детушки, он, его предтеча! Произошел из народа иудейского и весь мир собою хочет осчастливить, на меньшее не согласен, земной рай нам всем хочет дать, а кто не берет, того туда палкой загоняет. А Бог, мол, зачем? Без Него обойдемся! Вот уж поистине гордыня сатанинская! Слабый человек хочет на место Бога встать! Выше Бога! Смешно и страшно. Неуж поверим, что один ученый иудей брадатый всей земле счастье даст? Много было лжепророков, но такого дерзкого еще не бывало. Вот тут-то он, враг, веселится. Обманул-таки нас! Нашел чем прельстить - у меня-де всё по науке! Вместо Бога - наука, она вам всем счастье даст, а Бог Живой вам не нужен, хватит вам мертвой науки. Вот они по науке и поступают. Церкви Божии закрывают, Бога истинного проклинают, молятся на паршивую бороденку. Так и случилось, как по писаному: первыми мы испытали натиск антихристова войска, смрадное дыхание его пронеслось над Святой Русью, - и оскудели грады и веси, и зачахли вертограды Христовы.

Так оно и быть должно. Раз мы первыми антихристово дыхание испытаем, то первыми от него и пострадаем. Страдали-то мы всегда и много, но тут уж пострадаем небывало. Почему же так? За что же? Вот за что. Мы Христа ярче всех приняли и мы же от Него ярче всех отречемся и уже отрекаемся. Были мы христоносцы, станем... Да не будет!

Не бывать на Руси царству антихристову! - дыхание его нас опалит, но не из нашей земли зверь выйдет. Наше призвание иное - первыми распознать врага, первыми пострадать от него и первыми вступить с ним в состязание. Знаем мы, что будут лжепророк и зверь. Лжепророк выйдет из стран, Христа забывших, из земли западной, а зверь, всех клеймящий и праведников распинающий, откуда? Не из православного же царства! Хоть бьют и гонят у нас веру, а все ж жива она, и устоим мы и семя зла пересилим! В другом народе тот зверь обнаружится, в народе великом и нехристианском. Тайна великая в том, что несть врагу полного торжества в христианском народе, завет любви Христовой ему мешает, нужно, чтоб закон зла царствовал и не привилось в нем Евангелие. (Проповедано-то оно по всему свету, да не везде привилось.) Что же за народ этот? Желтый это народ. С Востока зверя ждите.

Дерзаю так мыслить, ибо чую антихристов приход, ибо у порога он!»

Вот что батюшка-то Иринарх предрек! Тайны глубинные и символы опасные! С Востока, говорит, зверя ждите, а лжепророка с Запада. Не он один, многие о том полагали. Так-то и герб наш старый русский - орел двухглавый - на две стороны был обращен: на Запад смотрел и на Восток. Так-то и держава наша русская стоит вечно меж Европой и Азией, и в этом наша тайна и разгадка. Нет, не глупые были раньше люди и во всем большой смысл предполагали. Уж поумнее теперешних, которые герб русский звезде морской пятипалой или каракатице уподобили. Велик орел русский и далеко крылья простер!

После чего толковал старец о последних днях.

«Чтоб антихристово время пришло, тут одно условие надобно: чтобы люди Бога забыли. А оно ныне исполняется.

Потому-то стоим мы у порога последних дней. Когда они наступят? Скрыты времена и сроки, но чаю, что скоро. Исчерпался мир в добре и зле, и ничто его не поворотит. Ждать будем срока. Говорят иные: ведь не завтра последний день наступит! Нет, мои любимые, - завтра! Где для человека вечность, для Бога - един миг, наш день короток, Божий - длинен. Неизвестны нам времена и сроки, но срок приблизился. Живите со страхом Божьим, как если бы последний день завтра наступил. Верные, крепитесь и полагайтесь на бесконечное милосердие Божье. Потому и не бойтесь. Страшен суд, да Христос милостив.

Спрашиваете вы: почто ж Господу губить сей мир, Свое творение, доброе весьма, как некогда Содом и Гоморру? Не хочет Бог губить сей мир, ибо не губитель Он, а Спаситель. Не хочет Он испепелять мир - сам человек свой мир оскверняет и испепеляет - вот в чем вражеский-то умысел! Вот к чему грехи наши ведут! Не ясно ли сказано: перед Судом Божьим попытаются люди устроиться без Бога и сами создать совершенное и справедливое царство на земле, вроде второй Вавилонской башни построить. Но не выйдет, и тем глубже они в отчаянии окунутся во зло. Зло дойдет до последнего предела своего, и решит тогда Господь переделать краткий и несовершенный наш мир и сделать его вечным и совершенным.

Все сие речено в Откровении апостола Иоанна Богослова. Великие тайны и дива дивные открылись ему от Духа Святого. Кто еще и мог сподобиться, кроме любимого ученика Господа? Но как все свершится, когда настанут времена и сроки, один Господь ведает.

Быть может, умилостивится Господь, пощадит род людской и не пошлет ему столь страшных кар.

Быть может, так разгневается Господь, что и Иоанном сказанное малым окажется.

Велик дар пророка и апостола, но Бог один всеведущ, Он выше всех. Будем же помнить сие и уповать на милосердие Его.

Все свершается по предначертанию Божьему, по воле Его и произволенью. Христос искупил грехопадение, утвердил правду на земле и основал Церковь Свою, но власть имеющего державу смерти не упразднена, и есть князь мира сего, князь зла. Христос принес нам благую весть о спасении и дал Свет Истины, его же тьма не обнимет. Жили прежде люди во тьме, и появился свет горний. И сей свет победит тьму!

Но как победит? Человеческим ли устроением? Нет, ибо человек несовершенен, а совершенен один Бог. И дабы окончательно упразднить тьму и утвердить Свет, придет Спаситель, но не через вторичное воплощение (ибо после Христа воплотиться может только антихрист), а как Царь Славы во всем Могуществе Своем, и скоро, други, скоро, мы узрим Его приход!

И вот тогда будет свет на веки вечные и не будет тьмы, ибо во всей вселенной существует только свет, и упразднится совсем князь тьмы и всё войско его.

Странный вопрос вы мне задаете: "Что же, значит, мир Богу не удался, коли не может на земле добро одолеть зло?"

Я вас спрошу тоже: кто был первым творением Божьим? Адам? Нет. Тот, кто предвременно существовал, кто Еву соблазнил. Змий в райском саду, сиречь диавол. Тут соблазн для ума наибольший.

Диавол-то кто? Тоже Божье творенье. И создал его Отец Небесный прежде Адама и прежде сотворения мира. Падший он ангел, любимый некогда Богом. За великую гордыню низвергнут Богом, и так появилась тьма.

Безбожно думать, будто Всеблагий Отец наш Господь сам себе сотворил врага, а нам злобу лютую, чтоб Адам искушен был и род человеческий проклят. Сие есть творение отпавшее, частица Божия, самовольно против Бога восставшая и замысел Его самовольно искажающая.

Но так возлюбил Бог человека, что отдал Сына Своего Единородного, дабы искупить грехопадение Адамово.

Но не побежден еще враг рода человеческого. И идет брань великая добра со злом. И в той борьбе крепчает и мужает человек, но и урону немало для слабых душ. Крепнет человек, но и сила дьявольская крепнет, и тому примеры повседенно зрим: полетел человек по небу, как птица, а зла средь нас стало больше.

И вот почему не может человек окончательно устранить зло сам: отпавшее Божье творение Сам Бог-Творец упразднит. И будет так в день Страшного Суда».

Продолжали недоумевать иные, слабые верой, слыша эти старцевы слова, спрашивали: «Почто ж Бог отдал человека на состязание с диаволом, почто не упразднил его власть заранее?»

Отвечал старец: «Не отдавал Бог человека на состязание с диаволом, а человек сам себе определил участь через грехопадение. Но не оставил Бог человека. Душа в человеке - Божья. Уготовал нам Творец жизнь вечную. Здесь мы только странники, только приуготовляемся в путь, и спасен будет тот, кто до́бро приуготовлен. Пройдя юдоль скорби, пройдя плоть и тление, входит душа в обитель горнюю. Адам, первый человек, имел жизнь райскую, туда же все праведные вернутся, и есть в этом конец и начало, начало и конец. Иного не мыслю».

И еще добавил старец: «Не задавайтесь вопросами крайними, веру искушающими, не допускайте в душе своей ржавчины сомнений, как один из вас, маловер, только что вопрошал. Выходит, по его словам, что коли мир есть творение Божье, то и за неустройство его Бог ответствен. Грех большой он взял на душу: тварь стала спрашивать с Творца! Но еще раз скажу, чтоб не осталось недоумений: Бог дал простор миру, дал ему свою Душу и свой Разум. Так и враг душу свою и разум имеет. И вот душой и разумом своим он вступил в состязание с Богом, а поле той битвы - души людские. Всякое творение Божье вольно в умыслах своих, в любую сторону склониться может, к добру и ко злу, потому что дал Творец творению волю и простор. И столь велика та воля, что в гордой душе переходит она в самоволие. Так отпал некогда любимый ангел Божий и стал в самоволии своем врагом Ему, такова участь и всех иных самовольцев - все они враги Божьи. И вот стал самовольный враг осквернять всякое творение Божие и высшее из творений Его - человека. И толкнул он первых людей на грехопадение, и так началась борьба тьмы со светом. Но предречен ее исход. Погибнет враг, а с ним всё зло, но перед этим, в последние дни, власть его будет небывало велика, потому что самоволие распространится в мире. Знает он, что немного ему остается, и потому будет лютовать. И будет казаться, что совсем он победил. И страшен будет вид последних людей, потому что в сердцах их тьма загасит свет. И крохотная искорка, быть может, одна останется - уж не в детском ли сердце? - и не даст погаснуть свету, ибо не может тьма победить свет окончательно. И радостно нам знать это, и ничего не страшно, потому что Господь не отвернется от Им созданного мира - доброго весьма - и даст ему новый облик, совершенный, как Божье Сияние!

