Дела собачьи

Марина Басанович Дела собачьи

«Они решительно все понимают…»

Из кинофильма «Ко мне, Мухтар!»


Я познакомилась с Мариной Борисовной Басанович в начале 80-х годов и с тех пор наша связь с ней фактически не прерывалась. Она лечила моих собак, мы делились своими мыслями о жизни вообще и о собаках в частности.

У Марины за плечами огромный опыт и богатая практикой жизнь. Окончив Ветеринарную академию, куда привела ее страстная любовь к лошадям и собакам, она какое-то время проработала ветеринарным врачом с крупными сельскохозяйственными животными в России и Узбекистане. Но ее все больше тянуло вплотную заниматься проблемами, связанными только с домашними животными, главным образом с собаками. Поэтому последние годы она работала в ветлечебницах, затем практикующим врачом.

Иметь с ней дело в качестве хозяина пациента и легко, и трудно. Она – человек ищущий, думающий, никогда не считающий зазорным заглянуть в справочники, в соответствующую литературу, но привыкший к тому, что ей доверяют. В противном случае может просто отказаться от лечения.

У нее всегда жили собаки, и не одна. Много лет она держала и разводила бультерьеров. Руководила секцией бультерьеров в клубе «Фауна», и собаки в ее секции были прекрасными, а на выставках занимали призовые места.

Несколько лет тому назад Марина увлеклась новой для России породой – американский бульдог и сейчас у нее в доме живут мать и сын этой породы (кстати, о «сыне» вы прочтете в книге).

Что касается ее профессионализма как кинолога, то в настоящее время она является экспертом Российской Кинологической Федерации и Международной Кинологической Федерации (FCI) по многим породам собак.

Какое-то время тому назад у Марины Борисовны возникло желание описать те случаи в ее неспокойной, как у всякого врача, жизни, которые ей так или иначе запомнились.

Так и возникла эта книга.

В принципе она сама по себе раскрывает характер автора, ее любовь к животным, уважительное отношение к людям и ее стремление глубоко вникать в любую ветеринарную проблему. Однако книгу Басанович ни в коем случае нельзя рассматривать как пособие по лечению собак. Это эпизоды из жизни, которыми ей захотелось поделиться с читателями.

Я глубоко верю в то, что вы получите удовольствие, прочитав эту книгу.


Т.Н. Никулина.


Первый пациент


– Никогда больше! Я скорее умру! Через мой труп! – эмоции в голосе Натальи буквально били через край. Обычно ее очень сдержанная манера говорить настолько разительно отличалась от сегодняшнего разговора, что объяснение подходило только одно – крайнее волнение, почти на грани. А причину долго искать и не пришлось: оставалось всего несколько дней до появления на свет маленьких бультерьерчиков – первых детенышей Долли. Я не прерывала ее, улыбаясь, думала про себя: «Пой, ласточка, пой! Не впервой слышу, зато потом самой смешно будет».

Наталья – жена моего пациента, вернее, жена хозяина самого первого пациента. И хотя наша с ним первая встреча едва не закончилась ссорой, как-то так получилось, что с тех самых пор мы дружим и я прекрасно знаю всех чад и домочадцев Олега, как двуногих, так и четвероногих.

Итак, наше знакомство носило весьма оригинальный характер, и теперь, по прошествии многих лет, я не упускаю возможности с некоторой долей ехидства напоминать ему ту давнюю историю нашей первой встречи.

А дело было так… После окончания Московской ветеринарной академии я некоторое время работала ветеринарным врачом на молочном комплексе, но поскольку всю сознательную жизнь тянулась к собакам, то при первой же возможности перешла работать в городскую ветеринарную лечебницу. Должность моя была на удивление высокой по сравнению с возрастом, но, смею надеяться, не со знаниями, хотя некоторая доля случайности и имела место быть. Итак, шел первый день работы на новом месте. И поскольку никого из посетителей пока не было, я углубилась в свои мысли. Безусловно, я была очень довольна переходом. Лечебница, правда, была далековато от дома, но это меня не особенно заботило, главное – я наконец-то буду заниматься своими любимыми четвероногими – собаками. Остальное большого значения не имело. Я так волновалась в свой первый приезд, что почти не обратила внимания ни на лечебницу, ни на место ее расположения. И теперь с удовольствием оглядывалась. Здание «ветеринарки» было построено сравнительно недавно и производило такое же впечатление, как новая квартира на новосела: все сверкало белизной побелки и новой краски. Новая мебель в кабинетах и оборудование тоже впечатляли. Не было еще ощущения обжитости и рабочего уюта, но это – легкоустранимый недостаток. И, пожалуй, именно это рождало в голове всякие шальные и не очень шальные мысли о благоустройстве и дизайне: интересно, что сюда лучше подойдет, цветы или аквариум, а может, то и другое сразу? А занавески, может быть, будут лучше смотреться, чем жалюзи?

В общем, в плане дизайна «конь еще не валялся». Настроение, и так неплохое, стало совсем замечательным, когда я вышла во внутренний двор лечебницы и просто ахнула. Обычно после стройки должно пройти немало времени, чтобы все вокруг зазеленело. Здесь же, как по мановению волшебной палочки, все утопало в лесной идиллии. Каким чудом удалось строителям не покалечить при постройке двор и все полностью сохранить, было непонятно, но впечатляло! Огромные столетние сосны и ели с редкими вкраплениями лиственных, но таких же вековых деревьев начинались сразу за зданием и постепенно переходили в огромный лесопарковый массив. Все заросло так густо, что, только приглядевшись, я увидела в глубине высокий бетонный глухой забор, отделявший территорию лечебницы от леса. Был конец лета, уже не было изнуряющей жары, явственно ощущалась резкая предосенняя чистота воздуха, а от старых деревьев тянуло сырой прохладой. Полюбовавшись немного, я вернулась в приемный кабинет, и не зря. Не успела я натянуть белый, хрустящий от крахмала халат, как на пороге появился посетитель – молодой человек лет двадцати пяти, кудрявый и темноволосый, с шикарными усами, заглянул в кабинет и, окинув меня этаким пренебрежительным взглядом, спросил:

– А врача опять нет?

– Почему нет? А я кто, по-вашему?

– Вы?! – Он высокомерно скользнул взглядом снизу вверх, и я почувствовала, что краснею против своей воли, причем не от смущения, а от злости. Вот нахал!

– Да! Я – врач! – в тон ему прозвучал и мой ответ. – А что, врач обязательно должен быть похож на Айболита из детской сказки?

– Как это девчонка может быть врачом? Ну, фельдшером – еще куда ни шло, но врачом?!» – Его высокомерное нахальство становилось, по моим меркам, уже чрезмерным. Что делать? Я не знала, но и спорить с ним больше не хотелось.

– Может быть, прекратим обмен любезностями и займемся делом? Что вас привело сюда? – нейтрально предложила я и подумала про себя: «Вот же индюк надутый!»

А этот «индюк» пожал плечами, повернулся и вышел из лечебницы. Правда, через минуту он вернулся с собакой на поводке. Кофейного цвета лохматый дратхаар в отличие от хозяина доброжелательно вилял коротким хвостом и вообще всем своим видом демонстрировал желание познакомиться со мной поближе. Я еще подумала, что не всегда собака похожа на своего хозяина, приятные исключения все-таки бывают. У Габи – так звалось второе явление в мой кабинет, были совсем небольшие, но неприятные проблемы: в результате травмы на задней лапе возникла небольшая, но крайне неприятного вида трофическая язва. Размером приблизительно с пятак, по-теперешнему – с монету в пять рублей, она располагалась на скакательном суставе, была покрыта утолщенной кожей, больше напоминавшей шкуру старого лимона, ноздреватую и бугристую, но розового цвета. Сквозь трещинки на ней капельками проступала липкая желтоватая жидкость, лимфа. Картина имела действительно неприятный вид, и хотя собака не хромала, выезжать с ней на охоту, да и просто гулять по траве было чревато более серьезными осложнениями. Мое раздражение в отношении «милейшего» хозяина стало потихонечку проходить и меняться на более объективные чувства, поскольку большинство собачников вряд ли понеслись бы в лечебницу с такой «ерундой». Но Габи повезло: ее хозяин был внимателен, и поэтому на данном этапе случай не представлял никакой сложности, но имел несколько вариантов решения. И пока я осматривала собаку, в голове уже складывались и просчитывались эти варианты.

– Охотничий сезон скоро? – мимоходом поинтересовалась я, а получив утвердительный кивок, поняла, что лучший вариант – ускорить полное выздоровление. И хотя хозяин мне был не очень-то симпатичен, как-то не хотелось совсем испортить ему отпуск. Разумеется, для собаки любой из выбранных способов лечения гарантировал абсолютное выздоровление. Значит, все-таки – скальпель, решила я и взглянула на хозяина. Он тем временем терпеливо ждал моего заключения, а может, и признания в профессиональном бессилии. Так мне, по крайней мере, казалось. Ну уж нет! На Красной площади медведь сдохнет, если я дам тебе, дружок, хоть капельную возможность еще раз вогнать меня в краску. Я буду не я, но ждать тебе придется очень долго!

– Пошли в хирургический кабинет, – скомандовала я и, не дав ему времени на какой-нибудь ехидный ответ, вышла, пригласив следовать за мной. По дороге я объяснила, что мне предстоит сделать и какая помощь понадобится от него. По мере объяснений выражение лица моего первого пациента менялось: он слегка побледнел, а его самоуверенность сменилась на озабоченность.

– Вам нечего беспокоиться, – снисходительно уговаривала я «заскучавшего» на глазах хозяина, – все будет отлично! Только и дела – удалить измененный язвенным процессом участок кожи и наложить швы. На все про все не больше пятнадцати минут. А через неделю шкурка у этой красотки будет как новенькая. И можете гонять уток сколько вам вздумается. Хоть до посинения!

Собаку водрузили на операционный стол, и я принялась за работу. Общего наркоза для подобной «мелочи» не требовалось, вполне можно было обойтись местным обезболиванием. Через пару минут настала очередь скальпеля. Собака вела себя прекрасно и периодически с любопытством косилась на мои манипуляции. Ее явно смущало, что я копошусь в ее лапе, она это хорошо видит, но почему-то совершенно не чувствует. И столько изумления было на ее морде, что меня начал разбирать смех, когда она в который раз носом решила проверить, не снится ли ей все это. Зато, поглядев на хозяина, я поняла, что ему-то явно не до смеха – он был на грани обморока и, по-видимому, из последних сил боролся с подступающей тошнотой. Так далеко моя мстительность на простиралась: он, конечно, заслуживал кое-чего за свое высокомерное нахальство, но обморок в мои планы не входил и вряд ли доставил бы мне удовольствие, поэтому я сказала:

– Ваша помощь мне больше не требуется. Если хотите, можете посидеть вон на том стуле, – я через плечо кивнула на самый дальний стул около письменного стола за моей спиной, откуда ему при всем желании было бы трудно увидеть душещипательные подробности происходящего на операционном столе, освещенном бестеневой лампой. Да и я не могла бы видеть некоторую брешь в его имидже (тогда, правда, этого слова я еще не знала).

– Кстати, как зовут вас? С собакой я уже познакомилась!

– Олег, – коротко представился он, опускаясь, точнее, падая на указанный стул и глубоко и облегченно вздыхая.

Через несколько минут все было закончено, и, наложив бинты на собачью лапу, я обернулась к хозяину:

– Олег, все уже позади… Через неделю придете, я сниму швы. Повязку не меняйте два-три дня, а потом будете обрабатывать спиртом и присыпать порошком, который я вам сейчас дам. Только проследите несколько дней, чтобы собака не занималась «самолечением», иначе она раньше времени снимет швы и вы точно в этом сезоне не поохотитесь!

Олег пришел в себя, слегка порозовел, однако разговорчивости и желания поспорить у него явно поубавилось. На все мои рекомендации он только послушно кивал головой. Я улыбалась и про себя думала: «Так тебе и надо! В следующий раз не будешь сомневаться!»

Впрочем, к следующему разу мое мстительное настроение давно прошло, да и встреча наша была совсем другая. Он еще с порога широко улыбался, а Габкин хвост не просто вежливо вилял – он крутился, как пропеллер, а на ее бородатой морде сверкала улыбка во все сорок два собачьих зуба. Ее глаза не были видны из-под клочкастой челки, но я не сомневалась, что и они светятся улыбкой. Как я и предполагала, все прошло без осложнений. Швы отлично срослись, и на месте разреза нежно светилась розовая полоска здоровой сухой кожи. Через некоторое время и ее не будет видно, она полностью зарастет шерстью.

Снятие швов – пожалуй, самая приятная для хирурга манипуляция. Она означает благополучное завершение послеоперационного периода и является очевидным свидетельством выздоровления. Ну и, в конце концов, это самое удобное время наговорить врачу кучу комплиментов. Чего уж скрывать – это всегда очень приятно! На этот раз слов было немного, но меня ждал огромный букет цветов.

Как-то, спустя много лет, я спросила, помнит ли он нашу первую встречу? От его нахального (горбатого только могила исправит) ответа я онемела, потому что этот «змей» сказал: «Хоть убей, ничего не помню! А ты?» Однако хитренькая улыбочка все-таки пряталась в его слегка поседевших усах.

Ну, голубчик, погоди! Я знаю способ сделать твою память немного подлиннее! Даже если книга никогда не будет издана, я подарю тебе этот рассказ в качестве лекарственного средства от амнезии.


Грыжа


Представьте себе молодого специалиста, в общем, не важно какой специальности: первые шаги одинаково нелегки везде. Трудный и тяжелый багаж теоретических знаний уже за плечами, а впереди непредсказуемая практика, где встречающиеся случаи ох как не похожи на учебники и даже на практические занятия в клиниках (речь все-таки пойдет о ветеринарии), где рядом плечо и опыт преподавателя. Представили?

А теперь вас ждет история из первых лет моей работы ветеринарным врачом.

Ветеринарная лечебница не очень большого подмосковного городка. Вполне современное здание на окраине, почти со всех сторон окруженное лесом. В штате всего два врача, один из них – я. В штатном расписании есть должность фельдшера, но в наличии его нет. Есть несколько санитаров – бабки почти преклонного возраста. Вот вам и место действия. А время – прекрасное! – субботний день весной в начале семидесятых.

Обычно по субботам работает один врач, но весна – исключение, потому что весна – время прививок и других массовых обработок животных, которых невозможно доставить на прием. Лошадей в нашем районе уже нет, а коров, свиней и коз предостаточно. И, конечно, собаки. Итак, в ту субботу мы работали вдвоем. Семен Андреевич, по свежей студенческой привычке я его тут же окрестила Сэмом, взял на себя прививки коровам. Уж и не знаю почему, но к собакам мой главный особой нежности, в отличие от меня, не испытывал. И, сколько я помню, при любой возможности перекладывал собачьи болячки на мои еще не очень опытные плечи… Я, разумеется, не очень-то и возражала. А уж если быть совсем точной – меня это радовало. Хотя бы потому, что среди четвероногих наших собратьев собаки и лошади были моей страстью с самого детства. И на этот раз Сэм, не раздумывая особенно долго, оставил на меня «текучку» по лечебнице, а сам стал собираться навестить коровьи души по поводу прививок против ящура. Собирался он основательно: загрузил в машину коробки с вакциной и другой ветеринарной снедью и напоследок объявил, что заберет с собой всех имеющихся в наличии санитаров. Улыбнувшись, глядя на мою вытянувшуюся физиономию, он в сопровождении свиты, чихнув мотором старенького «козлика», благополучно отбыл. Я осталась одна. Ничего сложного не ожидалось: с 9 до 10 – прививка против чумы, потом – плановые прививки против бешенства. Перед лечебницей уже толпилась тявкающая разношерстная и разновеликая очередь. Светило яркое весеннее солнце. Вместе с очередью по улице прогуливался свежий ветерок, забавно ероша собачьи шкурки и заставляя владельцев поеживаться и поднимать воротники: все-таки весна – еще не лето!

Расфасовка вакцин в те годы была крайне неудобной. Флакон был рассчитан на пятьдесят доз, и использовать его нужно в течение одного-двух часов с момента разведения. Это и было причиной, собравшей довольно большую толпу жаждущих получить профилактический укольчик. Пора начинать! Выйдя на крыльцо, я объявила: «Все, кто на бешенство, погуляйте еще час, а остальные – в кабинет по очереди». День начался, работа закипела.

С первой прививкой покончили быстро, и, отметив проведенное мероприятие в ветеринарных паспортах, я с удовлетворением окинула взглядом поредевшую очередь. Оставалось еще человек, точнее, собак тридцать–сорок.

И тут мое внимание привлекла машина, завернувшая во двор лечебницы, отчаянно сигналя. «Судя по всему, что-то срочное», – только и успела подумать я. А из машины уже кое-как вытаскивали подобие носилок, на которых, скрючившись, лежал доберман. Собака не просто скулила, она вопила истошным голосом, ни на секунду не закрывая пасти. Пожалуй, никогда больше я не слышала таких воплей. Они, как хлыстом, били по нервам всех собравшихся и по моим в том числе. Носилки остались около машины, а хозяин бросился ко мне. Очередь ожидавших прививки замерла, с сочувствием и любопытством глядя на сжавшееся в комок черно-подпалое тело. Собака лежала на боку в напряженной, неестественной позе. Сначала я подумала, что ее сбила машина, но только на мгновение, потому что, когда я взглянула на живот, все стало ясно: на белой линии четко вздувался желвак размером с большое яблоко, уже успевший принять противный синюшный оттенок. «Грыжа и, похоже, ущемленная, а значит, срочная операция… Вот и дождалась боевого крещения», – проносились мысли в моей голове. Вой собаки и ее обезумевшие от боли глаза не оставляли времени. Кинув на ходу очереди: «Ждите! Мне нужно два часа», – я распахнула двери и несколько добровольных помощников уже втаскивали носилки в хирургический кабинет. Как просто все было бы сейчас. Но тогда… Для наркоза применялся аминазин, а он подействовал бы через двадцать–тридцать минут, но этот препарат не был рассчитан для глубокого наркоза, а холерики доберманы вообще входили в него совершенно непредсказуемо. И для того, чтобы быстро снять боль, оставалось только старое испытанное средство – обколоть грыжу по периметру новокаином. Хорошо, что гладкошерстная собака, времени выстригать шерсть на операционном столе не было. Новокаин уже начал действовать – вой перешел в тихое поскуливание. Глаза несчастной псины, их выражение стало спокойнее. Аминазин тоже введен. Было еще минут пятнадцать на подготовку. Я оценивающе оглядела хозяина. Раньше было не до него. Со скидкой на растерзанный и растерянный вид (на его месте почти у любого бывает точно такой же) он производил вполне приятное впечатление.

– Вы как, крови боитесь? – спросила я, понимая, что все равно ему придется мне помогать. Все санитары уехали с главным, ждать нельзя и выбора нет.

– Да вроде нет. Когда-то был сандружинником, – услышала я храбрый ответ. Так мне, по крайней мере, тогда показалось.

– Тогда начинаем. Только наденьте халат! Привязав уже спокойно вытянувшуюся собаку в нужной позе к хирургическому столу, я включила бестеневую лампу и принялась за работу. Оставшаяся за дверьми очередь частью рассосалась – кто-то решил не ждать, но большинство устроилось в холле лечебницы. Собаки быстро угомонились, а хозяева, судя по всему, затеяли сеанс «собачьих» рассказов. Краем уха я слышала взрывы смеха через неплотно закрытую дверь кабинета. Короче, в холле явно было все в порядке и даже весело. Все-таки собачники – специфическая братия!

У нас в хирургии тоже было нескучно: обработав подготовленное операционное поле йодом, я взялась за скальпель. Боялась? Еще как! Но отступать некуда, я все равно одна, куда-то еще везти собаку уже поздно, и довольно решительно я сделала разрез. Показались первые капельки крови, и уже куда-то делись страх и неуверенность. Ведь не боги же горшки обжигают! Довольно быстро я освободила доступ к грыжевому кольцу и увидела синеватую петлю кишечника, вывалившуюся из брюшины. Именно она и была виновницей такой сильной болевой реакции у собаки. А, если не успеть с оказанием помощи, могла послужить и причиной гибели собаки. Вправить эту «красавицу» обратно удалось, несмотря на мои тайные опасения, довольно легко, значит, половина дела сделана. Оставалось только зашить послойно брюшину, мышцы и кожу. Я тихонько перевела дух, потому что дальнейшее мне было хорошо знакомо и не грозило неожиданностями. Протянув руку за иглой, я мимоходом взглянула на хозяина… и похолодела! Его лицо было белым, как мой стерильный хирургический халат, только еще с синеватым оттенком, губы дрожали, а остановившийся на какой-то только ему известной точке взгляд красноречиво свидетельствовал о том, что до обморока оставались секунды. «Только не сейчас!» – взмолилась мысленно я, но… Он сделал шаг от стола и, как в замедленном кино, сполз вниз, сложился на полу и больше не двигался. «Глубокий обморок, – как-то удивительно спокойно констатировала я, – пусть полежит: я не могу оставить собаку, а позвать все равно некого. Сначала закончим шить, а потом руки и до него дойдут». До сих пор не могу понять, почему я так спокойно отреагировала на его обморок! Может быть, потому, что еще в студенческие годы сама вот так же «сломалась», когда ассистировала на самой первой своей операции. Уже много позже меня не раз пробирал мороз по поводу того, что могло случиться с самим хозяином, но не тогда! Я не останавливалась и в одиночестве один за другим накладывала швы. Их было немного, и очередь последнего наступила быстро. А как там наш хозяин? Ага! Ресницы слегка вздрагивают, чуть порозовел: тоже возвращается.

Дверь кабинета приоткрылась, и я увидела Сэма. За операцией я и не услышала, как он вернулся, хотя старенький движок его автомобиля стрелял выхлопными газами, как на праздничном салюте. Оглядев нашу живописную компанию, подумав немного, он изрек: «А что это вы тут делаете?» Да уж! Только начальство может задавать такие глупые вопросы, хотя… Я тоже огляделась. Мирно посапывая, спала собака, ее хозяин, еще не пришедший окончательно в себя, распластался на кафельном полу, а я тампоном оттирала кровь с рук. Вообще-то вопрос не так уж и глуп. Вряд ли я когда-нибудь узнаю, о чем и что подумал главный. А было бы интересно: каким бы занудой он ни был, а чувством юмора его Бог не обидел. Причем весьма оригинальным! Но его голова исчезла из дверного проема так же быстро, как и появилась, притом абсолютно молча. В кабинете обстановка почти не изменилась: хозяин добермана все так же лежал на полу, только теперь он недоуменно хлопал глазами, видимо, еще до конца не осознавая происшедшее, а я продолжала отмывать руки.

Сэм тем временем возвратился с бабульками-санитарками. Они, взгромоздив не без труда тело хозяина на носилки, осторожно вытащили их в вестибюль… Там мгновенно наступила гробовая тишина. Доберманша уже выходила из наркоза, поэтому я сняла ее со стола. Она, пошатываясь, очень медленно тоже направилась к выходу из кабинета. Замыкала шествие я. На весь этот торжественный «вынос-выход» оторопело и молча взирала очередь, пока кто-то не произнес:

– Чудные дела, господи! Оперировали собаку, а вынесли хозяина. Доктор, как это?

Звякнули от хохота стекла на окнах. Хохотали все. По-моему, даже собаки…

Через десять дней появился хозяин с весело бежавшей псиной. Все отлично зажило. Швы сняли.

– Обо мне по городу уже анекдоты ходят, что, дескать, меня вместо собаки оперировали в собачьей клинике, – смущенно улыбнулся он, – даже жене задают вопросы, что это твоему мужу отрезали в ветеринарной лечебнице?

– Подумаешь, важность какая! Поговорят и перестанут.

– Вряд ли. По крайней мере, не скоро! Ведь я… – И он назвал такую должность, что пришла моя очередь замолчать минут на пять. Мое замешательство его явно обрадовало и развеселило.

– Спасибо! Хоть я и не специалист, но, по-моему, прекрасная работа.

– Представьте, я думаю так же, – ответно улыбнулась и я.

А вообще-то он оказался прав. Спустя несколько лет эта история вернулась ко мне совершенно с другого конца Москвы и, разумеется, с многочисленными добавлениями [1] . А я не смогла удержаться от желания восстановить справедливость. Так и появился этот рассказ.


Люсенька


Эта история скорее смешная. Героиней на этот раз будет тигровый бультерьер с прелестным именем Люсиль.

У Люськи сложная судьба, она не сразу нашла себе хозяина, и, прежде чем обосноваться на постоянном месте жительства, она успела поменять нескольких. Ее личной вины в том не было. Она обладала прекрасным, уравновешенным характером. А внешность? Буль есть буль! И сейчас найдется немного желающих утверждать, что бультерьеры – эталоны собачьей красоты. Но любой из них почти наверняка способен внушить к себе уважение. Люська, несмотря на перипетии своей судьбы, была весела, жизнерадостна и на удивление доверчива ко всему человеческому роду. В одном доме у кого-то обнаружилась аллергия на собачью шерсть, в другом – не смогли разглядеть за пугающей внешностью удивительно доброжелательный и благодарный характер, пока я наконец твердой рукой не воспользовалась авторитетом заводчика и решила сама искать ей хозяина или оставить ее у себя. Но в моем доме она все-таки не появилась – хозяин нашелся и для нее.

Третий, он же последний хозяин бульки – очень приятный мужчина средних лет и средней комплекции, но высокого положения. Первопричиной его решения (взять Люську) была редкость и экзотичность этой породы. Но в первую же встречу они мгновенно нашли общий язык, причем до такой степени, что жена не на шутку заревновала. Слава богу, что женщина не поставила мужа перед выбором: привязанность Владимира Владимировича к Люсе (дочке) была так велика, что однозначность решения не вызывала сомнений – собака. И, конечно, у Люсеньки обязательно должны быть детки (а у него – внучатки). Я с трудом сохраняла серьезную мину на лице, видя, с какой ответственностью выбираются «женихи» для Люськи. На редкость забавно было видеть Владимира Владимировича в роли свахи. Наконец все «технические» детали были решены, и располневший Люськин живот с каждым днем все более явно указывал, что вскоре нам предстоят приятные волнения. Казалось, все было предусмотрено, но… Начинаются роды в ночь, ломается моя машина. Елена – жена Владимира Владимировича, спешно выезжает на своей, справедливо полагая, что ни одно такси поздно вечером меня не повезет за город… В общем, не везет, так не везет по полной программе.

Бультерьеры рожают, как правило, трудно и долго. Объясняется это легко: крупные щенки с крупными головами, очень мощная мускулатура у матери, которая скорее мешает, чем помогает. Короче, очень часто роды заканчиваются кесаревым сечением. Этого мы боялись больше всего, особенно владельцы, а я – за компанию с ними. К приезду Елены я была уже полностью готова ко всему и к кесареву сечению тоже. Наготове у дверей стояли в виде осязаемого свидетельства готовности кейс и спортивная сумка, начиненные лекарствами и инструментами.

Интересно, сейчас кто-нибудь помнит МКАД такой, какой она была лет двадцать назад? Мало таких? И слава богу! Однако благодаря «той» поездке я ее запомнила навсегда. Еще садясь в машину, я с некоторой долей сомнения взглянула на Елену, но промолчала, А ее вид настораживал… Значительная небрежность в одежде вполне соответствовала ситуации, но это было еще далеко не все – Лену трясло, как в лихорадке. Устраиваясь рядом с ней на сиденье, я попыталась пошутить:

– Ты часом сама рожать не собираешься?

– Ох, хоть ты душу не трави! Лучше бы я сама рожала! – затравленно ответила она и резко надавила на газ. Еще раз взглянув на нее, я вручила свою душу и тело Богу и съежилась на переднем сиденье. Машина понеслась сломя голову, и в считанные минуты мы уже были на Кольцевой. Тут мы обе без слов поняли, что быстро проехать не получится по причине несусветной пробки – очередная авария… Прошло немало времени, а мы все еще ползли со скоростью черепахи. Меня уже тоже слегка потряхивало, потому что, по всем расчетам, мы успевали только… в общем, черт знает, к чему мы успевали!

Загородный дом сиял всеми огнями, как в большой праздник, что нас это ох как не обрадовало! Кое-как припарковав машину, мы с Еленой вбежали в дом и стали подниматься по лестнице на второй этаж, ожидая любых неприятностей. Спустя минуту перед нами появилась Люська: морда озабоченно взволнованная. Внимательно уставившись на нас, она коротко рявкнула «Мгау-гау!» и опрометью кинулась куда-то вглубь. Мы с Еленой почему-то без перевода мгновенно поняли, что надо идти, и причем быстро. Буквально пролетев несколько комнат вслед за собакой, мы замерли на пороге самой дальней, оценивая увиденную картину: Владимир Владимирович с закатанными рукавами почему-то женского халата и по локоть испачканными кровью руками обессиленно сидел в кресле и что-то обреченно глотал из рюмки (сердечные капли, как выяснилось потом). А булька торопливо собирала в кучу на шкуре медведя пять маленьких комочков, которые при этом пронзительно вопили. Факт был налицо – роды закончились. Мы, конечно, опоздали… Подробности происшедшего в наше отсутствие действа мы узнали от «главного акушера», то есть вынужденного им стать Владимира Владимировича. А первый вопрос мы с супругой задали одновременно:

– Ты (вы) же ничего о родах не знаешь(ете)?

– Курьи головы! Разве на вас можно положиться. Все приходится делать самому, – уже уверенным, но еще слегка дрожащим голосом ответствовал он, устраиваясь в кресле поудобнее.

Мы с Еленой переглядываемся и понимаем, что нас ждет очень живописный рассказ.

Отправив жену за врачом и оставшись один, Владимир Владимирович мирно устроился в кресле с рюмочкой коньяка и с полной уверенностью, что он обеспечил себе место зрителя в первом ряду партера. А между тем процесс шел своим чередом. Люсиль беспокоилась, тяжело дышала, временами начинала из шкуры на полу строить себе гнездо, вернее, рыть нору, с сомнением поглядывая на свою работу, чтобы через несколько минут найти в ней изъяны и опять, и опять приниматься за их исправление. Время шло, нас все не было. Теперь уже волновалась не только собака. Люся несколько раз подходила к Владимиру Владимировичу, но по его растерянному виду в конце концов поняла, что меры надо принимать самой… Мелкая дрожь сменилась на сильные, хорошо видные тянущие движения тела, а хозяин в растерянности сидел и смотрел то на бультерьера, то на рюмку с коньяком, все еще полную. А тем веменем прошла еще одна мощная волна по телу Люси. Она подскочила к любимому хозяину, разразилась оглушительным, требовательным лаем и повернулась к нему, как он выразился, задним фасадом. О ужас! Головка щенка уже высунулась наружу и, как ему показалось (а может, и нет), высунула ярко розовый язык. Несчастная мамаша выразительно отвела в сторону хвост и еще более выразительно посмотрела на хозяина. Смысл взгляда был предельно ясен: помогай, я больше не могу!

– Представляете, я тащу, а оно мне палец пытается укусить и пищит. Вытащить-то вытащил, а что дальше делать – черт его знает. Отдал Люське. Дальше она сама разобралась, а попутно мне руки вылизала. Потом щенку что-то отгрызла, съела и на меня смотрит. – Рассказ ненадолго прерывается по причине глотка из рюмки, но уже, по-моему, с коньяком, а не с каплями Вотчала.

– Ну а дальше? – торопим мы.

– Дальше процесс пошел, как по конвейеру. Я вытаскиваю, а она подхватывает. – Счастливого хозяина ну просто раздувает от гордости. И хотя для меня ощущение новизны родового процесса давно уже не новость, мне очень хорошо знакомо это состояние гордости от удачно проведенного дела.

Лена еще продолжает любопытствовать, а во мне проснулся профессионализм:

– Владимир Владимирович, хоть руки-то вымыли?

– А как же, – с победоносным взглядом услышала я в ответ. – Коньяком!

Лена начинает потихоньку сползать с кресла куда-то вниз, давясь беззвучным хохотом.

– А это что? – спрашиваю я, показывая на халат, основательно запачканный кровью и плодными водами, уже принявшими зеленоватую окраску, забавными разводами, расплывшимися на тонкой ткани.

– Ну… Так же положено, – немного смутился новоявленный акушер.

Откуда-то снизу слышится Еленин судорожный всхлип:

– О! Это же мой лучший пеньюар…

Не обращая на нас никакого внимания, уютно расположившись в окружении детенышей, Люська умиротворенно жмурилась и время от времени подталкивала щенков поближе к соскам. Разбуженные мамашей детки возмущенно вопили, но, найдя полный молока сосок, замолкали, и до нас доносилось аппетитное чмоканье: недавно начавшаяся жизнь уже начинала входить в свою колею. Так и должно быть! Как же иначе-то?

Пятерка коньячно-пеньюарных щенков давным-давно выросла. Когда я читаю родословные современных бультерьеров, мне нередко попадаются пять знакомых кличек, а в памяти возникает зимний вечер и решительная морда тигрового бультерьера.


Острый опыт


Наверное, в жизни каждого человека встречались истории, когда что-то происходило вопреки всему: логике, законам, правилам. Мистика, астрология, Его Величество Случай – уж не знаю, что вмешивается и по своим неизвестным нам законам управляет происходящим. То, о чем я хочу рассказать, очень трудно объяснить с точки сугубо материального видения мира и его окрестностей.

Эта история по времени относится к студенческим годам, точнее, к третьему курсу обучения в Московской ветеринарной академии. Занимались мы тогда изучением науки о нормальном функционировании систем и органов животных – физиологией, а в тот день темой занятий была работа желудочно-кишечного тракта. И кроме прочего, значился «острый опыт». Основное большинство молодых «студиозусов» не особенно представляло, что сие означает на практике, и думало, что объектом демонстрации будет лягушка или в крайнем случае кролик. Но все случилось по-другому.

Придя на кафедру, мы увидели сидящую в клетке для подопытных животных молодую собаку. Без всякого сомнения, это был прекрасный курцхаар – немецкая гладкошерстная легавая. Откуда эта несчастная попала в академический виварий – неизвестно. Скорее всего, потерялась, и ее «сцапали» отловщики. Службы поиска потерявшихся животных в то время, увы, не было, и поэтому в виварии различных научных учреждений частенько попадали прекрасные экземпляры породистых собак.

Мне и в голову не приходило задуматься над вопросом о гуманности проведения опытов над животными в таких гигантских размерах и в далеко не всегда оправданных случаях. Просто так было до нас, и мы это принимали как должное, не очень-то задумываясь – может, что-то можно изменить? Но до того злополучного занятия на кафедре физиологии все было абстрактно. А тут перед нами въявь стояла клетка. И собака, живая и здоровая, которая через несколько часов должна была закончить свою жизнь на лабораторном столе. А для меня все было еще острее. Сколько себя помню – животные меня притягивали. Как магнит, а особенно собаки и лошади. И в академию я поступала только из-за них. Строго говоря, по призванию. Перечитав, выучив почти наизусть кучу книг о собаках, я уже прекрасно представляла – за породистым животным стоял труд и фанатизм многих людей, чьими усилиями на протяжении многих десятилетий в породу вносились и закреплялись различные качества и признаки, и именно человеческий труд создавал дополнительную ценность животному, и ценность эта определялась далеко не в рублях… Ни тогда, ни сейчас я не допускаю мысли о том, что эта собака была просто предана своим хозяином… Хотя…

Ребята из группы с восхищением разглядывали «объект острого опыта», и восхищаться было чем: крупная, прекрасно выращенная собака светилась здоровьем, короткая, блестевшая, несмотря на грязную клетку, шерсть была классического для этой породы окраса – на пестром бежево-кремовом фоне отчетливо выделялись большие пятна темно-кофейного цвета. Большие коричневые глаза доверчиво, но растерянно смотрели на нас…

По-моему, не только мне исход этого опыта леденил душу, надо было что-то делать, но что? Животному через полчаса будет дан наркоз, тогда это был эфир через специальную маску, потом широким разрезом будет вскрыта брюшная и часть грудной полостей и, предельно расширив рану специальными расширителями, в течение нескольких часов будет демонстрироваться работа живых работающих органов. Боли при этом животное не будет чувствовать. Хоть что-то будет милосердным! Но все остальное, в моем понимании, будет называться коротко и точно – убийство! И именно его под предлогом обучения собирались демонстрировать нам – будущим ветеринарным врачам! Очень хорошо помню, что меня трясло, как в лихорадке, при мысли о том, что уже через несколько часов это прекрасное молодое животное превратится в груду мертвого хлама. В голове стучала мысль: «Надо что-то делать! Ну, хоть попытаться! Эх, времени мало…» Глубоко вздохнув, я шагнула в кабинет ассистентов кафедры:

– Скажите, так ли необходим этот острый опыт?

В кабинете на несколько минут повисло молчание. Меня внимательно и спокойно разглядывала женщина в белом халате, высокая, из-за роста угловатая, подтянутая. Крупные, решительные черты лица, тронутые сединой волосы в химической завивке. Она была симпатичной, но не для меня: холодной волной поднималась ненависть к ее равнодушию, я с трудом сдерживалась. Якорем была мысль, что на эмоций нет времени в самом академическом смысле этого слова…

– Деточка, вы что-то не понимаете. Это же учебный процесс…

– Но ведь то, что сегодня будет демонстрироваться, можно увидеть в хирургии, когда оперируют животных по действительно необходимым поводам… – я уже понимала, что цепляюсь за соломинку.

– Ну, мы не хирургия, а физиология, – терпеливо и спокойно начала она, но я невежливо перебила:

– Что может спасти эту собаку?

– Только адекватная замена, – уже сухо и лаконично ответила она и вышла.

Я тупо стояла в кабинете и соображала, что еще можно сделать. Вошла лаборантка. Обычно студентам не разрешается звонить по служебным телефонам, но лица на мне не было, и она не возразила, когда я, схватив телефонную трубку, стала лихорадочно набирать номер телефона:

– Наталья! Быстро на физиологию! Жду у входа!

Наташка – моя самая близкая подружка. Мы дружим и сейчас. Она тоже ветеринарный врач. Но тогда, не пройдя по конкурсу при поступлении в ветеринарную академию, она устроилась работать лаборантом на кафедру оперативной хирургии. Она такая же заядлая собачница, как и я, поэтому все уловила с полуслова, объяснять долго не пришлось. Поразмыслив минуту, она сказала:

– А может, попробуем зашить? Ведь все равно ничего не успеем сделать, да и замены так быстро не найти. А вдруг получится?

