Церковь и Империя. Ситуация на рубеже XX И XXI веков

Церковь и Империя. Ситуация на рубеже XX И XXI веков


С того дня, когда религия в России была выпущена за пределы «гетто», в котором она находилась в течение всего «советского» периода нашей истории, прошло почти 15 лет. До этого момента официально разрешен­ная религия существовала под жестким контролем вла­сти, что заключалось в следующем:

Церкви были открыты, но далеко не все (в Москве в пределах МКАД из приблизительно тысячи храмов от­крытыми оставались 44, в Ленинграде - десять, в об­ластных центрах от одного до трех и т.п. Были, однако, и такие областные центры, где храма не было вообще), при этом монастыри практически не существовали - за исключением Троице-Сергиевой лавры.

О крещении каждого младенца сообщалось на место работы его родителей с тем, чтобы они были наказаны и, возможно, уволены с работы. Священники, практико­вавшие крещение по домам у верующих, наказывались, а нередко и лишались регистрации в Совете по делам религий, а следовательно, уже не могли служить на сво­ем приходе и становились безработными. Никакая про­поведь за стенами церкви, даже на частных квартирах, не дозволялась и сразу же приравнивалась к антисовет­ской деятельности. Однако и в храмах священники по большей части старались не проповедовать. Молчали все, за исключением нескольких человек, среди кото­рых выделялся отец Александр Мень.

При этом официально Церковь находилась под по­кровительством советской власти. Патриарх Пимен, ныне покойный, лечился в той же больнице, где и чле­ны Политбюро, и отдыхал в санатории ЦК КПСС, а так­же присутствовал на официальных приемах в Кремле.

Сегодня по всей России восстанавливаются тысячи старых и строятся сотни новых церквей, а епископ в каждой области не просто окружен почетом, но вос­принимается как второй после губернатора человек. Высшие должностные лица государства участвуют в бо­гослужениях и т.д. Везде продаются иконы, крестики и т.д., а также книги - молитвенники и жизнеописания святых. Эти книги имеются повсюду в огромных коли­чествах. Библия и даже просто Новый Завет есть далеко не везде, хотя Российское Библейское общество рас­пространяет ее по всей стране. Остро ощущается не­хватка книг для изучения и углубленного или духовного чтения Библии.

Однако за этой идиллической оболочкой скрывается достаточно сложное содержание. Богослужение повсю­ду совершается на средневековом славянском языке, ко­торый почти непонятен подавляющему большинству прихожан. Прекрасный сам по себе, славянский язык - этот аналог католической латыни - сегодня, по сути дела, является препятствием на пути религиозных иска­ний современного человека. Он делает и без того дол­гие службы византийского чина недоступными для боль­шинства людей, что оказываются не в состоянии понять их содержание и разобраться в том, что именно читает­ся и поется во время богослужения, - выражаясь фигу­рально, подключиться к той духовной волне, на которой ведется богослужение.

По этой причине подавляющее большинство прихо­жан в церкви привлекает не содержание службы, а какие- то отдельные и чисто ритуальные моменты. Они прихо­дят сюда, чтобы взять домой святой воды, облобызать почитаемую икону или взять освященного перед ней масла, облобызать мощи святого, причаститься, но не более. Люди чувствуют (именно чувствуют) присутствие какой-то высшей силы в церкви, но при этом смысл евангельского призыва Иисуса вытесняется из их созна­ния (иногда полностью) приверженностью к обрядовой стороне православия. Последнее приводит к тому, что огромным числом людей вера в Бога начинает воспри­ниматься как магия.

В такой религиозности играют основную роль не лич­ные отношения верующего с Богом, но тот материаль­ный объект, своего рода фетиш, без которого религия для этих людей теряет смысл. С таким религиозным «ма­териализмом» связана и позиция священника, который начинает видеть в себе не пастыря, задача которого со­стоит в том, чтобы помогать людям на дороге к Богу, а sui generis хранителя святыни, стража, чья функция заключа­ется в том, чтобы не подпустить к святыне «непосвящен­ного», то есть неготового или так или иначе не очищен­ного от греха. Если Иисус призывает к Себе всех словами «приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные», то такой священник рассуждает по принципу profani, procul ite-«идите прочь, непосвященные».