Так на что же люди приходят в мир, зачем живут в сей юдоли скорби и греха? Для искушений ли? Нет! Для утверждения Высшей Славы Божьей, для прославления Имени Божьего, для грядущего соцарствия со Христом, и это такая радость, выше которой нет ничего и не может быть! Нет ничего выше Бога, и радость тому, кто это понял, а иначе - смерть духовная, обездушивание полное, человек, как отблеск Божий, превращается в лишнего человека».

И тогда заговорил старец о неугодных душах. «Сызмальства я задумывался, почему Бог наш, такой добрый, и допускает, что родятся уроды всякие, безумные, кривые, горбатые, хромые, слепые, глухие, и детки малые в крестьянстве почему мрут как мухи или как котята ненужные? Жалко-то их как! Знаем, что жизнь наша есть юдоль скорби и что страдая живет человек. Так то - человек обычный, созданный по образу и подобию Божьему, а те, уроды, по чьему они образу? Кто их искривил, исказил, затворил те врата, чрез кои в нас входит мир? Да как же они Бога познают, коли слепы и безумны? Странным мне это казалось - кто же столь зло исказил человеческий облик? Уж не вечный ли исказитель? Вестимо, он. Но почто же получается так? Такова расплата за грех первородный, который вошел в мир и поразил человека и всю тварь. И одно утешение сердцу, что не будет таких в Царствии Божьем, что обрящут все тело воскресшее и преображенное. Но вот деточек-то невинных так жалко!..

Страшно урода видеть, но то уродство зримое и взору понятное. А души́ искажение? Кабы ду́ши, внутреннее наше, можно было столь же просто обозрить, как внешнее, как бы мы ужаснулись! Тут и кривые, и хромые, и горбатые, и слепые, и глухие! Так где же больше уродства: во внешнем или внутреннем? Вестимо, во внутреннем, в душе. Плоть наша изменна и бренна, пройдет сквозь распад и воскрешение, душа же неизменна, и душа злая, нераскаянная пребудет веки вечные в уродстве своем, во тьме погибельной до скончания времен.

Как предречено, придут последние времена и останутся последние люди. В этом тайна и намек. Что это за люди? Это люди лишние, это ду́ши уродливые. Веру забывшие, облик человеческий утратившие, оскотинившиеся, озверившиеся. Просто будут плыть они по течению жизни и просто сходить без Бога. Вся жизнь их будет в ненависти, и чем дальше, тем больше будет их ненависть бесчеловечная и потеря святого начала в себе.

Как же так - вы спро́сите? Неужто есть лишние для Бога, для милосердия Его? Безгранично милосердие Божие, и нет для него ни лишних, ни избранных среди тех, кто приходит к Нему. Вспомните притчу Христову про пастыря и заблудшую овцу. Все - дети Божьи, все Ему дороги. Но есть иные - проклявшие Бога, принявшие врага; они - лишние. Они сами от души бессмертной отказались в дерзком самоволии своем, и лишит их Бог души! Ни воскресения, ни прихода Спасителя, ни грозного Суда Его они не узнают - как прах они истлеют. Их жизнь - уже смерть, а смерть их - есть смерть вторая.

Дерзаю на сии слова, ибо, как во времена апостольские, настали дни гонений. Прости, Господи, согрешение мое!

Всех, всех Господь рассудит по делам и помыслам, и даже неверных, сомневающихся среди них, даже татей и злыдней и многих раскаявшихся простит в бесконечном Милосердии Своем, но проклявших Его отринет Бог от Себя, и тьма их ждет, и пустота во веки вечные! И много уже таких, лишних, в ком чувства животные и страсти диавольские и нет сердца человеческого, много! Их-то и возьмет в легкую добычу князь мира сего. Без них-то он ничто, он ими силен. Ненавидеть будут лишние праведных, и бить, и гнать, и мучить, и мало кто спасется. Вы, праведные, приуготовляйтесь к пути крестному!

Но вот придет день последний, придет, как "тать в нощи", и явится миру Утешитель и Спаситель в сияющих ризах, в Фаворском сиянии. И тогда в един миг всё прейдет. Всё, что мы мнили и ценным и великим, чем в жизни услаждались, чего домогались и людей обижали, чем радовались и чем печалились - всё уйдет, ничего не будет, кроме Совершенного Лика Божьего.

Многое мы знаем, ве́дома нам Благая Весть Господа нашего Иисуса Христа, но не всё, а в тот час мы будем знать всё, всё до последнего! Узна́ем мы Высшие Тайны Божии и позна́ем, зачем всё было так и весь замысел Божий. И что тогда будет - несказа́нно, выше это ума человеческого! Дерзаю я жалко лепетать и проклинаю дерзкий язык свой. Прости меня, Господи! Помолимся, други!»

И чего сказываю? Препустейший ведь человек, никакой во мне основательности, враль я московский. А вот все складываю, чего для? Передаю вам поучения угодника нового старца Иринарха. Славы мне, что ли? Куда такому нескладному! И вот ведь о чем говорим, о каких высоких материях рассуждаем: о Боге, о конце мира, об антихристе - не меньше, о вещах великих, а сами в жалком ничтожестве пребываем, живем в крайней мизерности, при подвальном образе жизни, на торжище людском толчемся, муравьи незаметные. А вот уж - судьбы народов решаем, куда там - судьбы мира! А сами... Куда взял! А надо говорить, Валаамова ослица и та заголосила...

На той последней беседе Иринарха с верными своими вспомнил старче про ту ослицу и себя с ней сравнил: никогда-де он не говорил и не проповедовал, а вот разобрало его перед близкой разлукой, и поведал он нам одну историю, с ним в давние годы случившуюся.

«Я тогда проходил обет молчания, наложенный на меня наставником моим, и работал в хлебне. Целый день в занятии, помолиться некогда. И еще сторонился я люда, а у нас в монастыре всегда гостей жило довольно, богомольцев со всех сторон. Уже поздно было ночью, пробираюсь я из хлебни в свою келейку и вижу - распахнуты врата Успенского храма, главной нашей святыни.

Странно мне сие показалось - на ночь, когда службы нет, храм запирался. Вошел я. Темно в храме, пустынно, еле лампадки у икон светятся, а иные погасли. Прошел я вперед немного и чуть о кого-то не споткнулся. Думал - молится человек, перед Богом простерся. Пригляделся - без памяти лежит. Я его из храма вынес и у паперти на скамеечку посадил. Там фонарь у нас горел. Узнал я его - философ это был знаменитый, очень его у нас в монастыре все любили, и ему гостить у нас нравилось. На воздухе он отдышался, в себя пришел, спрашивает меня: "Что со мной было?" А я ответить не могу, палец к губам прикладываю. "А, знаю, - говорит, - ты молчальник, помню. А они где?" И при этом вопросе затрясся весь. Я его руку взял, а он ко мне подался и шепчет: "Я его видел!" Понял я, о ком он, и перекрестился. Он тоже стал креститься и, вижу, плачет. Я бы хотел его утешить ласковым словом, да не могу, не дано мне говорить, а он совсем как ребенок ко мне прижался и всё плачет так горестно, что и я с ним заплакал.

Стало мне его жалко, что он такой человек громкий и так распинается предо мною, а я ведь кто - монашек убогий и безвестный. "Брат, - говорит, - я тебе всё открою, потому что ты молчальник и не проговоришься".

И пошли мы с ним рядышком. Из монастырских ворот вышли, идем по нашей дороге, она у нас в соснах проходит, мягкая, песчаная, иглами усыпана, светлячки обочины усеяли, лунный свет дорогу полосами пересекает, - и так-то хорошо, и благостно, и тихо, и величаво, как во храме. А философ мне говорит: "Он меня давно преследует, я его часто вижу. Он мне за всё отомстит, сожрет меня". И рассказывает: "Лег я было спать, но не спится, голос какой-то мне шепчет: ступай во храм Пресвятыя Богородицы. Иду. Всегда на ночь врата закрыты, тут обе половинки распахнуты. Вошел я и встал среди храма на колени. Не знаю, сколько времени так простоял, и начинает мне казаться, что есть возле меня кто-то незримый. Оборачиваюсь - нет никого, а вроде бы какой-то шорох и дуновение. И чудится мне, что есть кто-то в алтаре и начинаются какие-то приготовления. И вдруг свет в алтаре засветился, но странный какой-то свет, не свечной, теплый, а холодный, синий, и лампадки перед иконами синим огнем вспыхнули. И отворяются царские врата и вся церковь заливается фосфорическим сиянием, и видно мне, как выходит он, в черной ризе и черной тиаре римского первосвященника, а за ним по чину сатанинские кардиналы и епископы и всё сатанинское духовенство, и заполняют они храм всё гуще и гуще, так что живого места нет, а они всё прибывают и прибывают.