– Ну ты даешь! Я себя считала генератором бредовых идей, но до тебя мне шагать и шагать! Мы ведь хирургию еще не изучали, разве что анатомию. Ты хоть представляешь, как эту псину разрежут, да не стерильными инструментами, и до кучи – передозировка общего наркоза? Мало не покажется…

– А я видела, как сшивают. Правда, сама не делала… Кабы знать – смотрела бы в оба глаза. Чего уж теперь! Другие варианты есть? – мы поглядели друг на друга. – Других вариантов нет! Как я понимаю, штопать будем у нас. – И она скрылась за дверью.

Следующие два часа были не из легких. Ребята из группы хоть и сочувствовали участи собаки, но бунтовать по этому поводу явно не собирались. Прозвенел звонок, и занятие началось. На курцхаара надели маску и влили в нее эфир. Собака отключилась быстро: дыхание стало редким и глубоким. Тело обмякло и замерло в неподвижной позе, фиксированной на лабораторном столе. Я заставляла себя смотреть, но далеко не с целью, предусмотренной нашим «милым» учебным процессом… Чем дольше я смотрела, тем яснее понимала, что после такой экзекуции у собаки нет ни малейшего шанса выжить, а зато возможность не выйти из наркоза или получить заражение крови – это состояние носит звучное и красивое название: сепсис – возрастала с каждой минутой. Но собака была жива и дышала. Пока… Прошел час, начался другой… Собака дышала глубоко, редко, но ритмично. Кровотечение было на удивление относительно небольшим.

«Нет, все-таки надо попробовать зашить! Чем бы это ни кончилось – шанс у нее должен быть», – думала я, глядя то на стол, то на часы – сколько еще осталось до спасительного звонка на перерыв.

Наконец он прозвенел. Ребята стянули с себя халаты, похватали сумки, и аудитория быстро опустела.

Собака дышала! И пока достаточно размеренно и глубоко… Сквозь наполовину стеклянную дверь я заметила Наталью. Она с каким-то свертком под мышкой маячила по коридору. Поймав ее взгляд через дверь, я помахала рукой, и она вошла.

– Ну, как? Жива? – деловито спросила она.

– Она – да! Я – вроде тоже! – попыталась пошутить я.

– Где будем шить?

– Здесь нельзя. А как у тебя?

– Можно. Все отвалили на какое-то совещание. Я вроде все приготовила, и учебник тоже.

– ???

– А у кого совета будем спрашивать? Подумала? – съязвила она.

– А там что, есть советы по этому поводу? – парировала я, и мы принялись за работу.

Сначала надо было перенести собаку на другую кафедру. В другой корпус, по улице метров триста–четыреста. В нашем распоряжении было два халата. Один мы использовали в качестве повязки на живот, чтобы по дороге не потерять кишки. В другой положили собаку и застегнули халат на все пуговицы. Наталья поинтересовалась:

– А выдержит? Ну… ее вес выдержит?

– А с чего бы ему не выдержать? Халат новый, мой… Истрепать еще не успела… Бери уже! Ты – за рукава, я – за полы. Понесем, как носилки. – И мы пошли.

По дороге студенческая братия, разбегаясь по своим делам после окончания занятий, любопытствовала, но мы шли, не останавливаясь, и на ходу отвечали особо любознательным, что несем декана или что-то вроде того. Между прочим, метода оказалась отличной: излишнее любопытство отсекалось на корню, народ замирал в изумлении, что позволяло нам не терять скорости передвижения. В общем, мы дотащили нашу ношу в хирургию без приключений и даже довольно быстро. На кафедре действительно никого не было, и мы расположились в операционной. Инструментов был самый необходимый минимум: несколько гемостатических зажимов, ножницы, пара иглодержателей. Ну и иголки, конечно. Кетгута, помню, не было. Да мы и не знали точно, в каких случаях его применяют. Был еще шелк, антибиотики…

Дело двинулось. Собака не проявляла никаких попыток выйти из наркоза, и нам это было на руку, если и стало бы проблемой, то позже. А пока – ни дыхание, ни сердце не давали сбоев, и мы начали накладывать швы.

– Интересно, ей год или больше? – между делом поинтересовалась Натка.

– А тебе на что? Для памятника? – мрачно пробурчала я.

– Похоже, ты не очень-то веришь в благоприятный исход? – прокомментировала Наталья и хитро прищурилась.

– Ну кто в здравом уме в это поверит? – продолжала я ворчать себе под нос.

Изредка перекидываясь мрачноватыми фразами, мы продолжали накладывать шов за швом, и дело потихоньку двигалось, а тело собаки начинало приобретать вполне благопристойный вид. Мы все-таки разыскали в учебнике нечто более или менее похожее и периодически косились на картинку. Благо она была большая и цветная. Наше настроение тоже начинало подниматься по причине близившегося конца работы и того, что собака пока не собиралась помирать. По крайней мере, ничего на это не указывало. В очередной раз присыпав рану антибиотиками и наложив еще несколько швов, мы с облегчением посмотрели друг на друга: все, зашили…

Пока все шло неплохо, но впереди еще был выход из наркоза. И насколько удачным он будет – мы узнаем только утром. За работой и хлопотами по обустройству места ночлега собаки мы и не заметили, как наступил вечер. Усталости мы вроде и не чувствовали – еще не отпускало нервное напряжение, и очень хотелось, чтобы побыстрее наступило это завтра. И не только для нас…

Пожалуй, именно тогда мы с Натальей впервые столкнулись с одним из самых трудных факторов работы ветеринарного врача: ждать результатов, трезво оценивать ситуацию и не вмешиваться в процесс по причине срыва собственных эмоций. Этот первый урок оказался не из легких. Мы ехали в метро и по дороге в десятый раз проигрывали ситуацию и в десятый же раз приходили к тому, что шансов у псины очень немного, если они вообще есть. Потом, с опытом, придет и профессиональная оценка и уверенность в себе, но тогда у нас в запасе было только огромное желание, чтобы справедливость восторжествовала, и кое-какие знания. Их явно недоставало для подобного случая. Так уж получилось.

На следующее утро занятия у нашего курса начинались с лекций в главном корпусе, и попасть в хирургический корпус я могла лишь во второй половине дня. Наталье везло больше – она работала в хирургии и уже с утра могла навестить нашу подопечную или то, что…

С такими мыслями я подъезжала утром к академии. Главный корпус очень красив хотя бы потому, что он старинной постройки. Огромное серое здание с колоннами на входе было расположено чуть в глубине всего академического комплекса, остальные здания – поздней постройки – выгодно оттеняли главенство и монументальную значимость основного корпуса. Окруженное газонами и невысоким бордюрным кустарником, оно отлично просматривалось со всех сторон и производило весьма величественное впечатление. Почему-то мне всегда вспоминалось ощущение первого раза. Помню, как мы с подружкой приехали сдавать документы на поступление в академию. И, оказавшись перед главным входом, под его колоннадой, мы долго не решались войти: одолевала робость, свойственная любому абитуриенту. Но здесь ощущение было сильнее, и к нему примешивалось благоговение от, казалось, уходящих в небо колонн.

На ступенях под колоннами я еще издалека увидела знакомую тоненькую фигурку – Наталья стояла в белом коротеньком по моде халате, и утренний ветерок ерошил ее темно-рыжие волосы. Я не сомневалась, что она поджидала меня. Только вот по какому поводу? Я ускорила шаги и помахала рукой, а она, едва заметив мои жесты, не обращая внимания на разделявшую нас толпу, заорала: «Она стоит! И выпила молока!» На лице ее сияла такая блаженная улыбка, какую я и потом не часто встречала. Моя физиономия, без всякого сомнения, была зеркальным отражением Натальиной: получилось! Все-таки получилось! Надо ли говорить, что первый час лекций я, не раздумывая о последствиях, прогуляла. И со счастливой совестью!

Мы вприпрыжку побежали к хирургическому корпусу. Занятия начались, асфальтированные дорожки между корпусами опустели, а мы, повизгивая от нетерпения, не чуя под собой ног и обгоняя друг друга, влетели в хирургический корпус, вихрем пронеслись через него и, наконец, замерли перед небольшим вольером, где мы вчера оставили нашу подопечную…

Покачиваясь, широко расставив дрожащие от напряжения лапы, она стояла, повиливая нам хвостом. Мы замерли на пороге, не в силах оторвать взгляда от этого чуда! Не могу сказать, сколько это продолжалось, первой заговорила Наталья.

– Чего застыла, как столб? Надо швы посмотреть, – и она наклонилась над собакой. Вдвоем мы осторожно положили собаку на бок. Она не сопротивлялась, но с любопытством повела носом на свой живот. Края раны нигде не разошлись, кровотечения не было. Но на свежий взгляд, длина шва впечатляла. Потом в моей практике попадались и более впечатляющие варианты, но всегда на память приходила именно эта картина, потому что она была первой, а нам тогда до получения диплома врача было еще ой как далеко.

Обработка операционных ран, если не возникает дополнительных осложнений, не представляет больших трудностей: на стоящей собаке мы промыли шов марганцовкой, просушили его тампонами и аккуратно промазали раствором йода. Введя нашей пациентке еще необходимую дозу пенициллина внутримышечно и пару кубиков кофеина подкожно, мы опять надели на нее попону, чтобы сохранить операционную рану в чистоте и покое. И задумались – пенициллин надо вводить каждые четыре часа, и уже одно это создавало целую проблему. Кормление и поение, кстати, тоже. Короче, надо было срочно искать хозяина для нашей красавицы. И с этой мыслью, уложив собаку на подстилку, мы разбежались: Наталья – на работу, а я – на занятия. Через четыре часа мы опять встретились у нашей подопечной. Новости были ну просто прекрасные: молоко было все выпито, а приличная лужица характерного соломенно-желтого цвета на полу убедительно свидетельствовала о том, что система выделения восстановилась.

– Знаешь, меня не отпускала мысль: а вдруг мы что-то не так зашили? – облегченно вздохнула Наташа, увидев лужу на полу. Меня эта мысль тоже не отпускала. Не имея опыта, мы ненароком могли повредить и кишечник, и мочевой пузырь.

– Мы много чего могли, – быстро согласилась я.

– Чуть не забыла, – перевела разговор на другую тему Наташа, – я нашла ей нового хозяина. В моем же доме. Отличный старикан… Охотник. Вечером мы ее отсюда и заберем.

Про себя я подумала, что у нашей крестницы все-таки появился ангел-хранитель…

Вечером все образовалось как нельзя лучше. У собаки появился и новый дом, и заботливый хозяин. Выздоравливала она удивительно быстро и без осложнений. Как положено, через две недели сняли швы, и очень скоро не осталось и следов от страшного острого опыта. Разве что в памяти, может быть!

Лада – так назвал собаку ее новый хозяин – прожила после своего второго рождения еще пятнадцать лет. Больше никогда и ничем не болела. Была любимицей не только своего хозяина, но и всего двора, особенно детей. Ее историю знали все… Лада и мне частенько попадалась на глаза. А однажды Наталья продемонстрировала один из ее удивительных фокусов. Мы сидели на подоконнике и пытались что-то вразумительное усвоить из учебников: зачеты не любят шуток, но настроения не было никакого. Была весна, светило солнце! Ну какие, скажите на милость, могут быть занятия? На ура принимался любой предлог, от них, от занятий, отвлекающий. Свесившись из окна, Наташка вдруг сказала:

– А ну, посмотри! Может, узнаешь старую знакомую?

– Какую еще знакомую? – отвлеклась от книги я и тоже выглянула во двор. Сквозь не полностью распустившуюся листву хорошо была видна внутренность двора. Прямо под окнами виднелась детская площадка с «дежурной» песочницей посередине. А в ней, позевывая, но явно наслаждаясь хорошей погодой и в ожидании приключений сидела собака. Одного взгляда на нее было достаточно.

– Натка! Неужели она?

– А то кто же? – смеясь, запрокинула голову Наталья.

– Пойдем посмотрим на Ладушку поближе!

– А вот гляди-ка, что сейчас будет! – напустив на себя таинственный вид, прищурилась Наталья и крикнула: – Ладуля!

Я вопросительно посмотрела на Наталью. От этой вертихвостки можно было ожидать чего угодно, но она на удивление спокойно и обыденно сказала:

– Иди, открывай дверь!

Входная дверь от черного хода была рядом с ее комнатой, хорошо было слышно, как дверь энергично и требовательно царапали собачьи лапы.

– Ну, что ты копаешься? Иди! Она сейчас дверь снесет! – прикрикнула на меня Наталья. Я распахнула дверь, и к нам в комнату влетел метеор, изо всех сил вращающий хвостом. В считанные секунды Лада успела пронестись по комнате, заодно облизать нас горячим языком и замереть, выжидательно глядя нам в глаза. Ну и дела!

– Наташ! А что, она всех так знает? Или только тебя?

– Представляешь, всех, живущих в доме, и еще ни разу не ошиблась адресом. Каково?

Псина тем временем аппетитно хрустела сушкой, на лету поймав ее из рук Наташки. А потом так же весело умчалась обратно во двор.

Прошло несколько лет. Как-то я спросила у Наташи, как поживает Лада.

– Представляешь, жива! Ей ведь почти пятнадцать лет! – живо откликнулась Наталья. – Кто бы мог подумать?

– Да! Но что меня по-настоящему удивляет, так это то, что она с тех пор ничем не болела! Вот ведь судьба!

– А знаешь, все соседи очень жалели, что у нее никогда не было щенков, – задумчиво произнесла Наташа. – Почему? Может быть, были повреждения во время опыта, а может, мы все-таки что-то не так зашили?

Не в этом главное! Главное – что в тот далекий день вмешалась судьба.


Джейси


Прием пациентов в лечебнице близился к концу, когда на пороге кабинета возникла мужская фигура с собакой на поводке. Солнце, с утра затоплявшее терапевтический кабинет ярким светом и нестерпимой жарой, уже давно переместилось на запад и забавно высвечивало контуры каждого входящего, не давая разглядеть ни лица хозяина, ни морды пациента. На этот раз собаку и без солнечных причуд разглядеть было трудно. Очередным пациентом был малый пудель черного окраса. Длинная и хорошо начесанная челка закрывала почти всю морду собаки, скрывая глаза, а интенсивный черный окрас усиливал ощущение «силуэта без подробностей». Что было видно хорошо и бросалось в глаза – пес не опирался на правую переднюю лапу, вытягивая ее вперед в жесте попрошайки. Я перевела глаза выше и встретилась с изучающим меня взглядом хозяина черного очаровашки. Он неожиданно спросил:

– Вы любитель риска?

– Многообещающее начало… Допустим – да, но я пока не очень понимаю, при чем тут риск?

– Собаке нужно ампутировать переднюю конечность чуть ниже локтевого сустава, – профессионально поставил задачу он.

– А может, вы все-таки сначала расскажете, что случилось, и я сама посмотрю?

– Куда его поставить? – деловито произнес он. – А рентгеновский снимок – вот…

Пудель, подхваченный сильной рукой, перышком взлетел на смотровой стол и замер там, не меняя позы. Из-под челки заблестели внимательные глаза, а лапа доверчиво протянулась мне для осмотра. Хотите верьте, хотите – нет, но у меня почему-то сразу создалось впечатление, что пес прекрасно понимает человеческую речь – настолько мудрым и понимающим был его взгляд. Как потом оказалось, все имело более прозаическое объяснение: собаку так часто смотрели врачи, что у нее уже выработался прочный рефлекс. Но тогда я этого еще не знала, и мгновенно протянутая мне лапа вызвала искреннее восхищение сообразительностью пса. Пока я прощупывала вежливо поданную мне лапу, хозяин продолжил рассказ, точно, четко и без излишних подробностей излагая самое необходимое.

Несколько месяцев назад пудель попал в автомобильную аварию. Остался жив, но травмировал переднюю лапу. Сутки спустя был сделан рентген, который показал незначительную трещину лучевой кости. Она казалась настолько неопасной, что даже не стали накладывать гипс, а ограничились обычной лубочной повязкой. Спустя дней десять сняли и ее, но хромать собака не перестала. Более того, лапа ниже трещины стала терять чувствительность и как бы усыхать. Я слушала хозяина, а про себя комментировала: «Правильно! Диагноз в данном случае поставить несложно: парез лучевого нервного ствола и как следствие – возможная парализация». Этот диагноз прозвучал и в рассказе хозяина. А я тем временем продолжала осмотр и через густую шерсть прощупала шрам, идущий вдоль лучевой кости:

– А это откуда? – не замедлила поинтересоваться я.

– Это уже продолжение истории… – торопливо продолжал хозяин, – мы как-то услышали по радио передачу о новых разработках в области медицины. Речь, в частности, шла о восстановлении нервных стволов при помощи пересадки нервной ткани. Ну… мы с Джейси и поехали в этот институт. В общем, он побывал у них в роли подопытного кролика.

– Судя по вашему предложению об ампутации, полагаю, что пересадка не принесла желаемого эффекта?

– Если бы вы только знали, как после операции намучился пес! Про нас я уже и не говорю…

Взяв в руки обычную иголку, я принялась легкими покалываниями определять, в каких точках лапы сохранилась болевая чувствительность. Получалась невеселая картина: в любом месте ниже точки травмы собака вообще не ощущала боли. Другими словами, паралич уже наступил, а в дальнейшем можно было ожидать ухудшения трофики (питания) тканей ниже травмированного участка. Два глаза хозяина и два собачьих, одного – коричневого – цвета и с одинаковым выражением ожидания внимательно смотрели на меня.

А меня, надо сказать, раздирали сомнения. Нет, не то чтобы я сомневалась в диагнозе! Да ни секунды! Но этот диагноз диктовал только один выбор – ампутация. Ничего другого. К тому же мне никогда не приходилось самой проводить подобные операции. Только ассистировать. Тут было о чем подумать!

– А вас не смущает, что я еще очень молодой специалист и мне может просто не хватить опыта?

Несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Уж не знаю, остался ли хозяин пуделя доволен результатами изучения, но мне он понравился, хотя внешность его не бросалась в глаза: не очень высокий, кряжистый, не очень молодой, копна вьющихся волос, слегка тронутых сединой. Разве что очень добрые карие глаза и открытая располагающая улыбка.

– Не стоит, доктор, тратить время на разговоры. Когда будем оперировать? – еще шире улыбнулся он и тут же продолжил: – Через неделю у меня начинается отпуск, значит, оперируем через десять дней. Согласны? Вот и славненько!

Он уже исчез за дверью, а я все еще не могла прийти в себя от подобного предложения, на которое, впрочем, даже не успела согласиться. Авантюра чистой воды! Ведь под боком Москва с опытными хирургами, клиники ветеринарной академии, наконец… Ладно. Впереди десять дней и, в крайнем случае, не поздно отказаться, подумала я и сосредоточилась на оставшихся в очереди пациентах.

Если бы я могла заранее знать, какими для меня будут эти следующие десять дней! Я бы… Впрочем, я все равно не знаю, что бы я сделала, даже если бы и знала. Вечером, придя домой и наскоро перекусив, я зарылась в учебники. Толстенный том «Анатомии» провел со мной полночи, а вторую половину – под подушкой. Оказалось, что я его зря потревожила. Память не подводила, я могла послойно представить себе и нарисовать, какие ткани, сухожилия, нервы и сосуды будут проходить под ампутационным разрезом. Следующим был том «Оперативной хирургии». С одним лишь исключением – ночевал он все-таки на книжной полке. Убедившись, что я все прекрасно помню, можно было и успокоиться, да не тут-то было. Днем на работе мысли занимали другие пациенты, вечером – мои собственные собаки и домашние дела, но ночи превратились в наваждения. Несколько раз во сне я уже проделывала эту ампутацию, причем один раз – на себе. Жаль, что проснулась на самом интересном месте: отпилила кость и проснулась, разбудив при этом мужа. Он спросонья пробормотал:

– Что случилось? Пора вставать? – и перевернулся на другой бок, собираясь еще подремать, но услышав мой ответ:

– Да ничего особенного – я себе ногу отрезала, во сне, правда, – подскочил в изумлении.

– Что за кошмары тебе снятся! Рассказывай, что в конце концов случилось!

Я облегченно вздохнула, потому что сон все равно пропал, но зато появилась возможность все кому-то рассказать. И совсем ничего, что муж – не врач, он ведь тоже собачник! Он на удивление (что может ночью заинтересовать нормального человека, кроме сна?) азартно включился в обсуждение. Как и следовало ожидать, его интересовала чисто техническая сторона вопроса.

– А чем в вашей ветеринарной епархии отпиливают кости? – полюбопытствовал он, окончательно просыпаясь.

– Чем? Конечно, пилой, а чем же еще?

– Да это понятно. А какая она, эта пила?

– Ну… специальная… медицинская. Из нержавеющего металла, чтобы надежно можно было стерилизовать, а что?

– Есть ножовки по металлу, есть – по дереву, они отличаются зубьями. А ваши какие? – не унимался он, по-восточному сидя на кровати, закутавшись в одеяло.

– Ох, уж лучше бы ты спал! Ну откуда, скажи на милость, мне знать разницу между медицинской пилой, ножовкой по дереву и еще какой там? – возмутилась было я, но мысль уже заработала, и я спросила:

– А какая пила меньше травмирует материал при работе?

– А это зависит от структуры материала… – начал было он свои объяснения, которые явно грозили перейти в двухчасовую лекцию, но, уловив мой сразу поскучневший взгляд, тут же предложил:

– А давай проведем свой собственный эксперимент?

– Как это? Где же я тебе возьму собачьи кости? – растерянно проговорила я, но задумалась: – А, впрочем, это я беру на себя.

– Послезавтра будут тебе все ножовки. Тогда и проверим, – муж взглянул на часы и сорвался с кровати. Мы за обсуждением и не заметили, что начинаем выходить из утреннего графика. Что называется, нескучной вам ночи, господа!

В обеденный перерыв уже наступившего дня я отправилась на рынок в поисках подходящих костей. Сначала в мясном павильоне я попыталась найти просто похожую по размерам и строению, но быстро отказалась от этого занятия. Мои блуждания по мясным прилавкам привлекли внимание продавцов. Они наперебой принялись расхваливать свой товар, явно надеясь, что перед ними весьма перспективный покупатель. В конце концов после недолгих раздумий я рассказала, что и для чего мне нужно. Результаты рассказа для меня оказались весьма неожиданными. Уже через полчаса, нагруженная пятью или шестью килограммами всяких и разных костей, я выходила из павильона. Провожала меня целая толпа продавцов с пожеланиями успеха и просьбой как-нибудь при случае сообщить им результаты операции. Ноша была не очень-то легкая, что, впрочем, совсем не влияло на мое настроение. Какой все-таки отзывчивый у нас народ! Напевая почти вслух: «Кто весел – тот смеется, кто хочет – тот добьется, кто ищет – тот всегда найдет!», я завезла презент рыночных торговцев домой и, ничуть не жалея, что осталась без обеда, отправилась обратно в лечебницу.

Мне очень нравится работа на приеме. Разнообразие случаев, животных и людей делает эту работу очень динамичной, время летит с сумасшедшей скоростью. Частенько к концу приема мне кажется, что работа еще только началась… Но нетрудно догадаться, что тот день был исключением, потому что вечером предстоял интересный эксперимент. Я не сомневалась, что такое же нетерпение испытывал и мой муженек. А обещанные мне на завтра образцы ножовок будут на месте уже сегодня вечером.

Короче говоря, вечер, суливший много интересного, полностью оправдал мои ожидания… По всем показателям… Во-первых, мы прилично рассорились с мужем во время проведения этого, с позволения сказать, эксперимента по экономичному распиливанию костей. Оказалось, что муж, так же как и я, не переносит комментариев «под руку», поэтому мне был навешан ряд «комплиментов», часть из которых мне удалось благополучно вернуть обратно, чем я была тайно (хорошо не явно) весьма удовлетворена. Во-вторых, мы оба остались почти без рук. А я в довершение всего еще натерла мозоль. В результате мы все-таки нашли вариант ножовки, который отпиливал кость лучше, чем принесенный мною из лечебницы ветеринарный инструмент.

Приблизительно в таком режиме пролетели оставшиеся до операции дни. Мысленно и во сне неоднократно проведенная операция принесла свои плоды: я чувствовала себя уверенно и была готова ко всем неожиданностям. Дело оставалось за небольшим – прооперировать собаку наяву.

Наконец настал день, когда прозвенел долгожданный звонок от хозяина Джейси, и мы договорились о встрече. На следующий вечер мы с мужем отправились по указанному адресу, нагруженные медикаментами, перевязочным и прочим материалом, еще один огромный стерилизатор был заполнен подготовленными к работе ветеринарными инструментами. Отдельно путешествовала ножовка, успешно выигравшая отборочный конкурс накануне. Вопрос о ее стерилизации был тоже успешно решен, несмотря на то, что она по размерам не умещалась в стерилизатор. Мы остановились на основательно забытом способе, древность которого не повлияла на надежность стерильности, – обработать непосредственно перед применением этот инструмент спиртом и прожечь на огне. «Средние века, да и только!» – прокомментировал муж, привлеченный к работе в качестве ассистента, носильщика, но самое главное – в качестве рационализатора, имевшего полное право увидеть работу своего нововведения в действии.

В означенной квартире нас ждали. Слегка озабоченный предстоящим хозяин для себя тоже приготовил белый халат.

Джейси – единственный из нас, кто вел себя весьма непосредственно, – весело и забавно вприпрыжку носился по квартире, со всем пылом пуделиной души демонстрируя радость по поводу прихода гостей. Он явно не подозревал, что весь этот «собор» означает, и уж тем более – что ему предстоит! А предстояло следующее: предыдущий наркоз по поводу трансплантации нерва он перенес очень сложно, и поэтому я решила попытаться провести предстоящую ампутацию только под местным наркозом.

Флакон с препаратом для общего наркоза у меня был с собой, но я твердо решила воспользоваться им только в крайнем случае. Джейси водрузили на импровизированный операционный стол, он дисциплинированно уселся там и замер. Лапа, которую предстояло оперировать, была уже заранее подготовлена – стараниями хозяина на нужном участке до зеркального блеска была удалена вся шерсть. Я не удержалась и сказала, что в трудные дни он вполне может подрабатывать цирюльником, и взялась за шприцы с новокаином. Операция началась. Местное обезболивание с добавлением региональной анестезии отработало прекрасно. Собака смирненько сидела на столе, заинтересованно поглядывая на свою лапу, и временами пыталась коснуться влажным носом моей щеки, а при случае – и лизнуть. Я, уже не отвлекаясь, орудовала то скальпелем, то гемостатическими зажимами, то ножницами. Дошла очередь и до пилы. Чиркнула спичка, и на соседнем подсобном столике бесцветным пламенем загорелся спирт, пила заиграла красными бликами раскаленного металла.

Зрелище впечатляющее! И похоже, не для слабонервных: черный пудель, нежно вылизывающий мне лицо и пила в моих руках, со слегка визжащим звуком вгрызающаяся в кость. Диссонанс происходящего оказался последней каплей, мгновенно удалившей любопытных зрителей из числа домочадцев из комнаты. Собственно, все было позади – остановить кровотечение и наложить швы не заняло много времени, и минут через пятнадцать мы с удовлетворением, а пудель – изумленно оглядывали результаты работы. Для полного спокойствия нужно было посмотреть, как поведут себя несколько крупных кровеносных сосудов, поврежденных по ходу операции: мы с мужем задержались на некоторое время. Все шло без осложнений, однако перестраховка иногда бывает полезной.

– Я вам оставлю жгут. Знаете, как им пользоваться?

– Да уж, приходилось, – почти спокойно произнес хозяин, – и не такое приходилось видеть… Я теперь понимаю, почему врачи не оперируют своих родных, эмоции действительно мешают.

– Афганистан? – спросил муж, но, не получив ответа, не стал углубляться.

– Как вы думаете, кровотечение возможно? – обращаясь ко мне, спросил хозяин.

– Страховка еще никому не мешала. Только не меняйте повязку, жгут наложите на тридцать минут прямо по бинтам, выше культи сантиметров на десять. Можно еще лед… А если что-нибудь серьезнее, то – позвоните! – напутствовала я, собирая инструменты.

Мы вышли, нагруженные сумками, нисколько не полегчавшими, и с чувством исполненного долга отправились домой.

– Ты довольна? – спросил муж уже на подходе к дому.

– Самой операцией – да. А вот стоило ли ее делать – не знаю… Время покажет, – ответила я и замолчала. Но, поймав вопросительный взгляд моего спутника и добровольного сегодняшнего ассистента, продолжила: – Понимаешь, ведь что ни говори, а собака превратилась в калеку… И еще вопрос, как она это перенесет. Да и хозяева тоже.

Мы часто потом возвращались к этой теме. Может быть, лучше было бы усыпить пса, а не заставлять мучиться и собаку, и людей. Разрешить наши сомнения могло лишь время… Споры утихли. Постепенно забылись…

Несколько лет спустя как-то вечером я стояла на остановке в ожидании автобуса. Оно – ожидание – затягивалось, и я стала наблюдать за небольшой стайкой собак, весело носившихся на газоне недалеко от остановки. Присмотревшись, я решительно двинулась в их сторону и тут же услышала: «Здравствуйте, доктор!» Конечно, я не узнала человека: у меня очень плохая память на лица, но собаку не вспомнить было невозможно: вывалив язык и часто дыша после веселой беготни, передо мной остановился ухоженный черный пудель. Джейси! Без сомнения, Джейси! Но… почему он на четырех лапах? Пес сел и в знакомом жесте протянул… Нет, не может быть?! К плечу собаки на хитроумной конструкции был приделан протез! Да еще как ловко!

– Неплохо получилось! Правда? – довольно произнес хозяин. – Это еще не все чудеса. Джейси у нас уже счастливый отец, у него около двадцати детей!

Я молчала и только изумленно разглядывала счастливую парочку. Вот и решился наш с мужем давний спор. Дело, как оказалось, не в калеке.


Мирта


В последние годы мне что-то нечасто удается выбираться на кинологические выставки. Причин для этого несколько, но главная – дефицит времени и всегда находится нечто более неотложное. Домашние тут же начинают ехидничать и понимающе улыбаться: постарела мать. Но сами в глубине души довольны – и без выставок редко видят меня дома. По тем же причинам я нечасто стою в центре ринга в качестве эксперта. Но тут неожиданно для меня образовался свободный день, сидеть дома для меня – сущее наказание, и поэтому, посмотрев выставочный календарь, я с изумлением обнаружила, что могу безнаказанно удрать из дома по более или менее уважительной причине: шла большая международная выставка, где я наверняка увижу много друзей, с кем давно не сводил случай увидеться. Так оно, в общем, и получилось.

Войдя в огромный спортивный дворец и чуть не пожалев о предпринятой экскурсии (несусветная толпа любопытствующих и болельщиков отбивала всякое желание пробиваться к рингам), я зажмурила глаза и шагнула в толчею людей и собак. Надо продержаться несколько минут, а потом будет легче. Проходя мимо одного из рингов, я увидела знакомую фигуру: полная женщина с короткой стрижкой уже начавших седеть волос внимательно наблюдала за перестановкой собак на ринге, ей как-то удавалось не обращать внимания на толпу снующих вокруг людей. Воспользовавшись тем, что ее внимание полностью поглощено событиями на ринге, я незаметно подошла и почти в самое ухо спросила:

– Что, немецкие овчарки еще не перестали интересовать старую гвардию? – Она быстро повернулась, и, узнав меня, ахнула:

– Ну, теперь подснежники в январе зацветут: как это ты умудрилась сюда забрести?

– Да вот, случайно оказалась свободной, – я кивнула на ринг, где еще на описании оставалось несколько овчарок, и спросила:

– Мирту вспоминаешь, я не ошиблась?

– Уж сколько лет прошло, а ей все равных нет, – немного задумчиво в тон мне откликнулась она…

***

Был вроде обычный день. Похожий на многие другие рабочие дни ветеринарной лечебницы. С утра главный куда-то уехал, сказав, что вернется к обеду. Не успел он скрыться из виду на своем стареньком драндулете под названием «Москвич-401», как позвонили из горветотдела и предупредили, что приедет машина по перевозке животных в первой половине дня, чтобы их забрать на Центральную станцию. Их – это сданных на усыпление больных, ненужных и бесхозных животных и трупы.

Для непосвященных подробности нерадостные, но это – часть работы любой городской ветеринарной лечебницы, которая почти всегда с обоюдного молчаливого согласия остается в тени. Сейчас все немного по-другому, но суть от этого не меняется: безнадежно больные, ненужные и бесхозные животные все равно есть, а значит, есть и проблема, которую, как ни крути, надо решать.

Приема ожидало несколько человек с собаками и парочка владельцев кошек, боязливо примостившихся в углу, подальше от тявкающей братии. Собаки, правда, и не пытались покуситься на легкую добычу, сидевшую по сумкам, им было не до того. У всех четвероногих было одно общее желание – убраться отсюда побыстрее. Ох, как я их понимала: сама не очень-то люблю врачей, особенно – стоматологов.

В общем, обычная картина. И, надев белый халат, я отправилась в кабинет приема животных. Санитары простерилизовали инструменты и шприцы – разовых тогда еще не было, а я, придирчиво оглядевшись, вызвала первого посетителя из очереди…

Дела пошли быстро, серьезных происшествий не было, и поэтому где-то через час или около того лечебница опустела. Вспомнив, что еще надо подготовить все сопровождающие документы по отправке животных, я удалилась в свой кабинет и занялась «писательским» трудом. Углубившись в бумаги, я и не услышала, как входная дверь хлопнула: кто-то пришел. Мой личный кабинет недалеко от центрального входа, а окна и вовсе выходят на улицу, так что при желании можно увидеть всякого, кто приходит. Выдержав как-то небольшую перепалку с главным («Не положено!!»), я заменила легкие бесполезные жалюзи на принесенные из дома тяжелые шторы. (Солнце гостит в моем кабинете и яростно мешает работать.) Сразу стало по-домашнему уютно и менее официально, да и располагало к деятельности. Я уже почти закончила обязательную писанину, когда на пороге возникла санитарка – баба Шура, огромная, величественная и грозная старуха. Ее басовитый глас, не напрягаясь, легко можно было услышать из любой части лечебницы, но тут она, все-таки убавив децибелы, спросила:

– Скоро, што ль? Ждут там! – и исчезла.

Я вышла вслед за ней. Действительно, ждали. Двое. Девица лет пятнадцати и восточно-европейская овчарка. Взглянув на собаку, я не могла отвести глаз. Нечасто так бывает, что увиденное животное настолько соответствует стандарту своей породы, что, даже очень придираясь, невозможно найти ни одного недостатка. Вот такое совершенство и стояло передо мной: характерного для овчарок яркого чепрачного окраса, мощная, прекрасно натренированная. Длинное гибкое тело без малейших усилий, легко и грациозно принимало любую позу. Красивая, как нарисованная, голова с большими стоячими ушами и очень выразительными темно-карими глазами. Четвероногие посетители в лечебнице всегда чувствуют себя неуверенно, хотя почему, собственно, только четвероногие? Люди в поликлиниках тоже особенно не веселятся, не так ли? Вот и эта овчарка всем своим поведением явно говорила хозяйке: «Давай поскорее уйдем отсюда! Мне здесь не нравится!» Все еще любуясь собакой, я спросила:

– Случилось что-то или нужна справка для выставки?

– Нет. Она (кивок в сторону собаки) мне надоела. Я привела ее, чтобы усыпить. Только я сама хочу «это» видеть.

– Что видеть? – не сразу поняла я, и уже не отрывала взгляда от девчонки. Хотела бы ее не видеть, но не могла… А она – я отказывалась верить своим глазам – была удивительно спокойна! Никаких особенных эмоций не несло еще не очень взрослое, хотя и ярковато накрашенное лицо, холодны и спокойны были серые глаза… Господи! Это бред какой-то, но и девица и собака действительно стояли передо мной в холле лечебницы.

– Сколько тебе лет, девочка?

– А что? Ну… четырнадцать! – с вызовом дернув подбородком, выпалила она, но я почувствовала, что самоуверенности в ней поубавилось, и она заморгала накрашенными ресницами, сразу став похожей на избалованного и капризного ребенка. Но продолжало поражать ее абсолютное спокойствие и полнейшая невозмутимость. Мало того, что это «чудо» предлагало мне умертвить СВОЮ СОБСТВЕННУЮ собаку, но ведь требовалось сделать это у нее на глазах! В моей голове это не укладывалось.

– К счастью, тебе еще рано решать подобные вопросы. Родители могут прийти? – только и нашлась, что сказать я.

Девица, пожав плечами, вышла. Собака последовала за ней, изо всех сил стараясь стать незаметной, поджав длинный хвост…

Может, кого-то и удивит, или возмутит, но статистика такова, что сдают животных по разным причинам довольно часто. Я с трудом привыкала к подобным сценам, всегда стараясь вытащить несчастное животное, как-то его пристроить или, по крайней мере, попытаться это сделать. Радовало, что все выговоры, полученные мною на государственной службе, были только по этой причине. И с главным мы ладили с трудом тоже на этой же почве. Не понимала тогда, как не понимаю и теперь, как можно отнимать жизнь у совершенно здорового животного, не имея на это ни малейшей оправдательной причины. Другое дело, если животное тяжело больно и вылечить его невозможно. Но все равно надо иметь определенный склад души, чтобы спокойно выдержать взгляд собаки, которую предали. А тут несколько минут назад передо мной наяву, а не во сне стояла девочка с собакой на поводке. И ее страшная просьба. И я сама не могла понять, хочу я или нет посмотреть в глаза ее родителей. И все думала, что вряд ли кто-нибудь хотел бы оказаться на их месте. Но ее мать все-таки пришла… На пороге появилась пожилая женщина. Она с трудом двигалась, опираясь на палку. Либо дочь – очень поздний ребенок, либо внешность этой женщины так изменила какая-то болезнь: она выглядела лет на шестьдесят, седые редкие волосы заложены в тощенький пучок на затылке, глубокие морщины на лице, вряд ли когда либо знавшем косметику, а руки – тяжелая работа потрудилась и над ними: сморщенная кожа, узловатые, малоподвижные пальцы…

– Доченька! Уж ты не суди меня! Сама я себе противна, да вот сделать ничего не могу. А девчонка от рук совсем отбилась, учиться вот бросила и ночами дома не бывает, – тихо и как-то очень печально говорила женщина. – А мне-то не по силам собака, хоть и хорошая она. Да ты и сама видишь!

Я и не судила! Я просто молчала, потому что сказать было нечего. Но молчи не молчи, а что-то надо решать и срочно делать.

– Скажите, а вы не будете против, если я попробую найти собаке другого хозяина? Ну, не поднимается у меня рука отправлять на тот свет здоровое красивое животное! Она-то ведь ни в чем не виновата!

– Господь с тобой, дочка! – женщина просияла на глазах. – Я ведь не зверь! Давай подпишу, что там надо!