Нередко он обращается с прихожанами крайне резко и грубо, может не допустить до причастия, так как счи­тает, что человек недостаточно хорошо подготовился. Может и заявить, что пришедший к нему на исповедь так виноват, что ему нельзя даже исповедаться, а может и начать задавать вопросы, относящиеся к интимной сфере и т.п. Таким образом, евангельское учение пре­вращается в систему запретов и запугивания прихожан. Так, например, считается большим грехом, если женщи­на или девушка придет в церковь в брюках или не наде­нет на голову платка. О злоупотреблениях в духовниче- ской практике, негативно сказывающихся на состоянии церковной жизни, говорилось 28 декабря 1998 г. на за­седании Священного Синода.

Необходимо понимать, что одной из основных черт церковного сообщества сегодня является преобладание в нем неофитов - людей, ставших верующими в течение последнего десятилетия и до начала перестройки не имевших к православию и церковной жизни никакого отношения. У наблюдателя может создаться впечатле­ние, что пожилые женщины 60-75 лет, составляющие, как правило, большинство постоянных прихожан каж­дого, особенно не городского, а сельского прихода, всегда были верующими. Однако всего лишь 15 лет на­зад, когда старшим из них было не более 60-ти, они во­обще ничего не знали о вере и пришли к ней в тот мо­мент, когда начала изменяться государственная полити­ка в отношении религии.

При этом образцом для поведения они естественно избрали имитацию того стиля, который был присущ по­колению их матерей и бабушек, то есть тем людям, что сохранили православие как исповедание и образ жизни в эпоху советской власти. Имитация - не только в пове­дении простых верующих, но и в целом - становится одной из ведущих черт религиозного сознания сегодня, при этом за образец берется Россия второй половины XIX века и охранительные тенденции (в широком смыс­ле этого слова, то есть от поздних славянофилов и К. Леонтьева до К.П. Победоносцева и «Черной сот­ни»), присущие в ту эпоху церковному сознанию. Именно идеализация прошлого (не эпохи апостолов и проповеди Евангелия или времени великих святых типа Сергия Радонежского, но XIX и начала XX века!) привела к тому, что вопрос о канонизации Николая II и членов его семьи, убитых в 1918 году, стал в середине 90-х годов главным для значительной части верующих и тех, кто отождествил с православием свои политиче­ские взгляды и мировоззрение в целом.

Многие из ревнителей скорейшей канонизации царя Николая II и его семьи требовали, чтобы убийство царя рассматривалось как ритуальное, то есть совершенное иудеями в ритуальных целях, а сам он был прославлен.

как «царь-мученик», «помазанник Божий» и «хранитель православия», «от жидов умученный». Если же взять со­ставленные ему молитвы, в частности, акафист, то там он прямо уподоблялся Христу в словах «яко овца на за- коление ведом», которые относятся только к Иисусу, и далее в формуле «яко агнец непорочный полагаешися во искупление грех наших, да вси непрестанно тя сла­вим: Радуйся, боголюбезная жертво». Здесь опять-таки присутствует недопустимое с точки зрения верующего христианина (а на языке религии просто-напросто ко­щунственное) уподобление фигуры Николая II Христу- Спасителю и, в сущности, осуществляется подмена: Искупителем и Ангцем Божиим, что вземлет грех мира, оказывается не Иисус, а царь Николай И.

Разумеется, такого рода богословские новации свиде­тельствуют только об одном - о крайне низком интел­лектуальном уровне и полной богословской неграмот­ности тех, кто эти тексты составляет, однако этот ака­фист имеет широкое хождение среди православных верующих и издается (без благословения Патриарха!) достаточно большими тиражами. Именно по этой при­чине митрополит Ювеналий (Поярков), возглавляю­щий синодальную комиссию по канонизации, долгое время тормозил прославление Николая и его семьи, не­смотря на безусловное почитание их верующими. В те годы митрополитом было многократно повторено, что канонизация царской семьи не должна была иметь по­литического или экстремистского подтекста и, конеч­но, не означает канонизации самой монархии. Вот по­чему царь был прославлен как страстотерпец только летом 2000 г. вместе с собором из 900 новомучеников.