Один я стою на коленях в кругу, и они меня не задевают, но от их одеяний до меня доходит зябкое дуновение. Остановился черный папа позади меня и начинает служить по мне лжепанихиду, черную мессу. И хор ему подпевает: кто "ave", кто кошкой пищит, кто сорокой стрекочет, а какой-то баловник на разлаженной фисгармонии бубнит и фальшивит нестерпимо. И все эти чернослужители, что рядом стоят, как-то странно возглашают: "Помянем, помянем раба чертова, имярек, ох-ох, чтоб он сдох!" А хор подпевает: "Сукин сын, сукин сын!", и визжит, и мяучит при этом.

Долго они так меня отпевали, потом он говорит мне: "Восстань, раб чертов!" Я встал. Стоит он передо мной на возвышении: "Проповедь вам прочту", и все вокруг орут не поймешь что. "Только что мы отпели нашего непримиримого врага. Он много нанес нам вреда, но мы извиним его незнанием, ибо не ведал он, что мое царствие близко, ближе, чем иные полагают. И будет место сие пусто! - и ударил посохом об пол, и гром потряс храм, и заплакал где-то ребенок жалобно. - И будешь ты, как многие славные ныне, проклят как собака, ныне, присно и во веки веков. Аминь и черт с ним! Подведите меня к нему", - говорит, и двое служек в фосфорических одеяниях ведут его под руки ко мне. "А-а, - говорит, - про антихриста пишешь? Вот тебе за антихриста!" Поднял посох, и сверкнули три синие молнии и пронзили меня насквозь, и я умер, сгорел сердцем, думал, что умер, пока ты меня не поднял".

Тут философ остановился и так-то странно на меня посмотрел - лицо у него бледное в лунном свете и глаза огнем фосфорическим горят, право, жутко мне стало. "А ведь это чепуха! - говорит. - Это мне привиделось потому, что я Гоголя вспомнил". Да как захохочет, а смех у него был резкий, крикливый и по всему лесу отдался, возбудил он ночных птиц, и над самыми нашими головами захохотал кто-то и захлопал крылами. Философ меня за руки схватил, затрясся и шепчет: "Нет, нет, он тут, всё это была правда, знаю!"

Чудно́ мне было и странно, что такое могло привидеться в стенах святого храма, что нечистый там обедню служил - грешно помыслить такое! Иное было странно - кто врата открыл, и еще более странно - паникадило ночью рухнуло.

Философ как узнал об этом, - весь больной от нас уехал. Помер он вскоре. Перед отъездом своим велел меня вызвать. Я по обыкновению в хлебне работал, весь белый в муке вышел. Он посмеялся: любил шутить, а добр и прост был - ребенок малый. Но посерьезнел. Обнял меня и на ухо шепнул: "А про него помни!" С тем и уехал.

Недоумевали многие в монастыре, почему такой славный человек вдруг меня избрал, а спросить не могут - молчу я. Только после сего начался для меня соблазн. Слух нелепый обо мне прошел, стали приезжать разные господа на меня взглянуть, за ними простой народ потянулся, обступают, прохода не дают. Игумен меня с работы снял, повелел книжным делом заниматься и к народу выходить. А потом я старцем стал, и много было соблазну к славолюбию и гордыне. Ну, да Господь милостив и обратил вскорости меня в малость, коей и всегда быв».

Вот что рассказал старец своим верным. А уж ночью глухой тайно подъехала к их дому повозка, чтобы старца увезти. Слезно прощались они с Алешей.

Спрашивал Алеша у отца своего духовного: «Отче, пошто стало так на русской земле, что гонят нас и преследуют, пошто губят святую православную Церковь? Не до́бро ли наше слово?»

И ответил старец: «Правда Божья, сыне, столкнулась с правдой человечьей». - «Разве две их правды, отче?» - «Две их правды, две. Одна правда - Божья, она в жизни с Богом, наша правда, другая - для нас лжеправда, для них правда - безбожья. Это когда человек такой высоты ума достигнет, что полагает самовольно, будто Бог ему помеха и всё в мире может он разрешить сам. Одна правда Христова, другая - против Христа, сиречь антихристова та правда». - «Страшно, отче!» - «Уж так-то страшно, что и не вымолвить. Бьются две правды, и каждая себя правой считает. У нас своя правда, у них своя. Мы от своего не отступимся, и они отступаться не хотят.

Всё сбывается, как писано. Создадут люди свою правду и ей одной поверят. Отрекутся от Христа и проклянут Его, и возлюбят антихриста, и ему станут поклоняться, и бысть смута, глад, мор и трус и неустройство великое. А нас, тех, кто со Христом, останется горстка малая, и будут нас бить, заушать и оплевывать и казнить смертию лютою. Всё сбывается, но неизреченны времена и сроки и неведомо, в кой день». - «Что же делать нам, отче?» - «Молиться, сыне мой возлюбленный, и за веру святую стоять насмерть. Молиться надо за весь мир. А за себя не молитесь, стыдно сие. За спасение мира стойте на молитве. Господа молите, чтобы гнев Он свой умерил и хоть детишек малых пощадил. Он добрый, Он услышит. Сыне мой, прозреваю приближение дней погибельных. Благословляю тебя, сыне, иди к Сергию Преподобному. Сам бы пошел с тобой, да трухляв гриб и неугодна моя жертва». - «Как к Сергию? там и обители нет?» - вопрошал Алеша. «Не оскудел Сергиев святой кладезь, и тебе из него живой воды пить. Свой путь у тебя, Алеша, им и иди. Возрос ты, возмужал, вступай с миром в состязание. Прозреваю в тебе великого богатыря веры Христовой, аз же недостоин разрешити ремень сапог твоих. Настали времена, когда вера христианская внове будет украснена мученичеством. Знаю, всё знаю. За веру святую стой насмерть». - «Что говоришь, отче? Объяснись!» - «Ничего не скажу тебе, сыне. Всё свершится по воле Божьей». - «Как покину тебя, отче?!» - «В скрытню удаляюсь. Нет в миру мне места. Великий есмь грешник и несть мне прощения». - «Отче, пошто унижаешься?» - «Знаю, всё знаю. Мерзок есмь, аки кал смердящий. Лика людского зрети недостоин. Скоро предстану пред Господом и за всё ответ понесу. А тебе, Алеша, не в скрытню путь. Тебя Господь в мир посылает. Дал Он тебе душу неколебимую и чистоту ангельскую. Избран ты на великий путь, и ждет тебя радость горняя: сподобишься участи Христовых страстотерпцев и воссядешь одесную Престола Божия. Благословляю тебя». И со слезами старец благословил юношу.

Благословил старец Алешу и совсем было идти собрался. Да приостановился. «Алешенька!» - позвал. Бросился к нему Алеша, обнял старца, плачет, и старец плачет. «Вспомни-ка, Алешенька, - старец шепчет, - каково Господу-то было, когда посылал Он в мир Сына Своего Возлюбленного. Так-то наша скорбь что́! Знал Он, всё знал, а послал ведь! Отцу-то как это не понять! Как тяжко сына своего на страсти и муки отдать! И рад бы взять тебя с собой, от мира укрыть, от зла схоронить, так что мочи нет, но как вспомню про Господа, Сына своего Единородного не пожалевшего, и проклинаю греховную слабость свою. Так-то мне жалко тебя, так-то сердце болит, смерти хуже́е... Знаю, что тебя ждет, да надо так. И сын мой, Алешенька, нужен миру. Иди смело в мир, сын мой, не смущайся скорбию моею. Должен ты прославить веру Христову, и радостно мне, отцу твоему духовному, что я тебя на путь сей благословил! Да вот сердце-то плачет, стар я совсем, дряхл, как ребенок малый, плачу вот... Да как же горе выплакать, ведь и Господь-то плакал по Сыне Своем...»

Что-то и я расстроился... Всё я вам сказки рассказывал, друзья хорошие, а сегодня не тот разговор был. Оно верно: мне сказка дорога, люблю я их измышлять, да и как вас не потешить ума хитросплетениями? А про Алешу и Иринарха - это уж не сказка, а житие, да не мастер я их складывать, вот и закругляюсь. Наговорился я всласть, насказал вам больше, чем от себя ожидал, так что сам удивляюсь, откуда всё и взялось. Ну да, видно, надо так. Низко всем кланяюсь. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ девятый ПРО СТРАСТИ АЛЕКСИЯ, НОВОГО ВЕЛИКОМУЧЕНИКА МОСКОВСКОГО

Всё-то я вам врал, государи мои, люди московские, про беса сочинял и иные сказки, а ныне скажу подлинную правду. Уж не до бесов тут, не до смешков, самые серьезные дела начались. Вот в чем дело: старца-то батюшку Иринарха мы, люди русские, уберегли, а Алешу не сумели. Перед расставанием горьким благословил старец юношу и велел ему идти к Сергию Преподобному. Предрек он, что внове выйдет из святой обители Сергиевой спасение земли русской. И увезли Иринарха в скрытню верные люди. А Алеша надумал напоследок навестить Марию, свою жену духовную. Был ему внутренний голос, не иначе ангел-хранитель его остерегал: не ходи, да не мог не пойти Алеша, не мог так просто расстаться, совесть ему не позволила, знал про опасность, но пренебрег. Что ж, и мы, люди не святые, часто поступаем не по уму, а по сердцу, вот и я, помело Божье, знаю, что не болтать бы мне, время не то, а вот не могу, надо ж кому-то правду московскую сказать, а потом хошь режь!