Облегченно перевела дух и я. Схватив первый попавшийся чистый лист бумаги, я быстро написала заявление о передаче собаки в другие руки на мое усмотрение. Женщина тем временем достала из сумки родословную и положила ее передо мной. Потом, старательно выводя буквы, полностью написала свою фамилию и число.

– Спасибо тебе, доченька! Не дала взять греха на душу! – с чувством произнесла она и поднялась со стула. Я пошла проводить ее до выхода и забрать собаку. Мирта – так было указано в документах – лежала в холле. Ее взгляд не отрывался от старшей хозяйки, и столько в нем было тоски, что я не выдержала и отвернулась. Женщина немного постояла около и тихо вышла. Я не видела ее лица, но собака на моих глазах сжалась, как от удара, и уронила голову на передние лапы. Потух взгляд, и, может, я и ошибалась, но тогда я была в полной уверенности, что еще чуть-чуть – и собака заплачет. На ее выразительной морде застыл вопрос: «За что?» Ответить ей было нечего, да я и не смогла бы. Но помочь найти Мирте другого, более достойного хозяина, нет – друга, я уже твердо пообещала себе. Потому что невозможно было остаться равнодушной, глядя на эту печальную картину!

Да и то сказать, надо было поторапливаться. Скоро приедет главный, и мне совсем не хотелось вступать с ним в дополнительную полемику по поводу сданной овчарки. А если его возвращение совпадет с приездом машины из горветотдела, то я не поручилась бы за дальнейшую судьбу собаки, ибо равнодушие встречается и в наших ветеринарных рядах. Но я уже знала, чей телефонный номер будет первым, который я наберу: Аллы! Конечно, Аллы! Только бы она была дома! Наверное, это судьба, потому что в трубке раздался знакомый голос, хотя время было явно неурочное.

– Ну, тебе повезло – я уже почти ушла! – начала она, но я перебила.

– Не мне повезло, а собаке! – я торопливо и без предисловий рассказала ей суть. Минуту трубка молчала.

– Вот, ручку нашла: диктуй адрес! Через час буду! Жди!


Час тянулся, как целая вечность. Я с тоской смотрела на улицу и гадала, кто же приедет первым? Алла? Главный? Или машина из главной конторы? Наконец я смогла перевести дух – к входу в лечебницу выруливало такси – это могла быть только Алла, и я пошла ее встречать. В холле все так же безучастно лежала Мирта. Похоже, за прошедший час она даже не поменяла позы.

– Ну, вот и я. Не опоздала? – еще в дверях заговорила Алла и замолчала, увидев неподвижно лежащую овчарку. Я тоже молчала. А что было говорить? Мы знакомы так давно, что слов не надо, особенно в такой ситуации. Она сама «старый» собачник. Мало того – Алла профессиональный кинолог и инструктор по дрессировке.

– Ну, мы поехали обратно. Таксист долго ждать не согласился! – только и сказала она.

– У меня на Мирту нет намордника, – предупредила я.

– А где наша не пропадала? Я очень сомневаюсь, что она в таком состоянии может кого-то искусать. Ну будет еще один шрам, в крайнем случае. Подумаешь, велика проблема! – она улыбнулась, взяла в руки поводок и ласково, но твердо произнесла: «Пошли, голубушка! Рядом!» Овчарка тоскливо и непонимающе взглянула, но, подчинившись знакомой команде, нехотя поднялась. Шла она очень медленно, почти ползла, как будто какая-то неимоверная тяжесть незримо впечатывала ее в землю. Все так же безразлично и покорно она залезла в машину… Алла, садясь в такси, коротко кивнула: «Вечером позвоню!», и машина быстро исчезла за поворотом.

День шел своим чередом. Вернулся главный и занялся какими-то административными делами; пришла машина из горветотдела – с ней занялась я, потом было еще несколько посетителей…

Вечером, уже из дома, я не выдержала и позвонила Алле первой. Доехали они благополучно и без приключений, но Мирта продолжала пребывать в коматозном состоянии, отказалась пить и есть, и новое место ее совершенно не интересовало. Собственно, ни я, ни Алла ничего другого и не ожидали. Вопрос был в том, как долго это состояние будет продолжаться и с какими последствиями? Ответа не знал никто, но наш опыт говорил, что все еще впереди и сюрпризы еще будут! Ох уж этот наш опыт! Он, как всегда, был прав. День проходил за днем, а изменений в лучшую сторону практически не было. Наши телефонные разговоры становились все тревожнее, и мы уже решили: ждем неделю, и если собака не начнет есть сама, то будем кормить через вену с помощью капельницы (вот бы поставить памятник тому, кто ее изобрел). Где-то на грани окончания заданного нами срока Алла не выдержала и сказала:

– Все! Я решила взять Мирту из питомника к себе домой!

– А как же твой керри-блю? У него инфаркта от ревности не будет?

– А что ты предлагаешь? Вот – и у тебя ничего конструктивного на уме нет. А собака уже почти неделю как тень существует! Каково на это смотреть? – бушевала трубка.

– Знаешь, а может быть, это и выход! – подумав немного, сказала я. – Может, домашняя обстановка и выведет ее из стресса! – на этом разговор закончился.

На другой день исполнялась ровно неделя, как Мирта… Я с нетерпением ждала вечернего обязательного звонка Аллы. А дома уже стояло несколько флаконов с глюкозой, ампулы с витаминами и аскорбинкой и капельница. Как назло в тот вечер телефон трезвонил не переставая. Обычно я люблю поболтать, но не в тот вечер. Как могла, я укорачивала все разговоры до тезисной формы и наконец при очередном звонке услышала Аллу. Ее голос был весел и, не дожидаясь официального доклада, я спросила:

– И что же наша красавица сегодня поела?

– А ты откуда знаешь?

– Да ты бы слышала победные фанфары в твоем голосе! Тут уж догадаться нетрудно.

– Она совсем немножко съела сырого мяса, сейчас еще что-нибудь ей предложу…

– Голубушка, а ты случаем не забыла, что собака целую неделю ничего в рот не брала? Ей нельзя сейчас много есть. Смотри, бога ради, не перекорми, ведь начнутся другие проблемы, и гораздо более серьезные! – я перебила, не дослушав. И, что называется, вовремя! Я хорошо понимала свою подружку. После недельной нервотрепки кто угодно на радостях мог бы скормить собаке хоть целого быка! А ведь это целая наука – постепенный выход из голода. Я и не сомневалась, что Алла об этом прекрасно знает, и боялась лишь одного: как бы на радостях все эти полезные знания не вылетели у нее из головы.

С этого счастливого дня, вернее вечера, от Аллы стали поступать только радостные известия. Дольше всех восстанавливалась психика. Только через год собака заулыбалась! Но характер у Мирты все-таки здорово изменился. Злобность и недоверчивость стали ее спутниками до конца жизни. Алле удалось стать для Мирты любимой хозяйкой. Мне запомнилось одно мое посещение спустя какое-то время после описанных событий. Уж и не помню точно, год прошел или два. Еще за входной дверью я услышала злобное негромкое ворчанье, затем голос Аллы: «Тихо, Миртуля! Все хорошо!», и дверь распахнулась. На пороге в очень недвусмысленной позе замерла все та же красавица, какой я ее увидела в первый раз. Но не совсем такой! В дверях стояла настоящая Хозяйка Дома, уверенная в себе и в том, что дом принадлежит безраздельно ей. Я искренне порадовалась и за Аллу, и за Мирту, потому что очень хорошо знаю, как трудно далась им обеим эта уверенность. Мы с Аллой расположились в комнате, и Мирта тут же улеглась у ног хозяйки и уже не спускала с меня глаз.

«Не вздумай шевелиться! Она – моя хозяйка, и ее я буду защищать до последнего», – поза Мирты и особенно ее недоверчивый, сверлящий взгляд без труда позволяли все перевести на человечий язык. И хотя я полностью отдавала себе отчет, что могу познакомиться с белоснежными зубками Мирты, в душе у меня все пело от радости. Наверное, собакам так же, как и людям, тяжело прощать предательство, а тут все-таки получилось!

***

Вокруг шумела и гудела выставка. Шли ринги. Кто-то побеждал, кто-то нет. Ринг овчарок уже опустел. Алла, Алла Германовна, помолчав еще немного, сказала:

– Знаешь, у меня по жизни было немало собак, но если бы все начать сначала, то я хотела бы снова встретиться только с тремя. И Мирта – одна из них!


К вопросу о диагностике


Вряд ли кто-нибудь станет оспаривать важность правильной постановки диагноза. Ведь с этим связано и назначение препаратов и, в конце концов, успех лечения. Вот на эту тему и зашел как-то разговор в клубе собаководства в кругу собачников. Кое-кто знал, что я ветеринарный врач, большинство – нет, поэтому обмен мнениями шел довольно непосредственно и даже в некоторой степени азартно. А ветеринарным врачам доставалось по полной программе. В тот вечер «стрелочниками» были они.

– Да разве у нас есть хорошие врачи? Где вы их видели? – кто-то из новеньких произнес сакраментальную фразу, которую я слышу вот уже на протяжении тридцати лет…

Да, неужели уже тридцать лет… Господи! Как летит время!

Оглянувшись на азартный выпад в сторону врачей, я увидела молодую женщину лет двадцати с небольшим, темноволосую, с модной короткой стрижкой. Крупные сережки энергично раскачивались, а щеки розовели возбужденным румянцем.

– Недавно посетила я ветеринарную клинику, – продолжала она с некоторой долей ехидства, – так они (врачи) даже диагноза поставить не смогли. Какое уж тут лечение? Смех и слезы!

Аудитория при этом разделилась приблизительно поровну.

«В общем, нормально, могло быть и хуже», – подумала я, постепенно закипая, но еще не вмешиваясь. Обидно, конечно, но во многом люди правы. И пророка в своем отечестве нет, вот если отправить вас на тридцать лет назад для сравнения… Но это уже из области фантастики. Все-таки жаль, что нет машины времени. Хотя…

На память попутно (чем не машина времени) пришла поучительная история на тему о диагнозе, лечении, врачах и владельцах.

***

Точно помню, что был конец мая. Я, в то время еще молодой доктор, скучала на приеме, потому что, собственно, на приеме никого не было. Стояла жара, в кабинет только что заглянуло уходящее солнце, сразу бликами пошли автоклав, инструменты, шприцы. Через распахнутую дверь терапевтического кабинета была хорошо видна центральная входная дверь в лечебницу, где я имела честь работать ветеринарным врачом. Между тем дверь открылась, вошел мужчина, точнее, не вошел, а на пороге пытался уговорить войти с собой собаку, но она упрямилась. Терпение хозяина лопнуло, и, подхватив на руки крупного щенка-овчарку, он прошествовал, отдуваясь, в кабинет и поставил на смотровой стол свою ношу. Щенку на вид было около четырех месяцев. Все в нем говорило о породе: яркий контрастный чепрачный окрас, большеголовый, с еще слабовато стоящими ушами. Толстые лапы скользили, попадая на кафельные участки стола. Пес слегка дрожал, розовый язык вздрагивал от учащенного ритма дыхания. А глаза… Вместо выразительного взгляда овчарки я увидела бельмо, полностью закрывавшее радужную оболочку обоих глаз. Судя по всему, пес почти не видел. Хозяин сказал:

– Сами уже все видите… – и горестно вздохнул.

Я прекрасно поняла его состояние. Очень печально видеть внешне здоровое, полное сил животное, которое беспомощно жмется к хозяину и тихонько поскуливает, не понимая, почему солнечный мир вдруг стал таким серым или даже черным.

– И давно это? – начала я свои обязательные вопросы: куда же от них денешься, потому как мои пациенты не говорят, изредка, правда, кусаются или царапаются.

– Да дня два, и ведь на ровном месте. Вдруг и… все побелело, – отвечал мужчина, имея в виду глаза.

– Вот тут вы ошибаетесь! На ровном месте ничего вдруг не бывает. Должна быть причина! Другое дело, что надо ее найти!

– Ну, не знаю я, – обреченно произнес владелец, – все было абсолютно нормально.

Осматривая собаку, понимаю, что хозяин прав. Так сказать, видимых причин такого состояния глаз не было. Не было и травматических повреждений, никакого намека на другие заболевания, которые могли вызвать слепоту как осложнение. Но лечить все-таки надо. Опять же, чтобы знать чем, надо сначала понять – отчего?

– Уколы делать сами можете? Собаке будет спокойней дома.

– Все я умею, только скажите, что надо. А выздоровеет? – вопрос сопроводился тоскливым взглядом.

Я задумалась. Но пока не будет известна причина, что-нибудь сказать об исходе трудно. Если лечить не причину, а клинику – врачи говорят: заниматься симптоматикой, – на время состояние улучшится, но нет гарантии, что все не начнется сначала, когда курс применения симптоматических препаратов закончится. Короче, замкнутый крут!

– В подобных случаях очень неплохо работают препараты из группы биогенных стимуляторов. Вот и начнем этот курс. Думаю, что дня через четыре будет какой-то результат. А пока собака не должна беспокоиться. Должна получать привычную диетическую пищу. Очень важно, чтобы вы знали достоверно, что побывало в пасти вашего щенка!

– А как быть с минеральной подкормкой? – спросил хозяин.

– Отменим, а дальше видно будет, – напутствовала я, передавая рецепты.

Через несколько дней раздался телефонный звонок, и заметно повеселевший голос сообщил:

– Доктор, лучше! Бельмо почти ушло.

– Не торопитесь. Курс на десять дней. Потом ко мне на прием. – Мне тоже радостно, хотя я не чувствую себя уверенно, пока приходится лечить симптомы, а не само заболевание, ведь причина, вызвавшая столь нерадостную картину, все еще не известна.

По окончании курса инъекций парочка снова появилась на пороге лечебницы. Пес сам пулей влетел в кабинет, втащив за собой улыбающегося хозяина. Надо сказать, результат был отличный. Глаза выглядели прекрасно. И радужная оболочка и зрачок хорошо просматривались, имели четкие границы. Восстановились все глазные рефлексы.

– Ну что ж, ребята! Рада с вами попрощаться. Не болейте! – отпустила я с приема пациента с хозяином.

Через неделю все повторилось, как в страшном фильме. Все, как в первый раз, с абсолютно одинаковой клиникой!

– Вы никуда не уйдете, пока мы не отыщем причину. Пошли в мой кабинет, – решительность моего настроя передается ему, и начался разговор-допрос.

– Единственно, в чем я уверена, так это в том, что причина связана с пищей или водой, – начала я.

– Я тоже думал об этом, и эту неделю все пристально проверял. Меня уже ненавидят все продавцы в ближайших магазинах. Ну а воду мы ведь сами тоже пьем, – мужчина явно растерян.

– Думайте. Что еще есть в рационе? – я настойчива.

– Ну разве что минеральная подкормка.

– Что в нее входит?

– Все же из аптеки: глюконат кальция, фитин, пивные дрожжи, – перечислял владелец, – обычный набор препаратов, содержащих кальций и фосфор, да вот костная мука, недавно достал, – проговорил он.

Дальше выяснилось, что костную муку достали «левым» путем, непосредственно с завода, без упаковки, просто кое-как насыпанной в бумажный кулек. Вот, собственно, и вся история. Причиной интоксикации явилась костная мука. В минимальных дозах картины отравления она не создавала, а на хрупкие и чувствительные ткани глаза действовала. Появились многострадальный пациент и хозяин через год, на профилактическую ежегодную прививку. Глаза собаки, темные, блестящие, преданно смотрели на хозяина.

***

Между тем в клубе дискуссия не утихала. Ветеринарным врачам, как хорошим, так и плохим, доставалось по полной программе.

– А что это вы все о врачах? – не выдержала наконец я. – Дайте и мне слово. Дорогие мои и любимые! Не режьте меня сразу, но ведь почти все болезни ваших четвероногих начинаются с вас. Да. Я готова на примерах это доказать.


Опасная соседка


Вторники последнее время для меня хлопотные дни. Заканчиваются они, правда, приятно: вечерний консультационный прием в клубе собаководства сулит встречи с собратьями по увлечению и спокойное чаепитие.

Сегодняшний вторник исключение. Посетителей ожидается немного. Поэтому, подъезжая на маршрутном такси к нужной мне остановке, заранее предвкушаю «удовольствие» наконец-то разобраться с накопившимися бумагами – черт их изобрел, чтобы жизнь не казалась сладкой, – и посидеть в тишине, в полном отсутствии телефонных звонков. Ну нет телефона в клубе.

Однако не успела я рассортировать листочки по разной величины кучкам в порядке срочности, как внезапно распахнулась дверь, и с порога раздался зычный голос: «Соседи! Собаки есть?»

– Заходи! – прокричала я в ответ, заранее зная, кто появится на пороге. Клуб расположен на первом этаже старенького двухэтажного дома. И хотя его внешнее и внутреннее состояние оставляет желать лучшего, он до сих пор считается жилым не только на бумаге. Ближайший сосед – обожатель кошек – частенько заглядывает к нам на огонек, предварительно выяснив, нет ли в помещении собак.

Его пассия заслуживает отдельного разговора. Я не большой любитель кошек, но эта … Любить я ее не люблю, но уважать себя она в состоянии заставить каждого, и я не составляю исключения в длинном списке ее невольных обожателей.

Ее зовут Мариша – меня, кстати, тоже. Сиамка. А значит, красивого палевого окраса, с темнокоричневыми, характерно расположенными на лапах, голове, хвосте отметинами. И прекрасными, темно-синими, огромными глазами. Принято считать, что у «кошачьих» загадочное выражение глаз, у этой красотки – загадочное в квадрате. А уж предсказать ее поведение не в состоянии даже хозяин. Он же, в свою очередь, упорно утверждает обратное. Я не ввязываюсь в диспут, но по весьма характерным отметинам, порою видным на его руках, я просто убеждена в своей правоте. Таким образом, любой саммит по этому поводу заранее обречен: каждый останется при своем мнении.

Что еще характерно для Мариши – так это ее умопомрачительное изящество. Сначала, когда ее впервые увидела, я про себя произнесла: «Ну до чего же она драная и тощая!» Мариша тем временем замерла на столе в такой прекрасной, полной высокомерного достоинства позе, что я замолчала и молчу до сих пор в немом восхищении. Приблизительно так же я смотрю по телевизору на высокооплачиваемых европейских манекенщиц на подиуме.

О характере этой красавицы можно говорить много, но у меня перед глазами частенько возникает сцена, свидетелем которой мне довелось быть как-то летним вечером. Я подходила к клубу и еще издалека увидела Маришу, сидевшую на подоконнике: она принимала солнечные ванны через закрытые окна с абсолютно мечтательным и отрешенным видом. Картина, полная безмятежного покоя. Чуть впереди меня по дорожке, проходящей под окнами, топала старушенция. Она тоже оценила прелесть увиденного, потому что, оглянувшись на меня, интеллигентно произнесла: «Ну до чего же красива!» – и протянула руку, чтобы постучать по стеклу и привлечь внимание кошки. Я не успела ее остановить. В следующее мгновение «Мисс Созерцание» за стеклом превратилась в такую фурию, что пожилая женщина в ужасе отпрыгнула от окна, налетела на низенький штакетник ограды газона и рухнула туда. Я краем глаза успела взглянуть на свою тезку. Она опять сидела в позе медитации. Происходящее уже перестало ее волновать. А побелевшая от пережитого женщина только и сказала: «Я словно смерть свою увидела!» Я не нашла что ей возразить. Окажись на ее месте, я подумала бы так же.

Все это пронеслось у меня в голове, а сосед, он же владелец этого «чуда», вошел ко мне в комнату с озабоченным видом. Я внутренне похолодела, потому что даже в страшном сне не представляла, каким образом можно подойти к этой кошке и тем более заниматься ее лечением. С обреченным видом я уставилась на него.

– Что-то она мне не нравится, – издалека начал хозяин, по-домашнему одетый в тренировочный костюм и тапочки на босу ногу.

– А в чем проблемы? – спрашиваю я деловито, но мы оба понимаем, что боимся одного и того же и одинаково.

– Какая-то она сонная и очень спокойная. Ест, правда, хорошо, но все время спит.

– Радоваться надо, что спит, – ехидно замечаю я, ожидая продолжения рассказа.

– И все грудные железы увеличены, – продолжает он.

– А естественные причины не подходят для объяснения? – Я невольно очень рассчитываю на естественный ход событий, потому что патология чревата неприятностями не только для пациентки, но и для нас, так сказать, присутствующих. От ее когтей мало никому не покажется.

– Нет, – довольно уверенно отвечает он.

– Неси сюда свое сокровище, – обреченно предлагаю я.

Через минуту появляются оба. У Мариши, по-видимому, действительно неплохое настроение. Я не успела надеть белый халат, да и не собираюсь это делать: моя строптивая пациентка не любит белого цвета. Ну а мне, поверьте, совсем не хочется вызвать ее раздражение.

Кошку осторожно и с должным уважением ставят на стол. Она не протестует и, не обращая на меня внимания, ласково трется о руку хозяина.

– Ну и дела! – только и говорю я. – Но подержи ее на всякий случай, как мгновенно меняется ее настроение, я уже видела.

Опять же, что держать, что не держать – последствия все равно непредсказуемы. Прощупывать ее живот предстоит мне, и, помолясь про себя, я осторожно начинаю пальпацию. И почти сразу пальцы моей руки ложатся на тельце. Оно хорошо ощущается даже через стенки живота. Дальше можно и не продолжать, потому что от количества детенышей диагноз все равно не изменится: кошка беременна. Мариша поворачивает головку и одаривает меня одним из своих загадочных взглядов.

Может, она и имеет в виду что-то другое, но я перевожу этот взгляд как последнее предупреждение. Оценив ее любезность, я не настаиваю на большем.

– Ну, дружок, она скоро будет мамой, – важно изрекаю я.

– Не может быть, – растерянно говорит хозяин, но, видя мою уверенную улыбку, добавляет: – Как же это? Ведь она разогнала всех женихов, а кое-кого до крови расцарапала.

– Кто-то ей все-таки понравился.

За посетителями уже захлопнулась дверь, а я еще продолжала улыбаться, стараясь не думать о возможности патологических родов. При сварливом и непредсказуемом характере Маришки роды могут стать серьезной проблемой.

Спустя неделю я случайно встретилась с хозяином Мариши на улице.

– А у нас прибавление – трое! – гордо доложил он, – два мальчика и девочка.

– Прекрасная новость! – от души порадовалась я… И мы тоже целы и без кожных повреждений.

Оставалось надеяться, что, будучи внешне похожими на мамашу, очаровательные детки не скопируют ее характер.


Аида


Они по-разному приходят к нам



Был конец рабочего дня. Обычно именно к концу всегда много посетителей. А тут, как ни странно, – никого! С одной стороны, ничего плохого в этом не было. Даже наоборот, никто не болеет, и это, согласитесь, приятно. С другой – ничего не мешает заняться бумажной работой. И это прискорбно, ибо что приятного корпеть над отчетами, подсчетами и прочей дребеденью?

Я обреченно вздыхала и с тоской поглядывала на кипу бумаг, которые Сэм, главный врач, еще с утра демонстративно положил на стол в моем кабинете. У нас с Сэмом – так я про себя стала его называть с самого первого дня работы в районной ветеринарной клинике – довольно странные отношения. Он много старше меня и, по-моему, в душе осуждает мой фанатизм в отношении собак, потому как сам ни собак, ни кошек не любит. Зато весьма благоволит к более крупным животным и к административной представительской работе.

Прошло какое-то время, прежде чем у нас негласно поделились обязанности. Сэм с облегчением оставил мне лечебную работу с собаками, с кошками мы работали поровну, а я не касалась прочих крупных и мелких рогатых и копытных. Таким вот образом установилось хрупкое равновесие, позволявшее нам жить, вернее, мирно сосуществовать. Разумное объяснение всему этому, конечно, было, но я его поняла не сразу. Тут не обошлось без «ножниц поколений». Еще в мои студенческие годы в академии нам ощутимо вбивали в голову, что, мол, мелкие домашние животные – это очень ограниченная сфера деятельности ветеринарного врача, тогда как «в сельском хозяйстве нашей страны существует постоянная нехватка кадров высшего звена для работы в колхозах и совхозах». Что уж тут говорить об его студенческих годах! [2] Но, когда подходило время отчетов месячных, квартальных, полугодовых и годовых, наступало «водяное перемирие». Бумажной отчетностью была в равной степени загружена вся лечебница…

Итак, закурив сигарету – один из лицемерных способов оттянуть неизбежное, – я взглянула в окно и про себя взмолилась: «Ну хоть кого-нибудь пошли, Господи!» И, что называется, допросилась. По дорожке к лечебнице шла женщина с коляской в сопровождении крупного черного дога.

Оставив коляску на газоне перед лечебницей, она вошла. Собака, чуть отстав, последовала за ней. А я успела рассмотреть догиню: крупная, по-видимому, молодая, черная, без единой отметины, она стояла чуть сзади хозяйки, пристально и напряженно изучая ее спину, в ожидании хоть какого-нибудь знака. Его не последовало, и собака замерла, не шевелясь, слегка поджав хвост и прижав уши. Она выглядела растерянной, но не больной. Кивнув женщине, я спросила:

– Ваша?

– Да. А что? – женщина тоже почему-то чувствовала себя неуверенно.

– Что-то случилось? – спросила я, помогая ей начать разговор.

– Я хочу, чтобы ее усыпили, – четко сказала она. Страшная фраза застыла в пространстве. Собака сжалась, как от удара хлыста, и сильнее поджала хвост. А я, боясь взглянуть в лицо женщины, пристально изучала ее мохеровую с длинным ворсом кофту какого-то мерзкого голубого цвета. Собственно, цвет был ни при чем. Не вызывала симпатии сама особа – крупная, располневшая, самоуверенная.

– Так что? – ее тон настаивал на ответе.

– Собака чем-то больна? В чем, собственно, причина такого шага? – еще не веря в происходящее, спросила я.

– Нет. Она здорова. Плохо себя ведет по отношению к моему сыну, – казенными сухими фразами отвечала она. – Куда ее отвести?

Больше мне нечего было выяснять. Приговор был окончательным. Я молча открыла перед ними двери служебного помещения.

В конце коридора в лечебнице был предусмотрен отсек с клетками, в которых передерживались животные в ожидании машины из горветотдела… Специальной машины…

Эта сторона работы ветеринарных лечебниц не особенно афишировалась, ее принято обходить молчанием, она пахнет предательством и лицемерием. Но все же существует.

Подобные блоки были в каждой лечебнице, и наша не была исключением. Два раза в неделю животных или трупы забирали и увозили на Центральную станцию. Далее происходила сортировка: здоровых отправляли в виварии больниц и научно-исследовательских институтов (к счастью, теперь этого нет), а больных и непригодных к опытам – усыпляли. Что уж говорить? Все это было очень и очень печально. И вот я вела по коридору собаку и думала о том, что исходом в данном случае будет смерть, хотя бы потому, что для опытов доги очень велики и потому – непригодны.

Женщина тем временем уже завела собаку в клетку, аккуратно сняла с нее поводок, ошейник, деловито убрала все это в сумочку, висевшую на плече. Я сдерживалась изо всех сил. Больше всего на свете мне хотелось оставить в клетке хотя бы на часок жирное, дебелое тело самой хозяйки. Не взглянув больше на собаку, женщина закрыла клетку и холодно спросила:

– Это, надеюсь, все?

– Нет, – машинально ответила я. – Еще кое-какие формальности в документах. Пойдемте в кабинет!

Подписав необходимые бумаги, она положила на стол родословную собаки и молча поднялась. Почти не надеясь на положительный ответ, я все-таки спросила:

– Вы не будете возражать, если я попытаюсь найти ей других хозяев?

– Это ваши трудности. Делайте все, что хотите, – последовал ответ, и дверь за ней захлопнулась.

Вытащив из пачки еще одну сигарету, я призадумалась, и было о чем. Машина по графику должна прийти завтра утром. И то неплохо, хотя и мало, мало времени. Значит, в запасе только вечер и ночь.

Прочитав собачьи документы, я выяснила, что догине год от роду и зовут ее Аида. Входная дверь снова хлопнула, и я замерла: а вдруг она передумала?.. Но это оказалась не она, а Костя Алексеев – собачник по жизни и по убеждениям, а заодно и наш участковый милиционер. Он частенько заходил и по делу, и без дела, просто поболтать. Благо в темах никогда недостатка не было.

– Что-то случилось? На тебе лица нет! – с порога спросил он.

– Удивлюсь, если бы оно осталось, – невесело пошутила я и вкратце рассказала о происшедшем.

– Вот стерва! И носит же таких земля! Погоди-ка, это не та ли в голубом и с коляской? – профессионально быстро сориентировался он.

В ответ я кивнула:

– Понимаешь, надо срочно собаку отсюда вытаскивать. Вот думаю, куда?

– По-моему, проблема одна: не куда, а на чем?

– Это я беру на себя, через час машина будет у входа, – и вышел.

В общем-то Костя прав. У меня собаки нет, и хотя мы с мужем мечтали о щенке-колли, я больше не раздумывала. Не могу сказать, что собака мне понравилась, у меня не было возможности это понять и выяснить, но страшная участь молодой и здоровой псины просто не оставляла выбора. Определенная доля риска была. Мы с мужем собачники, но у нас годовалая дочка, и если верить рассказам бывшей хозяйки Аиды, то могли быть неприятности. Но сама не знаю почему, этой стерве я не верила. Не верила, и все тут!

Времени оставалось немного, и я занялась поисками какой-нибудь веревки, ведь и поводок и ошейник ушли вместе с бывшей хозяйкой. Веревка нашлась, и я уже улыбалась, представляя себе, как «эффектно» будет выглядеть огромная собака на огрызке полусгнившего бельевого шнурка сомнительной чистоты и прочности.

Так, теперь по плану – муж! Его надобно поставить в известность. Я набрала номер нашего домашнего телефона:

– Привет, а домой я приеду не одна…

– Опять гости, опять не спать полночи, – начал было брюзжать он, но я перебила.

– Не гости, но спать, может быть, и не придется. Собачку привезу! Подробности потом, – быстро проговорила я и отсоединилась.

Не то чтобы я сомневалась в его реакции, но доля риска все-таки всегда остается, а вдруг его мечта о колли окажется сильнее сочувствия к случившемуся с догиней несчастью, а рисковать мне не хотелось. И уже некогда было! На каком-то десятом чувстве я решила, что лучше сразу поставить перед фактом, плюс элемент недосказанности. Держу пари, что теперь мой муженек больше будет думать не о том, что я привезу собаку, а о том, что это за собака и какой она породы. Интересно, ошиблась я в расчетах или нет?

Рабочий день тем временем закончился, обещанная машина уже стояла у подъезда. Дело было за мной и Аидой. Захватив веревку и по дороге скинув халат, я пошла к клетке, глубоко вздохнула и решительно отщелкнула замок:

– Пошли, девочка!

Собака с минуту молча смотрела мне в глаза, (никогда мне не забыть выражения этих глаз), потом перевела взгляд на распахнутую дверцу и очень осторожно, как бы боясь к чему-нибудь прикоснуться, вышла из клетки. Ее хвост был прочно поджат, по телу волнами пробегала дрожь, от волнения она часто и неглубоко дышала, вывалив на всю длину язык из пасти.

Правильнее было бы пойти с ней погулять: мы хоть немного смогли бы познакомиться и привыкнуть друг к другу. Но, оценивающе посмотрев на веревку, я отказалась от этого верного способа. В нашей ситуации он не годился. В общем, выбора опять не было: надо сразу сажать собаку в машину. А уж там как получится.

Аида без сопротивления шла рядом, вежливо, но весьма ощутимо натягивая импровизированный поводок. Мне на ее месте тоже не терпелось бы покинуть тюремные застенки, пусть даже и не с хозяйкой. И именно на это я и рассчитывала. И оказалась права! Собака легко запрыгнула на заднее сиденье легковушки. Автомобиль крякнул и слегка накренился под ее весом. Я примостилась рядом, и мы поехали.

На машине до моего дома примерно тридцать минут езды. Все это время я не переставала говорить с собакой, сейчас и не помню о чем. Собственно, важна была только спокойная интонация моего голоса. Под конец – впрочем, мне могло и показаться – Аида слегка расслабилась и почти неощутимо прижалась ко мне. А я готова была запеть: «Первый тайм мы уже отыграли…»

До тех пор все мое внимание было поглощено собакой, но после первого едва ощутимого проявления доверия я немного успокоилась и закрутила головой по сторонам. Разумеется, первое, что попало мне на глаза, был мой добровольный помощник по доставке. Мне пришло в голову, что мы даже не познакомились и я, собственно, не знаю, как зовут моего спасителя. Без преувеличения – спасителя! Согласитесь, что везти незнакомую крупную собаку в общественном транспорте для меня было верхом безумия. А он – симпатичный молодой парень, – заметив мой взгляд, вежливо произнес:

– Как прекрасно отдрессирована ваша собака! Долго пришлось заниматься?

– Да не очень, – уклончиво ответила я, начиная понимать, что лейтенант Алексеев не посвятил автолюбителя в подробности. Возможно, он по-своему и был прав. Ну кто в здравом уме согласился бы везти собаку в машине, зная, что ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля? Уж лучше не знать. Вся история, начинавшаяся так трагически, становилась гораздо веселее. И слава богу!

До дома было уже недалеко. Как раз столько, чтобы успеть в подробностях рассказать Саше – так звали молодого человека за рулем – все, что уже известно читателю. Не могла же я, в конце концов, упустить возможность посмотреть, как вытянется Сашина физиономия после рассказа.

– …так что мое знакомство с этой собакой началось на пять минут раньше вашего, – эффектно завершила я повествование и попросила остановить машину: мы наконец приехали.

Парень несколько минут рассматривал меня и собаку, как будто только что впервые увидел, и наконец произнес:

– Знал, что все собачники чокнутые, но чтобы до такой степени?! И Алексеев тоже хорош!

– Да ладно! Я ведь тоже боялась, но не отправлять же псину на «тот» свет из-за ерунды? Спасибо! – на том он и уехал, изумленно крутя головой и что-то бормоча себе под нос.

Оставалось пройти еще две инстанции – дочка и муж. Собака охотно зашла в подъезд и затопала рядом со мной по лестнице. Все шло на удивление отлично. Позвонив, мы с Аидой тихо стояли перед дверью квартиры. Как все-таки воспримут собаку мои домашние? Дверь распахнулась, и дочка завизжала от восторга, снизу вверх глядя на громадину, еле поместившуюся в коридоре.

Догиня растерянно и осторожно, но с любопытством разглядывала девочку. Обе они какое-то время стояли неподвижно, потом собака медленно потянулась к лицу ребенка и несмело прошлась языком по детской щечке. Я перевела дыхание: хорошо, что я не поверила бывшей хозяйке Аиды.

Муж был более сдержан – оглядев ее внушительные размеры, он сказал:

– Это, конечно, не колли, но ведь все-таки тоже собака. А кстати, дорогая, на будущее: если «это» – собачка, то каких же размеров должна быть «собака» в твоем понимании?

Я только улыбнулась в ответ. На душе сразу потеплело, а собака тем временем, осторожно обойдя девочку, отправилась осматривать свои новые владения. Делала она это очень аккуратно, все время смущенно оглядываясь на нас. Дочка старалась не отставать от нее, но у нее это плохо получалось: опыт самостоятельного хождения был еще невелик.

– Ну вот, у Юльки появилась подружка! – сказал муж.

– По-моему, она появилась у нас, у всех! – поправила я мужа. И мы занялись изобретением подстилки для нового, так неожиданно появившегося члена семьи. И, как оказалось, напрасно! Ближайшие несколько недель мы ни разу не видели Аиду спящей. Она постоянно сопровождала нас во время любых наших перемещений по квартире. Сначала это было даже забавно, потом я забеспокоилась. Мы с мужем засыпали и просыпались под пристальным и обожающим взглядом огромной собаки, вежливо стоящей у нашей постели. На прогулках не нужен был ни поводок, ни ошейник: Аида, как наша собственная тень, всегда была рядом. Сначала я думала, что собака очень хорошо отдрессирована, но быстро поняла, что ошибаюсь. Она очень боялась потеряться и потерять нас, особенно после того ужаса, который она пережила в клетке.

Наша совместная жизнь постепенно налаживалась. Более идеальной по поведению собаки я, пожалуй, больше никогда не видела. Хотите верьте, хотите нет, но проблем не было! Было только немое обожание ко всему, что ее окружало в нашем доме. Но особенно быстро подружилась с собакой дочь. Никогда не думала, что у двухлетнего ребенка может быть столько тщеславия! Главным условием ее ухода из детского садика была не я или отец, а собака! Многие прохожие задерживали шаг, чтобы с улыбкой посмотреть на гордое шествие этой сладкой парочки: огромная черная собака медленно шествовала по тротуару, приноравливая свои шаги к шажкам ребенка, уцепившегося, чтобы не упасть, за собачий ошейник. Я скоро заметила, что и собака, не менее Юльки, довольна такими прогулками и некоторая доля тщеславия присуща и ей! Ну каким другим чувством можно объяснить ее постоянное желание шествовать на несколько метров впереди меня, высокомерно предоставляя мне право лишь замыкать процессию! Какие уж тут павловские рефлексы, вернее, только ли они?! Дома идиллия продолжалась. И будьте уверены, если в квартире вдруг воцарялась тишина и не слышался детский голосок, искать дочь нужно было только в одном месте – на собачьей подстилке, рядом со своей четвероногой подружкой или прямо у нее на животе – и тепло, и мягко.

Но особенно насмешил и запомнился один случай, когда мы как-то проспали и сборы в детский сад проходили в очень спешном темпе. Дочку-то я собрала быстро, а сама замешкалась, и чтобы чем-нибудь занять ребенка, я сунула ей в руки последнее из оставшихся пирожных и занялась своим макияжем. В зеркало мне хорошо было видно все происходящее в комнате. Юлька взобралась на диван и только собралась заняться сладким процессом, как с ней рядом возникла собачья голова, которая вежливо поглядывала на пирожное, явно намекая, что и она не прочь разделить трапезу. Дочка, добрая душа, привыкшая делиться, а с Аидой – тем более, недолго думая, щедро отломила ей половину. Ну что такое половина малюсенького пирожного для огромного дога! Оно было проглочено одним движением челюстей! А глаза тем временем уже выпрашивали оставшуюся половину, которая с секундным замешательством перекочевала ей в пасть. Дальше благодарный собачий язык вежливо вылизал ручонки ребенка и заодно щечки. Юля, воспользовавшись моментом, уцепилась за шею Аиды и легко и благополучно соскользнула на пол – самостоятельно, без посторонней помощи покинуть диван, особенно в шубе, ей было еще явно не по возможностям – и потопала на кухню:

– Идя все съела! – доверительно сообщила она, – дай еще!