Святым «игуменом земли Русской» объявляется и царь Иоанн Грозный. «Как некогда богатырство, - пи­шет митрополит Иоанн (Снычев) в своей книге «Самодержавие духа», - опричное служение стало фор­мой церковного послушания - борьбы за воцерковление всей русской жизни». Далее покойный иерарх говорит о том, что вся жизнь царя Ивана IV «имела подвижниче­ский характер», и заключает тем, что, «приняв на себя по необходимости работу самую неблагодарную, царь, как хирург, отсекал от тела России гниющие, бесполез­ные члены». Казалось бы, такое переосмысление оприч­нины и самого феномена святости, с точки зрения пра­вославия, должно казаться кощунством, однако оно вполне принимается многочисленными поклонниками петербургского архиерея.

В связи со всеми приведенными выше фактами остро встает вопрос о самоидентификации православного со­знания. Не укорененное в богослужебной, молитвенной и вообще мистической жизни восточного христианства, современное религиозное сообщество в России начина­ет самоидентифицироваться, не углубляя свое видение православия, но противопоставляя (что всегда легче!) себя христианам других традиций, католикам и проте­стантам, представляющим к тому же нероссийскую - Западную, а в коммунистической парадигме (которая не­смотря на отказ от коммунистической идеологии про­должает «работать» в сознании большинства россиян) «буржуазную, враждебную и противоположную нашей» - цивилизацию. Православное сознание быстро становит­ся ксенофобным, закрытым и в высшей степени нетоле­рантным по отношению как к инаковерующим, так и к Западу в целом. Образ врага, характерный для советско­го сознания, становится одним из краеугольных камней той стихийной идеологии, что складывается в середине 90-х годов в православном сообществе.

Духовных семинарий и Академий в непосредственном окружении Синода. Иереи из иудеев чаще всего отрица­ют историческое, то есть каноническое Православие, обозначая его ярлыком "черносотенства"».

В речи на съезде Союза «Христианское возрождение» В. Осипов выдвинул следующий тезис: «В Православии - душа Русского народа. Поэтому проникновение заведо­мо противоканонической струи в Вероучение - это вползание в самую душу нации. Не имея ничего против некоторых отдельных, истово преданных Православию иереев еврейского происхождения, полностью пере­шедших в стан Святой Руси, мы вместе с тем не можем не проявить беспокойства в отношении массы чуждых Святой Руси иереев». Нельзя не заметить, что тезис о «вползании в душу нации» евреев уже прямо напоми­нает тексты из «Майн кампф». Как и указание В. Осипова на то, что священник-еврей не может исповедывать рус­ского: «другая психология - другой менталитет».

Этого мало. В Москве и Петербурге, почему-то по бла­гословению недавно умершего Пермского архиепископа Афанасия (Кудюка), казалось бы, достойного и умерен­ных взглядов человека, была многократно переиздана (последний тираж 7 500 экз.) и продается во многих пра­вославных храмах и киосках в московском метро извест­ная книга Сергея Нилуса «Близ есть, при дверех», в кото­рой были напечатаны печально знаменитые «Протоколы сионских мудрецов», антисемитскими текстами которых широко пользовался Гитлер в «Майн кампф».

Другой автор «Царского опричника», Александр Елисеев, проповедует «волевое христианство, религию Средневековья, которая охотно допускает насилие по отношению к супостатам и богоборцам». «Истинное православие, - по мнению Елисеева, - не имеет ничего общего с морализаторством, гуманизмом, пацифиз­мом». «Надо отнять христианство, - пишет Елисеев в статье, которая так и называется "Волевое христиан­ство", - у слюнтяев и фарисеев. Это - наша религия - ре­лигия белых мужчин, воинов, подвижников». «До каких пор, - спрашивает Елисеев, - мы будем игнорировать кшатрийское, орденское измерение христианства? До каких пор будем воспринимать его как нечто женствен­ное, старушечье, приторно-слезливое? Не пора ли отка­заться от абстрактно-гуманистического, космополити­ческого по сути восприятия цельного и сурового учения Христова?»