Вот и пришел Алеша к Марии, своей духовной жене, а кто она такая была, вы знаете. Жила она у старушек одних, тоже монашек. Прознал это собака, чужой сын, и велел держать под тайным надзором. Она это-то приметила, и только Алеша вошел, возрыдала от счастья и горя: «Милый, зачем пришел! Тут они, уходи, уходи!» Да уж поздно - чекисты следом ворвались и Алешу схватили. Повели его, она рыдает, волосы на себе рвет, руки к нему простирает: «Из-за меня, - кричит, - из-за меня ты погиб!» - «Не терзайся, - отвечает Алеша, - так Богом суждено». Больше ему сказать ничего не дали, сразу запихнули в «черный воронок». И повезли Алешу в место на Москве приснопамятное, на Лубянку поганую.

Вызывают Алешу на допрос, задают вопросы по форме: кто такой да чем занимаетесь. А потом спрашивают: «Знаете ли вы Семена Галкина?» - «Нет, - отвечает Алеша, - а знаю я святого мужа старца Иринарха». - «Для нас это одно и то же. Где он сейчас?» - «Ничего я вам не скажу». - «Мы знаем, что его увезли из Москвы. Кто его увез? Куда? Назовите имена своих сообщников». - «Нет». Стали они его улещивать и угрожать, ничего поделать не могут. Тогда придумали ему пытку мученическую, какую и бесу не выдумать. Стула-то в комнате нет, стоит Алеша посеред комнаты, а его допросчик за столом сидит, папироску курит. Один подопрашивает, другой ему на смену идет. «Ну как, будете говорить? Кто же ваши сообщники? Назовите фамилии!» Алеша стоит, молитвы Богу возносит. Второй свою смену отдежурил, третий приходит. День да ночь - сутки прочь. А Алеша стоит. Стоит насмерть!

Трое суток этак-то! Без еды, без питья, окаменел весь, стоит белый, как соляной столп, глаза закрыты и только в уме молитву творит. Уж на него со всей Чеки приходят смотреть. Иные пробуют, для смеха, его сдвинуть, но качается он, а не падает. Пытаются его спросить - ничего не отвечает. Тогда ихний начальник говорит: отведите его в камеру, он дар речи потерял. Хотят Алешу вести, а у него ноги не движутся, закоченели. Под руки взяли и в каземат его приволокли, там Алеша на полу уснул.

Спал Алеша как мертвый, а пока спал - хошь режь его - зашел врач со шприц-иглой и сделал ему хитрый укол - влил такое снадобье, после которого всё, что у тебя на уме, выдашь хуже пьяного. Впрочем, недолго дали спать Алеше, часа два всего, и опять его на допрос, в другой кабинет, к умному чекисту, умнее которого во всей Чеке не было. Вводят Алешу в кабинет, сидит там такой очкастый человек, на профессора похож, лицо доброе и улыбается весело. «Присаживайтесь, пожалуйста», - говорит приветливо и стул предлагает, и всё так вежливо, извиняется постоянно. «Извините, - говорит, - что вас потревожили. Вы не успели поесть - пожалуйста», - и предлагает Алеше стакан чаю и бутерброд. Алеша только глоток чаю отпил, а еду не тронул. «Да вы кушайте, не стесняйтесь. Мы ведь тоже люди и ваше состояние по-человечески понимаем. Кушайте, прошу вас!» Но Алеша на эти слова ласковые не поддался. «Конечно, - говорит добрый следователь, - я понимаю, вас заставили трое суток простоять на ногах, это безобразие, я распоряжусь, чтобы виновные понесли наказание. Скажите, как вы сумели такое выдержать? Я читал где-то, что человек больше суток не выстоит, а вы - трое!» - «Я молился», - отвечает Алеша. «Я так и думал. Нужна большая сила убежденности, чтобы выдержать. Вы - человек убежденный, а мы, революционеры, таких людей уважаем. Идеология у нас разная, но твердость характера одинаковая, русская. Вот и давайте поговорим как русские люди, ведь все мы сыны одной матери-родины». - «Сыны, да разные, - отвечает Алеша, всегда-то он молчаливый и не хочется ему говорить, да что-то изнутри его подталкивает, язык развязывает, - есть родные сыны, а есть чужие приемыши, есть пшеница, а есть и плевелы». - «Ну зачем нам Писание вспоминать. Я Библию знаю не хуже вас, в тюрьме при царском режиме сидел в одиночке и чуть ли не выучил наизусть и, знаете, временами чувствовал, что я к Богу подошел, но вот какой-то грани не могу перейти, диалектический материализм не позволяет. Потом, когда меня на казнь повели (а меня к виселице присудили), о чем, вы полагаете, я думал? - о Боге! Есть ли Он и что меня ждет впереди - ничто или жизнь вечная, пусть в огне, в аду, но хоть какая-то жизнь! От исповеди перед казнью мы все, конечно, отказались, а тут непроизвольно в голове проносятся слова молитвы "Отче наш, иже еси на небесех..." И не хочешь, а сами собой слова повторяются. Надели нам на головы мешки, подвели под виселицу на красную смерть, офицер команду дает: "Готовсь!", - чтоб из-под ног скамейку выбить... странное, знаете ли, было состояние, душа с телом расставалась, вдруг крик: "Отставить!" Это уж так у них было разыграно, развязали нас, мешки сняли, прочли именное повеление на каторгу...» Тут умный чекист закашлялся чахоточно, видно, не даром ему каторга обошлась.

Алеша всё выслушал и спрашивает: «Зачем же вы здесь служите?» - «А разве лучше было бы, если б другой на моем месте сидел? Несправедливостей у нас и без того много, так надо же и в злом месте делать добро. Ну да себя хвалить не стану, а скажите мне: как по-вашему, кто меня тогда спас, когда я молитву перед казнью читал? Бог?» - «Если то, что вы сказали, - правда, то - Бог!» - отвечает Алеша. «И знаете, о чем я тогда подумал? Если вдруг случится чудо и мне сохранится жизнь, я буду жить иначе, чище, лучше, умнее. Чудо, как видите, случилось, но не могу сказать, что я стал от этого лучше. Но если вы полагаете, что Бог мне помог, хотя, скажу честно, я в Бога не верю, всё же пусть не неведомой силе, а этому символу я обязан: ведь я же к Нему обращался за помощью, вот я и хочу воздать Ему сторицей - освободить вас».

Ну ладно, братцы, пошел я. Да нет, и не просите, в другой раз... всё вы сразу хотите узнать, никакого терпения в вас нет, да еще рюмочкой соблазняете, знаете, что слаб человек, а искуситель силен. Эх, была не была!

Да... И продолжает умный чекист: «Я, - говорит, - для того и взял ваше дело, и больших трудов мне это стоило, чтобы воздать Богу Божье, как говорится... Скажите, Алеша (ишь, по имени стал называть!), родители ваши кто по социальному происхождению?» - «Крестьяне». - «И бедные, наверное?» - «Да». - «А какой бывшей губернии?» - «Тамбовской». - «Почти земляки мы с вами, я - воронежский». Алеша молчит, сам он добрый и доброму слову рад идти навстречу, да не верится ему... А добрый чекист продолжает: «Вы ведь по происхождению из самой бедноты, а мы таких не арестовываем. Ваш арест - ошибка, не разобрались где следует, я должен за них извиниться. Сейчас вам заготовят пропуск», - и на звонок нажимает. Входит барышня-секретарша. «Заготовьте, пожалуйста, - ей говорит, - пропуск гражданину такому-то». - «Хорошо», - она отвечает и уходит. «Ну вот, Алеша, и всё в порядке. Пока вам пропуск выписывают, давайте немного поговорим. Простите за нескромность: вы монах?» - «Нет». - «Нет? - удивляется умный-то. - Я плохо понимаю все ступени посвящения в монашество... если вы не монах, то как вас называть?» - «Я послушник». - «А при старце Иринархе вы кем считались?» - «Был келейником». - «А келейник это кто?» - «Это молодой послушник, который живет при старце и ему прислуживает». - «Можно сказать, вроде как ученик? Кстати, а как вы, Алеша, попали к старцу в ученики? Ведь к нему, наверное, многие стремились, а он вас одного выбрал?» - «Не знаю почему, - отвечает Алеша, - я с детства при монастыре жил, родители меня отдали по обету, я и жил». - «При старце Иринархе?» - «Да, с ним». - «А в Москву вы как попали?» - «Монастырь закрыли, мы и попали в Москву, старца святейший звал». - «А дальше?» - «Жили мы сначала на патриаршем подворье. Потом вы святейшего патриарха погубили... - (Умный чекист при этих словах протестующе покачал головой и улыбнулся, но перебивать Алешу не стал.) - Я сапожничать стал и тем отца питать...» - «Вы возле Сухаревки жили?» - «Да». - «Там какая-то церковь есть рядом, забыл название...» - «Никольская...» - «Она служит?» - «Нет, закрыта». - «А в какую церковь вы ходили молиться?» Тут Алеша впервые глаза поднял и на умного чекиста очень пристально взглянул. «Мы на дому молились, отец стар очень». - «Но ведь полагается, кажется, чтобы к верующим людям священник приходил для исповеди или еще зачем. К вам какой-нибудь священник приходил?» Молчит Алеша. «Отец Варсонофий, или еще кто?» Тут Алеша умному чекисту твердо в глаза взглянул. Тот их под очки прячет, и знакомый огонек в них чудится...