Тут возникли проблемы у меня: пирожное-то было последнее. С другой стороны, такой бескорыстный поступок моего детеныша обязательно требовал поощрения.

– Нет у меня больше, – в растерянности произнесла я, одновременно лихорадочно пытаясь найти адекватную замену. Ничего не приходило на ум! До Юльки дошел с небольшим опозданием весь трагизм сказанного, постепенно стирая с лица выжидательную улыбку, еще немного – и у нее закапают слезы… но, подумав, она отправилась назад, в комнату. Ей навстречу тут же поднялась собака. Моя дочь протянула к Аиде ладошку и потребовала:

– Ида! Плюнь!

Надо ли говорить, что ее в ответ только вежливо облизали, обслюнявив все личико. Однако хоть смех и мешал моим поискам, память не подвела, и с конфетой в руках я уже спешила в комнату. Под моим осуждающим взглядом Аида благоразумно убралась на свое место, а Юльке я серьезно объяснила, что конфеты есть могут только дети и собакам они не полагаются.

Долго меня не покидали потом мысли, из скольких же случайностей соткана наша жизнь… Бывают трагические, бывают комические, разные бывают… Хорошо, что эта не обошла меня стороной.


Азочка


Насколько мне помнится, Азой эту собаку никто и никогда не называл. Только Азочка! Она появилась в семье своих владельцев маленьким двухмесячным щенком, черным, косматым, толстеньким, с озорным и азартным характером, коротко купированным хвостом, и пока еще длинными лопушками-ушками. Догадались? Кто еще, как не ризен-шнауцер! Отличная порода, красивые собаки с оригинальной, очень нестандартной внешностью, и, к слову сказать, отсутствием аппетита представители этой породы почти не страдают.

Это важно, потому что речь как раз и пойдет об аппетите. Азочка не была исключением, особенно когда пахло чем-то вкусненьким. Все бы хорошо, да в этом доме все любили поесть (а кто, скажите, не любит?). Хозяйка Виктория Викторовна в гастрономической сфере была на недосягаемой высоте. Все, что она готовила, обладало такими вкусовыми качествами, что устоять не мог никто. Даже и не пытались! Под этим утверждением я свою голову положу под заклад. Один украинский борщ чего стоил! А холодец?! Однажды я им прямо-таки объелась. А отдышавшись, не выдержала и испросила рецепт.

– Так это ж просто! И секретов тут никаких! Главное, какое мясо положить, а все остальное – по вкусу, – тараторила Виктория Викторовна, не уставая подкладывать мне на тарелку новые порции, не забывая при этом сунуть жирненький кусочек Азке, вертевшейся на кухне.

– И какое же мясо? – не отставала я.

– Свиные ножки, хорошо очищенные, говяжьи уши или бульонки, а самое главное – целого петуха, – с таинственным видом продолжала она, – без петуха никак нельзя!

– Именно петуха?! – изумилась я. – А почему?

– Так надо, и все тут. – Она легко и энергично двигалась от плиты к столу и обратно, что-то еще мимоходом прихватывала, не теряя нити разговора. Все получалось быстро и как-то красиво. И сама она чем-то неуловимо напоминала мяч во время игры. Глядя на нее, я сама невольно заражалась ее скоростью и энергией. И хотя мне возня на кухне никогда не доставляла удовольствия, здесь хотелось вскочить и в таком же темпе закружиться, что-то легко и будто мимоходом делая. Тем временем опустевшая тарелка передо мной незаметно исчезла, а ее место заняла большая кружка с крепким чаем с таким немыслимым ароматом, что даже закружилась голова, и так же незаметно стол уставился ватрушечками, шанежками, пирожками… Виктория Викторовна при этом не уставала повторять, что если бы она заранее знала о моем приезде, то угощение было бы совсем другим, а то вот собрала какую-то ерунду на скорую руку… Я уже думала, что надо хозяйку как-то остановить, иначе я просто лопну, правда, с удовольствием или от него! И еще меня продолжал волновать рецепт холодца, поэтому я и постаралась вернуть наш разговор к нему:

– А как же в магазине отличить петуха от курицы, ведь ни лап, ни голов уже там нет?

– Какой магазин? – от возмущения она даже на минуту прекратила сновать по кухне. – Только свеженького, и обязательно петуха! Надумаешь варить – петуха достану! – скороговоркой, с явственно слышным украинским акцентом тараторила она.

За этим разговором, по моим самым скромным подсчетам, Азочка мимоходом съела свой суточный рацион. Брюшко ее округлилось, но вертеться под ногами она не переставала и наконец (боже!) привлекла внимание своей хозяйки. Та всполошилась:

– Ты ж моя крохотуля! Я ж тебя, старая, забыла покормить! Сейчас, мое солнышко, я тебе дам кашки с молочком!

Я поперхнулась очередной умопомрачительной ватрушкой, во-первых, потому что слишком хорошо знала, к каким последствиям приведет подобное обжорство, и, во-вторых, каких трудов, почти безнадежных, будет стоить убедить хозяйку хотя бы в кормлении собаки придерживаться рациона.

Небезосновательные опасения: все профилактические нравоучения на эту тему пресекались одной фразой: «Она же просит, а значит, голодная!»

По поводу различных собачьих проблем у меня было достаточно знаний как теоретических, так и практических: за спиной была Московская ветеринарная академия и несколько лет стажа практической работы, так сказать, на производстве. Кроме того, я сама по жизни – собачник! А возникшую ситуацию с беспорядочным и чрезмерным кормлением Азочки я проходила неоднократно и даже однажды – на своей собаке. Именно эта история во всех подробностях всплыла у меня в памяти, когда я сидела на хлебосольной кухне Виктории Викторовны и изо всех сил пыталась втолковать ей, какой вред постоянный перекорм принесет щенку. Для вящей убедительности мне и пришлось тогда рассказать собственную историю…


Дело было так. Как-то вечером, не помню по какому поводу, у нас в доме образовалась вечеринка. Вечеринка как вечеринка, только наши гости и мы с мужем сами были, что называется, отъявленными собачниками. Так что, можно сказать, собралась собачья компания, и все разговоры, естественно, закружились вокруг собак и проблем, связанных с ними. В доме на те времена у нас обитали две черные догини – Флинта и Аида.

Все было как полагается: закуска расставлена по местам на столе, а водка пока еще обитала в холодильнике, ожидая своего часа и заодно охлаждаясь. Собаки тоже вели себя соответственно своим привычкам и характерам: Аида спала, умудрившись устроиться в кресле, и, несмотря на огромные размеры, чувствовала себя там комфортно, потому как явно не собиралась в ближайшее время покидать нагретое и уютное местечко, благо никто особенно и не выгонял! Зато Флинта крутилась вокруг стола и все время улучала момент, чтобы во всех подробностях выяснить, что туда, на стол, ставилось из съедобного. Нет! Она ничего без спроса не брала, даже в мыслях такого не было – слишком хорошо воспитана, но капли слюны, которые она время от времени роняла, всем нам явно демонстрировали, как же ей хочется принять участие в собирающемся застолье.

Наконец первым не выдержал Женька, тоже, разумеется, собачник, редкостный авантюрист, правда, по мелочам:

– Ребята, вы Флинту, что ли, не кормили?

– Кто тебе сказал? Они обе отобедали еще два часа назад! И, поверь, по полной программе! – мы с мужем даже возмутились, потому что ни один уважающий себя собачник сам не начнет есть, не накормив сначала собаку.

– Ну да! Оно и видно! – Женька скосил глаза на Флинту, которая, как назло, не отрываясь, смотрела на блюдо с салатом. Вид у нее при этом был такой, что ее не кормили, по крайней мере, неделю. В следующие полчаса, когда все расселись за столом, я пыталась убедить присутствующих, что эта дурная привычка попрошайничать ничего общего не имеет с голодом. Под конец я произнесла ключевую фразу:

– Да Флинту просто невозможно накормить до такого состояния, чтобы еда вообще перестала для нее существовать! – Кто бы знал, как горько я потом сожалела об этих словах, но они были произнесены! Увы!!!

– А давайте проведем эксперимент! – мгновенно завелся Женька, и почти все присутствующие его поддержали. К этому моменту, если быть точной до конца, некоторое количество алкоголя уже было не на столе, а у нас в желудках и, естественно, начинало действовать. Только так я могу объяснить ту поразительную скорость, с которой были решены последующие за этим судьбоносным решением чисто технические вопросы. Во-первых, необходимо было достаточно большое количество еды, того, что оставалось на столе и в холодильнике, могло и не хватить. Это было последним моим аргументом против предлагаемого обществом опыта, но тот же Женька – вот змей! – ни на секунду не задумался и деловито произнес:

– Ведра хватит?

– Наверное, – я растерялась, отчетливо понимая, что ситуация из-под контроля вышла. Женька пропал минут на пятнадцать.

Тем временем оставшиеся гости активно включились в обсуждение возможных результатов предстоящего эксперимента. Хотя первая его часть для меня интереса не представляла. Я и так знала, что Флинта не откажется от корма и доест все, что ей дадут, лишь бы было съедобно. Мне бы подумать, а что, собственно, за этим последует? Но всеобщий азарт, несколько подогретый охлажденной водкой, заразил и меня. И более далекие последствия мне не пришли на ум, а зря!

Под всеобщие аплодисменты появился Женька с полным десятикилограммовым ведром. Раскланиваясь, он мимоходом пояснил, что накануне вечером их музыкальная банда играла в местном ресторане и там у него теперь появились связи… Связи связями, но ведро действительно было наполнено различными остатками мясного и углеводного (гарниры) происхождения, которые я после тщательного осмотра нашла вполне пригодными, по крайней мере, на одноразовый эксперимент.

Короче, ведро было торжественно поставлено перед Флинтой, которая, на минуту опешив от изумления, быстро пришла в себя и принялась с завидной скоростью уплетать его содержимое. Шли минуты, ведро пустело, но скорость работы Флинтиных челюстей не изменялась. Зато вытягивались физиономии моих гостей… Вылизав до зеркального блеска ведерко, собака подняла довольную морду и, плотоядно облизнувшись, окинула нашу онемевшую компанию «голодным» взглядом и… замерла в ожидании очередной порции.

В гробовой тишине я прокомментировала:

– Вот это и есть хорошо выраженная пищевая реакция!

Разноголосый хохот раздался мне в ответ…

Мы еще немного посидели, но вскоре разошлись, оставив на кухне внушительную гору грязной посуды и злополучное ведро. Между прочим, когда откланивался Женька, он не преминул елейным голоском доверительно сообщить:

– Забыл сказать – ведро надо к утру отнести обратно!

Дверь за ним тихо закрылась, а мы с мужем поплелись на кухню и принялись за посуду, хотя и очень хотелось спать. В доме воцарилась тишина, прерываемая звуками воды, текущей из крана, – посуду мы все-таки решили домыть, и пыхтением Флинты, которая никак не могла удобно устроить свое бездонное пузо, чтобы наконец спокойно заснуть, взяв пример с давно видевшей десятые сны Иды. Улеглись наконец-то и мы, вытянувшись на мягком диване. Благоверный отключился сразу и тихонько посапывал, а я еще искала удобную позу: как-то сразу заболела спина и ноги. Но не тут то было!

Я так и не успела уснуть, потому что на пороге спальни возникла Флинта и, виновато виляя хвостом, часто и громко запыхтела – это наш условный знак, указывающий на то, что надо, мол, на улицу. Делать было нечего, я про себя чертыхалась, потому что до меня хоть и с явным опозданием, но начали доходить варианты последствий эксперимента, опять же понятно почему: алкоголь в значительной степени выветрился из моих недальновидных мозгов.

Но одеваться-то все равно пришлось, потому что Флинта явно торопила меня и я понимала, что ситуация в любой момент могла окончательно выйти из-под контроля. Чего доброго, еще придется ночью и лестницу в подъезде мыть, кишечник ведь не резиновый, можно и не успеть добежать до улицы! Эта мысль согнала с меня сонную дрему, и через секунду мы с Флинтой сломя голову летели с четвертого этажа вниз – она слегка повизгивая от нетерпения, а я на ходу громко хлопая кое-как зашнурованными кроссовками. За секунды мы пролетели четыре этажа, дверь подъезда Флинта распахнула сильным ударом головы и, не снижая скорости, рванулась к привычному месту на газоне, которое она давно облюбовала для совершения соответствующих процессов. Я не сообразила вовремя отстегнуть поводок, и поэтому моя скорость тоже была впечатляющей. Добежав, мы обе перевели дыхание, Флинта с облегчением приняла приличествующую случаю позу, а я, восстанавливая дыхание после спринта, еще успела подумать, что могла носом проехаться по асфальту, наступив на кроссовочные шнурки. Но быстро об этом забыла, потому что звук, издаваемый окончанием кишечника собаки, не оставлял ни малейших сомнений в диагнозе: несварение желудка по причине обжорства. Пока я обдумывала дальнейшие действия, Флинта, болезненно тужась, выдавливала из себя со свистом это самое несварение, цвет и запах которого могли привести в экстатическое состояние любителей «экстрима».

Минут двадцать мы еще поболтались на улице, но наконец собака сама повернула в сторону дома. Медленно мы с ней прошествовали на четвертый этаж (без лифта). Хорошее дело – дом без лифта: гиподинамия может сниться только во сне!

Оставшиеся дома мирно спали. Посапывала в кресле Аида, на более низкой тональности похрапывал муж. Флинта, сочувственно вильнув хвостом, устроилась на своем месте. Я тоже улеглась…

Но через час история началась снова: виноватая морда Флинты опять возникла передо мной, извлекая меня из объятий Морфея. Опять мы с ней летели по лестницам вниз… Но, когда все это началось в третий раз, я твердо знала только одно – спать в эту ночь мне не придется, ее остатки я проведу на улице… Да и что толку подниматься по лестницам вверх, когда через полчаса опять придется бежать вниз. Резон есть? Как говорят в Одессе, если да, так нет…

Ночь, вернее, ее остатки прошли, как и ожидалось, в неторопливых пеших прогулках, с более или менее равными интервалами для освобождения кишечника от излишеств. К утру все нормализовалось, но мы обе устали, как собаки! Я – точно. Флинта, скорее всего, тоже. Помню только, что я старалась не думать, что поспать не удастся, а ведь утром – на работу. Вот Флинте – той позавидуешь: будет дрыхнуть весь день. Надо только не забыть вдогонку дать ей таблетку но-шпы. Да, и еще имя заводилы Женьки поминалось в опасной близости от черта и его бабушки. Но в глубине моей уставшей души прочно таилась мысль, что виновата я одна. Ну, и заодно муж. Меру в выпивке полезно знать, чтобы мозги не туманились.


Вот эту самую историю я в подробностях и рассказала Виктории Викторовне. Она совсем немного помолчала и изрекла:

– Но ведь Азочка ж совсем другое дело… И желудок у нее нормально работает!

– Согласна. Конечно, Азочка не Флинта. Проявления перекорма могут носить разные клинические признаки. Я вам рассказала про одно, но ведь есть и другие, причем гораздо более серьезные. Думаю, что самое страшное – это ожирение различных внутренних органов. В конце концов, можно приобрести и цирроз печени, и дистрофию сердечной мышцы.

Но все мои увещевания попадали явно на неблагодарную почву, как я ни старалась…

Все последующие несколько лет эта тема повторялась, как припев. Любые мои назначения выполнялись предельно пунктуально, но кормление… Один-единственный раз я имела счастье видеть Азочку относительно похудевшей – когда у нее были щенки и внимание хозяйки временно переключилось на семь отпрысков.

Дальше посыпались униженные просьбы от владельцев этой семерки урезонить хлебосольную «бабушку». Когда она приезжала навещать своих четвероногих «внучат», дискомфорт в квартирах их владельцев по поводу несварения желудков на два-три дня был полностью обеспечен. К счастью, лечилось это очень легко – просто сутки голода при большом количестве воды, да иногда рисовый отвар – так что все с понимающими улыбками относились к моей, ставшей уже дежурной фразе: «Я могу вылечить ваших щенков, но бабушка Вика – это уже хроника, причем неизлечимая!»

К пяти годам Азочка выглядела на все десять, была толстой и малоподвижной. Характер тоже изменился: раздражительность иногда прорывалась вспышкой необоснованной агрессии к окружающим. Хозяйка этого почти не замечала, потому что Аза ее боготворила и слушалась. Меня же, как домашнего доктора, с каждым днем все сильнее волновал вопрос о последствиях этой нездоровой полноты Азы. Сказать Виктории Викторовне, что ее собака выглядит, по крайней мере, на пять-шесть лет старше, было оскорблением и воспринималось, как будто ей самой приписали лишних двадцать лет. Но быстрая утомляемость, одышка, увеличение границ печени и еще ряд признаков, появившихся у Азы годам к шести, для меня ясно указывали на трагический конец. Единственное, что я не могла предсказать, когда он начнется.

Все случилось, когда Азе было семь с небольшим лет. Сверх названных ожирения печени и сердца (так называемая жировая дистрофия) добавился еще один диагноз: гнойный эндометрит (гнойное воспаление матки), к сожалению, это часто встречающееся заболевание животных старшего возраста. Хирургическим путем, для многих весьма эффективным, здесь работать не представлялось возможным. Больные сердце и печень операции не выдержали бы. Рисковать и идти на операцию в надежде, что еще будет возможность медикаментозно поддержать печень? А сердце? Как оно выдержит наркоз? Шансов немного, и это еще мягко сказано!

Было много вопросов, но ответы на них были малоутешительными, и имелись ли эти ответы вообще? Так или иначе, но искать выход из ситуации одна я не могла, настал момент очень серьезного разговора с хозяйкой моей пациентки. Я долго к нему готовилась, за годы я успела привязаться и к Виктории Викторовне, и к Азочке и очень хорошо себе представляла, каким трудным, даже трагическим будет этот разговор: одним из вариантов решения судьбы собаки была эвтаназия («легкая» смерть, смерть во сне). Только тот, кому приходилось принимать подобные решения, знает, как это трудно.

Но этот день все-таки наступил. Утром позвонила Виктория Викторовна и прерывающимся от слез голосом сообщила, что собаке стало хуже. Она отказалась вставать. Я не смогла мучить ее вопросами по телефону и только сказала, что сейчас приеду…

Входная дверь в квартиру Виктории Викторовны была приоткрыта. Я тут же поняла, что хозяйка не хочет беспокоить звонком больную собаку и дверь открыта для меня. Вошла. Я хорошо ориентировалась в квартире и, приоткрыв дверь в большую комнату, сразу же увидела их. Аза, тяжело распластавшись, лежала на своем диванчике, а Виктория Викторовна, как-то сразу постаревшая, неподвижно сидела рядом с собакой, держа ее голову на коленях. В ее глазах было столько тоски и обреченности, что я, не выдержав, отвела взгляд.

– Неужели ничего нельзя больше сделать? – ее вопрос повис в комнате, будто завибрировав в наступившей тишине. Что я могла ответить? Ничего. Все слова, подготовленные мной для предстоящего разговора, вылетели. Я вынула из сумки фонендоскоп и подошла ближе. Состояние собаки действительно ухудшилось: первое, что бросалось в глаза, это апатия и полное безразличие, сквозившее во взгляде, тяжелое дыхание. Аза раздувала ноздри в одышке, язык почти не убирался, через открытую пасть хорошо было видно, что слизистые оболочки ротовой полости почти белые и даже с синюшным оттенком. Фонендоскоп только дополнил картину: мне в уши ударила дикая какофония звуков работающего на последнем пределе сердца. Я перевела взгляд на живот – и здесь картина тоже ухудшилась. Появилась отечность, указывающая на появление жидкости в брюшной полости. Это очень плохо, хуже некуда: признаки того, что и печень уже не справляется. Если я еще и сомневалась в необходимости операции, то тут, как сквозь решето, исчезали последние сомнения, и прогноз вырисовывался с поразительной ясностью: ситуация безнадежна без всяких оговорок – собака уходила… Не поднимая глаз, я произнесла:

– Здесь больше делать нечего. Ей осталось очень мало…

Сдержанные рыдания не дали мне закончить фразу. Я поднялась и вышла на кухню. Прошло немного времени, я успела полностью выкурить сигарету, как ко мне присоединилась Виктория Викторовна. Я старалась не смотреть на нее. Помню только, было очень странно и непривычно видеть ее, всегда в легком движении летающей по кухне, а тут сидящей сгорбленно и неподвижно.

– Я не могу ее усыпить, – только и сказала она. – Чем-то можно обезболить, чтобы она не мучилась?

Я кивнула и положила на стол перед ней несколько ампул…

Азы не стало через сутки. Мне позвонила подруга Виктории, тоже моя приятельница:

– Азки не стало…

– Как Вика? – Я не хотела слышать подробности, я их и так слишком хорошо знала.

– Она как закаменела… Молчит.

Молчала и я. Но только маленьким черным лохматым щенком скребло чувство вины: я ведь знала, но не сумела убедить! Не сейчас – тогда… давно… еще семь лет назад.


Норочка


Мне не хочется заканчивать историю жизни собак у Виктории Викторовны на этой печальной ноте. По своему, да и не только по своему, опыту знаю, как пусто и одиноко становится в доме, когда…

Сколько раз приходилось слышать от опечаленных владельцев после утраты любимца, что, мол, никогда больше не заведут собаку, что пережить подобную потерю – врагу не пожелаешь, что собачий век так короток, что ужас от грядущих через десять–пятнадцать лет событий, связанных с уходом стареющей собаки из жизни, заранее отравляет их радость от появившегося в доме щенка… Вариантов множество, но исход почти всегда один: через какое-то время в доме опять раздается требовательный и звонкий собачий голосок; весело крутя хвостом, вертится под ногами нечто о четырех лапах, а на лицах людей появляются улыбки и дополнительный повод спешить после работы домой, чтобы, не дай бог, не пропустить очередное кормление песьего ребенка!

Зная Викторию Викторовну, я ни секунды не сомневалась, что спустя какое-то время в их доме опять появится ризен и что он будет из того же кинологического клуба, что и Аза, а может быть, даже и кто-то из внуков Азы. Так оно и случилось. Продолжением Азочки стала Норочка, тоже ризен, прекрасное животное, активное, жизнерадостное, выносливое, в отличной спортивной форме.

Об этом событии я узнала по телефону от самой Виктории. Правда, она тут же сказала, что пока меня в гости не приглашает, что Норочку надо еще подкормить, и вот уж тогда… Не успела я про себя в отчаянии подумать, что история Азы может повториться, как Виктория, чуть помолчав, произнесла:

– Я знаю, что вы подумали, но такого больше не будет! И хватит об этом… – в ее голосе зазвучало «железо», и я как-то сразу без сомнений в душе поверила.

Увиделись мы через месяц. Тем более что подходил срок купирования ушей у малышки. Она была забавна и весела, как и все малыши. Хозяйка ее потрудилась на славу: придраться к лишнему весу или еще к чему-нибудь я не смогла, как ни старалась. Все было, как говорят, ни отнять, ни прибавить. Чуть постарела Виктория Викторовна, но это никак не сказалось на ее энергии. Она так же верховодит в своем доме, безумно любит Норку, а та – обожает свою хозяйку. При малейшем намеке на нездоровье своей любимицы всех ставит по стойке «смирно», а в моей квартире раздается требовательный телефонный звонок. Голос Виктории Викторовны узнаваем мгновенно, и я безропотно настраиваюсь на длительное изложение недомоганий ризенихи. Потому, что после Азы у Виктории появился новый собственный синдром, я бы его назвала гипертрофированным синдромом страха. Как-то при случае я в шутку поведала о своих наблюдениях по этому поводу ей самой. На что тут же услышала в ответ:

– Та ж пуганая ворона куста боится!

– Ничего, ничего… Пусть лучше «пере-», чем «недо-».

Любого ветеринарного врача – и я не исключение – частенько спрашивают, как же можно ставить диагнозы и заниматься лечением, когда ваши пациенты не умеют говорить, по крайней мере, на человеческом языке. Мне очень нравятся такие вопросы. Они позволяют с приличествующими случаю восторгом и благоговением рассказать о профессии ветеринарного врача и насладиться изумленными лицами слушателей. Вообще-то вопрос серьезный. Наши пациенты действительно не говорят. Поэтому нам приходится быть еще и психологами, и следователями, чтобы всеми правдами и неправдами собрать необходимую информацию о состоянии животного. Зачастую начало процесса выглядит примерно так.

– Доктор! Какой-то ужас творится с собакой! – женский голос в телефонной трубке почти захлебывается от слез.

– Для начала, пожалуйста, успокойтесь и ответьте на вопрос: какая температура?

– А я не мерила… – вместо слез уже появились нотки растерянности, – но нос холодный!

– Это понятие весьма относительное, а термометр изобрели в веке, кажется, семнадцатом, если не раньше. А сейчас вроде как двадцать первый. Так что давайте сначала спокойно займемся измерением температуры, а дальше посмотрим, так ли все ужасно, – как можно спокойнее говорю я.

Через несколько минут выясняется, что температура действительно нормальная – 38,4. А причина паники хозяйки – рвота шестимесячного щенка овчарки, который на утренней прогулке много и с аппетитом пощипал травы и уже в доме, на досуге, решил почистить таким образом желудок. Кстати сказать, собаки так делают очень часто, и только если дело не ограничивается двумя-тремя рвотными движениями, тогда и нужно подключать врача… Хорошо, когда все объясняется просто и не становится первыми признаками заболеваний! Бывает и поинтереснее…

Вот о последнем разговоре я и хочу рассказать, ибо он прекрасно иллюстрирует мой следующий постулат: информацию любого владельца надо делить на два или больше, в зависимости от эмоциональности владельца.

– Доктор, у нас несчастье! Норочка вчера вечером подралась с догиней, та ж вы ее знаете, злющая, шакал… (Положим, и догиню я знаю, да и Норочка спуску не даст. Обе хороши!) Мы их еле-еле разняли, но у Норочки – прямо ужас что такое – на плече эта здоровая негодяйка вырвала кусок мяса. (Владельцы догини мне уже позвонили, доложили, что у дога прокушена передняя лапа и основательно пожевана шея, а у Норки рана на лопатке размером 3 см на 1 см.) А по телефону продолжение:

– А ее, бедненькую, вчера же и зашили, четыре шва наложили. Она всю ночь металась, беспокоилась, вечером даже кушать не стала. Вот вы мне все время говорите, что я преувеличиваю, а я ж как есть правду говорю! Вот сегодня утром она все ж поела, но лежит у меня на кровати и не встает. А я к ней наклоняюсь и говорю: «Норочка!» – а она мне: «Оуух! Ууу!» – стонет, стонет так жалобно! Мои нервы начинают сдавать, и я в уме просчитываю, что еще могло повредиться, а я, старая, не заметила, – Виктория Викторовна на секунду прерывается, и я слышу, как в ее квартире раздается мелодичный звонок входной двери. И одновременно с ним в телефонной трубке раздается грозный рев далеко уже не умирающей Норы и ойканье самой Виктории Викторовны, которую прыжок собаки, вероятно, свалил с кровати. Я так ясно представила себе все происходящее, что буквально задыхаюсь от хохота. Через несколько минут, обретя способность внятно говорить, отвечаю в трубку:

– Похоже, вы действительно сказали мне всю правду!

Ехать-то все же пришлось, но не к Норочке, а к догине.


Промывание


Уютно расположившись, я, как всегда утром, попивала кофе. Понятие «уютно» в данном случае было явно притянуто за уши. Ибо какой может быть уют, когда дело происходило примерно через неделю после переезда и почти все пожитки еще оставались упакованными в ящики, коробки, сумки и прочую тару, пригодную или не очень для этого «стихийного бедствия». Распаковано было только самое необходимое. Мебель была расставлена по местам и сверкала пустыми полками. Зато по остальной площади в несколько этажей громоздились упаковки с посудой, книгами и массой вещей, которые ждали своей очереди. И вот, собственно, в таком «уюте», примостившись на коробке с надписью «книги», я и потягивала маленькими глоточками кофе, лениво предаваясь разным мыслям. Они явно скользили к изобретению уважительной причины, чтобы в очередной раз увильнуть от разборки и уборки. Я совершенно точно знаю, что для этого гнусного дела нужно особое настроение, а его, хоть убей, не было. Какая-то убедительная мысль была на подходе, и, глотнув кофе для ясности, я уже было собралась… Грохот потряс дальнюю комнату, да такой, что я с молниеносной скоростью успела сообразить, что, во-первых, это не стекло (тональность не та) и, во-вторых, это не проделки собак, потому что наступила предгрозовая тишина. Собаки заверещали бы сразу. Выбора больше не оставалось – муж! С одной стороны, это легче, но с другой…

– Ты когда-нибудь разберешь свою рухлядь (под этим названием проходят мои ветеринарные книги)? – последовал вопрос, заданный излишне спокойным, правда, чуть зловещим голосом. Ага, значит, просто что-то свалилось ему на ногу и серьезных травм нет. В противном случае моя вторая половина обязательно помянула кого-нибудь еще. Я с облегчением перевела дух, потому что сломанные конечности, не важно, собачьи они или человеческие, не вписывались в мои планы… Однако разбирать вещи сегодня точно придется, потому что только я виновата, что ему на ногу свалился ящик. Звучит абсолютно нелогично, но я по опыту знаю, что так и будет. И я без особого настроения взялась за первую попавшуюся коробку. Первой оказалась та, на которой я, собственно, и сидела. Я успела ее раскрыть, так что у мужа, появившегося наконец на кухне, не осталось повода сказать мне под горячую руку все, что он обо мне думает – а я вроде как занята полезным делом, – а коробка ведь не ответит. Он прихрамывал, но не очень. (Ай да я! Диагноз поставила только по тембру голоса!) Но я решила, что лучше будет углубиться в коробку, чем в тему о травматологии. При первом же взгляде я поняла, что там, внутри, ожидает своей участи моя любимая рухлядь. Справедливости ради, в моей ветеринарной библиотеке давно пора было разобраться, да всё руки не доходили. Там скопилось много уже ненужных старых конспектов, брошюр, устаревших учебников, да много чего всякого… Книжица в мягкой, основательно потрепанной обложке, которая первой подвернулась мне под руку, как-то сама собой раскрылась, и я прочитала: «Промывание желудка. Методика проведения». И меня сразу отбросило лет эдак на двадцать назад, разумеется, в памяти.


У меня был выходной по скользящему графику. Это означало, что все – муж, друзья, знакомые – на работе, а я вроде как отдыхаю дома. Я, правда, не особенно и скучала за накопившимися домашними делами, когда позвонил телефон:

– Привет! А я тебя на работе ищу! – Ох как знаком мне не только голос, но и его обладатель. Это Женька – редчайший оболтус, враль, собачник и талантливый программист. Кроме того, он клавишник в каком-то местном ансамбле и заводила любой компании. Как все это в нем уживается – это еще тот вопрос! С Женькой мы с мужем познакомились как-то на собачьей прогулке и быстро нашли общий язык. И не только, но об этом я умолчу! У него был молодой щенок черного терьера с многообещающей кличкой Демон, а в просторечии – Дёмка. Тут мне придется сделать еще одно лирическое отступление, без которого дальнейшие события будут иметь далеко не ту окраску, которую они имели на самом деле. Порода черный терьер в те времена была еще в самом начале своего развития, и ее представители тогда совершенно не были похожи на современных, особенно по характеру. Внешне они тоже отличались, хотя и не так резко. Ну, да бог с ней, с внешностью – не о ней пойдет речь! А поскольку Демон был очень типичен, то вот вам штрихи его психологического портрета. Ко мне эта зверюга относилась с симпатией: при встрече мог пару раз вильнуть остатком своего хвоста. Но и только. В остальном же, чтобы избежать конфликтов, от меня требовалось строжайшее соблюдение субординации, установленной им же. Я не должна была делать резких движений, размахивать руками, громко говорить, дотрагиваться до него, кроме как в тех редких случаях, когда ему самому этого хотелось. Только меня и еще очень немногих избранных он из любезности предупреждал оскаленной мордой или рычанием, что мы своим поведением близки к нарушению установленных ИМ границ. Остальные – кусались без предупреждения. С хозяевами он был очень покладист. С другими собаками, даже старше его по возрасту, он был безусловным лидером. Желающих оспаривать его лидерство находилось мало. Во всяком случае, на моей памяти не было никого! Исключение составляла одна собака – моя догиня Флинта. Демка ее обожал, а она презрительно и высокомерно помыкала им и вытворяла с ним такие штучки, что мы на общих прогулках покатывались со смеху.

Как-то однажды мне пришлось выставлять этого крокодила в собачьем обличье на выставке. Женька на редкость не вовремя сломал себе ногу и на момент проведения выставки еще хромал. Поэтому по рингу Демона пришлось водить мне – альтернативы не было. Я, собственно, не испытывала ни малейшего восторга, но чего не сделаешь ради дружбы! Адреналинчику в тот день я получила с избытком! Экспертизу собак на ринге проводили военные кинологи из питомника «Красная Звезда», и дело было зимой. Старые собачники помнят, что тогда мы и мечтать не могли о современных и комфортабельных стадионах или спортивных комплексах. Все проходило под открытым небом и было серьезным испытанием не только для людей, но и для собак. Мы частенько на собственных шкурах испытывали правильность прогнозов метеорологов.

Демка, похоже, выигрывал ринг, и нас попросили сделать еще один круг на движении рысью. И надо же такому случиться, что часть ринга оказалась покрытой льдом, а я поздно это заметила. У Демки было в тот день на удивление миролюбивое настроение. Оно и понятно почему. Собак слишком много, поэтому вроде как не с кем в отдельности выяснять отношения. Но (вот ужас-то!) мои ноги попали на лед, и я, как на коньках, поехала за собакой, чертыхаясь про себя. Мне как-то сразу стало очень жарко. Хотя на улице было минус 20 по Цельсию. Когда я, перестав скользить, оглянулась, то на ринге не увидела ни экспертов, ни членов наградной комиссии, ни других собак. Ринг был девственно пуст! Всех спецов как ветром сдуло в разные стороны! Кому, как не им, знать нрав «чернышей» – сами породу выводили! Вот таков был Демон, да и большинство тогдашних черных терьеров.

Теперь станет понятно, что в ответ на Женькин неурочный звонок я очень осторожно спросила:

– Чего там у тебя стряслось?

– Да понимаешь, я сам еще на работе. А звонили из дома: Дёмку рвет, и очень сильно. Похоже, он слопал что-то непотребное! – торопливо докладывал Женька испуганным и льстивым голосом (ему лучше всех знать, что во всей Москве есть только один сумасшедший ветеринарный врач, который согласится работать с таким пациентом без наркоза).

– А что съел, даже в первом приближении не известно? – продолжала допытываться я, но вразумительного ответа, естественно, не получила. Да, дела предстояли развеселые!

– Ладно. Судя по всему, придется делать промывание желудка, – тяжко вздохнула я (личность Демона и мне известна!), – а дальше видно будет. Жень, через пару часов приводи собаку ко мне домой. И официально тебя предупреждаю: чтоб никаких допингов! Только попробуй принять что-то для храбрости!

– Да что – я разве маленький! – заканючил он, но я, не дослушав, повесила трубку.

Подумав еще немного, я сообразила, что понадобится еще один помощник – вдвоем нам точно не справиться! В Демоне весу – добрых шестьдесят килограммов, это на глазок, а может, и больше! Плюс характер! На роль дополнительного помощника больше всех подходил муж. Ему-то я и позвонила, справедливо надеясь застать на работе. Застала! Изложив проблему, тоже не забыла выдать предупреждение по поводу допинга: чего-чего, а уж собственного мужа я успела изучить. В ответ услышала:

– Да за кого ты меня принимаешь?! – Глас моего муженька был полон праведного возмущения. – Я уже еду!

После этих организационных мероприятий у меня оставалось достаточно времени для собственной подготовки. Вытаскивая тонкую резиновую трубку и готовя раствор для промывания, я успела помянуть добрым словом братство собачников, на чью помощь можно было рассчитывать в любое время дня и ночи!

К назначенному времени у меня все было готово: и шланг с воронкой, и ведро литров на десять с необходимым раствором, а на плите кипели и булькали шприцы с иглами. Заявилась эта троица – Дёмка, Женька и мой муж – одновременно.

На тот момент я не сочла это подозрительным, а надо было бы (эх! знать бы, где упасть, да на чем споткнуться!). По крайней мере, у двоих глазки возбужденно поблескивали, но и это меня не насторожило. Мысли мои были заняты предстоящей процедурой, надо было по возможности предусмотреть все, ведь мало того, что пациент огромен, он еще и с характером. Да еще ого-го с каким! И вообще, был как раз тот самый случай, когда намордник надевать не положено и все манипуляции надо было проводить на открытой пасти, в опасной близости от «белоснежных крупных зубов с полной зубной формулой» (в кавычках приведена цитата из выставочного описания этого демона). А уж как он умеет работать этим самым набором – я сама знала, потому как неоднократно видела. Мы усадили собаку, благо что, несмотря ни на что, Демка все-таки был прекрасно дрессирован. Я взяла в руки шланг и, мысленно благословясь, стала медленно и осторожно продвигать его через глотку и пищевод по направлению к желудку. Мои ассистенты держали кто голову, кто челюсти пса. Оставалось ввести еще сантиметров пятнадцать, и мы трое склонились над Демоном, почти столкнувшись головами. Я глубоко вздохнула и…

– Да я вас всех сейчас поубиваю! – тихо зашипела я. – Ведь, как людей, просила! Кто пил?

– Да разве ж мы пили?! Только по глоточку! Для храбрости! – горемычные медбратья даже перестали дышать.

– На ваше счастье, руки заняты и не оторваться! – все так же злобно шипела я: по-настоящему голос повысить было нельзя из-за Демона. Шланг тем временем проскользнул в желудок, и через поднятую вверх воронку я начала заливать раствор. Прошел первый литр, второй, третий… В ведре жидкости убавлялось, а Демон начал беспокойно ерзать – нормально сидеть мешал на глазах раздувавшийся живот. Наконец ведро опустело, и я вытащила шланг. Теперь надо было поднять собаку и подержать минут пять головой вниз. Я окинула взглядом всю компанию и с ужасом осознала, что последний этап задуманной процедуры очень даже может стать весьма проблематичным: алкоголь начал действовать на моих ассистентов, их развозило на глазах. Продержать на весу шестидесятикилограммовую тушу Демона они явно не смогут. Я с надеждой взглянула на пса – самопроизвольной рвоты тоже не было. Но надо же было что-то делать с ведром раствора, плескавшимся в желудке. Черт бы побрал этих паразитов помощников с их храбростью!

– Поднимайте собаку! – скомандовала я, решив все-таки попробовать довести до конца классический способ промывания желудка.