Термин «кшатрийское измерение христианства» уже говорит о многом. Он напоминает об арийской теории, которую, безусловно, исповедует видящий в христиан­стве религию белых мужчин и воинов публицист. Далее следуют цитаты из Библии, но главным образом из Книги Иисуса Навина. Христос с Его «цельным и суро­вым учением», как выражается Елисеев, отсутствует тут начисто. По сути дела, нам предлагается брутальная и маскулинная и к тому же основанная на расовой тео­рии, если так можно выразиться, ницшеанская идеоло­гия, основанная на групповом нарциссизме (термин Эриха Фромма). От христианства и от православия здесь остается только внешняя оболочка, внутри тут можно найти только чистой воды язычество и неверо­ятную агрессивность.

Крест» пишет: «Накануне же Первого Причастия отец должен вручить сыну меч. Первое Причастие должно иметь привкус стали» (нельзя не заметить в скобках, что «первое причастие» - это чисто римско-католическое явление, поскольку в православной традиции младен­цев причащают с самого раннего возраста. Лавриненко, вероятно, этого просто не знает. - Г.Ч.). Его тему про­должает цитировавшийся выше Анатолий Макеев, ко­торый говорит об эстетике войны и о «величественном исповедании воинствующего Православия». При этом он цитирует Маринетти, который, как известно, был одним из идеологов режима Муссолини. «Демократия и Православие несовместимы», - говорится в «цитатни­ке» православного хоругвеносца. Об этом же говорит и митрополит Иоанн (Снычев) в заключительной части своей книги «Самодержавие духа»: «Бессовестная демо­кратия собирается терзать ее (Россию), паразитируя на древних вечевых соборных обычаях Руси... Полити­ческая основа демократии - всеобщее прямое избира­тельное право - явление аморальное и разрушительное, ибо развивает политический цинизм до невероятных размеров, делает народ объектом бесчестных манипуля­ций... почему-то никому не приходит в голову выбирать при помощи всеобщего голосования хирурга или следо­вателя, шофера или летчика».

Возникает вопрос: а почему, в отличие от Гитлера, ко­торый, следуя Ницше, в своей теории полностью отка­зался от христианства, хоругвеносцы, братчики и сорат­ники вкладывают свою идеологию в форму безупречного с внешней стороны православия? Вероятно, причина этого заключается в том, что, в отличие от Германии, пропитанной лютеранской культурой чтения Писания, в России православие для подавляющего большинства связано только с ритуалом и с ностальгией по царскому времени и богатырскому (одно из любимых слов митро­полита Иоанна!) прошлому. И, тогда как Гитлеру было абсолютно ясно, что его теории с христианством несо­вместимы, для Платонова, Осипова, Елисеева и проч. православие как «отеческая вера» и, главное, религия им­перии оказывается единственно возможной формой, в ко­торой может быть сформулирована русская идеология.

Трудно сказать, насколько многочисленны сегодня сторонники «православныххоругвеносцев», Платонова, В. Осипова и проч., почитатели Сергея Нилуса и после­дователи митрополита Иоанна. Ясно лишь то, что они хорошо представлены в интернете и обладают доста­точно мощными финансовыми возможностями, а также устраивают достаточно многочисленные митинги. Однако президентские выборы во Франции - в отличие от России, вполне благополучной и процветающей - в апреле-мае 2002 г. и 17 % голосов, набранные в их вто­ром туре Ле-Пеном, заставляют задуматься о том, что и Россия не застрахована от чего-то похожего. Тем бо­лее, что «хоругвеносцы» и лидеры аналогичных братств и организаций распространяют свои взгляды и ведут ак­тивную агитацию среди учащихся ПТУ, техникумов и студентов.

Именно так поступает руководитель «Русского дей­ствия» Константин Касимовский, выходец из «Памяти» Д. Васильева, прославившийся тем, что он «очищал мо­сковские улицы от сектантов и зарвавшихся кавказских хулиганов, вел работу по спортивному воспитанию рус­ской молодежи. Союз выпускал популярнейшую среди молодых радикалов газету "Штурмовик" и серьезный теоретический журнал "Нация"». Касимовский, - гово­рится в его биографии, - считает, что его структура должна «органически сочетать в себе черты духовно- мистического ордена, политической партии и военно- спортивной организации». Касимовский - «перспектив­ный и энергичный лидер, настоящий вожак русской ра­дикальной молодежи. Он прекрасно эрудирован и великолепно разбирается в общественных дисципли­нах, хорошо знаком с компьютерной техникой и новей­шими технологиями ведения информационных войн».