Понял умный чекист, что́ Алеша о нем думает, и говорит ласково, с укоризной: «Вы думаете, я вас на чем-то подловить хочу? Нам и так известны все, кто к вам ходил. Никакой тайны тут нет, - и перечисляет имена-фамилии. - Ведь верно?» Алеша молчит. Тогда чекист звонит. Входит барышня-секретарша. «Готов пропуск?» - «Да, вот он». - «Оставьте». И та уходит. «Ну вот, видите, я вас не обманываю. Арестовывать вас не за что, и сейчас вы будете свободны. Вы являетесь лишь свидетелем, и по существующим правилам должны мы с вами выполнить небольшую формальность: составить протокол свидетельского допроса. Вам надо ответить на некоторые вопросы, самые простые: знали ли вы старца Иринарха, как давно, кто к вам приходил. Впрочем, я всё это уже знаю и сейчас напишу на листке, а вы только подпишете». - «Нет», - говорит Алеша очень категорично. «Ну, тогда вы сами скажите мне, что написать. Ведь поймите, что иначе нельзя - без протокола». - «Ничего я вам не скажу». - «Извините, Алеша, я вас не понимаю, вы верующий человек и собираетесь лгать!» - «Я вам ничего не скажу». - «Но не говорить правду означает лгать!» - «Иуда сказал правду...» - «Да, а Петр трижды солгал и спасся. Знаю я, Алеша, эту поговорку, но она тут ни при чем. Поймите же, друг мой, - (ишь, как заговорил!), - нельзя нам без протокола. Какой-то документ должен быть составлен. Без этой формальности не обойтись, так положено. Подпишите - и вы свободны». - «Вы меня обмануть хотите, - говорит Алеша, - добром взять, да добро ваше хуже зла, палачи вас честнее».

Тут умный чекист только руками развел, встал из-за стола и прошел в угол, из графина воды выпить - совсем замаялся. «Ах, Алеша! - говорит. - Посмотрите, вот вам пропуск, обманываю ли я вас? Вы пока посидите здесь, подумайте спокойно, а я отлучусь ненадолго». Сам ушел, а на его место вошел конвойный, за Алешей дежурить.

Видит конвойный - неладно что-то с арестантом. Подходит к нему, а он трясется весь, лицо белее мела сделалось, глаза закрыты и губы что-то шепчут. Чекист-конвойный его встряхнул легонько. «Что с вами?» - спрашивает и воды ему дал. Алеша в себя пришел и тихо молвит: «Я за вас молился». - «За кого за нас?» - «За вас, людей зла, пусть Господь вас помилует, если может». - «Да чего за нас молиться? - конвойный засмеялся было. - Нам Бог не нужен!» - «Да, - говорит Алеша, - прокляты вы Богом и людьми и жестокая вам будет кара, такая жестокая, что я, почуяв ее, содрогнулся. И семя ваше будет проклято на семь колен, а мне ваших невинных детишек жалко. За них надо молиться. И еще надо молиться за весь русский народ, который вашу кару примет на себя, за то, что допустил вас и не уберегся соблазна. Детки ни в чем не виноваты».

Конвойный задумался. Малый он был простой, деревенский, крепко ему Алешины слова в голову запали, никак из головы не выходили, пробовал он совесть вином глушить, до белой горячки допился, из Чеки его выперли, с босяками-хитрованцами спознался, у нас на Сухаревке ошивался - от него-то мы всю эту историю знаем.

Пришел умный чекист, спрашивает: «Ну как, Алеша, надумали?» - «Нет». - «Устали вы, отдохните, а утром мы с вами на свежую голову эту глупую бумажку подпишем, и пойдете вы к своей жене, а то она целыми днями у нашего подъезда стоит, ее пожалейте».

Только Алешу увели, чекист со злости графин об стенку хлопнул. Вызывает к себе врача-профессора и кричит на него: «Что ж ты, старый хрен, такая мать, обманываешь?! Да я тебя за вредительство!.. Ничем твой порошок не помог!» - «Странно, - отвечает, - всегда помогал, вон Мотька-бандит в один прием раскололся и всю малину заложил...» - «Проваливай с глаз долой и чтоб изобрел порошок лучше́й!»

Утром новое мытарство начинается. Опять вызывает Алешу добрый следователь и ласковую речь ведет: «Я уважаю вас, Алеша, вы стойкий и смелый человек, и я также уважаю ваши убеждения. Они вам большую силу дают. Так, наверное, вели себя первые христиане. И наши революционеры тоже смело держались в царской охранке. У нас в России всегда были смелые люди, которые за свои убеждения шли на смерть. Возьмите раскольников, протопопа Аввакума или боярыню Морозову. Но они шли против истории, а вернее, история шла против них. Так вот поймите меня правильно, Алеша, вы и ваш учитель Иринарх идете против истории. Вы хотите служить прошлому, тому, что ушло, хорошо оно было или плохо, не будем спорить, но уже не вернется. Да, вы - сильные люди, но сила ваша расходуется впустую. На самом деле ваш путь - путь бессилия. Вы можете пострадать, погибнуть, и ваша совесть будет чиста, потому что вы считаете, что тем служите Богу. Но кому нужна эта жертва? Ну, пусть всякая жертва Богу угодна, но ведь не бесплодная жертва?»

Слушает Алеша, и опять что-то такое знакомое ему чудится...

А добрый следователь продолжает: «Вам не нравится новое, как и всем религиозным людям. Скажу вам честно, Алеша, в нашем новом мире многое плохо, и вот то, что вы сидите в Чека и мне приходится вас допрашивать - тоже плохо. Это потому, Алеша, что мы еще не знаем, как строить новую жизнь и совершаем слишком много ошибок, а зло ведь трудно простить. Но одно ясно, Алеша, - жизнь должна стать новой, лучшей! Очень трудно сделать ее такой, но я верю, что она будет такой! Вы очень молоды, Алеша, и не видели жизни. Вы знали своего старца, посты и молитвы, а чем живет мир - не знаете». - «Ваш мир живет злом». - «Нет, Алеша, нет. В мире не одни злые люди, и вы это знаете, вспомните своего старца и других людей, которых вы любите. Вы хотите сказать, что мир погряз во зле? Да, верно, но надо помочь ему покончить со злом». - «Допустив еще бо́льшее зло». - «Да, уничтожив зло злом!» - «Зло через зло не уничтожишь». - «Да, об этом еще Толстой говорил, не будем спорить. Мы чего хотим, Алеша, чего добиваемся любыми путями: сделать зло меньшим, если не совсем уничтожить, и чтобы люди жили лучше. Разве человек должен обязательно страдать? Разве это Богу угодно? Пусть люди живут счастливо на земле, а встретят ли они загробную жизнь или нет, это уже вопрос человеческой веры. Разве вы не хотите, Алеша, чтобы люди жили лучше, ну скажите? Ах, Алеша, вы совсем молоды и уже стремитесь в мученики, а мне бы хотелось показать вам ваших сверстников, чтобы вы посмотрели, как они работают, чем живут. Знаете что, давайте поедем к молодежи, сегодня интересный диспут, будут выступать поэты. Поедемте?» - и достает из кармана папиросы-гво́здики.

Алеша всё понял. Он встал и произнес:

- Отойди от меня, сатана!

- Что?! - оторопел следователь.

- Ты - бес лукавый. Заклинаю тебя именем Бога Живаго, Господа моего Иисуса Христа - сгинь и рассыпься в прах!

И только произнес он это, как следователь весь красный сделался, захрипел: «На помощь!», за грудь схватился, рухнул на пол и тут же дух испустил, и вылетел из фальшивой оболочки, из куклы восковой, всё он же - московский наш бес. Как ни хотели мы от него избавиться - никак не получается. Не покидает бес наше повествование. Сами посудите - кто ж еще такие умные да ласковые речи мог вести, кроме беса? Вылетел бес и еще Алеше грозится: «Теперь тебе смерти не миновать!»

Тут конвой вбегает, видит - начальника кондрашка хватила, и на Алешу кричат: «Это из-за тебя, контра!» Тут же мнимому начальнику - похороны по первому разряду и во всех газетах пропечатали: «Еще один сгорел на работе, не пощадил своей жизни в борьбе с врагами народа». А бес-то смеется и хихикает: «Вот как они меня отпевают! Ну да еще не такое будет! Я так хитро воплощусь - нипочем не разоблачишь».

После сего новые страсти Алешины начались. Долго и тягостно сказывать, други любезные, как таскали его по допросам, как допытывались и грозили по-всякому. Со всех сторон к нему подходили - ничего поделать не могут. Говорят: сейчас мы вам очную ставку дадим. Вводят отца Варсонофия, обстриженного наголо, в халате тюремном. Алеша к нему: «Благослови, отче!» Варсонофий тихо: «Не могу, руки перебиты». Поняли они, что у них осечка вышла. Вводят дьякона отца Гаврилу. Тот увидел Алешу и слезами залился: «Соблудил я окаянный! Мук не выдержал, всех оговорил! Прости, Алеша!» И бух - в ноги! Поняли они, что и тут у них осечка вышла. Злятся, убить Алешу готовы, зверски замучить, а сделать ничего не могут: нужен им Алеша, он один знает нужные имена. Да не говорит Алеша, стоит насмерть!