– А как?! – в один голос испуганно икнули они. Я объяснила. Их физиономии вытягивались по мере того, как до их затуманенного одной стопкой (одной ли?) сознания доходил смысл того, что надо было сделать. Даже они стали понимать, что пять минут им не продержаться. Но под моим грозным взглядом все-таки решились! На счет «три» они, крякнув, подняли задние ноги собаки. С минуту все вроде и было неплохо, жидкость из желудка стала вытекать… Но дальше вся эта акробатическая композиция закачалась, как карточный домик, и рухнула, причем Демка оказался сверху. Надо было видеть его квадратные от изумления глаза!

– Ё-ка-лэ-мэ-нэ! – вразнобой послышалось из-под собаки. Горе-ассистенты лежали под «живым прессом», не шевелясь, пока Демка не соизволил сойти с неудобного импровизированного ложа. До сих пор не понимаю, почему это непредсказуемое «чудо» не проучило их по-своему! Но факты все-таки упрямая вещь: Демон только презрительно покосился на них. Каюсь, на тот момент моим самым большим желанием было справедливое возмездие со стороны Демона, ведь смысл промывания сведен к нулю по милости этих оболтусов. Я задумалась, перебирая в памяти все возможные способы вызова рвоты. Как назло, не было ни одной ампулы апоморфина!

– А если два пальца в рот, – неуверенно заикнулся было Женька и замолк под моим презрительным взглядом.

– Иди и сам себе это сделай! Будет в самый раз! И собутыльника с собой прихвати!

– Которого? – поинтересовался он.

– Да вы что, и Демку напоили?! – забрезжила догадка у меня. Догадка, сразу логически объяснявшая два непонятных момента. Во-первых, отсутствие самопроизвольной рвоты, несмотря на большое количество введенного в желудок раствора, и, во-вторых, уж слишком миролюбиво и долготерпимо был настроен пациент, что совсем не вязалось с его характером. Нормальных слов в моем лексиконе больше не было. Да и что толку, если бы они и нашлись! Похоже, море стало по колено не только безответственным помощникам, но и собаке.

Тем временем живот у Демона раздулся до размеров ведра, которое он только что выпил, и пес стал похож на суку, сей секунд собирающуюся рожать, а его частое дыхание с высунутым до предела розовым языком только усиливало это впечатление. Однако его глазки масляно поблескивали – спиртное давало себя знать. Помирать он явно не собирался, хотя раздутый живот и мешал кайфу. А все-таки интересно, каким образом и его удалось напоить?

– Ну, вот что, голубчики! Сами создали проблему – самим и расхлебывать придется! – обрела я наконец дар членораздельной речи. – Придется тебе, Женечка, погулять теперь с песиком, пока вся вода из него не выйдет!

– Откуда?

– Да уж теперь из другого, естественного, отверстия! Противоположного, так сказать.

– А долго? – на более многословные вопросы Женькины мозги явно не срабатывали.

– А это ты у Демки спроси! Сие от меня уже не зависит, – ехидно отвечала я. Ситуация начинала меня забавлять. Женька еще не представлял, что его ожидает весьма длительная прогулка, зато я-то это очень хорошо знала: по самым скромным подсчетам, часов пять или шесть! И поделом ему! Для Демона не было никакой опасности, а длительное движение спокойным шагом только помогло бы его многострадальному желудку естественным путем избавиться от излишнего количества ненужной жидкости.

– Ну ведь стемнело же уже, я не увижу, все из него выйдет или нет, – попробовал отвертеться Женька, что-то заподозрив.

– Ничего, дорогой! Возьмешь фонарик! И не вздумай халтурить! Дело может принять печальный оборот, – не удержалась я от сознательного сгущения красок. Правда, я почему-то была уверена, что после сегодняшнего урока он больше не будет самовольничать и все назначения будут выполнены в точности. Театрально распахнув дверь, я выпроводила Женьку с Демоном на лестницу. Демон шел, смешно переваливаясь (мешал живот), его хозяин – тоже, правда, совсем по другой причине.

– Ну, а теперь – твоя очередь, – обернулась я к мужу, который уже успел пригреться в кресле. – Не думай, что для тебя все окончилось! Нет, дорогой: спектакль продолжается!..


Спросонья я не поняла, что звонит. Телефон или дверной звонок? Было около семи утра, и, накинув халат, я поплелась открывать дверь. На пороге стоял Женька с фонариком и с Демкой на поводке. По сравнению со вчерашним вечером их вид претерпел значительные изменения. Демон был весел и доволен, а его подтянутый живот явно указывал на то, что прогулка пошла ему на пользу. А Женька? О, это было то еще зрелище! Он был трезв, как стекло, но его штормило, теперь по причине усталости, да и цвета он был слегка зеленоватого.

– Ну, как? – спросила я.

– Это ты о ком? Обо мне?

– Вообще-то я о собаке. А что с тобой? – сочувственно поинтересовалась я. С сочувствием я, похоже, переборщила, потому что Женька сказал:

– Хоть ты и права, но все равно ты – язва, каких мало! Скажи на милость, как я сейчас на работу пойду?

– Молча, – отрезала я, потуже запахивая халат. – В следующий раз оба будете сначала думать!

– А ему что, тоже попало? – заинтересованно произнес Женька, кивая в сторону мужа.

– А как же!

– Тогда все в порядке! – заулыбался наш общий друг и почти весело запрыгал вниз по лестнице.

На этом можно было бы и поставить точку, но что удивительно: мне больше почему-то никогда не приходилось делать промывание желудка…

– Что-то дело у тебя совсем не продвигается! С такими темпами мы закончим разборку только ко второму пришествию! – через мое плечо в коробку с книгами заглянул муж.

– Да вот… застряла. Книжка кое-что напомнила! Забавная тогда вышла история. Помнишь промывание желудка Демону?

– А… Еще как помню! – протянул муж. – Классически проведенное промывание мозгов!

– ?! Я ведь промывала желудок… – попробовала недоуменно возразить я.

– Это Демке желудок, а нам с Женькой – мозги! Лихо тогда все получилось!


С Новым годом!


До Нового года оставалось совсем немного, когда нас постигла удивительная утрата – Сэм, наш главный врач и начальник, каким-то образом умудрился сломать ногу. Сэмом его прозвали с моей легкой руки, и в лечебнице это прозвище удивительно быстро прижилось.

Таким образом, с одной стороны, мы все, кто работал в то время в лечебнице, получили отличную возможность по одному больничному листу, выданному милосердными медиками нашему страдальцу, отдохнуть (от него, разумеется), а с другой стороны, его все-таки было жалко, так неудачно, что все случилось как раз перед праздниками.

В горветотделе тоже проявили сочувствие, но при этом не забыли справиться о том, смогу ли я в одиночку решить все вопросы, связанные с организацией приема животных, и решили мне в помощь никого не присылать, а посмотреть, может, я и вправду справлюсь. С горветотделом как раз все было понятно: ну кто по собственной воле будет приезжать на работу в самую отдаленную лечебницу Москвы, да еще перед новогодними праздниками? Поэтому, подивившись моей нахальной самоуверенности, высокое начальство и выбрало умеренную позицию выжидания. Принять ведь меры никогда не поздно! Опять же – праздники! На том и порешили. И я осталась в одиночестве, ведь в штате небольшой лечебницы всего два ветеринарных врача, главный – Сэм, а старший – получается, я.

Совершенно другое дело было с нашим собственным болезным начальством [3] . От мала до велика, всех в лечебнице остро интересовал вопрос, как же это Сэма угораздило сломать ногу, тем более что его собственная машина не покидала гаража – я сама в этом лично убедилась, – значит, в аварию он не попадал. На его стареньком, пережившем все превратности времени «Москвиче» первого советского выпуска очень легко можно было словить любую неприятность. Да, что уж говорить – дверца могла просто от древности наконец отвалиться и упасть ему на ногу, – любой, кто был хоть немного знаком с этой машиной, без труда мог представить себе нечто подобное. И большой фантазии не потребовалось бы! Сколько раз мы хором предлагали ему организовать для железного патриарха пожизненное место в музее, подшучивая над тем, что они с машиной ровесники. Но с юмором у него было туго: обижался с пол-оборота и долго помнил, поэтому мы быстро отказались от коварных шуток, памятуя народную мудрость, что с начальством лучше не спорить, себе дороже! Итак, его железная рухлядь спокойно стояла в гараже. Тогда что произошло?

Опять же, зная его пристрастие к алкоголю и женщинам, и то и другое совершенно не исключало травматизма, особенно, если совпадало по времени. Поэтому его сломанная нога еще долго являлась темой номер один, будоража воображение сослуживцев фантастическими и забавными картинками. Даже Любаша – наш секретарь – не знала никаких подробностей, правда, обещала их срочно выяснить. Никто, впрочем, и не сомневался, что ей это удастся.

Любаша очень ценный кадр в маленьком мирке отдаленной ветеринарной станции, штат которой состоял из восьми человек. Секретарь требовался нам с Сэмом в равной степени, чтобы нас не отрывать от лечебной работы, поэтому Любаша была в курсе событий, впрочем, как и все секретари в мире.

После первых ахов и вздохов по поводу «трагического» происшествия, мы стали гадать, как долго у нас продлятся так неожиданно случившиеся «каникулы» без начальства. Нельзя сказать, что Сэма на работе недолюбливали или что-то в этом роде. Скорее, это свойственно русскому характеру: всегда хорошо, когда начальство далеко, а еще лучше, когда его вовсе нет. Спокойнее без него, без начальства-то! Но работать надо, и против этого тоже никто не возражал. Любаша выразила общее мнение, когда, кокетливо возведя к небу глаза и отодвинув со лба густо-рыжую челку, вслух сказала:

– Сэм чуть-чуть зануда, но и не такой он незаменимый.

С этим согласились и спокойненько разошлись по своим местам, тем более что рабочий день давно начался.

Неожиданно нам помогла продержаться погода. В небесной канцелярии решили побаловать народонаселение морозами и постарались на славу. Спустя несколько дней после описываемых событий ударили такие морозы, что от одного воспоминания о них мурашки, догоняя одна другую, бегали по спине.

Вот с них, с этих самых морозов, и начинается история, которую я хочу рассказать.

Каждое утро, просыпаясь, но не открывая глаз, я мечтала, чтобы наступило хоть небольшое потепление, но каким-то двадцатым чувством знала, что мечты напрасны.

Спальня освещалась удивительным сиреневатым светом, проникавшим из плотно покрытого льдом окна. Отопление работало на всю катушку, но не справлялось. Дома было очень прохладно. И это мягко сказано. Вылезать из-под двух одеял не хотелось под страхом смертной казни. Было как-то непривычно тихо. Мои собаки, с утра обычно затевавшие нетерпеливую возню, выясняя с притворным рычанием, кому из них первой выходить на прогулку, тесно прижавшись друг к другу на одной (!!!) подстилке, лежали и тоскливо посматривали на меня. И для них мороз превратил веселое мероприятие в кошмар. Я их очень хорошо понимала: обе гладкошерстные, от одной мысли, что им, бедняжкам, голыми надо выходить на мороз, и меня начинало потряхивать. Надо было видеть, как, сделав свои делишки только наполовину, они падали на спину, подняв все лапы вверх, и вопили от холода. Они даже самостоятельно научились открывать дверь подъезда, без всяких понуканий и поощрений с моей стороны. Вдохнув как-то всей грудью морозный воздух и задохнувшись, я очень легко представила, что на их месте я, пожалуй, научилась бы не только справляться с дверью, но и разводить без спичек костерок – только бы согреться!

Но утро все-таки уже наступило, и мои мысли, тихонько поскуливая, переключились на предстоящие дела. Главным было добраться живой на работу, и, собравшись с духом, я покинула относительно теплую кровать.

Через несколько минут стало легче, затрезвонил телефон, закипал на кухне чайник… День начинался…

На скорую руку решив домашние утренние дела, я натянула на себя все, что сумела найти из теплых вещей, и не особо заботясь о том, что стала похожа на чучело, вышла из подъезда. При этом несложном действе пришлось-таки задержать дыхание. Сразу вдохнуть обжигающий морозный воздух было по меньшей мере неосмотрительно. Легкие просто обжигало. Не хватало еще и мне заболеть перед праздниками! Некоторая доля лукавства, конечно, присутствовала: мне на самом деле понравилось быть начальником и не хотелось упускать такую возможность из-за собственной болезни. Хотя со стороны ситуация и выглядела довольно забавной: сама – начальник и сама же – исполнитель собственных указаний. Одним словом, мне нравилось быть хозяйкой самой себе, и все тут.

На улице было как-то непривычно. Изумлял не только мороз в минус тридцать пять градусов, но что-то еще… чего-то не хватало… Я не сразу разобралась, в чем, собственно, дело. Потом сообразила, что непривычной была абсолютная тишина и почти полное отсутствие двигающегося транспорта, не говоря уже о людях: изредка мелькали неуклюжие фигуры, с головой закутанные кто во что, короткими перебежками, испуская клубы пара, как доисторические паровозы, они старались как можно быстрее прибыть к пункту назначения. Редко проезжали автобусы, оставляя за собой долго не исчезавшие следы голубоватого дымка. Солнце еще не показалось на небе, но день ожидался ясный и безветренный – так простуженными голосами вещал Гидрометеоцентр. Птиц тоже нигде не было видно. Интересно, а они-то куда попрятались? Не успела я об этом подумать, как почти рядом со мной что-то шлепнулось на снег. Присмотревшись, я с изумлением увидела замерзшую ворону. Где-то читала, что птицы замерзают на лету, но чтобы самой увидеть?! А тут, нате вам, ворона! А может, отогреется? Мелькнуло в голове, но раздумывать было некогда и я внесла беднягу в подъезд: кто-нибудь выпустит, если суждено птахе пожить на свете, а нет… Самой бы не оказаться на ее месте, невесело подумала я, потому как дорога до работы была неблизкая.

На удивление, электрички двигались по расписанию. Пассажиров было немного: все, кто мог, отсиживались по домам, чтобы не искушать судьбу. После электрички мне оставалась одна длинная пробежка, и вот впереди показались очертания конечной цели – ветеринарная лечебница, утопавшая в сиренево-розовом свете начинающегося дня, окруженная огромными заиндевелыми деревьями. Эх! Постоять бы, полюбоваться этакой зимней красотой, но это равнялось самоубийству, и я, не задерживаясь, в клубах пара влетела наконец в двери.

Все были на месте и с интересом оглядывали меня, когда я, торопливо избавлялась от дубленки и шарфа, закрывавшего почти все лицо.

– Живая, что ли? – первой не выдержала бабка Шура. Как от санитарки проку с нее было мало, а вот успокаивать нервных владельцев наших пациентов она была мастерица, впрочем, неоценима была ее помощь при фиксации, особенно кошек и котов. Несмотря на преклонный возраст, рука у нее была крепкая и надежная. И размеры тоже. Остальные рядом с ней выглядели если не пигмеями, то уж тоненькими тростинками – точно.

– Да, вашими молитвами! Чай горячий? – ответила я, стуча зубами, не ощутив в полной мере, что в тепле.

– А то как же! А покрепче чего не хочешь? – заботливо предложила она, но, наткнувшись на мой укоризненный взгляд, пожала плечами, вольному, мол, воля.

– Ладно обижаться, старая! Принеси, пожалуйста, мне чайку в кабинет, там потеплее будет, – примирительно улыбнулась я, направляясь в свою служебную обитель, – если кто придет на прием, позови!

– Да, жди! Какой дурак в такой мороз нос на улицу высунет! – начала было она. – Ладно, уж позову!

В кабинете действительно было потеплее, а после чая стало и совсем хорошо. Похоже, бабка права: больных сегодня у нас не будет. А если и есть они, то вопрос, как до лечебницы добраться – машины-то все стоят, не заводятся. По такому морозу пешком-то и вовсе никто не дойдет. По дороге предпочтет отправиться в гости к Богу!

Помимо приема были и другие занятия. Конец года все-таки! Нужно заниматься подготовкой отчетов, годовые – они самые вредные. Любашу сейчас надо посадить за подсчет вакцинаций, а бабкам поручить инвентаризацию кухни и подсобок. А мне давно пора браться за аптеку – постепенно вырисовывалась картина сегодняшних дел. Вот еще, не забыть договориться с машиной перевозки трупов. Несколько уже скопилось, и надо бы их отправить на утилизацию. Бабки-санитарки каждый раз, глядя на специальные темные пакеты, вздыхали и тихо бормотали:

– Все под Богом ходим!

Именно что все! И бессмертия ни для кого не изобрели, и живой воды – тоже! Болезней хватает как для людей, так и для животных. И трупов тоже. А малоприятное дело – утилизация – лежит на районных лечебницах, потому как нет кладбищ и крематориев для собак.

Со звонка в Центральную ветеринарную станцию и начался рабочий день. Там мне пообещали прислать машину на следующее утро, с оговоркой: если заведется, и я с облегченной совестью постаралась побыстрее переключиться на текучку, все-таки более приятную. Но пришлось опять вернуться к этой теме, потому что в кабинет заглянул Михалыч:

– У нас тут… неприятность, – как всегда неторопливо начал он, – напряжение что-то постоянно меняется.

– А чем это нам грозит? – осторожно спросила я, потому что с электричеством всегда имела проблемы. И была с ним скорее на «вы», чем на «ты».

– Да вроде бы и ничем. Лампочки горят, но вполнакала, да вот плита долго нагревается. Александра жалуется, что шприцы больше часа на плите, а все не кипят. И этот, ну, трезубец или как там его…

Что называется, доклад очень обстоятельный. Трезубцем в обиходе называли специальный аппарат, предназначенный для умертвления животных электротоком. Каждая ветеринарная лечебница города была снабжена этой адской машиной. Надо признать, что действовал он мгновенно, но зрелище это выдерживал далеко не всякий. У многих нервы подводили. Половина полученных выговоров в моем послужном списке была как раз по этому поводу. Я наотрез отказывалась не только самостоятельно проводить подобные экзекуции, но и присутствовать при них. Но это был единственный официально принятый способ эвтаназии. И им занимался Михалыч: Сэм устал в конце концов со мной спорить, и так как выговоры по поводу эвтаназии на меня не действовали, он нашел-таки «козла отпущения». Михалыч возражал неубедительно, и печальное дело утряслось как-то само собой.

Понятно, что вопрос электричества и тем более напряжения в «трезубце» не в нашей компетенции. Но это еще не неприятность… всего лишь позвонить в аварийную службу, только вот когда они смогут приехать? Телефон соединился сразу, и в трубке защебетал приятный женский голос:

– Диспетчерская слушает!

– Ветстанция беспокоит. Проблемы у нас с напряжением, – начала было я, но меня тут же перебили:

– Доктор! А я вас и по телефону узнала! Ой, спасибо вам, кошечка-то ведь у нас выздоровела. Помните, мы с ней на приеме были недели три назад. Мы все сделали, как вы сказали, и вправду через неделю здоровенькая была…

Хоть убей, я ничего, конечно, не помнила, прошло уже столько времени. Но все равно была рада и приятным словам, и искреннему голосу. Хоть и не вовремя, но… Но было похоже, что женщина по телефону решила пересказать мне весь ход реабилитационного процесса, и поскольку за пять минут она рассказала только про аппетит, я подумала, что до хвоста она доберется не раньше чем через час… Инициативу надо было срочно перехватывать:

– Вы знаете, это очень приятные новости, но из того, что вы успели рассказать, я поняла, что еще разок вам придется заглянуть в лечебницу. Очень похоже, что придется назначать витамины, так что приходите. А теперь нам нужна ваша помощь, – плавно, надеюсь, перевела я разговор на напряжение…

В результате неких дипломатических маневров в аварийной пообещали прислать электриков в первую очередь к нам (спасибо кошке!), но пока они на объекте. По опыту я знала, что приедут, но после обеда. И то хорошо. А шприцы надо посмотреть самой. Заодно и проверить, чем там занимается старая гвардия. Я вышла из кабинета и направилась в служебные помещения.

Пустой холл заливал яркий холодный солнечный свет. Белые кафельные стены блестели, усиливая ощущение арктического холода. В кабинете приема животных на плите все-таки закипели шприцы, но бабки Шуры не было.

Зато все были на кухне. О, здесь собралась теплая компания! На столе были разложены нехитрые бутерброды, и в чашках, источая аромат, темнел чай. При моем появлении компания оживилась и наперебой стала усаживать меня за стол. Правда, мне показалось, что что-то уж больно усердно и суетливо. Так и есть: под столом стояла внушительная бутылка, не успевшая отправиться в более незаметное место.

– Вы что, меня под монастырь захотели подвести? – притворно сурово начала я, подозревая, что уж по тридцать капель на стакан они «сообразили». Как оказалось, в дозе я все-таки ошиблась. – Ну, вы и фрукты!

– Так холодно же, – первой нашлась бабка Шура.

– А у тебя там вообще-то шприцы скоро сгорят, – живо остановила я бойкую старуху. Поминая Бога, она на рысях помчалась в кабинет, с оставшимися было проще. Остановились мы на том, что, если не будет соблюдена мера, пусть пеняют на себя. Но разговор был прерван следующим явлением – в дверях показалась Александра и служебным голосом сообщила:

– Там пришли…

Я поспешила на прием, втайне радуясь, что ушла из кухни. Что в конце концов такого, что люди греются таким обычным для Руси способом? Ситуация с морозом далеко не ординарная, действительно холодно! Дальше видно будет, что из всего получится, главное – чтобы не переборщили с согревом.

А в холле стояла пожилая женщина с крупной молодой овчаркой на поводке. Обе основательно замерзшие, еще покрытые инеем. Особенно жалкой выглядела собака. Она сидела, переминаясь на лапах, и тихонько повизгивала. Правда, было не очень понятно, от чего. То ли нервничала, то ли еще не успела отогреться. Что-то тревожное было в них обеих. Но что? Что привело их в такой мороз к нам?

– Вольно ж в такой мороз? – влезла вперед всех опять бабка.

И тут женщина заплакала. Слезы, мгновенно смешавшись с подтаявшим инеем, неудержимо потекли по щекам. Мы опешили.

– Александра, выключи наконец шприцы и организуй нам чаю. Человек не в себе, неужели не видишь?

Бабка Шура, грозная только с виду, тут же заскользила в валенках по кафелю, направляясь на кухню за чаем и что-то бормоча себе под нос. Выглянула из своей комнаты Любаша и, быстро разобравшись в обстановке, только спросила:

– Может, валерьянки принести?

– Неси на всякий случай. Я сама еще не в курсе.

Мы в женщиной остались в холле одни, если не считать собаки. Молчание затягивалось, женщина все еще не могла произнести ни слова. Слезы катились, а она и не пыталась их стирать.

– Пойдемте ко мне! Вы успокоитесь и не торопясь мне все расскажете. Чайку сейчас принесут! – Она только кивнула, и мы направились в мой кабинет.

Прошло немного времени, мы выпили чай, я намеренно говорила с ней о погоде, о морозах, о том, что еще чуть-чуть – и наступит Новый год. Она почти не участвовала в разговоре, но наконец собралась с духом и сказала:

– Я ведь пришла, чтобы его усыпили. Он мучается, я больше не могу на это смотреть, это так страшно… – и опять заплакала.

– Хватит! Может, что-нибудь еще можно сделать! Расскажите-ка мне все с самого начала! – уже довольно резко перебила я ее слезы. Из меня плохой психолог – не тот профиль, но только резкость помогла, и она стала рассказывать…

Дика – так звали овчарку – ей подарили маленьким щенком, чтобы было не так одиноко. Она в возрасте. Муж умер. Детей нет. Вот пес и стал ее единственным другом. И какой красавец вырос! Но вот незадача: соседка отговорила ее сделать собаке прививки, сказав, что от них-то он и может заболеть. А получилось все наоборот! Два месяца назад он заболел, от еды отказался, температура была высоченная, глаза все в гное…

Дальше она могла бы и не продолжать. И так уже сказала все основные признаки одного из самых тяжелых заболеваний собак. Диагноз был ясен – чума!

Как-то в одной старинной книге по ветеринарии конца XIX века я прочитала данные об этом заболевании. Они скорее забавляли, чем настораживали, да и называлось оно там мило и ласково – чумка. И черным по белому было написано, что болеют собаки почти незаметно, два-три дня, и обычно сами выздоравливают. Но то, с чем ветеринарные врачи стали сталкиваться через сто лет, опускало руки у самых опытных из нас. Почти неизлечимо! Да еще коварные осложнения на нервную систему у переболевших. Коварные, потому что через два-три месяца после выздоровления начиналась страшная форма нервных расстройств, худшее из которых была эпилепсия. Не повезло тому, кто видел припадок хотя бы один раз – оставалось в памяти на всю жизнь!

Обычно припадок начинался с сильного беспокойства собаки, она металась по квартире в поисках не понятно чего, явно стараясь забиться в темный угол. Через пару минут начинали клацать зубы, челюсти непроизвольно сжимались в страшном оскале, стекленели глаза, густая липкая пена покрывала морду и обильными каплями стекала на пол. Дальше все тело искажала сильнейшая судорога, ноги выпрямлялись, но были не в состоянии держать тело, и собака с грохотом падала на пол, продолжая биться в судорогах и бесполезных попытках подняться. Количество припадков за день со временем прогрессировало и доходило до пятнадцати–двадцати в сутки. Остановить этот процесс на моей памяти тогда не удавалось никому. Женщина пыталась продолжать рассказ, но я только спросила:

– Сколько припадков за день?

– Около десяти. Я не могу на это смотреть! – с ужасом вырвалось у нее.

Пес у ее ног тем временем приподнялся и стал со страхом в глазах прислушиваться к чему-то внутри себя… Мне был знаком этот признак: через несколько минут начнется припадок. Женщина, перехватив мой взгляд, в отчаянии посмотрела на меня и зажала рот руками.

– Быстро! Уходите! – вырвалось у меня, а она почти мгновенно подчинилась. Припадок был коротким – всего минуту. Мне едва хватало сил, чтобы удержать собаку в лежачем положении. Псу было не до меня, он никого не узнавал и вряд ли понимал, где находится… Зато мне все было понятно. Женщина приняла правильное решение, и я тоже не могла предложить ничего другого…

Через несколько минут я смогла выйти в холл, но женщины там уже не было. Она совсем ушла. Что ж, может, так и лучше? Не знаю… Бабка Шура поняла все без моих объяснений.

– Михалыча, что ли, позвать? – только и спросила она, а я в ответ кивнула. Собаку увели.

Через какое-то время Михалыч заглянул ко мне с предложением оставить труп этого мученика на улице, чтобы не включать холодильную установку. На улице было гораздо холоднее, чем в камере, поэтому я и разрешила, сказав только, чтобы его положили на крыльцо служебного входа со стороны двора.

Впечатляющая картина бьющегося в судорогах тела все еще стояла у меня перед глазами. Очень хотелось пойти на свежий воздух, в лес, но, увидев покрытое льдом окно, я поняла, что это не поможет. Надо искать какую-нибудь отдушину. И тут я вспомнила, что бабка Шура еще с утра предлагала мне выпить что-то покрепче чая. Интересно, чем они там в подсобке с утра грелись? Может, все-таки осталось немного!

Дверь на кухню была приоткрыта. Слышались голоса Михалыча, Любаши и бабки.

– Ну, наливай же, чего душу тянешь? – вещал Михалыч.

– Да уж, Александра, надо же выпить за помин души, – слышался голос Любаши. Дома у нее есть собака – овчарка.

– И мне тоже, – сказала я, входя на кухню, где и собралась погреться вновь, но под уважительную причину компания санитаров и Люба. Бабка без лишних слов плеснула мне в стакан какую-то гадость слегка мутного вида. Не иначе как самогон! Рядом со стаканом как-то незаметно возник здоровенный соленый огурец. Куда же без него? Мы, не чокаясь, выпили, мерзкая на вкус жижа просочилась внутрь, как огнем полыхнула. Огурец последовал сразу же, и если бы не он, все выпитое с такой же скоростью вернулось бы обратно. Но не вернулось – прижилось. Одно хорошо, сразу стало жарко! Говорить на тему овчарки никому не хотелось, и мне тоже. Оглядев присутствующих, я перевела дух и изрекла:

– Хватит! Теперь за работу.

Мне никто не возразил, и мы разбрелись, каждый по своим местам. Ничего примечательного в тот день больше не было.

Зато на следующий день… Было так же холодно, но с утра все собрались в полном составе, странно только, что обмороженных не было. А может, уже акклиматизировались? Одно было неплохо, то, что почти не было посетителей. Всех держал дома мороз, а нам создавал возможность перегруппировки сил в отсутствие главного. Кстати, сведений о нем никаких пока не поступало. Но позвонили сверху – справились, как мы там живы и все ли в порядке. Мы хором отвечали, что справляемся, и не лукавили. И стали ожидать обещанной машины, той, что должна была увезти трупы на утилизацию. Мы с Любой углубились в подготовку сопроводительных документов, а Михалыч, облачившись в тулуп, ушел на внутренний двор, чтобы соответствующим образом там все подготовить к отправке.

Бумаг было немного, и оставалось только еще разок пройтись по журналу учета сданных животных, как, пыхтя и отдуваясь, в кабинет буквально влетел Михалыч.

– Там… Это… Ну, – заикаясь и откашливаясь от ускоренного темпа или надышавшись морозного воздуха, пытался нам что-то сказать он, но был в состоянии только указывать рукой на служебный выход. Мы с Любашей, подхватив дубленки, побежали туда.

Ожидать можно было чего угодно, но внешне во дворе ничего вроде бы и не изменилось, и было совершенно непонятно, что, собственно, привело Михалыча в такое растерзанное состояние. Обычно он сдержан, если не сказать медлителен. И поскольку он еще не появился вслед за нами, мы уже более внимательно оглядывали внутренний двор. Красота стояла неописуемая! Вековые деревья, все в инее, торжественно и величественно подпирали небо. Снег драгоценной россыпью переливался в свете белесого, холодного солнца. За нашими спинами стояла лечебница, но только она и была частью городского пейзажа. Да еще несколько узеньких тропок, почти незаметных. Хлопнула за нами дверь, и появился наконец арьергард. Мы вопросительно уставились на него, ожидая объяснений.

– Труп… исчез… – уже вполне спокойно доложил он. Зато мы чуть не сели, хоть сидеть-то было не на чем.

– Старый, ну и шутки у тебя, – распахнула глазищи Любаша. – Первое апреля еще далеко, да и до Нового года еще три дня!

Хоть и временно я исполняла обязанности главного, но информации у меня явно было больше: еще накануне я самолично разрешила оставить труп овчарки на улице, так что, чей труп исчез, мне было понятно. Только вот куда и зачем? И кому он понадобился? Вопросов было несколько, а ответов – ни одного. Но факт налицо: трупа действительно не было. Даже при косом взгляде на Михалыча было понятно, что у него нет никакой гипотезы по поводу происшедшего. Более того, оба, и он и Любаня, ждали моего решения и особо думать по этому поводу не собирались – не их опять-таки забота. Мы стали ощутимо замерзать, нос и щеки Любаши заалели, а у Михалыча стали сизыми. Пора было возвращаться в кабинет и в тепле обдумать ситуацию. Опять же вот-вот придет машина, и требуется исправить в документах количество, которое совершенно очевидно уменьшилось на единицу. Заниматься исправлениями я отправила Любашу. Сама же попыталась выяснить, кто и когда видел пропавший труп последним. Много времени это не заняло, да и допрашивать было почти некого. Но кое-какие факты прибавились: через час после того, как труп вытащили на улицу, его еще кое-кто видел, а вот дальше все опрошенные сомневались. Выходило, что пропасть он мог и вчера. Понятно, что надо еще раз более внимательно осмотреть место происшествия, то бишь двор. Туда я и отправилась. На самом крыльце ничего путного не было, все, что можно, уже было затоптано, а вот чуть дальше, за расчищенной тропинкой кое-что было – следы, явно собачьи, которые вели в глубину и терялись в занесенном снегом кустарнике. И следы явно большой собаки!

Получалось, что труп ушел самостоятельно по направлению к лесу! Но территория лечебницы отделена от леса высоченным бетонным забором, а значит, совсем покинуть лечебницу труп (или уже не труп?) не мог. По крайней мере, собаке, даже крупной, перемахнуть через такой забор не под силу. Прежде чем предпринять основательный обыск местности, я еще убедилась, что через ворота, практически постоянно запертые, никто не выходил и не выезжал. Замок на них не трогали уже несколько дней, да и ключи были у меня в кабинете. Интересная история начинает рисоваться! Но как все это могло получиться?

Не хватало одной детали, а чтобы ее получить, требовалось вернуться в лечебницу и еще раз порасспрашивать Михалыча. Его я нашла на кухне за стаканом чая. Чая ли? С мороза нос хорошо улавливает запахи, точно пахло чаем, искомого запаха вчерашней самогонки не было. Вот опять же, не забыть осторожненько выяснить, сколько на самом деле вчера для согрева было выпито. Мне не скажут, значит, надо подключить Любашу, при ее разведывательных способностях такое задание – семечки, а мне эта информация необходима, надо знать, до какой степени можно положиться на показания о происшествии выпивших людей. Но сначала все-таки надо задать Михалычу один вопрос.

– Ремонтники из электросети вчера приезжали?

– Были, только ближе к вечеру, – без запинки прозвучало в ответ.

Вот и последнее звено… Но я ошибалась, оно не было последним…

Отпала надобность в обыске внутреннего двора. Я и так уже все знала. Из-за неисправности прибора овчарку вчера не умертвили, а только ввели в шоковое состояние. Через какое-то время она пришла в себя и преспокойно убралась подальше от опасного места. Но сутки на таком морозе? Без еды? Нет! Надо все-таки обыскать двор, потому как покинуть его она не могла.

Новость быстро облетела лечебницу и послужила вполне заметному всплеску жизнедеятельности, подняв стройными рядами всех на поиски ожившего беглеца. Но единственное, чего мы добились, несмотря на усилия, это то, что в самом дальнем и заснеженном углу довелось на несколько минут увидеть Дика. Загнанный в этот самый угол, он весьма недвусмысленно показывал нам зубы и рычал по мере нашего приближения. Мы продвигались медленно. Мешал глубокий снег. Но на самом деле никому не хотелось получить, по заслугам разумеется, отметку на долгую память с помощью блестевших снежной белизной клыков обозленной собаки.

Пришлось на некоторое время организованно отступить для военного совета. Вопрос стоял один: как его поймать? Нельзя же оставлять больную собаку на морозе! А если пес вырвется на улицу? С его эпилептическими припадками он может натворить много дел! Вариантов было много, но все они были рискованными [4] . Несколько дней в запасе у нас было, во-первых, потому что, пока не пойдет снег, у собаки не будет возможности перебраться через забор, а во-вторых, проголодавшись, пес вынужден будет пойти на уступки и на поиски пищи. Дальше этого наша общая фантазия пока не простиралась.

Следующие несколько дней прошли под знаком перемен наших планов и действий. Была перепробована куча способов и вариантов от самого разумного до безумного. Все они кончались прахом! В конце концов мы смирились. И каждый день начинался вопросом: зашел ли пес в поисках еды или тепла в лечебницу? Мы даже привыкли от ночных дежурных получать отрицательный ответ.

С другой стороны, чего проще было найти хозяйку Дика, но вот беда: она так быстро ушла, а я, растяпа, не успела записать ее адрес.

Меня не оставляло ощущение надвигающейся грозы. И она грянула… Аккурат сразу после Нового года. Когда я пришла после новогодних праздников на работу, в ответ на немой вопрос бабка Шура доложила:

– Все. Ушел. – И скрылась в служебных помещениях, предоставив мне в одиночестве переваривать новость. Собственно, когда-нибудь это все равно бы случилось. Только вот что теперь будет дальше? Делать было нечего, что будет, то и будет. Перемелется – мука будет, вспомнила я любимую присловку моей бабушки и с относительно спокойной совестью углубилась в отчеты. Сроки их сдачи поджимали, а получать пистон по этому поводу как-то не очень хотелось, потому что в прогнозе маячил пистон за овчарку, а это уже – перебор. День прошел буднично и не принес никаких новостей. Зато другой…

Меня уже ждали, это я увидела, еще только подходя к лечебнице. Перед входом нервно прохаживалась знакомая мне пожилая женщина – хозяйка Дика. Только я успела подумать, что хорошо то, что пес, по-видимому, вернулся домой, а не блуждает по улице, иначе почему бы пришла хозяйка? Но эту «благую» мысль как ветром сдули несколько следующих минут. Я их опускаю, не обладаю талантом описывать разбуженные праведным гневом человеческие эмоции. Все упреки я заслужила и должна была их смиренно выслушать. Только вот еще одна мысль не давала мне возможности окончательно смириться с головомойкой – а куда делись мои любимые сослуживцы? Не иначе как отсиживаются за закрытыми дверями. Вот предатели! Оказывается, быть начальником не так и хорошо! Всегда есть две стороны медали.

Прошло минут десять, и сильный «шторм» начал стихать. Мне обязательно нужно поговорить с этой женщиной. Очень надо! Все дни, когда беглец блуждал по территории лечебницы, никто не видел ни одного припадка. Это еще не факт, могли ведь просто не увидеть, но наводило на размышления и будоражило мое профессиональное любопытство. А вдруг… Но прежде надо выяснить, для выводов еще очень мало информации.

Тем временем женщина замолчала, видимо, собираясь с силами для новой серии упреков и определений нашей «проклятой лечебницы и не врачей, а вредителей, у которых дипломы надо отнимать и публично на площади сжигать вместе с их обладателями». Надо было срочно воспользоваться образовавшейся паузой и сменить тему. Я быстро спросила:

– А припадки-то у него есть?

– А… вроде… и нет, – после минутной паузы, озадаченная неожиданным вопросом, неуверенно произнесла женщина. Подумав еще немного, она уже твердо сказала: – Не было ни одного! Доктор! А… как же это?

– Пошли, поговорим спокойно. Я вам все расскажу, а вы – мне. По-моему, это будет справедливо. – И мы, как и тогда, в первый раз, отправились в кабинет. По дороге никого не встретили – отсиживаются, предатели, и делают вид, что ни о чем не знают. За чаем вот послать некого. Но это – потом. Сначала мои вопросы.