Сегодня епископат видит в «православных» полити­ках людей, которые «на самом деле ничего общего с пра­вославием не имеют». «Я встречался, - говорит митро­полит Сергий (Фомин) в интервью игумену (теперь епи­скопу) Илариону (Алфееву), - с лидерами таких партий: они не имеют никакого понятия не то что о правосла­вии - о Боге». Однако, и это уже гораздо серьезнее, их взгляды в РПЦ, как показывает опыт, разделяют сегод­ня многие священнослужители и миряне.

Авторы сетевых журналов «Русский партизан» и «Царский опричник» публикуют материалы, в кото­рых демонстрируют приверженность расовой теории и почти всем пунктам программы Гитлера, при этом они на достаточно высоком уровне владеют православным материалом (в этом плане митрополит Сергий не со­всем прав, когда говорит, что они не имеют ни малейше­го представления о православии) и неплохо умеют соз­давать суггестивные тексты. «Волевое христианство» (термин А. Елисеева), и это надо осознавать со всею от­ветственностью, - очень опасный феномен сегодняш­ней молодежной культуры в России.

Так весна 2002 г. прошла под знаком борьбы с католи­чеством. Так 28 апреля, когда праздновался день Входа Господня в Иерусалим или так называемое Вербное вос­кресенье, казалось бы, один из самых светлых и в то же время печальных дней в году, в Москве и в ряде других городов состоялись антикатолические митинги или «стояния», во время которых говорилось, что главным врагом российской государственности является Вати­кан, а «католицизм разрушителен для всего строя и нрав­ственного сознания российских граждан». Один из ор­ганизаторов этого митинга в Москве депутат Государ­ственной Думы Геннадий Райков сравнил «наступление Ватикана» с экспансией НАТО на Восток и с угрозой ядерного нападения на Россию, а участники стояния держали в руках лозунги типа «Ватикан - вон!». Имеет смысл указать на то, что во время крестных ходов, орга­низуемых Московской Патриархией, всегда находятся активисты, выходящие на улицу с подобными плаката­ми. Однако благочинные и другие священнослужители, ответственные за проведение крестного хода, обычно сразу же требуют убрать эти транспаранты.

Православие объявляется русской национальной ре­лигией, а призыв к единству христиан воспринимается как направленный против России, против ее прошлого и будущего, против ее национальной идентичности и т.д. «Основа Идеологии Братства - есть старая Русская идеология: "Православие, Самодержавие, Народность", но в "новом", апокалиптически-"горячем" (Откр 3:15), консервативно-революционном прочтении», - говорит­ся в одном из документов братства преп. Иосифа Волоцкого. Таким образом христианство превращается в форму выражения национального духа и в знамя на­циональной духовности. Ясно, что в этом случае оно не­минуемо теряет вселенский характер, забывает о при­зыве Иисуса «да будут все едины» и превращается, как сказал один православный священник из Америки, в племенную религию россиян.

Есть все основания говорить, что здесь мы имеем дело с идеологией, которая носит ярко выраженный «некро­фильский характер», как сказал Мигель де Унамуно в 1936 г., когда назвал «некрофильскими» те взгляды, ко­торые исповедовал франкистский режим в Испании.

«Некрофилия» или «страстное влечение ко всему мертвому, больному, гнилостному» и «одновременно страстное желание превратить все живое в неживое и страсть к разрушению ради разрушения» как психоло­гический феномен подробно описана Э. Фроммом в книге «Анатомия человеческой деструктивности» как вторичный, но практически обязательный признак вся­кой тоталитарной идеологии. По мнению Фромма, для некрофилии характерно убеждение, что насилие (или, как говорит Симона Вейль, «способность превратить человека в труп») - это единственный путь, на котором гордиев узел проблем оказывается развязанным. «Терпеливое развязывание все новых и новых узлов, - пишет Фромм, - с точки зрения некрофила ни к чему не приводит». Вместе с тем настоящая православная аске- тика отрицает насилие и в сущности вся состоит из тер­пеливого и ежедневного развязывания узелков.