Сдались допросчики, говорят: «Ну, мы свое дело сделали. Много мы всякой контры встречали, но такой крепкой, как ты, не видали. А ведь придется тебе, друг наш Алешенька, рассказать всё про Черную книгу и всех, кто с этим делом связан. Мы бы, - говорят, - тебя, щенка, сами отделали, да есть у нас мастера - у них запоешь! И еще хочет видеть тебя одно высокое лицо...»

А «лицо» это, братцы, был «чужой сын»!

Нет, братцы, увольте, как хотите - не могу! Что толку, если спешить буду, лучше в другой раз пространнее доскажу. Не держите меня, право слово. Ну рюмочку, и тогда уж недлинно. Вон видите, сидит длинноухий, чего-то выслушивает. Шел бы ты отсюда, мил-человек! Запри-ка дверь, хозяин, да штофчик нам поставь, оно и веселее будет. А разговор наш совсем не веселый...

...Вот и встретились родной сын, да чужой, и чужой, да родной. Ведут Алешу на допрос к большому начальнику. «Ну здравствуй, - говорит, - названный братец! Как ни крути, а вроде как братаны мы с тобой по неродному отцу: я - по матери, ты - по Богу. Так, что ли?» - «Да, так», - отвечает Алеша. - «Для полного семейного комплекта только папаши не хватает. Убег, старый хрен. Давненько я до вас, людей божьих, добираюсь, но прежде не давались вы мне в руки, а теперь настали наши времена и полная нам чекистская воля. Ну сознавайся, любезный братец, куда ты папашу схоронил?» Алеша молчит. «Чего молчишь? Знаю, что многие тебя допрашивали и лучший наш работник из-за тебя погиб, да ты никому не сказал, а мне скажешь. Бить тебя не буду, я рук не пачкаю, я тебя по-другому начну мучить. Как ты полагаешь, за что я отца своего, Семена Галкина, по-вашему Иринарха, ненавижу?» - «За то, что он добр, - отвечает Алеша, - а ты не можешь быть добрым; ты хотел бы быть его сыном, да не можешь, за обиду эту и мстишь». - «Правильно меня понял. Не могу я быть таким хорошим, как вы, святые, за то и мщу. Он против меня виноват и прав остался, а я обижен, я прав - и виноват! За несправедливость мщу!» - «Ты сам добро от себя оттолкнул, кого же тебе винить, кроме себя?» - «Нет, он это, он меня с чрева матери во зло толкнул, злое семя вложил, и с тем проклятием я через жизнь иду!» - «Зло покаянием преодолевается», - говорит Алеша. «А мне не перед кем каяться, все передо мной виноваты, мое теперь время, и уж я за всё отыграюсь!» - «Бог тебя не простит!» - «Плевал я на твоего Бога! Нет никого и нет ничего в мире, кроме зла и тьмы!» - «Свет не угасите!» - «Чего говоришь? Погасим свет и всё, что надо, сделаем, потому что наше наступило тысячелетнее царство!» - «Антихристово дыхание...» - прошептал Алеша. «Да, я антихрист! - чужой-то сын куражится, - антихрист-то тоже от блуда произойдет. Я еще антихриста пострашнее, потому что нет во мне никакого Бога, одна обида, и я уж отыграюсь! Сначала тебя хочу измучить, чтоб ты сердцем пошатнулся и такое зло увидел, чтобы и в Боге и в человеке разуверился. В Боге потому: как Он допускает такое? А в человеке потому: как он может такое?» Молчит Алеша, знает, что близок его час, и молит о твердости духа и даровании смерти непостыдной.

Ухмыляется злодей-мучитель, на Алешу глядя. «Так скажи мне, брательник Алеша, где наш папаша Иринарх укрывается? Не хочешь говорить, так я тебе скажу. Скрывается он в Пудожских лесах, на речке Чаронге, в келейке убогой, а питают его добрые люди. Что, испугался? Всё мы знаем, на то мы и Чека, чтобы всё знать, от нас не скроешься! Удивляет тебя: знаем, где Иринарх скрывается, а не берем? Добрые мы люди такие, Алеша. Не даю я Иринарха арестовывать: пока он жив, я местью ему наслаждаюсь. Я его унизить хочу: он-то думает, что спрятался, скрылся, а я знаю, где он, и всех, кто к нему приходит, потом велю арестовать. Он, Иринарх, у меня вместо подсадной утки сидит. Думает, спасается, а на самом деле людей губит. Ловко я придумал? А потом папаша наш узнает, что ты в Чеку влип и всех людей, кто к нему ходил, выдал. Распустим слух, опозорим тебя так, что все поверят. А уж как батюшке Иринарху тяжело это будет слушать, может, его, старого хрена, кондрашка от этой вести хватит? Очень надо его арестовывать! Мог бы и в Москве сидеть, не нужен нам старец, а приятно мне последние дни ему испакостить, как я ему всю жизнь пакостил. Теперь тобой, Алеша, займемся. Попал ты ко мне в руки и уж на тебе-то я отыграюсь. Должен ты сказать нам всё про Черную книгу. Знаем мы, что отдал ее мужик старцу. У самого Иринарха, как мы установили, этой книги нет. Где она, ты знаешь. Опасная для нас эта книга, в ней наш день и час указан и все наши злодеяния открыты. Найти-то мы ее найдем, да тебе от этого не легче. Скажешь правду, может быть, и выпустим тебя или дадим срок небольшой. Не скажешь, придется тебя нашим молодцам отдать, а у них кулаки тяжелые, сам-то ты хлипкий, того гляди - зашибут до смерти, и похоронят тебя, Алеша, без попов-дьяков, как падаль собачью. Так что выбирай. Знаю, что толком от тебя ничего не добиться, приготовил я тебе потому еще одно мучение».

Тогда вводят Марию, Алешину духовную жену. Та к нему, к Алеше, кинулась. Чужой сын на нее прикрикнул: «А ну сядь в тот угол! Ну вот, - говорит, - голубочки, и свиделись. Скажи-ка, Алеша, кем тебе приходится эта гражданка?» - «Жена она мне духовная». - «А он тебе кем приходится, гражданка?» - «Муж он мой духовный». - «Что это за муж такой? Это который в постели не щупает и детишек не делает?» - «Не кощунствуйте, нехорошо!» - она говорит. «Этак, - чужой-то сын насмехается, - мой папаша на мамку не забирался, а я от прохожего молодца родился. Небось и ты так же? Бабу-то удовольствовать надо, а где ж ему такому святому да худосочному! Небось старым своим ремеслом подрабатываешь?» - «Как вам не стыдно! - она кричит. - Они меня спасли, и нет для меня никого дороже!» - «А ты хочешь их спасти?» - «Да, да!» - «Хорошо. Переспи со мной ночку, как прежде спала, и я твоего Алешу отпущу. Живите себе духовным браком да Богу молитесь». - «Негодяй!» - она говорит. «А ты, Алеша, как? Согласен, чтоб твоя духовная, - ду-хов-ная! - жена пожила со мной разочек плотским браком, как прежде жила?» - «Ты думаешь, как нас унизить, - говорит спокойно Алеша, - а от этого и злость в тебе, что ты этого сделать не можешь. Что ты можешь сказать, как одну грязь и мерзость? И не меня ты, а себя ты мучишь, и до конца дней своих и на том свете будешь страшно мучиться, потому что жжет тебя огонь геенский...» Чужой сын кричит: «Молчать! Щенок! Я тебя научу, как с Чекой разговаривать! Ты у меня попляшешь!» Дает сигнал, и сбегаются мордастые чекисты...

Нет, братцы, не стану дальше ничего рассказывать. Не могу... Одно скажу: прошел Алеша страшным крестным путем, страшно били его, ногами топтали, бородку молодую по волосикам рвали, увечили и уничтожали. Он стоял насмерть!

Чего, чего... Пла́чу, братцы... Ведь это стойкость-то какая! Как его распинали! И выстоял, великомученик новый московский...

И бросили после этого Алешу в камеру. Из последних сил приподнялся он, дополз до стены и кровью своей на ней крест вывел. Встал перед кровавым крестом на колени и разбитыми губами шепчет последнюю молитву...

И видит - сходит к нему Пресвятая Богородица и с нею старец древний Сергий Преподобный. Подходит к нему Божья Матерь, отирает рукавом ему с лица кровавый пот и, обращаясь к старцу, говорит: «Нашего он роду!», а Сергий ей радостно: «Наш, вестимо наш, Матушка, чадо возлюбленное!»

Ой, братцы, мо́чи нет... Утром тюремщики вошли, Алешу на новый допрос вести. Видят - стоит он на коленях, голова на грудь склонена. «Эй, - кричат, - кончай молиться! Вставай!» Тот не встает. Подошли к нему, тряхнули, а он - мертвый!..

Помер Алеша мученически на молитве во славу Господню. Выстоял он и славной кончины сподобился, к сонму угодников Божьих причтен.

Чудеса, ска́жете? А как же без чудес! Что это за жизнь была бы, представьте себе, если бы в ней чудес не было, если б не было в ней угодников и чудотворцев?!

Говорю, а сам слезами заливаюсь... реву белугой... До того мне Алешу жалко, но и сердцем радуюсь, что есть еще такие люди на русской земле.