Изложение того, что произошло в лечебнице за несколько прошедших дней, заняло совсем немного времени. Наступила очередь рассказывать ей. И ее рассказ был недлинным. Все дни она не находила себе места, плакала. И уйти-то из квартиры, где каждая мелочь напоминала о собаке, было некуда, да и мороз не позволял. Все эти дни она проревела белугой. А на девятый день с утра решила справить поминки. Со слезами на глазах собирала ненужную уже теперь собачью подстилку, миски, поводок… И вдруг за окном – жила она на первом этаже – раздался собачий вой, так похожий на голос ее Дика, что она похолодела и даже стала креститься. Но вой вперемежку с жалобным лаем не прекращался! Собравшись с силами, она выглянула в окно и обмерла: ее Дик стоял и тоскливо выл, глядя на окна в ожидании увидеть хозяйку. В чем была, она вылетела на улицу, а у подъезда уже приплясывал от нетерпения ее дружок, живой и невредимый! От радости, как она утверждала, плакали оба. Поминки откладывались! На другое утро, кипя справедливым гневом, она отправилась в лечебницу…

– А ведь и вправду, за цельные сутки не было ни одного припадка, – опять в конце рассказа повторила она, – почему все-таки?

– Если бы вы только знали, как это интересует и меня! Многое бы я отдала, чтобы узнать ответ! – Мне очень хотелось остаться одной, чтобы все обдумать. – Идите домой, понаблюдаем недельку-другую. Там видно будет. Если не повторится ни один припадок, так и расставаться с собакой не придется. Правда ведь? – Она только радостно кивнула в ответ и, не прощаясь, ушла.

Я осталась одна. Лечебница стала оживать. Из-за закрытой двери по коридору слышались шаги: вот Любаша прошелестела в свою комнату, а вот и бабка Александра прошаркала в приемный кабинет, тяжело ступая, прошелся Михалыч. Понятное дело – гроза миновала. Однако ко мне никто не заглянул. И хорошо! У меня есть время подумать…

Предположим, что в течение недели у овчарки не будет больше ни одного приступа. Значит, она каким-то образом излечилась. Так… Пойдем дальше. Что могло послужить пусковым механизмом? Вот здесь начинается полная неразбериха. Во-первых, это мог быть электрический ток. Но его технические характеристики неизвестны, и спросить не у кого. Аппарат был неисправен, значит, промышленного тока он не выдавал, но какой тогда? Электрики уже явно не помнят, да и еще вопрос, может, они тоже приехали к нам после «согрева». Михалыч был под градусом – это совершенно точно, сама видела, и доза к тому времени была уже приличной. Отсюда еще одно возможное предположение: неизвестно, через какой участок тела собаки был пропущен ток. Насколько это важно? Видимо, да. Пойдем дальше… «Якобы труп» несколько дней находился при очень низкой температуре, на улице, явно не для комнатной собаки в стрессовой ситуации. Опять же известно, что в стрессе организм проявляет совершенно непрогнозируемые способности и реакции, и эта область практически не изучена. Надо ли ее в этом случае как-то учитывать? Опять же, да! Но как? И, наконец, целая неделя полного голода, даже не неделя, а девять дней – исправила я себя, вспомнив рассказ женщины о несостоявшихся поминках. Мог ли голод повлиять на выздоровление? И снова приходилось давать утвердительный ответ. И главное, отработал целый комплекс названных причин или только одна? И какая тогда? И тем не менее собака выздоровела, хотя для окончательного утверждения надо было еще подождать…

Прошло еще несколько недель. Счастливо закончившаяся история не шла у меня из головы, я с нетерпением ждала сообщений от хозяйки Дика и проклинала так медленно тянущееся время. Дела в лечебнице шли своим чередом. Сэм продолжал пребывать в больнице, мы работали. Даже из горветотдела нас стали реже беспокоить. Видимо, поверили, что можем справиться своими силами. Даже отчеты сдали в срок. И наконец женщина появилась. Она сразу по-хозяйски прошла в мой кабинет. И еще с порога сказала:

– Дик здоров. Больше не было ни одного припадка!


К этой истории у меня особое отношение. Конечно, хорошо, что она не закончилась печально. Но покоя у меня все-таки нет. Нет, потому что по сию пору эпилепсия далеко не редкое заболевание. И излечивается не часто. А тут такой уникальный случай… Но тогда у меня не было возможности на ком-то проверить все еще раз. Но одно я знаю точно: до конца жизни Дика эпилептических проявлений у него никогда больше не было. И жизнь его была долгой.


Дитта


Конечно, я могла и отказаться, но что не сделаешь ради своих детей. Имелись в виду собачьи дети, и пусть некоторым это и покажется забавным, но собачьи дети у меня на одной ступеньке с человеческими. Кому надо – поймет правильно.

Дело было так. Какое-то время назад у одной из моих собак, бультерьера Баси, были щенки. Все они благополучно нашли себе хозяев, когда подросли и пришло время выбираться из отчего дома и оставить в покое наконец свою многострадальную мать.

Мало кто себе представляет, какая это лотерея – новые владельцы щенят, два-три месяца обитавших в моем доме и уже основательно успевших влезть в душу всех двуногих его обитателей. У моих домочадцев живо образовались свои любимчики, и каждый из них втайне мечтал, что вдруг на кого-то не найдется покупателей и собачье население у нас увеличится еще на одну песью морду. Но Бог миловал! И хотя и с глубоко запрятанным сожалением я все-таки отдала последнюю девку в семью, поначалу показавшуюся мне довольно оригинальной. Они приехали вместе, муж и жена. Жена мне понравилась сразу же. Не очень высокая блондинка с обаятельным лицом, ясноглазая и очень спокойная. Когда я увидела, как нежно и трепетно она взяла на руки маленькую белую кроху, у меня отлегло от сердца: наш человек. Ее муж понравился меньше. Внешне вроде бы и ничего, но суетливый какой-то. Собаки не доверяют неуравновешенным людям, и я солидарна с собаками. Но, обернувшись на спокойную и доброжелательную улыбку его жены, я поняла – ей я не смогу отказать. И Дитта, так звали выбранного ими щенка, уехала на постоянное место жительства.

Жизнь шла своим чередом, принося решаемые и нерешаемые проблемы. Как-то неожиданно и в трудных вопросах находились выходы, плохие или хорошие – показывало время. Владельцы последней пятерки бультерьерских детенышей периодически теребили меня звонками, вопросами. С кем-то встречалась, а вот хозяева Дитты пропали из поля зрения. Но наконец проявились и они. Доложились по полной программе, и вроде все было хорошо, собакой довольны, общий язык с ней находят, но в голосе Людмилы, той, так понравившейся мне в первую встречу женщины, звучала еле заметная неуверенность. А может, мне показалось? Не в моих обычаях откладывать сомнения в долгий ящик, и я напрямик спросила:

– Люда! Может, все-таки что-то не так? Говорите, не стесняйтесь!

– Ой, правда, можно? Вы не обидитесь? – торопливо заговорила она, явно обрадованная разрешением.

– Чего в себе таить? – засмеялась я. – Легче становится, по собственному опыту знаю.

– Понимаете, Дитта – совсем не злобная собака… Ну, характер у нее не как у бультерьера! Я сама рада, а вот муж разочарован!

– А что, он ждал, что она с младых когтей будет участвовать в боях и побеждать? – в шутку спросила я, потому что еще заранее мы договорились, что ни о какой травле и собачьих боях я от них не услышу.

– Нет! Что вы? – испуганно произнесла Люда. – Какие бои?! Нет! Но она даже просто так за себя постоять не может!

Это было так удивительно для меня, что я тут же предложила встретиться, и только после наблюдения за поведением собаки попробовать найти объяснение ее «странному для бойцовой собаки» поведению.

Но выкроить время для встречи удалось только через неделю. Все это время я варилась в собственном соку, перебирая в уме возможные варианты объяснений. И хотя работа ума шла параллельно обычной текучке, мне было почему-то тревожно. Сама не знаю почему. Точку, почти как всегда, поставил муж, сказав, что, в конце концов, никто не мешает мне забрать собаку обратно, а больше и думать пока не о чем. После столь категоричного заключения я сама себе удивилась: действительно, надо подождать встречи, а уж потом накручивать всем, и себе в том числе, нервы. И мы всем табором отправились на дачу. Территориально наша летняя «резиденция» была сравнительно недалеко от дома владельцев Дитты, поэтому в ближайшие выходные дни они и заявились к нам в гости, захватив с собой, разумеется, и собаку.

На удивление, погода была преотличной. Частенько все бывает наоборот, капризы погоды вносят изменения в запланированные встречи, все приходится менять на скорую руку, и что обидно – жаловаться некому. В этот раз мы особенно зависели от погоды, потому что предстояло как следует посмотреть Дитту, и уж точно, осмотр лучше проводить на улице. К счастью, светило солнце, было жарко, но в небольшом лесочке еще гостила утренняя прохлада, так что спрятаться от солнца было где. Настроение, несмотря на ожидание неожиданностей, тоже было преотличным. Чтобы долго не объяснять путаные подъезды к нашему дому, я отправилась встречать долгожданных гостей к озеру: уж его, как единственную достопримечательность нашей округи, не заметить трудно. Там я их и увидела. На заросшем камышами берегу, живописно вписываясь в пейзаж, притулился «Запорожец», около которого стояла знакомая мне пара. Дверцы машины были закрыты, но через стекла было видна собачья морда очень характерных для породы линий. Подходя к ним, я не удержалась и спросила:

– А где же ребенок? Почему в машине?

– А она не хочет выходить.

– Как это?!

От изумления я на секунду застыла, но все-таки медленно открыла дверь… То, что я увидела на заднем сиденье машины, при всем желании нельзя было назвать собакой. Чем угодно! Например, супероткормленным поросенком, но только не собакой. Как хозяевам удалось этого добиться, до сих пор не пойму!

– Похоже, хотеть-то она хочет, но не может, – в раздумье произнесла я, прикидывая на главок размеры несчастной псины, которая то ли от радости, то ли от ожирения, то ли от всего вместе что есть сил пыхтела и пыталась еще вилять хвостом. Зрелище было весьма комичным, но мне больше хотелось плакать: неужели это мой ребенок?!

– Однако вы постарались, – только и нашлась что сказать я, – интересно, долго ли вы к этому шли? «Это» на собаку едва похоже, что уж тут говорить о бультерьере!

Я изо всех сил старалась, чтобы мое раздражение не очень заметно выплескивалось наружу. В конце концов, и моя вина в этом есть. Надо было не полениться и приехать к ним еще раньше, кто знает, может, и не было бы тогда такого чудовищного результата. В уме я прикидывала, что надо сделать, а главное – как, чтобы возможно скорее привести в норму несчастное существо, эту пародию на собаку. Главное, смогут ли сами хозяева не отступить от назначенного курса экстренного похудания? Искоса и критически глядя на них, я сама же и отвечала: «Нет!»

Делать было нечего, гостей надо было принимать, а уж толстые они или нет – это дело десятое, и я пригласила всю компанию к дому. По дороге, успевая отвечать на обычные вопросы о здоровье, погоде, детях, я еще успевала думать о реакции моего мужа на Дитту, замыкавшую наше шествие и дышавшую так, будто до смерти ей осталось в лучшем случае два дня. Ведь во времена детства она была его любимицей. А он был на удивление краток. Только и сказал:

– Понятно!

Оставалось гадать, что ему понятно и почему, но расшевелить его ораторские способности я не решалась, зная его характер. Наши гости, почувствовав немое осуждение, немного растерялись, их смущение возросло еще больше, когда навстречу нам из-за дома вылетела Бастинда. Баську всегда отличали очень спортивные формы, не лишенные некоторой доли атлетизма, впрочем, как и положено иметь бультерьеру. Увидев Дитту, наша собака замерла на месте, что и позволило Людмиле и ее супругу как следует рассмотреть, каким должен быть бультерьер на самом деле. Похоже, зрелище и сравнение впечатляли, потому что на несколько минут повисло в воздухе молчание, «оживляемое» только храпящим дыханием молодой бультерьерши. Баська, как радушная хозяйка, обнюхав сначала своего так удручающе располневшего детеныша, переключилась на владельцев. Они, смеясь, уворачивались от темпераментных собачьих ласк, искоса поглядывая на свою собаку, а она только сильнее пыхтела, не решаясь принять участие в головоломных трюках своей мамаши. Благодаря Бастинде удалось избежать неприятного для всех критического анализа, и так, без слов, было все ясно. Я и сама не заметила, в какой момент отличное утреннее настроение снова воцарилось во мне. В самом деле, ничего по-настоящему смертельного не произошло, ну, толстая собака, ну, еле двигается, но ведь живая! И не все потеряно, еще можно работать и все нормализовать. Ветеринарный врач во мне был спокоен, пожалуй, даже ироничен – не часто увидишь подобное смешение стилей! А вот кинолог и заводчик – те бунтовали. Ну, сами посудите, сколько было потрачено сил, времени на щенков, и как результат – такой «подарок»! Дитка, не подозревая о бушевавших вокруг нее немых эмоциях, не обращая внимания на пристальные, оценивающие взгляды, пыталась залезть на низкое кресло. Любая собака влетела бы на него одним махом, но здесь был целый спектакль из нескольких действий. Сначала она посидела перед ним, вероятно, оценивая, по силам ли ей эта задача, потом поставила на сиденье одну лапу и на минуту замерла, выравнивая дыхание. Дальше последовала вторая лапа и еще одна пауза, длившаяся несколько дольше первой. Я ее очень хорошо понимала! Конечно, надо набраться сил, ведь подтягивать наверх одну за другой задние конечности – это подвиг! В конце концов с превеликими трудностями подъем на кресло был осилен. Еще несколько минут ушло, чтобы покрутиться по креслу в поисках удобной позы. Мой взгляд профессионально отмечал, что мускулатура начала терять эластичность и подвижность, а нетренированные суставы еще чуть-чуть и заскрипят, как при подагре. И это всего-навсего годовалый щенок!

Я не торопилась прерывать затянувшееся молчание. Пусть сами владельцы делают выводы, если способны. Первой заговорила Людмила:

– Теперь я, кажется, понимаю, в чем дело! – и она повернулась к мужу: – А ты?

– Да. Но как это могло случиться, ведь мы все делали по вашей инструкции, – он явно не очень хотел брать вину на себя. Я поняла, что пора вмешаться. Я не большой любитель присутствовать при семейных ссорах, тут же она явно назревала.

– Скажите, а кто из вас гуляет с собакой? – невинно спросила я, предположив, что обязанности разделены и что кормление собаки – вотчина супруги, а вот прогулки – мужская обязанность. Не ошиблась! Глава семейства стал чуть менее уверенным и, переведя взгляд на меня, спросил:

– А при чем здесь прогулки?

– Просто любые щенки должны много двигаться, а бультерьеры – особенно! – Я немного лукавила, буль ничем вообще-то не отличается от других собак, по крайней мере, физиологически, но прогулок действительно требуется много и по другой причине: собаки эмоциональные и, засиживаясь в доме, они начинают искать себе занятия от скуки, порой выбор развлечений наносит некоторый урон хозяйской обуви, да мало ли что придет в голову скучающему щенку! Я не стала уточнять, сколько времени отводилось на прогулки Дитты, потому как сама уже догадывалась, что недостаточно. Предмет нашего разговора тем временем уютно похрапывал на кресле, и никакие силы не могли его оттуда вытащить, даже Баська – своими настойчивыми приглашениями поиграть в мячик. Она в последний раз приглашающе тявкнула и ускакала с веранды в поисках более покладистого компаньона.

За чаем наши собачьи разговоры продолжились. Но, выслушав мои рекомендации, Людмила категорически отказалась их выполнять. Ее супруг был настроен еще более скептически. Я уже совсем было отчаялась, но совершенно неожиданно помощь пришла со стороны моего собственного мужа.

– Оставьте недели на две вашу собаку здесь, потом заберете. И поводов для споров больше не будет! – раздался его голос с противоположного угла веранды, – и давайте наконец пить чай!

***

Вечером того же дня мы собрались на «военный совет». План мужа был однозначен и крут: полный голод и неограниченное количество воды. Я в принципе была согласна, но предлагала небольшое разнообразие в виде низкокалорийной пищи, но, посмотрев на Дитту, которая не проявила ни малейшего интереса к стоящим на столе блюдам (она даже не проснулась), я поняла, что явно будет принята диспозиция мужа. Ну что ж, так тому и быть!

Наше собачье окружение давно уже приучило всех обитателей дома к тому, что принятые решения обязательны для всеобщего исполнения. Иначе они не приносят никакой пользы. Это относится не только к кормлению, но и к воспитанию собак в частности. Ратификация не заняла много времени, и миска с водой тут же заняла место рядом с нашей «блудной дочерью». Курс лечения начался.

Прошло несколько дней. Мы не отступали от намеченного плана действий. Дитке во всем, кроме еды, была предоставлена полная свобода, но ее она пока не интересовала. Поведение собаки не изменилось, и выглядел ее день примерно так: три раза в день она покидала кресло, чтобы церемониальным шагом – на другой она была не способна – прошествовать во двор по своим делам, мимоходом пару раз лакнув из миски воды, потом такое же торжественное возвращение обратно, чуть не забыла! – процесс залезания на кресло, вот, пожалуй, и все! Так, без существенных изменений, продолжалось неделю. Я уже начинала беспокоиться, но, глядя на суровую физиономию мужа, ясно говорившую, что время для снисхождения не наступило, тоже принимала суровый вид. Будет лукавством сказать, что на душе у меня не скреблись кошки! Но еще лучше я понимала последствия ожирения, если курс голодания сорвется, не принеся желательных результатов.

Прошло три дня, то есть в общей сложности десять дней, и тут мы с облегчением увидели «положительную» динамику: собака покинула кресло во внеурочное время и подошла к нашему столу во время ужина. Впервые за это время мы увидели какой-то интерес в ее взгляде, нос стал принюхиваться и на время прекратилось отвратительное хрюкающее дыхание, к которому за десять дней мы уже как-то умудрились привыкнуть.

– Однако долго пришлось ждать! – с некоторой долей облегчения заметил муж. – По-моему, теперь дело пойдет гораздо быстрее!

– А… может? – попробовала заикнуться я.

– И не вздумай! – грозно прикрикнула моя половина. – Что, действительно трудно выдержать? – понизив голос, спросил он. В ответ я только кивнула. Конечно, трудно, ведь мой же ребенок!

Изменения, конечно, были не только в поведении. Собака уже не выглядела расплывшейся медузой, ощутимо подобрался живот, но этого было недостаточно, чтобы моя придирчивая душа осталась довольна ее внешним видом. Десять дней голодовки не давали мне покоя – все-таки слишком долго. Однако у мужа разговор по-военному короткий. И в который раз приведенная пословица, что «хлеб за брюхом не гоняется», успокоила меня еще на день.

– По-моему, пора начинать понемножку кормить, – осторожно заявила я, когда наступило следующее утро, – мне интересны твои критерии окончания голодовки!

– Ну что ж, я могу их тебе продемонстрировать. Пошли!

Прихватив по дороге из холодильника довольно большую кость, мы вышли из калитки в сопровождении Дитты, все-таки проявившей, правда, весьма умеренную заинтересованность косточкой. Генеральный руководитель эксперимента размахнулся, и кость улетела метров на двадцать и плюхнулась на лужайку. Дитта, посмотрев на нас, как на чумных, осталась на месте. Ее взгляд был полон презрения: вот еще чего не хватало, бегать им, видите ли, захотелось!

– Вот тебе и критерий! – засмеялся муж. Тем временем на лужайке у кости начинали разворачиваться события, и причем весьма стремительно. Привлеченные запахом мяса, сбежались местные аборигены – дворняжки разного вида, возраста и размеров. Они затеяли потасовку за право обладания добычей. Мы не вмешивались, поглощенные наблюдением за Диттой. По всем канонам бультерьерской породы, она должна была хотя бы… Но… Увы, ее интерес был чисто зрительский! Более того, она уселась и стала с любопытством наблюдать за разборками. Вот это да! Ну и буль!

– Убедилась? – ехидно спросил муж. – Так что, пора прекращать голодовку?

– Да никогда! – такое зрелище излечило меня от сентиментальности мгновенно. – Позор, да и только!

И мы втроем отправились обратно на веранду, я рассылала проклятия на головы владельцев, свою собственную и проклинала тот день, когда начала заниматься разведением этой «гнусной» породы!

Прошло еще три дня… Наши предположения полностью оправдались. Оставалось только удивляться, с какой скоростью пошло сжигание лишнего жира в эти дни. Почти на глазах менялось и поведение собаки. Дитка уже могла одним махом взлететь в кресло и таким же козьим прыжком соскочить оттуда. А что творилось, когда они с Бастиндой затевали игры, и описать невозможно. Однажды они с легкостью почти на метр свернули с места холодильник, мирно до той поры стоящий на веранде. И, похоже, даже не очень-то это заметили! Так, мимоходом! Пришло время еще раз попробовать «костяной» критерий.

Ах, какое это было зрелище! Дворня, по-моему, даже не поняла, что произошло. Кость толком не успела шлепнуться на землю, когда в два могучих прыжка бультерьер очутился там же и, схватив добычу, сверкая глазами и рыча таким знакомым мне боевым кличем, оглядывался вокруг, будто спрашивал, есть ли желающий оспорить трофей. Желающих, разумеется, не нашлось. Чего-чего, а мудрости у дворняжек всегда с избытком, а Бастинда, единственный возможный противник, нами была предусмотрительно заперта в доме.

Теперь можно и мне приниматься за работу. Выводить из столь длительного голода надо осторожно и очень постепенно. В противном случае можно на всю оставшуюся жизнь собаки заработать хронический гастрит со всеми вытекающими последствиями почти на все внутренние органы. И первое, что надо было сделать, – отобрать у Дитки кость. Ей еще пару недель нельзя будет занимать зубы костями и вообще какой-либо грубой пищей. Итак, кость! Над этим пришлось потрудиться. Насильственный вариант не проходил, потому что совсем не хотелось включать в собаке агрессивность на нас, да и глядя на сверкающие боевым металлическим блеском глаза, о силовых действиях, на всякий случай, как-то не очень хотелось думать. Мы ведь для нее не хозяева, а почти посторонние люди, так что собака имела полное и оправданное право, оставив кость в покое, переключиться на наши руки, что имело бы весьма печальные последствия. Память услужливо привела в пример случай, когда два бультерьера полностью съели лосиную ногу – презент охотников, оставив только копыто, да и то только потому, что чуть-чуть не хватило времени. Они управились за какой-то час, и со шкурой тоже! Тогда я не поверила своим глазам и честно исползала на коленях всю квартиру в поисках остатков от пиршества и действительно не нашла ничего, кроме остатков от копыта. На практике проверенные возможности их челюстей прочно засели в памяти и всегда вовремя всплывали оттуда в нужные моменты.

Нет! Лучше все-таки договориться. Для собак аппетитнее запаха мяса может быть только запах копченостей. И хотя копченая колбаса – это не пища для собак, для бартерной сделки она подойдет. Отрезав небольшой кусочек, я шагнула к Дитте, и, присев перед нею на корточки, предложила хитрый обмен: я ей – колбасу, а она мне – кость. Со второго раза получилось.

А дальше для Дитки началась новая жизнь. Гуляли мы с ней много и обычно в компании других наших собак. И как успели выяснить до приезда ее хозяев, у нее великолепный, достаточно уживчивый для буля характер. За несколько дней осторожной диеты на небольших порциях низкокалорийных, но насыщенных минералами кормов собака полностью восстановила нормальную работу кишечника. Можно было возвращать ее владельцам.

И они появились. Мы с Диттой пошли их встречать на озеро. Какое это все-таки прекрасное зрелище, когда на свободе резвится и играет здоровое животное, красивое, полное сил и энергии! Всего лишь две недели, и псину невозможно было узнать. Она носилась по берегу, то влетая в воду и поднимая фонтаны брызг, то описывала круги на берегу, катаясь временами по песку. Сколько восторга было на ее морде, в глазах!

– Неужели такое возможно?! – на все лады не уставали повторять и Людмила, и ее муж. – Это не наша собака, она такой никогда не была.

– Теперь, я надеюсь, будет! Хотя, – осторожно продолжила я, – все зависит от вас.

– Удивительно все-таки, что за такой короткий период! – продолжались хвалебные речи в наш адрес. – А что было самое трудное? – с очень искренним интересом спросила Люда.

Все прошедшие две недели в доли секунды пронеслись в памяти, но ответ я выпалила еще раньше:

– Не накормить ее раньше времени!


Выставки – дело хлопотное


В Москве ожидалась большая выставка собак. Рекламная кампания, ей посвященная, была проведена мощно, и собачье общество, и так легкое на подъем, после такой обработки стройными рядами двинулось записываться заранее на престижное мероприятие. Ожидалось вообще-то многое: экспертиза должна была проводиться иностранными экспертами, под выставку арендовалось очень комфортабельное помещение, и несколько дней ее работы обещали превратиться в настоящий кинологический праздник. Подготовка началась за несколько месяцев. Головы, как ульи, гудели не только у организаторов, но и у владельцев собак. Каждому хотелось представить питомца в достойном виде. Рационы собак насыщались витаминами, минеральной подкормкой для улучшения внешнего вида и дополнительного блеска шерсти. В общем, кинологическая Москва загудела…

Прибавилось работы и ветеринарным врачам. Всякие нарушения обмена веществ, обычно владельцами игнорируемые, с которыми предпочитали справляться по системе «одна гражданка в автобусе посоветовала», наконец-то стали объектами работы профессионалов. Нашу ветеринарную братию сначала это забавляло, но и мы в конце концов прониклись серьезностью столь мощной подготовки. Я в то время опекала один из больших кинологических клубов, находясь, что называется, в гуще событий. Телефон разрывался, а время моего пребывания дома сократилось до минимума. В который раз я пожалела, что записала и своих собак на выставку: катастрофически не хватало времени на их подготовку, частенько я пребывала в раздраженном состоянии, но лучше от этого не становилось. В конце концов необходимый ушат холодной воды был получен от мужа (от кого же еще!): как-то утром, с аппетитом поглощая дежурный бутерброд – на более существенную кулинарию времени не хватало, он мимоходом спросил:

– А что, мир перевернется, если наши псы останутся дома и будут отдыхать, а не бегать, как дураки, по рингу, не говоря уже о нас? Будь моя воля, я бы эти лживые мероприятия никогда не проводил.

От неожиданности я поперхнулась. Касаемо выставок мне его позиция была давно известна, и споры по этому поводу уже лет пять как канули в Лету, с моей стороны, по крайней мере. Спорить все равно без толку. А причина вновь возникшего спора явно была шита белыми нитками на темном фоне: меня нет дома, а значит, нет и нормального обеда, а чтобы его получить – к плите надо вставать самому. И хоть мой муженек не любитель бультерьеров, наших тогдашних питомцев, их известное упрямство каким-то образом поселилось в нем. Кто с кого и что копировал – понять невозможно! Но наблюдать все-таки забавно!

Я с тайной гордостью упивалась мыслью, что не подвержена влияниям извне до такой степени, однако эта уверенность несколько пошатнулась после услышанной однажды в мой адрес фразы: «Она (то есть я) похожа на своих бультерьеров как две капли воды!» Так что с кем поведешься – от того и наберешься, и этот процесс – обоюдный!

Однако здравый и простой выход поразил меня именно своей простотой: если не успеваешь, то так ли необходимо принимать участие…

От меня ждали ответа, и, взвесив «за» и «против», и еще более неожиданно для самой себя я сказала:

– А ты знаешь, скорее всего – нет! Мир уж точно не перевернется…

– Тогда в чем дело? Ты посмотри, на кого ты стала похожа!

Его спокойная уверенность в незыблемости окружающего, особенно его привычек, на меня подействовала благотворно. Наконец-то все встало на свои места. А ведь и правда, выставка хотя и первая, но, понятно, далеко не последняя. А мои собаки – это мои собаки! Кто, как не я, знает им настоящую цену? Их достоинства и недостатки я и без иностранной экспертизы знаю все равно лучше. Опять же, сама эксперт и породой занимаюсь давно…

Эти размышления свободного времени не прибавили, но прибавили спокойствия, в который раз подтвердив мудрость предков по поводу холодной головы. Ай да вторая половина! Выбрал-таки лекарство, и в дозе не ошибся, и в способе применения!

Жизнь пошла своим, гораздо более размеренным чередом, и вряд ли эта выставка осталась бы у меня в памяти (сколько их еще было!), если бы не раздался как-то поздним вечером телефонный звонок…

– Юр! Вот это сюрприз!!! – обрадованно завопила я в трубку, узнав голос. Юрка – самый любимый из всех собачников. Даже у самого независимого врача бывают свои пристрастия. Наше знакомство началось давно, в клубе собаководства. Там бывает много народа, но появившийся однажды молодой человек обращал на себя внимание. Парень как парень, вроде и ничего необычного – светловолосый, среднего роста, пластика движений выдавала в нем человека, знакомого со спортом. Одет неброско, но с некоторой художественной небрежностью, не переходящей, однако, границы отсутствия вкуса. Но внимание на себя обращал, и не только мое. Во-первых, своей потрясающей выдержкой и спокойствием. Среди посетителей и членов клуба это явление довольно редкое. Еще один мой друг как-то в шутку назвал клуб «ведьминым шабашем». Это было так образно и метко, что все, кто при этом присутствовал, невольно захохотали, хотя, если задуматься, такая характеристика не была столь уж лестной. Так вот, среди суетящейся толпы Юра приковывал к себе взгляд. Он какое-то время спокойно постоял в сторонке, оценивая ситуацию и выбирая, к кому обратиться с вопросами. Выбрав, кстати, безошибочно, уверенно «затормозил» мчавшуюся мимо него Ленку, твердо взяв ее за руку выше локтя. Отвертеться она не смогла и собралась выпалить что-то подобающее случаю, но споткнулась об обаятельную улыбку. Что вы думаете! Она смолчала… подчинилась его руке и стала спокойно отвечать на вопросы. Ленка – человек взрывного темперамента, и порой ее реакцию бывает трудно предсказать, тем более понять. Поэтому-то картина мирной беседы удивила тех, кто смог обратить на это внимание, и меня в том числе. Елена и молодой человек, занятые разговором, куда-то удалились, а меня отвлекли дела. Через пять минут я и думать об этом забыла, но спустя пару недель молодой человек появился снова, а Елена, отвлекшись от клубных дел, подвела его ко мне. И, во-вторых, меня поразили какая-то непривычная изысканность его разговора, что ли, но скорее всего – отсутствие лицемерия. Это ощущалось мгновенно, при первом же взгляде, располагало сразу и, как потом показало время, – навсегда.

– Юра взял щенка ризеншнауцера, и требуется твоя помощь, – коротко сказала Ленка, явно собираясь куда-то бежать, – разберитесь без меня!

Мы несколько минут разглядывали друг друга, а потом я заулыбалась и сказала:

– Мои поздравления! В нашем полку прибыло! Вот так началось наше знакомство. И меня ничуть не удивило, что очень скоро и все мои домашние стали считать Юрика своим человеком, а дочь говаривала, что у нас в доме любой праздник начинается с его телефонного звонка… поздравительного.


… но голос нашего приятеля был озабочен, на мои попытки выяснить, что же случилось, в ответ коротко прозвучало:

– Шить придется… Иоффу! Мы уже выезжаем! – И в трубке зазвучали короткие гудки.

Что случилось? Понятно одно – серьезно. Собранный и краткий тон разговора и свойственное Юре умение владеть собой, создали у меня ощущение тревожного ожидания – от неизвестности. Юрка прекрасно водит машину, поэтому у меня на все приготовления максимум минут пятнадцать. Мне некогда было что-либо объяснять дочери и мужу, я только командовала:

– Юлька! Быстро освободи кухонный стол! Скорее всего, он понадобится! И, кто-нибудь, принесите лампу, будет мало света!

В рабочей сумке всегда на подобные случаи есть все необходимое, и одним движением все полетело на подготовленный стол – стерилизатор с инструментами и шприцами, лекарства, различные виды шовного материала, спирт, антибиотики… Так… Вроде бы все готово, а инструменты надо поставить прокипятить… Когда раздался звонок у входной двери, кухня имела вид, приближенный к операционной. Я окидывала последним взглядом результаты приготовлений, прикидывая одновременно, что еще могло понадобиться, а Юлька уже побежала открывать дверь…

На пороге появилось все Юрино семейство в полном составе, даже маленькая Аленка, его дочка. И без объяснений было понятно, что, стараясь выиграть время, они даже не стали завозить малышку к родителям. Лица у Юры и Ольги, его жены, в полумраке коридора выглядели побледневшими, относительное спокойствие, смешанное с любопытством, было только на личике Аленки.

Увидев, что собака на руках у Юры, я посторонилась, пропуская его с ношей по коридору на кухню. Ольгу с Аленкой отправили в комнату – смотреть телевизор. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь его смотрел, но в кухне и без них места немного, и они, основательно напуганные, не горели желанием быть зрителями.

Собака уже стояла на столе в ожидании осмотра. На мой вопросительный взгляд Юрка коротко и точно доложил обстановку:

– Иоффа на прогулке налетела на металлический штырь и оторвала себе левую переднюю лапу.

Я понимала, что он не шутит, но после такого вступления оторопело смотрела на Иоффу, которая каменно стояла на столе. Передняя лапа действительно как-то странно подвисала, согнутая в запястном суставе, и вообще казалась длиннее другой, но, слава богу, была на корпусе собаки, а не отдельно. Однако Юрик и сказал – неподготовленных можно и до инфаркта довести… К запястному суставу я и потянулась, но Юра опять же собранно и спокойно (чего это ему стоило!) произнес:

– Не там. Лопатка… – и, чтобы мне было легче увидеть, перехватил лапу собаки и отвел ее в сторону. Легко и без малейших усилий лапа отвелась под таким углом, что у меня мурашки пошли по спине и сразу стало жарко… Кожа и мышцы под мышкой были как ножом подрезаны, и совсем не понятно было, почему лапа еще держалась на корпусе. Разве что на коже сверху и за счет самой лопаточной кости… Но ведь держалась же!

У нас с Юрой одно общее качество: чем опасней была ситуация, тем спокойней мы были… По крайней мере, внешне. Было несколько случаев, связанных с автомобилем, позволивших прийти к уверенности в собственных реакциях. Да и жизненный опыт не раз доказывал, что спокойствие и собранность – полезные штуки. Очень давно меня к этому приучила профессия, а его – экстремальные виды спорта. Так было и сейчас. Еще раз взглянув на развороченную конечность, я с улыбкой, чтобы чуть разрядить обстановку, произнесла:

– Эй! Ты там поосторожнее, не оторви ее совсем, а то ниток не хватит штопать все это безобразие!

– Так уж я и поверил. Сам видел, сколько их у тебя в запасе, – так же лихо ответил он и очень тихо добавил: – Можно что-нибудь сделать? – Мы обменялись тревожными взглядами.

– А если и нельзя, то что? Так оставить?

– Значит, работаем? Да?

– Работаем!

Больше он ничего не спрашивал, да и мне уже было не до разговоров. Надо было сделать региональную анестезию. Давать полный наркоз не было необходимости. Я слишком хорошо знала собаку, а собака знала меня. Частенько общий наркоз приходится давать, когда пациент настолько агрессивен, что угрожает возможности врача спокойно работать, а не бороться с собакой. Послушание Иоффы всегда было на грани фантастики благодаря усилиям Юрки. Не много найдется на моей памяти собак, которые так доверяли бы хозяину, как Иоффа. А тут псина явно еще не вышла из шокового состояния и острой боли еще не способна ощущать. На всякий случай я спросила:

– Во сколько все произошло?

– Я звонил через минуту, максимум – две, плюс дорога. Мы нигде не задерживались!

– Ты хороший ученик, мальчик! Правильно запомнил, что в таких случаях быстрота – не на последнем месте…

Действительно, это так. Наш случай в который раз подтверждал это: сильной болевой реакции не было, кровотечения – тоже, и это значительно облегчало работу, позволяло все сделать, не вводя собаку в полный наркоз. И позволяло надеяться на более быстрое заживление. Тем временем я еще раз обследовала рану, прикидывая, в какой последовательности проводить ее «штопку». Сначала нужно было как следует постричь шерсть вокруг, и сделать это как можно аккуратнее, чтобы ничего не попало внутрь. Проложив саму рану стерильными салфетками, я принялась за дело. Шерсть у ризена жесткая, как проволока, и почти без подшерстка, так что работа двигалась быстро, и скоро вокруг раны образовалась значительная поверхность голой шкуры. Это, что называется, азы любой хирургической обработки. Если не простричь шерсть, то затрудняется последующая обработка раны и может начаться дополнительное загноение. Этот момент нудный и кропотливый и подчас отнимает гораздо больше времени, чем наложение швов, но он необходим. Занимаясь несложной парикмахерской работой, я еще могла искоса поглядывать на моего ассистента. Мне пришло в голову, что в роли наблюдателя ему уже приходилось бывать, а вот как Юра справится с работой ассистента, да еще на собственной собаке? Но, похоже, все было нормально. Его напряжение выдавали только плотно сжатые губы и цепкий, собранный взгляд, да почти незаметная бледность. Впрочем, при электрическом освещении все немного бледные. В крайнем случае, у меня на подхвате собственный муж, ему чаще всех приходилось мне помогать в непредвиденных ситуациях – так что помощник проверенный!

Но прибегать к его помощи не пришлось, Юрка решил, что будет сам, да еще сказал при этом:

– Что я, не мужик, что ли?! Никого не надо звать!

– Ну и ладно. Тема закрыта, – легко согласилась я.

Операционное поле было к тому времени готово и уже обработано йодированным спиртом. Наступила очередь анестезии. Иофка вела себя безукоризненно. Только блестели тревожным блеском темные глаза из-под модно подстриженной челки. Что-то уж больно модная стрижка, мимоходом отметила я и тут же вернулась к этой мысли.

– Она, что ли, тоже на выставку записана?

– Да черт с ней, с выставкой! Не до нее теперь! – отмахнулся Юра.

– Десять дней до нее. Жалко! – посетовала я, орудуя шприцами с раствором антибиотиков. – Ладно, видно будет! Через минут пять можно будет зашивать.

Сказать-то – сказала. Оставалось самое сложное – все правильно совместить. Как хорошо, что ребята приехали сразу! Отложи они на ночь, и у меня с зашиванием были бы гораздо серьезнее проблемы. Хотя их и так хватало. Открытая рана, подготовленная к обработке, впечатляла размерами и глубиной. Чуть раньше, при осмотре, я невольно ойкнула, когда вся моя рука по запястье свободно погрузилась под лопатку, не встретив ни одного препятствия. А, с другой стороны, если и не все получится с совмещением, повлияет это только на скорость заживления и на длительность хромоты. Швы можно будет снять через две недели – уж больно место «двигающееся», покоя тканям не будет, и «шелковая» страховка, хотя бы на наружных швах, ох как не помешала бы. Внутренние, понятно, надо шить травматиком или кетгутом, ну да это вопрос техники и опыта. В плюсе еще одна деталь – разорваны приводящие мышцы, то есть те, которые при отведении конечности в сторону ставят ее на место. На передних лапах такие движения не несут большой нагрузки, собаки не так уж часто принимают позу, при которой необходимо максимальное отведение передней лапы в сторону. К задним конечностям – совсем другой подход, особенно у «мальчиков». Но Иоффа – девочка, а лапа – передняя. Может, именно поэтому собака и не будет долго хромать. Посмотрим! До этого пункта еще дожить надо!