Славянский язык в их глазах ценен именно и только тем, что на нем не говорят сегодня, - тем самым, за тра­дицию они держатся ради самой традиции, забывая о том, что в течение почти двух тысячелетий существо­вания православия, внешние формы религиозности из­менялись и трансформировались много раз именно ради того, чтобы сохранить содержание, а не форму. Когда Кирилл и Мефодий в IX веке переводили Евангелие на славянский язык, они были первопроход­цами и новаторами; смысл их работы заключался имен­но в том, чтобы сделать Слово Божие понятным для не­вежественных и почти диких людей, которые ни слова не понимали ни по-гречески, ни на латыни.

Необходимо обратить внимание и на то, что закры­тость, чувство неприятия иных традиций в христиан­стве, недоброжелательное отношение к христианству Запада и, прежде всего, к католичеству по принципу «наше - не наше» является сегодня для многих действи­тельно верующих людей в России чем-то вроде защит­ной реакции. Когда человек о своей собственной право­славной вере, о ее глубинах и духовных сокровищах зна­ет еще очень немного, ему начинает казаться, что отстоять свою правоту можно только в противостоя­нии. Такое противостояние, однако, очень быстро пере­растает в агрессивность и противопоставление своей веры иным исповеданиям. И это все происходит на фоне того, что в религиозных изданиях постоянно на­гнетается неприятие по отношению к католикам и про­тестантам с целью поддержания в сознании верующих образа врага.

Так, например, молодой художник заявляет по все­российскому телевидению: «Ни у одного другого народа нет такой иконописи, как наша». Он делает это заявле­ние и, конечно, при этом ничего не знает о том, что представляет собой религиозное искусство у других, в том числе, и православных народов (греков, киприо­тов, румын и болгар). Почему бы не сказать по-другому, например, поразиться тому, что русская иконопись та­кова, что нет ни одного народа, который бы не восхи­щался ею? Это было бы правдой, причем очень лестной для русского народа, ибо не случайно копия «Святой Троицы» Андрея Рублева стала главной святыней и сим­волом католической церкви Ste Trinite в Париже, а вос­произведения Владимирской иконы можно найти в ка­толических храмах почти повсюду.

Религиозная ситуация в России обусловлена, прежде всего, тем, что воспитанное на марксизме-ленинизме общество почти вслепую ищет для себя сегодня новую общеобязательную идеологию, которая была бы в то же время «единственно правильной», каким был марксизм. В результате, в сознании многих (в том числе чистых и действительно верующих людей) православие превра­щается в новую, именно такого рода, идеологию. Слово «идеология» вообще является ключевым для околопра­вославной и, прежде всего, «братской» публицистики.

«Патриотов, - говорит один из сторонников нового прочтения православия Егор Холмогоров, - всегда силь­но подводило отсутствие научной фундированности и "единственно верного учения", позволяющего накла­дывать на происходящие события определенную поня­тийную сетку, уяснять происшедшее и отчасти прогно­зировать будущее. За отсутствием после краха марксиз­ма какой-либо версии "исторического материализма", "диалектического историзма" или там "материалисти­ческого идеализма" популярное толкование истории так и осталось на уровне Всемирного Тайного Жыда (именно так у Холмогорова!), в нескольких его модифи­кациях - от радикально православной до радикально са- танисткой». И хотя в этом пассаже присутствуют обыч­ные для «православной» публицистики намеки на «Протоколы сионских мудрецов», всемирный еврей­ский заговор и т.п., он, на самом деле, действительно интересен. Т.е. патриотов волнует не вера, не Бог и не молитвенная с Ним встреча, но только идеологический аспект того, что они называют православием.