Совсем я расстроился, дорогие мои, сил нет говорить... Пойду за Алешу помолюсь и выплачусь всласть. Даст Бог - еще свидимся, а нет - не поминайте лихом. Спасибо вам за компанию. Счастливо оставаться.

Сказ десятый и последний ПРО КОНЕЦ СУХАРЕВОЙ БАШНИ И ПРО ДНИ ТУГИЕ

Что же рассказать-то вам, дорогие мои? Совсем плохой я стал рассказчик, времена не те, тугие дни настали. Трактира Бугрова нет, на харчи опять карточки, да и погода какая-то нерадостная, холодно, зябко. Согреться бы водочкой советской, да и водочки нету. А болтать ноне нельзя, того гляди на Лубянку потянут, а я только оттуда, получил расчет за свой долгий язык и короткий ум. Так что и не просите, ничего сказывать не стану.

Про Сухареву башню? Разве что про башню досказать и, как у нашего любимого поэта - «и летопись окончена моя». Да... Что ж башня, нету башни, взорвали ее, ироды. Изучала ее напоследок комиссия по охране памятников старины и постановила башню убрать, потому-де мешает движению, а также служит символом старой власти. Так и сделали. А тайная-то причина, хорошие мои сударики, как вы знаете - только уж держите языки крепко - причина-то лежала не в этом. Очень им хотелось ту Черную книгу добыть, потому как в ней вся тайна властвования - кто книгой завладеет, тот и утвердится. Надо было им ту книгу добыть либо ее вовсе уничтожить, и тогда уж можно ничего не опасаться. С того и заварилась вся кутерьма. Сама-то книга как книга никому не нужна, разве что очкастому профессору, чудаку-книгоеду, да вот заклятие в ней смущало. И кто сюда только не вмешался: и власть несущие, и охраняющие, и сам бес московский немало наколобродил, а не удалось им взять Черную книгу. Святость русская им помешала. Нашла их коса на бел-алатырь камень православной веры.

Вишь, слух-то ходил, что нет уже книги в башне, что она у старца Иринарха, и он положил на всё ее волшебство свое святое слово, так что теперь все чары бессильны. А раз так, то вся святая правда оказалась у старца. Очень им этот старец досаждал, тем особенно, что здесь он, а найти не могут, а все знают, что жив промеж нас святой человек. Как всё это было, вы уже слышали и знаете, что исчез старец бесследно. Ходит молва, что появился в месте глухом, незнаемом, средь лесов леших и блат непрохожих скит убогий, спасаются в нем старцы, Богу молятся, книги пишут на бересте. Многие бы туда пройти хотели, полюбопытствовать на святую жизнь, да путей-дорог туда никаких нет.

А вот Черная книга где? Говорят одни - уничтожилась она, другие - что отныне в другом месте обретается. Третьи-то, ученые люди, уверяют, что никакой такой Черной книги нет и не было, что сей слух вздорный. А четвертые считают, что где книга лежала, там она и лежит. Значит, стали в башне копаться, искать ее. Тут и агенты ее ищут, тут и профессор, старичок полоумный, тоже от себя ищет. Поискали агенты - не нашли, и тогда постановили башню Сухареву взорвать, а с ней вместе и Черную книгу, вот тогда и спокойно будет. Всем слухам конец и всем легендам, очень уж большое беспокойство от этих легенд. А я вам скажу, люди добрые, друзья хорошие, что без легенд-сказаний какая уж Москва! Человек я московский, хожалый, люблю старинку, идешь, бывало, мимо Сухаревской и думаешь: а вот ведь говорят, что в ней Черная книга замурованная лежит, и хоть не веришь, а всё какая-то теплинка на сердце. Потому как чудаки мы московские, все как есть чудаки: и те, кто книгу искал, и те, кто им козни строил. Да вишь вот чем чудачество обернулось, время настало твердое и почудачить нельзя. Ну, я, ребята, ничего не говорил, а вы ничего не слыхали...

Да... опутали ее, сердешную, проводами всякими, а к проводам прицепили динамит гремучий, как по проводам ток пустят, так взлетит вся громада к чертям собачьим! - просто это делается, в одну минуту, а строится лета́ и стоит века. Помешала им, вишь, башня! Я, как ни пройду мимо того места, не могу, пла́чу душой, сердце кровью обливается. Такую красоту сгубили! А на ейном месте построят сральник, попомните мое слово!

И вот оцепили они всю площадь, всю башню осмотрели, чтоб никто не остался, из ближних домов народ выгнали на всякий случай, кино приехали снимать, аппараты навели. Начальник команду дает: «Внимание! Приготовиться...» Тут неведомо откуда выскакивает профессор такой очкастенький, с бородкой клинушком. «Стойте, стойте! - кричит и руками размахивает. - Нашел, нашел, знаю, где она!» - и к башне кидается. А следом за ним бежит оборванец-хитрованец, комсомолист-то тот бывший, несмышленыш. «Отдай книгу!» - кричит. А начальник не видел, что ли, уже на кнопку нажал, и бахнуло на всю Москву, так что от взрыва в соседних домах стекла повылетали и колокола на ближних церквах сами зазвонили. Чудаку тому и несмышленышу, конечно, враз крышка, и следов не осталось, а башня на кирпичи рассыпалась. И, говорят, в черном дыму вылетел кто-то и похохатывал... Сказывают также: ходили специальные люди, проверяли в мусоре, да ничего не нашли. А может, она в фундаменте осталась, книга-то? Фундамент-то не затронули, так и засыпали его, и теперь всем дорога открытая, где башня стояла, - ходи, езди, будто и не было такой.

Вот вам, люди добрые, и весь сказ про Сухареву башню и про Черную книгу. Башни нету, значит, и сказу конец. Ведь это легче всего - взорвать или изорвать, а вот каково создать всё это? Ну да что говорить без толку, содеянного не воротишь... Люди вы все верные, хорошие, много сказать вам хочется, да побаиваюсь. Ходил тут один рязанец с длинным ухом, а мне пришлось за свой язык ответ держать, где не надо. Известно, малый член тела язык, а крупные неприятности от него исходят. И вам всем советую: знайте да помалкивайте, нонеча иначе нельзя, а береженого, известно, Бог бережет. Ох, не хотел я нонче сказывать, да прорвало на свою голову. А что поделать? Человек я московский, говорливый, друзей-товарищей люблю, сказки сочиняю да людей ублажаю. Русский я человек, ребята. Все мы люди русские, жопы у нас толстые, а лбы узкие. Оттого и все беды наши. Уж вы не сетуйте на меня, дурака. Болтаю я много, наклал вам три короба, а вы и поверили, уши развесили. Так уж решим: я ничего не говорил, вы ничего не слышали. Молчок, одним словом. Эх, люблю честну́ю компанию, да пора восвояси...

И откуда ты только, ловкий, эту заразу достал? По талону дали? Ишь, а хороша, конечно, до прежней ей далеко, а чувствительность имеется... Дай Бог всем доброго здоровья!

Да... вызывали меня куда следует за язык мой длинный. «Ты чего, - говорят, - болтаешь?» Отвечаю: «Не болтаю я вовсе, а когда случится, в хорошей компании сказы сказываю». - «Мы, - говорят, - тебя за эти сказки упечем, куда Макар телят не гонял!» - «Меня-то, - отвечаю, - упечь просто, а молву-то куда денешь? Сказ-то, он бесплотный и бескостный, его за цугундер не посадишь». - «Ты, - говорят, - поповскую агитацию разводишь... ты и белый, ты и черный...» - и чего они про меня ни говорили, прости их, Господи! «Нет, - отвечаю, - я самый натуральный московский человек и никому не врал, а хочу я своему отечеству счастья и добра!» - «Ну, твое счастье, - говорят, - что за тобой письменных улик нет, а не то бы... Убирайся вон, но смотри...» Подписку взяли о невыезде. «И болтать, - говорят, - не смей, засадим сразу». Эх, прорвало меня, видно, на свою голову! Была не была! Пусть засадят, а доскажу вам всю правду, как есть. Ничегошеньки мне теперь не страшно, я свое сказание склал и не боюсь! Пусть вам сказал, немногим, слово - оно крылато, подхватит его и - дай Бог! - разнесет по всей земле нашей и за пределы ее. Пусть знают все про удальство русского человека, про человека московского! Московский я человек, братцы, тем и горжусь, с тем и на Страшный Суд пойду и скажу Господу: «Суди меня, Господи, строго - нескладного, болтуна-трепача, сочинителя, глуп я был и грешен, а вот был я всё-таки московским человеком!»

Я-то кто? Старикашка перешный, книжник московский, трепач с Малой Сухаревской. Начитался книг старинных, вот и вам сочиняю, весь книжной пылью пропах и говорю не по-нонешнему, а по-книжному, затейливым российским слогом, а все ж, братцы-граждане московские, говорю правду истинную, и не токмо вздор несу, а самую натуральную побывальщину. Чудесные дела приключаются в нашем богоспасаемом граде Москве, о них и толкую. Иной-то не поверит, где, скажет, такие люди, как батюшка Иринарх или Алеша-великомученик, или чужой сын, а они есть и с нами вместе по одним улицам ходят.

Всех-то я вас, граждане московские, люблю, все-то вы мои герои. Даже беса московского не то чтоб люблю, грешно вымолвить такое! - враг он, конечно, и мерзок, и коварен, и много зла еще от него увидим, - а вот ведь наш он бес, нашенский, ловок, проклятый, потому что тоже московский. А вот чужого сына ненавижу - не наш он, одно слово - чужой. От этих-то чужих сынов вся беда нашей земле.