В общем, шитье продвигалось неспешно, это не на швейной машинке строчить, и мысли мои получили возможность одновременно прорабатывать дополнительные варианты. На середине этого душещипательного процесса у меня уже созрела бредовая идея, что выставка для Иоффы вроде как не откладывается. Еще о-очень может получиться! Не сглазить бы!

Юрка не спускал глаз с творящегося на операционном поле. Времени прошло около часа с момента обезболивания, вполне хватило на то, чтобы или хлопнуться в обморок, или привыкнуть и любопытствовать. Получалось последнее… Я несколько раз видела, как с трудом мой ассистент удерживается от того, чтобы засунуть руку в рану и помогать мне более активно. Т-аак, пора вмешиваться.

– Дорогой, а ты руки обрабатывал?

– Мыл вообще-то, – с заминкой прозвучало в ответ. Большего мне и не надо было. Сам сообразит, за что он потом вымытыми руками хватался. Да еще собаку придерживал, а ее шерсть далеко не образец стерильности! Так что его руки – тоже… Ничего, пусть думает! Что сообразит, я и не сомневалась – заминка в ответе подтолкнула Юрку в нужном направлении. Прошло еще несколько минут, за это время рана, в которую до начала работы полностью входила вся ладонь вместе с пальцами, почти наполовину уменьшила глубину и стала приобретать вполне божеский вид. Я бы даже сказала, что рану можно было демонстрировать зрителям, без опасения уложить их в обморок. Но особо любопытствующих не было, они изредка маячили в глубине коридора, не делая попыток подойти поближе, а мы продолжали штопку. Юрка строго следил за своими руками, но теперь мне мешал его нос, пару раз мы даже столкнулись головами над раной, но оба промолчали…

Заготовленный кетгут для внутренних швов закончился как раз на последнем. Юрка не преминул прокомментировать:

– Мастерство не пропьешь! – и перевел дыхание. Предстоял последний этап – наложить швы из шелка на кожу.

– Хочешь попробовать сам? – предложила я. Мне было интересно, согласится он или откажется. Верх взяло благоразумие – отказался. Правда, через несколько минут признался, что очень хотелось попробовать, но ведь дело-то нешуточное, тем более своя собака. Вдруг рука дрогнет?

Я была уверена, что у Юры получилось бы, но дело пришлось завершать мне. Ассистенту осталось только обрезать нитки на швах, оставив небольшие кончики для удобства их последующего удаления. Получив задание, Юрка сначала взялся за тампон со спиртом – для обработки рук, без напоминаний с моей стороны. И заулыбался, услышав, как я одобрительно хмыкнула. Через минуту он отложил в сторону ножницы и спросил:

– Теперь зеленкой?

– Нет, лучше возьми спрей – он там на столе! Это новая штучка, очень эффективная и надежнее, чем зеленка!

Юра взялся за баллончик, а я за дополнительные объяснения, не дожидаясь его вопросов. Раствор бриллиантовой зелени – старый и проверенный «дружок», но бывают ситуации, когда требуется более серьезная обработка, и это – как раз наш случай. Почему? Да потому, что эффект подсушивания раны у зеленки выражен сильнее, чем обеззараживание. На ране от зеленки быстрее образуются корочки подсыхания, а у Иоффы рана находится в очень неудобном месте, трущиеся поверхности подмышки рано образовавшиеся корочки подсыхания будут своей шершавой поверхностью раздражать. А вот спрей – другое дело. Он умеренно подсушивает, зато сильнее обеззараживает. И швы себя будут чувствовать спокойнее. Что нам сейчас и надо… После такого пространного объяснения швы окрасились в фиолетовый вместо зеленого цвет и стали почти незаметными на черной шерсти ризеншнауцера. Выждав еще несколько минут, чтобы лекарство высохло и образовало легкую пленку на ране, мы торжественно сняли собаку со стола. Она радостно завиляла коротким хвостом, безошибочно сообразив, что все самое страшное позади. Потом осторожно попробовала, можно ли опереться на пострадавшую лапу. Удивленно покосившись в нашу сторону – совсем почему-то не больно, – она заторопилась на доклад к хозяйкам, осторожно пробуя опираться на передние лапы.

– Не обольщайся! – сказала я, увидев радостную улыбку на лице своего ассистента. – Не забывай, что анестезия еще работает, завтра она будет хромать посильнее. Но – не сглазить! – результат пока неплохой.

Юрка только кивнул в ответ.

На дворе была уже глубокая ночь, когда все закончилось. Аленка задремала, Ольге тоже не терпелось оказаться дома. На другой день предстояло отправляться на работу, так что мы не стали устраивать «разбор полетов» за стаканчиком крепкого чая. Получив необходимые инструкции о дальнейших мероприятиях, компания удалилась.

Прошло два-три дня. Мы по нескольку раз за день перезванивались.

– Привет! Утренний обход! – это начинала я.

– Температура нормальная, аппетит отличный, рана сухая, швы чистые, отека пока нет, – уже привычно тарабанил Юрка доклад, быстро схватив суть вопросов, которые обычно задаются в подобных случаях.

– Хромает? Сильно? – продолжала допрос я.

– Опирается. Но двигаться предпочитает на трех ногах, – в Юркином голосе не было особой печали, но меня не все радовало. Портила настроение хромота. В отличие от радостного хозяина (еще бы не радоваться – ампутировать ногу-то не пришлось!) я еще не оставила мысль увидеть Иоффу на выставке. Но суждено ли этому осуществиться? Мечтать, как говорится, не вредно, но…

Лучше все-таки будет не обольщаться, а подождать пятого дня с момента операционной обработки раны. Обычно на пятый-шестой день начинают отекать швы, и отечность бывает так сильна, что частично швы прорезаются. Это осложнение. Назвать его очень серьезным – вряд ли, оно повлияет только на окончательное заживление. Но выставка, черт бы ее подрал! Я же видела, с каким азартом ожидает ее Юра, хоть и старается не показывать вида.

Пятый день все-таки наконец наступил. Зная классические сроки заживления ран, я его ждала с особым нетерпением. Хозяина Иоффы я пожалела и промолчала об опасностях пятого дня. Ему и без этого хватает забот. Но утром означенного срока моя рука все-таки дрожала (разумеется, от нетерпения), когда я почти автоматически и не глядя на панель набирала номер телефона.

– Утренний обход! – промурлыкала я в трубку, услышав Юркин голос и стараясь, чтобы мой собственный не выдал волнения. Похоже, я ассистента все-таки разбудила, потому что ответ он не тарабанил, как обычно, а ограничился одной фразой:

– Изменений нет. Все хорошо.

– А отечности не появилось? – затаив дыхание, уточнила я.

– Подожди, сейчас еще раз взгляну, – и он пошел разыскивать собаку по квартире. Прошло две минуты, и уже уверенно из трубки прозвучало: – Нет.

– Юр! А тебе сегодня надо будет заехать в ветеринарную лечебницу.

– Это еще зачем? – степень изумления была такова, что я фыркнула в трубку.

– За ветеринарной справкой на выставку. Ее можно взять за пять дней до проведения. Теперь, я уверена, что на выставке у Иоффы хромоты не будет.


Ринг, где проводилась экспертиза шнауцеров, и ризенов в том числе, располагался в дальнем углу манежа. Собак было много, да и болельщиков хватало. Юрика с Иоффой я не нашла и отправилась посмотреть на другие ринги. Еще успею подойти. Судя по всему, у меня в запасе было несколько часов. Моя страсть – бультерьеры – уже начали проходить оценку, и я помчалась поболеть за них. Время летело незаметно, и я чуть не опоздала к рингу ризеншнауцеров. Еще издали увидала, как похожие друг на друга крупные черные бородатые собаки выстроились в ряд перед началом осмотра. Заметно волновались владельцы, зато собаки сохраняли почти олимпийское спокойствие. Оно характерно для породы – нервная система у ризенов что надо, недаром порода относится к числу наиболее серьезных служебных пород; только из-под кокетливо подстриженных челок взволнованно блестели темные внимательные глаза, да морды порой поворачивались к хозяевам: скоро уже там?

Юру с Иоффой для описания вызвали одними из последних. Он поправил на собаке ринговку и не торопясь подошел к эксперту. Я не отрывала глаз от собаки, пытаясь увидеть последствия травмы… Не было!.. Ничего! Легкими, элегантными движениями любовалась не только я, одобрение было и на лице эксперта – кинолога из Германии. Я не ошиблась – их оставили в расстановке, а это значит, что моя любимая парочка уже в тройке лучших… Держись, Юрик! Еще немножко!

Собаки, их на ринге осталось всего три, замерли, демонстрируя шикарные выставочные стойки. Затаили дыхание зрители в ожидании решения эксперта. Я отвернулась, чтобы не смотреть и не сглазить, не очень-то веря в приметы, но ведь только мы с Юрой знали, после какой серьезной травмы экспонируется собака. Было от чего волноваться! Еще как было!

Аплодисменты вокруг вернули мой взгляд на ринг. Я не верила глазам, хотя и очень хотела и желала этого результата – первые! Ура! Первые!

Работа на ринге шла своим чередом – вызвали следующую группу собак, а я пробиралась к Иоффе, чтобы поздравить хозяина с победой, но остановилась на полдороги: в стороне от занятой зрелищем толпы сидела моя недавняя пациентка, рядом с ней, опустившись на коленки, – Юрка. Он что-то говорил собаке, а она время от времени лизала его лицо, трогательно протягивая лапу. Мне почему-то не захотелось им мешать. Я просто стояла и смотрела, заранее зная, что эта картина из тех, которые не забываются очень долго. Может даже, никогда…


Ночные приключения


Был поздний вечер. Точнее, для нормальных людей, скорее всего, была уже ночь. Я – ненормальна по двум очевидным причинам: «сова», по профессии ветеринарный врач, со всеми вытекающими отсюда нюансами. Домашние хотя и с трудом, но давно привыкли к моим поздним возвращениям. Иногда, правда, приходится возвращаться и рано, скажем, в пять или шесть часов утра, и это большая радость для моих собак, потому что они получают возможность отправиться на дополнительную прогулку без строгих режимных ограничений, при этом сон остальных жителей нашей квартиры остается непотревоженным.

Сегодня я вернулась в начале первого ночи, двуногие домочадцы уже видели сны, а собаки только лениво потянулись на своих подстилках, с осуждением поглядев на меня: «Ну, чтоб тебе, хозяйка, заявиться под утро – тогда мы хоть погуляли бы всласть!» – ясно читалось на их огорченных физиономиях. С мест они даже не поднялись, а значит, вечером все-таки с кем-то погуляли. Хоть это радует! День был не из легких, и больше всего на свете хотелось упасть на кровать и не шевелиться часов эдак семь, а лучше – восемь. Бог даст, может, и получится… Еще, правда, очень хотелось выкурить сигарету и выпить малюсенькую чашечку кофе, и чтобы все это происходило в покое и полной тишине. Побалансировав между этими двумя соблазнами, я все-таки направилась на кухню. Стараясь не очень шуметь, чтобы никого не разбудить, явно в этом случае ни тишины, ни покоя уже не будет, я принялась за священное действо по приготовлению божественного напитка. Кое-кто, возможно, и пожмет плечами: пить кофе на ночь?! Но так уж я устроена, этому соблазну я могу предаваться в любое время суток и не бояться при этом потерять сон.

Закипела вода, поплыл одуряющий аромат, и на мою душу пропорционально усилению аромата уже начинало опускаться умиротворение, вызванное не только предстоящим удовольствием, но и событиями пусть и не очень легкого дня… Собаки по одной, а всего их три и все – бультерьеры, потянулись на кухню: с одной стороны, нельзя упускать возможность получить вкусненький кусочек, раз уж не получилось погулять, а с другой – посидеть в компании с хозяйкой, которая целый день где-то болталась без них. Они так же, как и мы, умеют создавать свои ритуалы. Первым на кухне появился Шнурок. Полное имя этого наглого блондина – он белый с небольшой рыжей отметиной на голове – длинное и плохо произносимое. Шнурок – это его домашнее прозвище, которое он получил за пристрастие постоянно болтаться под ногами. Эта привычка сопровождала все его детство. Когда детству пришел конец, роль «шнурка» как-то незаметно перешла ко мне, особенно это просматривалось на прогулках. И хотя мне на это никто не указывал, очень подозреваю, что за моей спиной ситуация не оставалась без юмористических комментариев. Меня все это не особо задевает, ибо внешность этой собаки искупает любую иронию: могучая мускулатура, легкие пружинящие движения и холодный оценивающий взгляд бойца быстро пресекают малейшую фамильярность. Более того, мне льстит чуть высокомерное покровительство этой собаки. Но… тс! Вслух я этого не говорила!

Вслед за Шнурком на кухне появилась его матушка. Это – особа несколько другого плана. Она элегантна, триколорного окраса, причем очень симметричного, что делает ее красивой не только для меня, но и для окружающих. Кто хоть немного знаком с бультерьерами, тот знает, что понятие красоты в общепринятом смысле этого слова не очень совместимо с внешностью булей. Учитывая некоторые черты ее характера, берусь предположить, что у нее есть тайный комплекс – неудовлетворенная мания величия. Она нашла свой выход из создавшейся ситуации и в полной мере компенсирует неудовлетворенную жажду власти и поклонения удивительной хитростью и коварством. Она жуткий провокатор! Будьте уверены, что именно она является режиссером всех собачьих проделок у меня в доме, но почти всегда ей удается переложить ответственность за происшедшее на кого-то другого. Чаще всего на сынка. Благо он ко всем мелким дрязгам относится философски и предпочитает их не замечать, наказание, кстати, тоже.

Они успели вальяжно расположиться с обеих сторон от меня, когда настало время третьего явления: престарелая особа – тоже из серии четвероногих – застыла на входе в кухню и, прикинув, что все лучшие места уже заняты, предпочла высокомерно удалиться обратно восвояси. Ну, что же – мудрое решение. Достойное ее жизненного опыта. Когда дело дойдет до вкусных кусочков, она не будет забыта. Наконец, все замирают: я – перед благоухающей чашкой и с сигаретой в руке, собаки – прижавшись ко мне, усердно и правдоподобно демонстрируя, что ничего, кроме хозяйки, их не интересует. Слишком усердно и правдоподобно для того, чтобы я им безоговорочно поверила, но все равно это приятно. Ритуал продолжается недолго, так как я таки хочу спать. Отправив собачью братию по местам и облачившись в ночную рубашку, я…

Я хватаю телефонную трубку, потому что он – телефон – трезвонит как оглашенный, явно решив поднять на ноги весь дом.

– Ну, надо же?! Ты дома! А тут у моих соседей проблема: собака рожает, – голос знаком мне уже лет эдак двадцать: Нина Николаевна, начальник клуба собаководства.

– Привет, дорогая! С началом нового дня, хотя не могу сказать, что старый уже закончился!

– Да ладно! Хватит брюзжать! Действительно нужна твоя помощь. Тут, понимаешь, карликовый пудель… Похоже, щенков немного, но рожает давно, а никак… Они сейчас у меня.

– Надеюсь, они на машине? Пусть выезжают! Не забудь дать им адрес, который ты, вероятно, еще помнишь. – В ответ на это ехидство трубка хмыкает и дает отбой, а я начинаю собирать необходимое.

Времени на сборы немного, тем более что ночью автомобильные пробки пока редкость.

Оставалась одна незадача: прежде чем решить, какого уровня родовспоможение необходимо страдалице пуделихе, надо ее где-то осмотреть. А вот это вопрос, да какой! По собственному опыту знаю, что моя любимая четвероногая троица не отличается ни хлебосольством, ни особым гостеприимством – в отличие от меня. Пустить ночью в мою квартиру пациента с сопровождающими лицами чревато такими вытекающими последствиями, что от этой мысли я сразу отказалась. Без преувеличения могу сказать, что это был бы документальный триллер минимум для жильцов подъезда, а максимум – для всего дома. Брр!.. Только не это! Как вариант, можно было бы уехать домой к владельцам собаки, но в этом случае идет приличная потеря времени, а роды – далеко не тот процесс, где можно позволить себе некоторую фамильярность в обращении с «крупицей вечности». Что остается? Всегда – действовать по ситуации! А она, эта ситуация, стремительно развертывалась и видоизменялась: на лестнице слышался перестук каблучков. Схватив сумку с инструментами и всем прочим скарбом, я уже было собиралась открыть дверь… Святые угодники! Да ведь на мне самой – только ночная рубашка, а переодеваться некогда! Вот-вот в дверь позвонят, и тогда начнется такое, что мало никому не покажется. Эх! Была не была!…и я распахиваю дверь. На пороге – женщина с собакой на руках, одетая точно так же, как и я, только поверх ночнушки она успела накинуть плащ. Я взглянула на собаку, и комичная непосредственность наших одеяний мгновенно вылетела у меня из головы: малявка на руках женщины каменно застыла в непрекращающейся потуге, огромно распахнутые глаза с расширенными от страха и боли зрачками мерцали в полутьме лестничной клетки и еле слышный стон… Не обязательно было быть врачом, чтобы понять крайнюю усталость собаки и серьезность положения.

– Давно в таком состоянии? – тихо спросила я.

– Вот уже четыре часа… – коротко и так же тихо ответила женщина.

На лестнице явно не хватает света, и, взглянув наверх, я скомандовала: «Пошли! Там посветлее!» Без малейшего колебания она начала подниматься выше на один пролет, подметая длинной ночной рубашкой, как шлейфом вечернего платья, ступеньки и цокая каблучками туфель, явно надетых на босую ногу. Замыкала шествие я, тоже в «неглиже» и домашних тапках, но зато с кейсом. Наверное, со стороны это выглядело очень забавно, но нас никто не видел, а нам было не до того. Разложив кейс на площадке между этажами, я достала спирт и обработала им руки. Хоть ситуация и экстремальная, а стерильность надо соблюдать. «Садитесь и держите собаку на коленях!» – женщина молча и точно выполнила мое распоряжение, несмотря на то, что сесть пришлось прямо на ступеньки. Я тоже присела, небрежным жестом подтянув повыше подол «ночного наряда», и развернула псину на коленях хозяйки в удобное для меня положение. Теперь можно было приступать к осмотру. Добавив на правую руку немного антисептической мази, чтобы не травмировать чувствительную слизистую оболочку родовых путей, я начала обследование. Собака почти никак не отреагировала на мои пальцы, которые уже осторожно пробирались к шейке матки. Как и следовало ожидать, все родовые пути полностью открыты и подготовлены к продвижению плода… А вот со щенком явно было не все в порядке. Обычно щенки рождаются вперед либо головкой, либо задними ножками. И то, и другое не является патологией. А тут головка щенка была, но передние лапы были вытянуты вдоль туловища назад, что и остановило продвижение щенка к выходу. Ситуация не из самых сложных, но времени на дальние переезды она не оставляла, мог погибнуть щенок, и без этого уже непозволительно долго находившийся в сжатом состоянии в далеко не безразмерном сфинктере шейки матки. Левой рукой я приложила фонендоскоп к животу собаки и услышала частый ритмичный перестук: детеныш жив! Все это я коротко объяснила хозяйке, сказав при этом, что роды будем принимать прямо здесь, на лестнице. Она только молча кивнула в ответ. Мне же надо было постараться слегка оттолкнуть щенка назад, в полость матки и попытаться вытянуть вперед обе его передние лапы. Теоретически все было ясно и просто, но на практике этот процесс мог продолжиться долго и в случае неудачи закончиться кесаревым сечением. Все равно надо было попробовать обойтись без операционного вмешательства. Я вообще не сторонник сразу хвататься за скальпель. Конечно, для врача легче дать собаке наркоз и, не торопясь, в уже комфортных условиях провести операцию. Но уж кому, как не мне, знать, сколь неприятен и хлопотлив послеоперационный период при наличии сосущих собаку щенков, когда разрез проходит фактически между сосками, полными молока. Нет, надо пытаться выправить положение щенка! Такие мысли неслись галопом в моей голове, уже и не помышляющей о сне и дневной усталости: там, за тонкой стенкой живота матери, билось сердчишко детеныша, и ему очень хотелось как можно скорее выбраться на свет.

Я и сама не ожидала, насколько быстро, нет, практически мгновенно тельце послушно отодвинулось и передние лапки щенка легли в нужное положение. Затем последовала мощная потуга матери, и живой мокрый комочек буквально вылетел на колени женщины. Она едва слышно ахнула от неожиданности. В кейсе нашлась марля, чтобы активно растереть новорожденного и освободить от слизи его мордашку. Перерезать пуповину не составляло труда, а как-то быстро оживившаяся мамаша уже тянулась мордой к последу, намереваясь его съесть. Хозяйка вопросительно взглянула на меня, а я разрешающе кивнула: «Пусть! Это нормально и очень полезно!» Щенок тем временем пискнул, и пуделиха, торопливо проглотив послед, принялась старательно вылизывать свое многострадальное чадо. Куда только делась ее собственная слабость и усталость! Мамаши всегда мамаши, во всем подлунном мире они одинаковы! Мы с хозяйкой облегченно вздохнули и заулыбались, глядя на эту идиллию.

– А я ведь даже не успела спросить, как вас зовут.

– Меня – Люда, а ее – Ася, – кивнула она в сторону собаки.

– Интересно, а как вы назовете детеныша? Держу пари, что это тоже особа женского полу! – уже расслабленно продолжала я расспрашивать хозяйку.

Щенок тем временем, смешно чмокнув, присосался к соску и, упираясь передними лапками в мать, сосал не отрываясь. Явно, что долгий путь рождения весьма благотворно повлиял на его аппетит. Ее аппетит, я не ошиблась!

– Ну-с, вот вроде бы и все! – тихо, чтобы не потревожить собаку, сказала я.

– Доктор! А как же хвост? Попозже? – спохватилась она.

– Собственно, почему попозже? Можно и сейчас!

Меня давно подмывало попробовать осуществить одну идею. Ситуация складывалась так, можно сказать, удачно, что я не стала откладывать. Пудели относятся к достаточно многочисленной группе собачьих пород, которым при рождении ампутируют часть хвоста. Эту операцию можно проводить в течение первых пяти-шести дней с момента рождения, чем раньше – тем лучше. Есть породы, у которых хвост купируется очень коротко, а пуделям – приблизительно наполовину. Так вот, мне всегда очень хотелось проверить положение из учебника о том, что щенки в этом возрасте практически не чувствуют боли. Когда я пыталась убедить в этом владельцев-заводчиков, всегда слышала резонный вопрос:

– А почему же они так пищат?

– Принято считать, что не из-за боли. А потому, что их просто берут на руки и только это беспокоит щенят.

– Ну-ну… – с сомнением обычно качали они головой, но все-таки особенно не возражали.

Моя идея по проверке состояла в следующем: не отнимая щенка от собаки-матери, ампутировать хвост, пока щенок сосет. И посмотреть, на что это будет похоже. Правда, «чистоту» выводов этого, с позволения сказать, эксперимента нарушал еще один постулат, который гласил, что у щенков такого возраста может присутствовать только одна доминанта в поведении, и только по мере взросления это проходит. Мои же контраргументы состояли в том, что боль в любом случае сама по себе – самая сильная доминанта по сравнению со всеми остальными, и если уж щенку действительно больно, то он все равно бросит сосать и запищит. Таким образом, оставалось только испытать все это на практике. И вот она – подобная возможность: слабо освещенная лестница, женщина в ночной рубашке и в плаще, лежащая у нее на коленях собака, полностью увлеченная кормлением только что родившегося чада и, наконец, само чадо, «мертвой» хваткой вцепившееся в сосок, полный молока. Недолго думая, я быстро взяла ножницы, пережала в нужном месте пальцами хвост и… Чик!.. Хвоста как не бывало. При этом ни мамаша, ни малыш, не переставая, занимались каждый своим делом. Осталось только прижечь раствором йода культю, на которой практически совсем не было крови. Результатами мы четверо остались вполне довольны. Ну вот теперь все в полном ажуре, и уж давно пора собираться домой…

Наше торжественное шествие началось с Людмилы, которая с величайшей осторожностью несла на вытянутых руках беспокойно озиравшуюся в поисках щенка мамашу. Далее шествовала я со щенком за пазухой (чтобы не простудить), натягивая на себя куртку, прихваченную по пути. Оглянувшись на меня, Люда сказала:

– Интересно, что там сейчас внизу творится?

– Это в каком смысле? – на сразу сообразила я.

– Да там же у машины – «болельщиков» три человека! Наверняка они бог знает уже что себе нафантазировали!

Мы как раз проходили около окна и, конечно, не удержались и выглянули. Было очень темно, как всегда, горел вдалеке только один фонарь, и его и без того тусклый свет еле освещал машину, стоявшую у подъезда. Мы продолжили шествие и через минуту были уже на выходе. Около машины маячили три сигаретных огонька. Скорее, они не маячили, а метались около машины. За этим зрелищем я упустила из виду лужу, постоянно функционирующую около нашего подъезда, и со всего маху ступила прямо в холодную жижу, чуть при этом не выронив щенка и поймав его уже где-то в районе своего живота. Переместив его повыше, я, а следом за мной Людмила чуть замедлили скорость передвижения, не подумав о том, что со стороны наше шествие очень напоминает нечто печальное… Сигаретные огоньки замерли на месте.

– Господи! Неужели отмучилась?! – сдавленным голосом произнес кто-то.

– Еще как отмучилась! – поджимая попавшую в лужу и уже начинающую замерзать ногу, ответила я, а Людмила продолжила:

– Ну, чего встали? С прибавлением! Девочка у нас!

– Вот бабы, что за народ! Нет чтобы сразу сказать – так они норовят до инфаркта довести! А где детеныш-то?

– Не все вам сразу, – пробурчала я, занятая выуживанием «чада» уже из недр моей ночной рубашки… Вся компания грохнула от хохота, а кто-то ехидно заметил:

– Что-то не понятно – кто же рожал? Не очень похоже, что процесс закончился!

– Как кто? Конечно, я! Разве в этом есть сомнения?

Мне никто не возразил по причине непрекращавшегося хохота. Под этот звуковой аккомпанемент вся компания погрузилась в машину и, чихнув непрогретым движком, отбыла восвояси. Все еще улыбаясь, я в который раз за этот вечер подтянула повыше промокший подол ночнушки и поспешила домой, старательно обходя лужи, что в общем-то было уже необязательно: все, что могло промокнуть, – промокло. Но почему-то было не очень холодно, да и не очень мокро!


Художественная штопка


Как-то не приходилось спрашивать у моих приятелей, ветеринарных врачей, насколько объемна у них домашняя аптека. У меня она почти на все случаи жизни и занимает ощутимо много места. Но это единственное, о чем я никогда не жалею. Даже мои домашние чада и домочадцы прекрасно знают, что я ни секунды не пожалею о любых вещах и домашнем скарбе, но аптека – дело святое! Бесчисленные баночки и пузыречки заполняют почти весь секретер, пара полок в холодильнике занята препаратами, требующими особой температуры для хранения. А еще одна тумба занята хирургическими инструментами, большим стерилизатором и несметным количеством шелковых хирургических ниток и кетгута. Как же иначе? Мало ли что может понадобиться ночью, ведь именно тогда, как по закону подлости, и случаются самые большие неприятности. Страсть к подобному накопительству появилась тоже далеко не случайно, она имеет свои истории…

В доме все укладывались спать. Сладко посапывала в маленькой кроватке дочка, слипались глаза у мужа. Я, как настоящая сова, бродила по дому, прикидывая, что бы сделать на сон грядущий, чтобы утром иметь возможность лишние полчаса понежиться в постели. Существенных дел не было, и телефонный звонок как раз и застал меня за поисками чтива на сон грядущий.

– Ну, вот! – засыпая, еще успел пробормотать муж. – Вот и дело образовалось. А ты переживала! – и уронил голову на подушку, по опыту зная, что ждать окончания образовавшегося дела не имеет смысла: оно могло закончиться под утро. Телефон надрывался, и я, уже не прислушиваясь к бормотанью мужа, поспешила снять трубку:

– Алло! Я туда попала? – Меня не смутило странное начало разговора, оно всегда разное, бывает смешное и несуразное, бывает и трагическое. Какое оно будет на этот раз?

– Туда, по-видимому, – не торопясь ответила я и спросила: – Что случилось? Я вас слушаю!

– Ой, доктор! Беда у нас! С собаки шкуру сняли! – захлебываясь, кричала телефонная трубка женским голосом. Впечатляющее начало. Воображение услужливо начинало рисовать картину кровавой бойни времен Дикого Запада и… Впрочем, это не важно, потому что тут же, тихонько щелкнув, включилась отработанная годами привычка из любой истерики вытягивать полезную информацию.

– Так не бывает! – твердо заявила я. – Поэтому успокойтесь и расскажите, что произошло на самом деле.

Мое спокойствие подействовало на женщину, несколько минут она молчала, а потом вполне вразумительно изложила суть.

Около часа назад ее муж вернулся с прогулки с собакой. Гуляли они во дворе дома, собака была без поводка и на несколько минут удрала от хозяина по своим делам. Куда – он не заметил. А вот вернулась она в ужасном состоянии. С огромной раной на боку. Непонятно было, где она ее получила, потому что не было слышно ни шума, ни драки, в общем, была тишина. Таков был в общих чертах рассказ женщины.

– Спросите у вашего мужа, сильное было кровотечение с самого начала?

– А я его отправила искать кожу! – вполне серьезно отвечала женщина. – Может быть, его, этот кусок, можно пришить обратно?

– Ладно! Посмотрим, что можно сделать, – я не собиралась вдаваться в подробности, да и без толку читать телефонные лекции, особенно не видя собаки, – диктуйте, я записываю адрес!

Оказалось, что живут они совсем недалеко, в паре кварталов от меня. Так что проблемы транспорта не возникло. Существенное облегчение, потому что на часах был уже первый час ночи. Ночью поймать такси – очень большая проблема. А раз она не стояла, то оставшееся время лучше отвести на сборы. Надо думать, случай серьезный. Судя по рассказу хозяйки, могли понадобиться хирургический набор инструментов, обезболивающие препараты, антибиотики и, конечно, шовный материал – в просторечии шелк и кетгут. Все это я торопливо покидала в кейс и, осторожно закрыв за собой дверь, запрыгала по ступенькам вниз, на выход. Света в подъезде, как и всегда, не было, прыгать пришлось в кромешной темноте, но это меня нисколько не смущало. Все лестницы в подъезде по счету, со всеми изъянами мне давно и хорошо знакомы: уже неоднократно пользовалась ими при разных ветеринарных ночных мероприятиях, и прежде чем выучила их наизусть, набила немало шишек. Зато скорость запоминания от раза к разу быстро возрастала…

А на выходе из подъезда меня караулила ночь. И какая ночь! Весенняя, теплая, она сразу обняла меня своими одуряющими ароматами. В такую ночь гулять бы с кем-нибудь в обнимку, да хоть с мужем! Но… Муж уже давно смотрел десятые сны, а меня ждала работа! И, похоже, нескучная!

Чок-чок… Чок… чок – звонко цокали мои каблучки по асфальту. В этом же темпе в голове независимо от меня цокали мысли: вот забавно, долго ли хозяин будет искать кусок выдранной шкуры? Уверена, что его на самом деле нет, но хозяин-то этого не знает! Смех да и только, начитались, видно, фантастики! Интересно, что собой представляет рана? Почему все-таки у владельцев возникло ощущение, что с собаки сняли шкуру? Чушь какая-то! Скорее всего, просто широко разошлись края, такое бывает сплошь и рядом. И удивляться тут нечему! А у хозяев просто глаза от страха велики! Ага! Вот и нужный дом!

Я хорошо знала местные задворки, не по одному уж разу исхоженные во время прогулок с собаками, поэтому очень легко сократила себе путь минут на пять, а то и больше. Меня ждали уже на лестничной клетке. Лицо женщины мне показалось очень знакомым, мое ей, по-видимому, тоже.

– Вот уж не знала, что вы ветеринарный врач, – кивнув мне, с улыбкой сказала она, – по-моему, мы встречались, только не помню где?

– Да, но и я не могу вспомнить, где я могла вас видеть. Впереди много времени, может, и припомним на досуге? А где пациент, с которого сняли шкуру? – тоже с улыбкой начала я свои вопросы. Черно-подпалый доберман тем временем тоже вынырнул на лестницу. Но, когда собака повернулась ко мне левым боком, мою улыбку как губкой стерло. И было отчего! На всем левом боку собаки, начиная с лопатки и заканчивая бедром, действительно не было шкуры. Другими словами, площадь голого участка была приблизительно 40 см на 40 см. Увиденная картина впечатляла, я чертыхнулась, хотя с языка уже готово было сорваться что-нибудь покрепче. Не помню точно, но я вроде бы успела вовремя прикусить язык и стала прикидывать, хватит ли у меня запасов шелка, чтобы привести рану в надлежащий вид. Попросту говоря, заштопать. В голове начинал вертеться план действий, но, чтобы привести мысли в окончательный порядок, я занялась расспросами. Это помогает выиграть время.

– Сколько времени, вы говорите, прошло?

– Да не больше часа! – уверенно ответила она.

– Я могу сказать точно! – из двери донесся другой голос, вслед за этим появился и его обладатель, мальчишка лет тринадцати. – Я знал, что понадобится точное время! – добавил он с гордостью, потому что никто, кроме него, не додумался взглянуть на часы. Он посмотрел на меня с надеждой, что я должным образом оценю его сообразительность.

– Отлично! – не замедлила я. – Вот ты и будешь мне ассистировать! Справишься?

– А что надо делать? – его глаза были полны неподдельного восторга.

– Для начала надо надеть на собаку ошейник и намордник. Потом перенести ее подстилку. – Я оглянулась в поисках удобного места. – Да, пожалуй, здесь будет удобнее. Еще мне понадобится стул или табурет – для инструментов! Давай начинать!

Мальчишка вихрем унесся исполнять указания.

– Однако вы лихо с ним управились! – с завистью произнесла женщина. – Мне его по часу приходится упрашивать хоть в чем-то помочь.

– Не завидуйте! Это потому, что в новинку. Потом проходит.

– А мне казалось, что на вашей работе скучать не приходится!

– И это правда! – с чувством отвечала я. – Но, по-моему, вы не горите желанием принять участие в художественной штопке. Так?

– Если можно, – вежливо прозвучало в ответ. На мой утвердительный кивок она облегченно вздохнула.

Затребованная мною табуретка тем временем уже появилась, и можно было начинать раскладывать на ней инструменты и все прочее. Вовка – так звали мальчика – старательно укладывал собаку на бок. Она не сопротивлялась. Чувствовалось, что она неплохо вышколена.

– Что, коллега, приступаем? – со всей серьезностью сказала я. – А посторонних просим удалиться!

Мальчишку распирало от гордости, теперь даже если ему и будет страшно, он ни за какие коврижки этого не покажет. А значит, на него вполне можно положиться. Тем более что дела предстояли серьезные, и хоть какой-нибудь помощник мне был просто необходим. По моим прикидкам, меньше чем за пару часов не управимся. Для начала нужно было все как следует осмотреть и выяснить, действительно ли повреждена только кожа. Если нет и есть более глубокие повреждения и рана по глубине уходит в брюшину, то эта уже полостная операция под полным общим наркозом и с ревизией кишечника. По-хорошему операции такого плана проводить в домашних условиях уже достаточно рискованно, хоть и не невозможно. В уме я просчитала оба варианта, предстоящий осмотр «скажет», каким путем придется идти. Предупредив моего юного помощника, чтобы он следил за собакой и все время удерживал ее в боковом положении, я принялась за дело. Грета, так звали собаку, удивительно спокойно разрешила проводить манипуляции, возможно, потому, что еще не вышла из состояния нервного стресса, а возможно, подчинилась строгой команде. Ее спокойствие позволяло, не отвлекаясь, проводить ревизию раны. От лопатки через все ребра повреждена была только кожа. А вот по животу имелись не только кожные повреждения: в двух местах глубина была значительной, но, к счастью, не проникала в брюшину. Я перевела дыхание, потому что все указывало на более легкий вариант повреждений. Оставалось выяснить, действительно ли вырван кожный лоскут по всей площади или кожа под воздействием мышечных сокращений просто разошлась и стянуть ее в обратное положение будет не так уж и сложно. Я изредка посматривала на моего ассистента, он хоть и побледнел немного, но в общем держался молодцом. Вряд ли ему приходилось когда-нибудь видеть подобное, тем более что пациентом была его собственная собака. Выдержка мальчика невольно вызывала уважение.

– Ну как? Держишься? – на всякий случай спросила я.

– Да.

– Молодец. Но настоящая работа только начинается. – Я по себе знала, что в таких случаях лучше разговаривать, поэтому предложила Вовке задавать вопросы, если что-то ему будет непонятно. Ровно через пять минут я об этом пожалела, потому что его рот не закрывался. Его интересовало буквально все. Почему почти нет крови, почему собаке не больно, почему… почему… ПОЧЕМУ? Теперь держаться надо было мне. Рана хоть и впечатляла величиной, все-таки не относилась к разряду сложных, поэтому руки работали, что называется, на «автопилоте», но вот мне с трудом удавалось совместить все это с работой языка. На вопросы мальчика приходилось отвечать весьма обстоятельно. Что и говорить, этот экзамен мне запомнился надолго! Но мальчишка был так поглощен моим рассказом, так жадно ловил каждое слово, что у меня даже в мыслях не возникло его остановить. Вот так мы и работали. Сначала я зашила кетгутом внутренние повреждения, предварительно обработав их антибиотиками, потом принялась сшивать кожу, стараясь не оставлять «карманов». Это немного напоминало работу портнихи, которая, пыхтя от усердия, прилаживает платье по фигуре капризной заказчицы. Собака лежала спокойно, несмотря на то, что обезболивание было минимальным, а Вовка успевал одновременно слушать, придерживать Грету и подавать мне то ножницы, то тампоны. Шелк в иглы приходилось заправлять самой, потому что хирургические иглы не похожи на обычные – там специальный замок, и новичку Вовке, тем более во время операции, с ним было не справиться. Но дело двигалось, даже ритм работы начал устанавливаться. Каждый из нас знал свое поле деятельности, мы не мешали друг другу, и работа ощутимо продвигалась. Долго ли, коротко ли, но наложено было что-то около пятидесяти швов, да еще с десяток внутренних, из кетгута. Вовка сразу уловил разницу между шелком и кетгутом, и тут же последовало очередное «почему» по этому поводу. Очень его удивило, что кетгут – нитки животного происхождения, он даже на минутку замешкался. Но тут же последовал очередной вопрос:

– А людей тоже такими нитками штопают? – оказывается, мой ассистент перенимает и мою лексику тоже, улыбнулась про себя я:

– А какая разница? Попробуй ответить сам, чем животные отличаются от человека?