Эта же газета и ее постоянный автор К. Душенов вы­ставляет еретиком митрополита Минского и Слуцкого Филарета (Вахромеева) за его последовательный экуме­низм. Парадоксально, что в роли защитника правосла­вия выступает та самая Коммунистическая партия, ко­торая в течение семидесяти лет насаждала в стране во­инствующий атеизм, взрывала храмы и расстреливала верующих. Разумеется, православие само по себе комму­нистов не интересует, но им важно поддерживать те силы, которые могут проводить в жизнь политику на­ционального, духовного и культурного изоляционизма. Именно по этой причине интересы части православных фундаменталистов и коммунистических лидеров на се­годняшний день совпадают.

Достаточно сильны среди православных людей в России сегодня эсхатологические настроения. При этом ожидание конца света имеет почти всегда полити­ческий привкус (как это было у русских старообрядцев в начале восемнадцатого века). Эсхатологические ожи­дания сегодня сочетаются с неприятием демократиче­ских реформ и той открытости по отношению к Европе, которая сегодня утверждается в России. Признак при­ближающегося конца света эти люди видят в том, что Россия перестала быть великой державой и утратила контроль над бывшими социалистическими странами, а НАТО усилило свои позиции в Восточной Европе.

Характерный и для охранительной тенденции XIX века антисемитизм накладывается на неприятие современного «западничества», которое в духе «антисионистской» лите­ратуры 60-80-х гг. (Иванова, Евсеева, Бегуна и др.) ото­ждествляется с осуществлением всемирного еврейского заговора и проч. В целом, происходит следующее. Отрицая на словах коммунистическую идеологию, «околоправо­славное» сознание берет на вооружение большинство из идеологических мифологем брежневской эпохи и при этом противопоставляет «плохим» (закрывавшим церкви и боровшимся с православием) Ленину и Хрущеву «хоро­шего» Сталина, открывшего в конце войны церкви и на­чавшего борьбу с космополитизмом, вернувшего стране патриотические ценности и так далее.

В силу этого последнего обстоятельства есть надежда, что со временем эта болезнь роста будет преодолена. Последнее утверждение подкрепляется и тем, что за по­следние два-три года описанные выше тенденции стали несколько слабее. Мучительное, медленное и непоследо­вательное формирование гражданского общества в России все же приводит к тому, что изоляционистское мировоз­зрение уступает место тому укорененному в Новом Завете вйдению жизни, которое противоположно всякой ксено­фобии и любому чувству эксклюзивности.

Полное радости православие недавно канонизиро­ванного отца Алексия Мечёва, похожего одновременно на святого кюре из Арса и на итальянского народного святого Падре Пио, учение о духовной жизни о. Софрония (Сахарова) и его учителя старца Силуана, святая жизнь, литературное творчество и иконопись матери Марии, русской монахини из Парижа, которую можно назвать православной сестрою Эдит Штайн, - все это духовный капитал, указывающий на то, что православие живо и не потеряло тот евангельский дух, который де­лает христиан настоящими учениками Иисуса. Мать Мария - философ, поэт и ученый - полностью посвяти­ла себя нищим и обездоленным, а во время войны в Париже спасала евреев, за что и была отправлена в га­зовую камеру. Ее соратник о. Димитрий Клепинин на во­прос гестаповцев, почему он так печется о евреях, взял в руки свой наперсный крест и, показав им на изображе­ние Иисуса, спросил: «А этого еврея вы знаете?» В тече­ние двух лет прятал евреев в своей церкви киевский свя­щенник о. Алексий Глаголев. Это именно они, но никак не О. Платонов или В. Осипов, самою своею жизнью от­вечают на вопрос, что такое православие.

При этом необходимо иметь в виду, что и сегодня в Церкви по всей России есть немало духовно здоровых людей. Важно только, чтобы они не боялись «черной сотни», которая, конечно же, свидетельствует о себе го­раздо громче, чем делают это тихие и трудолюбивые ве­рующие люди. Вера - это не идеология и не призыв к борьбе с врагами, которые обнаруживаются повсюду. Православие не приемлет ни расистских, ни антисемит­ских, ни вообще ксенофобских теорий, ибо оно основа­но на Евангелии, которое Иисус обращает ко всем без исключения народам. Общество в России развивается и все же отторгает идеологию изоляционизма, которая привлекает к себе сегодня главным образом маргина­лов; не является сегодня идеологией большинства и агрессивный национализм.

Чистяков Георгий Петрович