Ну да ничего, проживем! Много бед видала Русь, а жива, выстояла, и мы выстоим!

Жестокие времена, тугие дни, а всё же живы мы, люди московские, и свой смысл имеем.

И что за веселость, что за удальство, братцы, быть московским человеком! И есть у нас Москва-матушка! Не берегут ее, родную, испакостили всю, народом сверху донизу забили, так что простору жизненного не осталось, старинку всю извели, святынь сколько порушили! - а вот всё ж есть она, Москва, братцы, у русского человека, и есть Кремль, и была Сухарева башня, и Христос Спаситель - наше всё это, люди добрые, берегите в сердцах ваших и никому не отдавайте, коли на деле сберечь не смогли.

Помните, что есть чужие сыны, и ненавидят они святыни наши, и ненавидят башню Сухареву, как веру Иисусову.

А почто веру ненавидят? Пока живо Слово Божье, их черной вере не бывать! Укоряет она, вера наша, их-то. Обида их берет и зависть. Лжепророк иудей Карла-Марла свое выдумал, а кишка тонка! Душа-то, она - Божья и никаким их законам неподвластна. Потому-то и нужна им так Черная книга.

Что же это была за Черная книга такая, о которой наш хитрый сказ шел?

А мало ли на свете черных книг, что на магию полагаются и все блага сразу сулят? Наша-то книга - сказка, а есть и такие взаправду, что как в сказке: прочел ее и всё исполнилось, только уж обязательно чтобы без Бога и душу лукавому продать, и уж, конечно, через кровь - без крови в чернокнижии никак. Вот оно где, чернокнижие-то двадцатого века!

А может, даже и не в Черной книге дело, а в правде? Правды они больше всего боятся, ее и заклинают. Плохо, если так-то. Старинные-то люди говорили: не веру Бог любит - правду, правды нет - ничего нет. Русский человек правдой больше жизни дорожит и с тем он, кто Правду несет. А нет правды, тут уж его ничем не заставишь. У кого правды нет - того век короткий.

Потому-то они по черным книгам жить хотят, а наше всё пустить на поток и разорение, в мерзость запустения святыни обратить. Сломать всё нам дорогое, как Сухареву башню! Вот и мельтешат средь нас разные бесы и бесики. Читаешь газету и ясно, чьи это проделки - он, наш московский бес. Большую силу взял! С самым главным в равных ходит и всё, что его поганый куцый хвост пожелает, то и творит. А как побороть его? Одно знаю: силой молитвы. Сплотиться вокруг матушки нашей, святой православной Церкви и за веру русскую стоять насмерть!

Берегите матушку нашу, святую православную Церковь, люди русские. Верите вы али не верите, а берегите. Кто из вас в свою старенькую старушку-мать плюнет? А в Церковь плюете, да еще гордитесь этим. А в Церковь плюнуть, что в мать плюнуть.

А их... остерегайтесь. Народ они ненашенский и скользкий. Это они нам Карлу-Марлу подсунули. Вишь, в начальство полезли, в писатели да ученые, очень им всё заместо нас творить хочется. Да не позволим того, братцы! Ждут они своего часа, ждут, во всем мире власти им надо не меньше. Только они-де народ избранный, а мы, как навоз, дерьмо, мусор, для них подстилка. Так не бывать тому! Никому из них не верьте! Обижать не обижайте, грех людей обижать, а верить - не доверяйте.

Чистоту русскую блюдите. Ежли, не приведи Бог, война (а ведь будет она, знаю!), за что помирать пойдем, ужли за иудейскую бороденку? За Россию пойдем, за Русь Святую, за веру отцов наших, чистую, православную. Потому как, ежели разобраться, у нас, людей русских, ничего, окроме родины и веры, нет. Вся жизнь наша - прах и фантом, а вот это - самое подлинное и живое.

Что же сказать вам еще, мои дорогие? Досказать прошлый сказ просите. Грустно мне сегодня чего-то, предчувствую разлуку с вами скорую, таить ничего не буду, всё доскажу.

Спрашиваете меня, непонятно вам: почто батюшка наш Иринарх находился в схороне и подвергался преследованию? Сказ мой вас не удовлетворяет? Добавлю тогда, что слышал. Ох, непросто стало на Руси! Рухнула старая держава Российская, и Церковь наша православная покачнулась. Покачнулась, а устояла. Но велики козни вражеские. Появились новые расколоносцы, обновленцы, «красными попами» рекомые, нашлись и в самой нашей Церкви пастыри недостойные или малодостойные. Властолюбия ради забыли малых сих, пошли на поклон власти антихристовой. Склоняли они Иринарха на свою сторону, нужен им был такой святой человек, многое ему сулили, но он их отверг и проклял. Не простили ему этого, один из них в особенности, не назову имени, и донес он на старца, что монархист-де он и против власти.

Да только не враг он никому, батюшка наш, Иринарх-старец, а скажу вам, братцы, гордость он наша и человек самый наирусский, самый православный человек (многие ныне этих слов стыдятся, а я не стыжусь и горжусь!).

Вот каково оно, толкование, говоря по-ученому, рациональное, да ведь это всё от немцев выдумка, а нам, русским, московским, легенда дорога, сказочно-то оно всё лучше выходит и нам понятливей. Страна у нас такая легендарная, вовсе особенная, и сами мы - люди легендарные, одно слово - московские люди. Нам сказ дорог. В нем - правда истинная.

Что с чужим сыном сталось? А вот что. Есть Бог и есть Божий суд. Сгорел чужой сын, семя адово. Пока он Алешу допрашивал, помощник его - ухо к щелке: и Чеке друг на дружку стучать положено. Услышал он про Иринарха-то, что его большой чекист своим отцом называет. Стал вести на свой страх тайный розыск и узнал, что чужой сын был в церковных книгах записан сыном крестьянина Семена Галкина, ставшего потом монахом Иринархом. Стал копать дальше и выяснил, что этот сын-то сукин сослан был на каторгу за разбой и сидел там до революции, а как революция началась - убил политического ссыльного и под его видом объявился. Тут чужому сыну и конец пришел. Попали бумаги к самому главному, тот и вызвал к себе чужого сына. Видели, как из ворот выезжал, да не видали, как возвращался. Помощник-доносчик на его месте стал.

Алешину-то духовную жену из каземата выпустили - седая вся и умом повредилась. Может, и видели ее. Ходила такая по Сухаревке Маша-блаженная, на Алексия-угодника копеечку собирала. Всё она вокруг Сухаревой башни бродила и наверх просилась. Исчезла она в один день, куда - неведомо. Говорят, всё-таки пробралась на башню и оттуда бросилась. Легенда это, конечно, небывальщина, про каждую высокую башню сказ есть, что с нее девица кинулась.

А старца Иринарха берегут верные люди, до поры в схороне он (врал собака, чужой сын, что место знает, чтоб Алешу смутить), и большая нам радость, что остался на Руси хоть один праведный человек и князь века сего не коснулся его. Известно, без человек праведных несть граду стояния.

А Алеша погиб, братцы, погиб за веру истинную и за правду русскую. Хлипкий он был телом, костистый, а духом - богатырь великий. В былое-то время такие с татарвой бились, во чисто поле выходили, как Пересвет-инок, стояли насмерть. Так и Алеша, братцы мои! Встал и не сдвинулся!

Пла́чу, братцы!.. Как вспомню Алешу - не могу, слезами заливаюсь, так-то его жалко... а чего жалко, и не понимаю толком, сознаю лишь, что горько жить нам оттого, что нет такого вот Алеши среди нас. И могилки его нетути, чтобы поклониться святым его мощам, и отчество-фамилия его неведомы. Но поминаю его каждый день, и вы, братцы, помните, что за люди меж нас жили. Не то что мы - труха, сажа. Нам бы его стойкость - многое бы по-другому было.

Всё поняли? Тогда сказу моему конец. Весь я выговорился. Склал сказ свой нешуточный, правду-матку выложил и теперь ничего не страшусь и крест приму! А за то, что сложил, как писцы наши древние, кончив труд свой, прибавляли: не кляните, а благодарите; аки радуется заяц, избев тянет вражих, також и аз, заяц Божий, радуюсь, и аки радуется корабельщик, переплыв пучину морскую, також и аз многогрешный радуюсь, достигнув сей пристани - исхода своего повествования.

Доброго вам здоровья, люди русские! Не гневайтесь, если смолол что не так, и простите, если согрубил в чем. Все-то мы хорошие, все-то мы пригожие, всё мы понимаем и будем беречься, а береженого Бог бережет. Всё поняли? Будет, будет на Руси правда истинная и рассыплются все черные книги в прах! Прощайте, други-товарищи сердешные! Всем вам низко кланяюсь. Верно, больше не свидимся. Еще раз прощайте. Храни вас Бог! Спасибо за компанию. Счастливо оставаться!

КОНЕЦ МОСКОВСКОЙ ЛЕГЕНДЕ, СКАЗАННОЙ

В ПИТЕЙНОМ ЗАВЕДЕНИИ НА СУХАРЕВКЕ

НЕКИМ МОСКОВСКИМ ЧЕЛОВЕКОМ,

ИМЯ ЖЕ ЕГО ТЫ,

ГОСПОДИ,

ВЕСИ!

Русский Геннадий