Похоже, вопрос заставил его задуматься, но не надолго. Ответ он дал весьма обоснованный.

– Знаешь, если бы ты отвечал на экзамене, я поставила бы тебе пять. Ты почти ничего не упустил! – не удержалась от похвалы я, завязывая последний узел на последнем шве. – Все! Сейчас швы надо обработать зеленкой. Вот ты этим и займешься.

Теперь можно было и разогнуть уставшую спину. Это пациентка лежала у нас со всеми удобствами, а мы с Вовчиком работали, стоя на коленках. Было чуть больно, но нам обоим нравился результат, поэтому на некоторые неудобства можно было и не обращать внимания. Я разминала свою затекшую спину, с улыбкой глядя, как Вовка, высунув от усердия язык, щедро малевал операционное поле зеленкой.

– Достаточно, – остановила я, – а то до дыр дотрешь, снова шить придется! Иди, зови родителей! Надо же им продемонстрировать нашу работу!

Звать никого не пришлось. После моих слов в дверях показались остальные «болельщики». Оказалось, они весь ход операции прослушали через неплотно прикрытую дверь в соседней комнате, заодно и лекцию тоже. Грета тут же вскочила и побежала к ним доложиться, что она жива и с ней все в порядке. Подобострастно лизнув протянутые к ней руки, собака выжидательно застыла на пороге комнаты.

– Похоже, она у вас что-то выпрашивает! – не удержалась от вопроса я.

– Что она может выпрашивать? Миску с едой, больше нечего! – раздался за моей спиной солидный Вовкин голос. – Ее же вечером не кормили! Можно ей дать? – обращаясь ко мне, спросил он. И умчался вместе с собакой на кухню, откуда послышался посудный звон.

– Ну что ж, давайте наконец познакомимся! – улыбнулась мама моего ассистента. – Меня зовут Лариса Федоровна! И я на «досуге» вспомнила, где мы с вами встречались. Вы были на показательных выступлениях с собаками у меня в школе.

– А… вы… ведь правильно? Вы – директор школы? – тут уж и моя память прояснилась, и мы обе заулыбались. – Вот как довелось встретиться!

– Можно я задам вам один вопрос? Доктор, что вы заканчивали? – неожиданно спросила она.

– Ветеринарную академию, а что?

– Значит, у вас есть право преподавания? – утвердительно начала она. – А у меня в школе свободно место преподавателя биологии, я предлагаю его вам…

В три часа ночи, в белом халате с окровавленными руками, ветеринарный врач получает предложение работать учителем! В школе, помилуй бог?! Было от чего открыть рот! Во всяком случае, быстро закрыть я его не смогла, и еще какоето время понадобилось, чтобы собраться с мыслями.

– Это более чем неожиданно! – осторожно начала я. – Но мне вроде пока не надоела моя профессия…

– Я понимаю, что вас мое предложение удивило, но не только Вовка слушал вашу лекцию «между делом», нам тоже было очень интересно. Меня лично удивило другое: я никогда в жизни не видела моего сына таким заинтересованным!

Пока она говорила, я мысленно перебирала в уме прошедшие несколько лет моей ветеринарной практики, они были нелегкими, но… нет, я не хочу ничего менять!

Лариса Федоровна внимательно, даже с профессиональным интересом наблюдала за выражением моего лица, вряд ли ее удивил мой отказ. Она засмеялась и сказала:

– Почему-то другого я не ожидала, жаль.

– Давайте вернемся к нашему разговору лет через двадцать! Хотя вряд ли они что-то изменят…


Я навестила мою пациентку через две недели, когда нужно было снимать швы. К общей радости, все зажило без осложнений. Вовка опять был в помощниках, и невооруженным глазом было видно, что больше всего на свете ему хочется принять более существенное участие в процессе, чем быть просто ассистентом. Мы уже ничем не рисковали, и я решила поручить ему самостоятельно снять швы. Дело это нехитрое, на объяснение ушло минут десять. Все обитатели квартиры собрались посмотреть, как будет проходить окончательное мероприятие. Вовку распирало от гордости. На первых швах он изрядно поволновался, но остальные – а их было около пятидесяти – работал вполне профессионально. Даже я осталась довольна. Окончание работы было встречено аплодисментами присутствующих зрителей.

Грету я потом часто встречала на прогулках, ведь живем мы почти рядом. Со временем шрам от полученной ею когда-то травмы стал менее заметен, но все равно производил впечатление. И хоть штопали мы с Вовкой вполне художественно, следы остались на всю собачью жизнь. Ничего не проходит бесследно!


Арина – первый бультерьер


Вот уже двадцать лет моя любовь в собачьем мире принадлежит бультерьерам. С помощью желтой прессы бультерьеры пока прочно удерживают статус «проблемной собаки». В конце концов, время расставит все по своим местам, а что касается лично меня – проблема только одна: я не могу держать больше двух собак, а хотелось бы.

Я прекрасно помню день первой встречи с этой удивительной, ни на что не похожей породой. Наверное, эта встреча была подготовлена трогательным и правдивым рассказом Сетон-Томпсона. Очень может быть! Я до сих пор влюблена в рассказ о «Снапе, белом бультерьере».

А тот день начинался как обычно. Надо сказать, он был летним и жарким. Мы с приятелями собирались слинять на пляж и основательно запаслись холодненьким пивком по этому приятному поводу, но телефонный звонок из Бутова разрушил наши планы, по крайней мере мои. Борис Михайлович и Наташа (его жена), жители бывшего неприметного Подмосковья, а ныне одной из больших новостроек современной Москвы, – мои давние знакомые. Как всегда – «собачье» знакомство, ибо других у меня, как правило, не бывает. Они оба увлекались собаками, дома у них был ньюфаундленд и еще несколько собак меньшего калибра. Сказать, что это была весьма оригинальная семейная пара, – почти ничего не сказать, но то, что их прочно объединяло увлечение собаками, мгновенно улавливал каждый с первого взгляда. Это увлечение было всепоглощающим и фанатичным. Многие комментировали вышеозначенное одной весьма образной фразой – крыша поехала. А я… Я завидовала, потому что если уж увлекаться, то именно так – до дна. Закрывая глаза на полный бедлам в доме, на, мягко скажем, некоторую небрежность в одежде и так далее. Ну да ладно, важно вообще-то не это!

Но звонили именно они. С завидным артистизмом, выдержав необходимую для большего эффекта паузу, в трубке прозвучало:

– А у нас дома – бультерьер. Моя реакция тоже была на высоте.

– Выезжаю! – как ведьма, провизжала я в трубку. Метла – устаревший вид транспорта, и хотя он больше соответствовал моему восторгу, ехать пришлось на обычных «Жигулях». Но за рулем был Артур, легко и без сожаления поменявший плановый пляж и холодное пиво на то, чтобы самому взглянуть на «заморское» чудо, впервые оказавшееся в России. Никогда и никто другой больше не водил машину с таким виртуозным мастерством, и на такой скорости, и в любом состоянии, даже на «подпитии». Машина летела по МКАД в сторону Бутова, а мы с Артуром конспективно перебирали в памяти все известное нам на ту пору о бультерьерах. Известно было не очень-то и много, в России этих собак не было, так что все в основном сводилось опять-таки к рассказу Сетон-Томпсона…

В Бутове скорость продвижения резко упала. Чертыхаясь, Артур объезжал колдобины. Все равно через две на третью машину основательно встряхивало. Я предпочитала помалкивать, чтобы не прикусить язык на ухабах. Больше газа – меньше ям. Этот постулат здесь явно не подходил, но Артуру, так же как и мне, явно не терпелось.

Всему когда-то наступает конец, нашей дороге – тоже: мы у нужной калитки глухого забора.

– Исторический момент, – иронически заметил Артур, хотя его не меньше моего распирало от любопытства. – Стучи сама…

Я замерла в ожидании, а по садовой дорожке к калитке слышался топоток собачьих лап. И вот калитка распахнулась…

Сказать, что я была убита наповал, и далеко не от восторга, будет вернее всего. Разочарована? Пожалуй, да. Это, конечно, была собака, но внешность… Уродлива? Да вроде бы и нет. Скорее, очень необычна: темно-тигровый окрас с небольшими белыми отметинами на груди и лапах, на морде внушительное количество рубцов и шрамов. Это сразу говорило о неуживчивом характере собаки и придавало ей угрюмый вид. Она уверенно стояла на пороге калитки, внимательно и настороженно сверля нас взглядом глубоко посаженных, очень темных и маленьких глаз. И молчала.

– Да заходите уже, – весело и с явным наслаждением от произведенного эффекта пригласил нас Борис Михайлович. При звуке его голоса тигровое чудовище коротко через плечо взглянуло на хозяина, спокойно развернулось и неторопливой рысью побежало по дорожке к дому. Мы с Артуром так же молча двинулись вслед за собакой. Замыкал шествие Борис Михайлович, хитровато улыбаясь.

Действительно, собака была необычной, ее внешность не укладывалась в общепринятое понятие красоты. Немного забегая вперед, признаюсь, что долго не могла разобраться в своих ощущениях. Пока не нашла наиболее близкого – функциональность, доведенная до совершенства. В причудливых формах этой собаки очень явственно проступала возможность и способность к действию, а понятие красоты напрочь отсутствовало. Хотя что есть красота? Разве кто-нибудь сформулировал ее определение? Вот уж, действительно, «о вкусах не спорят».

Все в экстерьере этой породы подчинено одной цели – боям: невысокая, но очень широкая, а значит, устойчивая, относительно короткая и мощная низко посаженная шея, самое уязвимое место, находилась под надежным прикрытием могучих челюстей, ибо казалось, что на голове, кроме челюстей, ничего нет. Даже глаза – небольшие и глубоко посаженные – создавали ощущение взгляда из бойниц крепости и казались мелкими для размеров головы.

Наша двуногая компания тем временем расположилась на сидячих местах и приготовилась слушать.

– Все гениальное до банальности просто, – издалека начал Борис Михайлович, но все остальные, то есть я и Артур, дружно завопили, что мы не выдержим долгих предисловий.

– Да, с вами спектакль не поставишь, – несколько сник рассказчик и продолжал дальше без дополнительных философских рассуждений.

– Для начала, ее зовут Файтерс Андра Литтл Кинг, а по-домашнему Ариша.

Услышав свою кличку, тигровое создание, успевшее свернуться в мягком кресле, обернулось и внимательно нас оглядело. Забавно, но я почему-то сразу смогла перевести ее взгляд: «Опять болтология! Ну, это не для меня!» – так он был выразителен. Тихонько хрюкнув, собака спрятала голову в передние лапы и замерла.

А история, рассказанная нам, была не из веселых. Привезенная в Союз маленьким щенком, за пять лет жизни она успела поменять около десяти «хозяев». И у всех по разным причинам почему-то не приживалась. Рассказ о превратностях ее судьбы шел своим чередом, а я задумалась о том, какой крепкой должна быть нервная система этой псины. Собаки тяжело переносят смену хозяев. Немало известно трагических историй. Но Ариша вызывала уважение, ибо осталась уравновешенной и неагрессивной по отношению к людям. Ну а нетерпимость к животным и постоянная готовность выяснять отношения – это закрепленное свойство ее породы, и с этим ничего не поделаешь. Они – такие…

И еще я не могла избавиться от впечатлений по поводу ее внешности. Страшна, уродлива, даже несуразна – все вместе и по отдельности крутилось у меня в голове, и я наконец не выдержала.

– Если я когда-нибудь буду держать у себя в доме такую образину, я положу свой диплом на стол. Характер мне симпатичен, но внешность?! Прямо-таки «Квазимодо» в собачьем обличье, – задумавшись, произнесла я.

Все присутствующие без исключения понимающе заулыбались. Беседа тем временем постепенно перешла на другую, не менее интересную тему, мы загостились до вечера. Наконец, распрощавшись с хозяевами, мы с Артуром тронулись в обратный путь.

– И все-таки в ней что-то есть, – произнес Артур, имея в виду Аришу.

Я пожала плечами и в тон ему изрекла:

– Может быть, но я этого не вижу.

Смеркалось. Жара спадала, уступая место вечерней тишине, прохладе и слегка усталому умиротворению. Впечатлений было много, но говорить не хотелось. На том мы с Артуром и расстались около моего дома.

Я еще не знала, что всего через полгода Арина прочно и навсегда войдет в мой дом и в мою душу. Не знала, что она будет терпеливо помогать мне выскребаться из последствий жесточайшего гепатита. Не знала, что она станет родоначальницей всех московских бультерьеров и с нее начнется отсчет булей в моей жизни и будет продолжаться семь поколений. Я еще ничего не знала, а тем временем стемнело, и только на западе блекло розовело небо, и тихо, уже по-ночному, шелестела листва.


Арина


Как-то случайно и без всякого повода (без повода – это значит, что никто не заболел) у меня в доме собралась бультерьерская компания. Это опять-таки не значит, что моими гостями стала свора бультерьеров. Любителям этой породы даже в страшном сне не приснится подобное сборище. Плачевен был бы результат для всех, начиная от самих собак, квартиры, мебели, кончая несчастными владельцами. Меньше всех пострадали бы владельцы, хотя бы потому, что собаки этой грозной породы, по счастью, не имеют намерений испытывать силу своих челюстей на людях. Нет! Бойцовые собаки – это бойцовые собаки, и нет ничего хуже навязывать им общество себе подобных. А с людьми их отношения – совсем другая песня.

Мы – это компания старых любителей этой милейшей породы. И, как обычно бывает в таких случаях, до кофе, во время кофе и после него разговор крутился вокруг предмета нашей общей страсти, постепенно уходя в область воспоминаний…

И то сказать, прошло двадцать лет с тех пор, как первые представители этой породы появились на улицах, в домах и в наших душах. А большинство из собравшихся стояли у истоков.

Мы уютно расположились на кухне, обычном в то время месте для душещипательных бесед, с чашками и с сигаретами… Почти сразу же последовал ставший уже ритуальным вопрос:

– А почему на доме до сих пор нет мемориальной доски?

– Всему свое время! Доживем когда-нибудь и до этого! – привычно заулыбалась я, потому что приятно, приятно, что помнят. Помню и я…

Как-то так повелось, что точка отсчета начала бультерьерской истории в Советском Союзе имеет очень конкретную дату – день рождения первого щенка от привезенных из-за границы родителей. А это знаменательное событие состоялось, если можно так сказать, в феврале 1981 года, почти на День Советской Армии. Оригинальное совпадение, правда?

Итак, предстояли роды! А что такое первые роды у стареющей собаки, да еще не известной своими особенностями породы? Собака-то была моя, но легче от этого отнюдь не было. По мере приближения ожидаемого события мои нервы начали потихоньку вибрировать. И достигли пика, которого я подсознательно боялась. Теперь я точно знаю, что нет ничего хуже, когда эмоции начинают брать верх над профессионализмом! У меня много друзей среди медиков, и я с раскаянием вспоминала их рассказы о похожих ситуациях при лечении своих родственников. Какая же я была дура, когда снисходительно подтрунивала над врачами, думая, что истории нарочно приукрашиваются для красного словца! И вот настал день возмездия, которое я заслужила…

Но и этого было мало, потому что с Аришей я предстояла в трех лицах одновременно: ветеринарный врач, кинолог-племенник и хозяйка. Так что эмоций получалось в три раза больше, и поделом мне!

Невозмутимая, покрытая боевыми шрамами, морда Арины не раз вопросительно останавливала на мне взгляд. Собака чувствовала, что хозяйку что-то тревожит, и она ненавязчиво пыталась мне показать, что она рядом и все понимает. Аришка немолода, и я очень волновалась и не раз по мере приближения родов про себя взвывала: «Самой рожать гораздо легче!» Ровно через минуту я осознавала свое лицемерие, от этого становилось еще хуже. Дальше во мне просыпался кинолог, который менторским и сухим тоном возобновлял увещевания о том, что именно потому, что собака немолода, надо обязательно получить от нее потомство. А щенки нужны, тем более что порода интересная, ну и так далее. Ветеринарный врач во мне тоже не безмолвствовал и, похоже, был наиболее объективен: что трепать нервы раньше времени, вот начнутся роды, и все сразу станет ясно…

Приблизительно в таком состоянии, раздираемая противоречивыми мыслями, я пребывала в ожидании давно просчитанных сроков. Ох, господи, ну хоть бы скорее все кончилось или хотя бы – началось!

В отличие от меня, Арина была – само спокойствие. Лениво и с укоризненными взглядами (как можно так мучить беременную особу!) она ходила на прогулки. Ходила – это громко сказано! Она изо всех сил играла роль старой собаки в интересном положении, плелась сзади, испуская время от времени тяжелые вздохи, впрочем, больше похожие на свинячье хрюканье. Через каждые двадцать метров она останавливалась и выразительно вела мордой в сторону дома, ей явно больше хотелось понежиться на диване, чем пробираться по заснеженным дорожкам, по пузо утопая в снегу. Но хоть в этом я была тверда – не хватало еще получить в родах атонию матки, как это бывает у малодвигающихся животных. И наше шествие по заснеженным улицам продолжалось, причем Арина (вот же хитрая морда!) пристраивалась сзади, стараясь попадать в мои следы, чтобы хоть чуть-чуть сделать свой обязательный моцион легче. И только в двух случаях Арина становилась булем и мгновенно выходила из усердно играемой роли беременной: когда наступало время ее кормления и когда в поле зрения появлялся объект о четырех ногах – кошка или собака. Преображение было настолько мгновенным и полным, что я тут же начинала сомневаться, а беременная ли она вообще? Уж, казалось, чего проще: взять и прощупать ее как следует? Но в том и сложность – могучая мускулатура, свойственная этим собакам, делала в общем-то неплохой способ определения беременности невозможным – мешала броня мышц. Оставалось только одно – ждать!

Ожидание разбавлялось телефонными звонками «болельщиков». Есть люди, которым подобная поддержка помогает, но, к счастью или нет, я – не из их числа. И когда в очередной раз кто-то, справившись о новостях, стал рассказывать очередную страшную историю, я не выдержала и рявкнула в трубку:

– Хватит! Если кто-нибудь еще позвонит, то голову откручу без наркоза и забуду обратно приставить!

Звонки мгновенно прекратились. Связь в наших кругах действует безотказно. Стоит сказать одному – сразу будут знать все! Наступила тишина… Но тут эстафетную палочку подхватили домашние.

– Что-то телефон помалкивает?!

– Ну, молчит и молчит – разве вам от этого плохо? – рассеянно отвечала я.

– Непривычно как-то, чего-то не хватает!

– Зато мне мало не кажется! – начинала заводиться я.

Домашние на то и домашние. Они-то знают мой характер от «А» до «Я». Надо сказать, выбранная ими позиция оказалась самой лучшей: меня перестали замечать. Я, как привидение, бродила по квартире еще дней восемь. Чего ждала? Да шестьдесят восьмого дня.

Роды могут начаться и раньше, но только после шестьдесят восьмого дня с момента вязки ветеринарный врач имеет право вмешиваться в дальнейший процесс. Это, так сказать, классика! Конечно, бывают исключения, но все они должны иметь веские причины, а до тех пор надо только контролировать температуру собаки. Повышение температуры – очень тревожный симптом, а вот ее постепенное снижение характеризует нормальную подготовку к родам. За сутки до их наступления температура обычно падает до 36,8–37 градусов, а иногда и еще ниже. К этому же времени появляются остальные признаки: собака начинает беспокоиться, ищет укромное место, а из подстилки пытается строить «гнездо». Молоко в сосках появляется раньше, так что это еще не признак начавшихся родов. Все вроде бы и не очень страшно, но я часто становилась свидетелем того, как собака благополучно щенилась, а владельцев «откачивала» неотложка…

Тем временем внешне в нашем доме было спокойно: Арина большей частью спала, домашние бродили по квартире, как бессловесные тени, стараясь не очень попадаться мне на глаза, а я изобретала себе кучу дел по дому, хотя все валилось из рук.

Температура Арины опускалась так медленно и незначительно, что я терялась в догадках, может, она и вправду не беременна? Объяснений тому было всего два: или собака пустует, или у нее один–два щенка. Обычно у собак такого размера нормальное количество щенков шесть-семь. Столько я, судя по незначительному увеличению живота своей красотки, не ждала. Но наличие в родах всего одного щенка – это проблема! Чаще всего это сложные роды или «кесарево сечение». Почему? Да потому, что вероятность рождения очень крупного щенка, неспособного самостоятельно пройти по родовым путям, значительно возрастает, как и время прохождения – то есть прямая угроза получить мертвого щенка. С другой стороны, родовые пути не безразмерные, и, если щенок очень крупный, единственная возможность его извлечь – операция.

Но вот этот шестьдесят восьмой день и наступил. И что? А никаких особенных новостей. Но, как ни крути, это время принятия решений! Что имелось? Признаков наступления родов почти не было, а температура упала всего лишь до 37,4 градуса. Ни туда, ни сюда! И что, спрашивается, делать? Кесарево? А по каким показаниям? Да и есть ли там щенки? Наверное, в десятый раз я «гуляла» фонендоскопом по животу бультерьерши в надежде услышать сердцебиение щенка и ничего не слышала…

Прошло еще два дня. И они не принесли ничего нового…

В конце концов я решилась на операцию, когда при очередной аускультации (прослушивание фонендоскопом) я услышала звук очень слабого сердцебиения. Долгой подготовки не было, все давно было готово: оставалось только прокипятить инструменты и ввести собаку в наркоз. Только муж подлил масла в огонь.

– Слушай, а если там вообще нет щенков? Вот смеху-то будет! – невзначай бросил он, наблюдая за моими приготовлениями.

– Ну вот и посмеемся вместе, – буркнула я и почему-то окончательно успокоилась.

Не знаю, как описать то удивительное состояние полной готовности ко всяким неожиданностям, то состояние абсолютного отстранения от всего, что не имело отношения к предстоящей операции, когда каждый нерв напряжен и в то же время спокоен. Так бывает всегда, когда пальцы уже сжали скальпель, но еще не сделан первый разрез. Дальше все идет в режиме обычной работы, требующей собранности и внимания, так что порой на время забываешь, что на операционном столе у тебя не собственная собака, но Собака.

В тот вечер было еще прозаичнее: роль операционного стола с успехом исполнял кухонный, вместо бестеневой лампы – обычные настольные светильники, расположенные с разных сторон стола. Ну а вместо нескольких ассистентов и анестезиолога – мой собственный муж в роли главного фиксатора. Так что анестезиологом по совместительству была я сама. Могу себе представить, насколько шокирующе все это звучит для людей, не особо посвященных. Но дело в том, что время действия – двадцать лет назад – многое может оправдать, а возможность оперировать собак в домашних условиях не особо удивляет еще и теперь. Редко, но приходилось работать и в чистом поле. Всякое бывало! Хотя собаки такие же млекопитающие, как и мы, они гораздо устойчивее к внешним инфицирующим факторам. Так что угроза сепсиса не так уж и велика. Ее можно просчитать.

Но я отвлеклась… Тем временем операция на кухонном столе подходила к своей кульминации: вскрыта брюшная полость и на свет божий извлечена матка. Арина чувствовала себя прекрасно – то есть спокойно спала. При первом же взгляде мы с мужем поняли, что опасений в неоправданности проведения операции нет. Щенок точно есть, и он живой. Это известие заставило меня вздохнуть спокойнее. Хоть не зря разрезала, и на том – спасибо! В одном из рогов матки явственно просматривалось шевеление детеныша. Через несколько минут он, вернее, она появилась на свет и сразу же завопила, чем чуть не вывела матушку из наркоза. Аринка во сне забеспокоилась и едва слышно заскулила… Одно слово – мамаша! Вот ведь все одинаковы: ребенок завопил, а она и с разрезанным животом готова бежать на помощь!

Я не нашла лучшего места, куда отложить щенка, как себе за пазуху и, перетянув потуже пояс халата, чтобы щенок не провалился насквозь, отправилась еще разок вымыть и обработать руки спиртом: в брюшине оставалось немало дел. Но самое удивительное было впереди…

Пока разрез на матке еще не зашит, я решила провести ревизию полости матки. Можно было ее и не делать, почему мои мысли потекли в другом направлении – не знаю! Теперь, спустя многие годы, я почти готова увидеть в этом нечто мистическое, какой-то знак свыше! Кто его знает? Может, он действительно был, этот знак, а я его не заметила, но все-таки залезла в полость матки. Прощупывая одной рукой снаружи, а другой – контролируя изнутри, я почти сразу нащупала несколько уплотнений в полости, не прикрепленных к стенкам и неожиданно легко подвела эти уплотнения к разрезу…

А дальше мне захотелось сделать недопустимый для хирурга во время операции жест – изо всех сил потереть глаза. Если бы не инструменты в руках, я бы это, ей-богу, сделала. Одного за другим я вытащила из полости матки три плода разного размера, внешне очень похожих на нормальных щенков, только усушенных и, разумеется, неживых. «Это же мумии! Точно, они самые!» – пронеслось в моем изумленном мозгу. Поверьте, тут было чему изумляться. В литературе описаны только единичные случаи подобного явления – мумификации плодов – у собак. Один-единственный раз мне довелось увидеть подобное, да и то – у коровы. Как драгоценные бриллианты, я отложила это диво-дивное в сторону, чтобы на досуге рассмотреть как следует. Пора было заканчивать операцию.

Не успела я взяться за инструменты, как в дверях кухни неожиданно появилась наша семилетняя дочка, спросонья теребя окончательно не проснувшиеся глаза. Еще до операции мы ее уложили спать, да, наверное, сами случайно и разбудили.

Едва она взглянула на стол, как остатки сна испарились, а глаза заблестели любопытством и восторгом:

– Почему меня не разбудили? Что-нибудь уже родилось? Мам, а я так же рождалась? – тараторила она, не пытаясь дождаться ответа.

Одновременно с сыпавшимися вопросами ее глаза обшаривали кухню в поисках новорожденного. Она собралась было еще что-то спросить, но тут требовательно заверещал щенок, и его пришлось вытащить из-за пазухи. Мне было некогда им заниматься. В конце концов, надо все-таки закончить операцию. Так что детеныш перекочевал к Юльке на руки, разумеется, к ее полному восторгу.

– А можно я ему придумаю имя? – в ожидании ответа она буравила меня умоляющим взглядом.

– Ладно, так и быть! Только надо назвать на букву «Б», – занимаясь уже кожными швами, говорила я и про себя удивлялась, что операция на мою дочь не произвела никакого впечатления. Много позже я поняла почему. Еще не зная по своему малолетству, как на самом деле протекают нормальные роды, она посчитала, что увиденная на кухне операция и есть норма. И еще долго потом считала, что и сама родилась таким образом. Только пару лет спустя недоразумение в отношении родов разъяснилось.

Операция завершилась благополучно. Арину перенесли на приготовленную подстилку и наконец-то подложили к ней щенка. Проголодавшись в долгом ожидании, он жадно зачмокал. Еще не в силах поднять голову, Арина скосила глаза на свое чадо и умиротворенно вздохнула.

– А я знаю, как мы ее назовем, – тихонько, чтобы не побеспокоить собачье семейство, сказала Юля, – Бастинда! Правда, хорошо?

– Правда. Пусть так и будет. Бастинда – первый бультерьер в Советском Союзе. Запомни день ее рождения – 21 февраля 1981 года.


Джастис


Среди близких мне людей нет таких, у кого бы не было собаки (или собак). Можно долго и с юмором философствовать по этому поводу, однако факт остается фактом: если таковые и появляются, то как-то очень быстро и они становятся «особаченными». И именно по этой милой причине темы для моих рассказов обычно искать не приходится.

На этот раз, чтобы не особенно мучиться, какой из них отдать предпочтение, я решила положиться на волю случая: чей телефонный звонок будет первым. Долго ждать не пришлось.

Звонил Петрович, мой очень давний приятель:

– Не разбудил? Тут у меня очередной вопрос…

Я лукавила, полагаясь на волю случая. На самом деле у меня не было ни малейших сомнений в том, что позвонит первым Александр Петрович – эти звонки с очередными вопросами продолжаются что-то около двух лет. За это время, согласитесь, у любого живого существа выработается условный рефлекс, который в человеческом смысле называется просто – привычкой. Итак, этой истории уже два года… Именно к тому времени относится начало раздумий и прочих мероприятий Петровича по выбору породы и, наконец, приобретение щенка, и начало моих испытаний, так сказать, на прочность.

Увы, по собственному опыту знаю, сколь тяжело бывает, когда в результате тех или иных причин уходит из жизни собака. Собака не просто собака, а настоящий член семьи, преданный товарищ. Что поделать: их жизнь много короче нашей, да и болеют они такими же серьезными и порой неизлечимыми заболеваниями. Моны – прекрасного ризеншнауцера – не стало… Наша с Сашей (Петрович он для меня лишь в официальных случаях) совесть была чиста – все, что можно, было сделано, но…

Спустя пару недель у Сашки в доме появился Плимут. Это пока еще не было собакой, а всего лишь котом вислоухой породы черного цвета. Плимутом он был довольно непродолжительное время, несколько позже он благополучно превратился в Плишку и в качестве общего любимца благополучно пребывает и ныне. Саша с улыбкой говорил, что это – не конец. Никто в общем-то и не сомневался, что Петрович – любитель крупных форм в собачьем мире – остановится. Похоже, я первая узнала о следующем шаге. В одном из разговоров я услышала название породы – скотч-терьер – и изумленно подняла брови. Для меня такая мелочь в прямом и переносном смысле была неожиданна. Но… Как оказалось, скотч был предназначен для Ольгиной души. Оля – Санькина половина. Так в их доме появилась Клемма Поломино Божоле. Таким высокопарным именем – не правда ли, кличкой «это» назвать язык не повернется – наградили при рождении черную кляксу с весьма независимым и отважным характером и смышлеными черными глазенками. Через некоторое время она охотно и без обид на фамильярность уже отзывалась на более простое, но зато гораздо более образное имечко Клюшка. Как ветеринарный врач, я о ее существовании вспоминаю лишь во время очередных плановых прививок. Она как-то очень незаметно превратилась в великолепного представителя своей породы. Специалисты утверждают, что она украсит собой любую собачью выставку. Это, согласитесь, льстит, но не является целью. Хороший, здоровый дружок нужен прежде всего в доме и для хозяев. А выставки – это как получится.

Мое любопытство и нетерпение возрастало в геометрической прогрессии: кто будет следующим? Пожалуй, основной и заметной чертой характера Петровича есть и, я надеюсь, еще долго будет оставаться профессиональный подход буквально ко всем вопросам, с которыми его сталкивает жизнь. Под горячую руку эту черту я частенько называю занудством, на что он мне возражает, что это не занудство, а въедливость. Интересно, чем в принципе одно отличается от другого? Но в нормальном состоянии, не под горячую руку, мне это все-таки нравится, хотя бы потому, что не дает особенно киснуть моим собственным мозгам: прежде чем ответить на какой-либо очередной его вопрос, приходится перерывать гору литературы, ибо ничем не подтвержденный и по полной программе не обоснованный ответ он просто не воспримет.

Выбор Собаки, на этот раз уже для его души, был более чем профессионален. Я могу считать себя свидетелем, потому что это происходило на моих глазах. Сначала решилась проблема выбора породы. Много дней было потрачено на кинологические выставки разного ранга, где он занимался в основном тем, что педантично обходил все ринги, присматриваясь к собакам, их поведению, особенностям внешности и просто слушая рассказы владельцев, всегда излишне, по-моему, восторженные. Иногда я составляла ему компанию, и так как выставками меня уже удивить трудно, я получала удовольствие, наблюдая за Петровичем. Я видела, как постепенно сужался круг собачьих пород. В конце концов осталось всего две: американские бульдоги и кане корсо. К тому времени молодая американка была и у меня. Это отдельная песня, к своей американке я еще вернусь, но это будет в другом рассказе. А пока вернемся к проблемам Петровича, ибо волею судьбы это рассказ про него и его четвероногое окружение. Предпочтение все-таки после долгих раздумий было отдано кане корсо. Начинался второй этап: надо было выбрать, от каких родителей будет происходить новая пассия Петровича. И здесь к его действиям невозможно было придраться. Посещения выставок продолжались, но теперь угол зрения был несколько другим: он часами простаивал около рингов выбранной породы, причем его интересовало происхождение победителей. И вовсе не для того, чтобы его будущая собака стала звездой рингов, а по той простой причине, что победители выставок, как правило, наиболее соответствуют типу породы, а собственно к выставкам Саня относился и относится весьма прохладно. Это была уже работа с аналитическим уклоном и попыткой просчитать генетику, на что я никогда не решалась: у меня свой подход к выбору животных, которые так или иначе появляются в моем доме. Я с восхищением оценивала результаты анализа, но по-настоящему меня поражала его выдержка. Сколько раз за это время Саньке предлагали щенков корсо, но он твердо отклонял все предложения и терпеливо ждал еще НЕ РОДИВШИХСЯ детенышей от выбранной им собаки. Мне частенько задают вопрос о том, как выбирать щенка, и я надеюсь, в этом рассказе мне наконец-то удалось более или менее внятно на него ответить. Справедливости ради должна сказать, что мне самой подобный способ выбора недоступен. Я весьма эмоциональна в отношении собак и не очень-то об этом жалею. Так что, дорогие мои, право выбора – все равно ваше право. Никто не сможет выбрать вам друга без вашего участия и лучше вас самих. Другое дело, когда речь идет о подборе производителя в питомник или что-нибудь в этом роде…

Саша прекрасно справился с задачей и, похоже, сам остался доволен и выбором, и своей выдержкой. Долго ли, коротко… щенки родились, подросли, и пришло время им переселяться к новым хозяевам, так сказать, на постоянное место жительства. Петрович спросил у меня накануне этого знаменательного переезда, кого брать – мальчика или девочку – к уже имеющимся у него в доме животным. Не задумываясь, я быстро выпалила:

– Конечно, девицу. У тебя ведь уже есть Клюшка. Значит, и вторая собака должна быть того же пола, чтобы не было проблем сексуального порядка.

– Ну что ж… Девку так девку, – легко согласился он и пропал на неделю.

Я успела уже перебраться на дачу и окунулась с головой в огородные вопросы. Но как-то утром знакомая иномарка остановилась у калитки. Я поспешила навстречу, не сомневаясь, что мне предстоит знакомство с «примадонной» Санькиной души. Круг наконец замкнулся… Не скажу, что щенок чем-то меня поразил, я ведь к тому времени уже «заболела» другой породой, и моя душа пребывала в состоянии восторга по поводу американских бульдогов, но профессионализм в карман не спрячешь! Минут пять я молчала и только смотрела. Крупный щенок невозмутимо расположился на капоте машины, как будто все полтора месяца своей жизни там и провел. Темно-серая блестящая шерстка переливалась на солнце металлическим блеском. Очень много «лишней» шкуры забавными складками свисало в районе шеи и поясницы. Голова с еще не купированными лопушками ушей останавливала взгляд набором составляющих геометрической формы. Во взрослом состоянии головы у корсо имеют оригинальную форму, похожую на угловатые геометрические фигуры, и было забавно видеть у щенка признаки взрослого животного, так сказать, в зачаточном состоянии. Сочетание щенячьей беспомощности с мощными костистыми лапами и несуразно большой головой завораживало. В общем, все говорило о том, что со временем эта кроха будет крупной и могучей собакой, а невозмутимость и прекрасная адаптация к происходящему вокруг свидетельствовали о крепких нервах и в какой-то мере гарантировали надежные рабочие качества. Мы с Сашей старые собачники и прекрасно знаем, что хорошую собаку, рабочую собаку не вырастишь на диване и надо очень много собственных сил и времени положить на воспитание щенка, чтобы получить желанные качества во взрослом животном, но ни ему, ни мне не придет в голову отрицать влияние передающихся по наследству признаков, в число которых входит и нервная система.

– Ну, как тебе «исходный» материал? – первым не выдержал затянувшейся паузы Петрович и тут же, обернувшись к щенку, заворковал: – Ах ты моя сладкая!

– Стоило ждать такую красавицу! – быстро откликнулась я.

– Какие будут рекомендации по кормлению? Кое-что я уже подзабыл! – деловито продолжил он, доставая блокнот и ручку.

– Неужели все с самого начала? (О, Господи, помоги!)… Что ж, поехали!

Собственно, я очень быстро поняла, что Петрович лукавил, говоря, что его подводит память. Всех бы она так подводила! На самом деле это был ловкий ход к очень спорной теме: какой тип кормления наиболее эффективен? С облегчением и спокойной совестью взглянув на не прополотые грядки (благодаря Саньке появилась возможность отвильнуть от земельных работ), я тут же о них забыла, и мы углубились в обсуждение. Некоторое время назад этого обсуждения просто не возникло бы, так как на нашем рынке не было сублимированных кормов для собак и кошек, и такие названия, как «Педигри», «Ройял», для многих звучали так же непонятно и таинственно, как названия гор, впадин и морей, скажем, на Марсе или Юпитере. Но все меняется, в какую сторону – это другой и спорный вопрос. Мое отношение к сухим кормам резко отрицательное. И пока я не вижу убедительных причин его изменять. А уж если идет соответствующая реклама по ТВ, то, образно говоря, мой загривок мгновенно взъерошивается и убедить меня в полезности того, что усердно рекламируют, становится почти невозможно. Та же реклама убедительно вещает, что нет ничего полезнее для людей, чем употреблять в пищу натуральные свежие продукты, но почему-то в отношении собак – все наоборот. Хотелось бы знать, почему? Санька в отличие от меня – любитель новаций, хотя и оценивает их результаты вполне трезво и взвешенно.

Вот посему последние несколько лет эта развеселая тема кормежки постоянно присутствует в наших перепалках с Петровичем, и с переменным успехом. При жизни Моны все носило теоретический характер, потому что мы понимали, что переводить на сухие корма стареющую собаку несерьезно, но появление Джастис, судя по всему, явно собиралось освежить полемику. Кто бы был против, а я – так за! Люблю поспорить!

Как-то в одной из дискуссий мне пришло на ум покопаться в памяти по поводу истории вопроса о сухом типе кормления, а заодно выяснить истоки возникновения моей стойкой неприязни к красивым и обаятельным сухарикам в роскошных упаковках разного цвета и не всегда приятного запаха. Сухой тип кормления применять начали давно, правда, до собак дело дошло только в наши дни. Частичное применение концентрированных кормов дало неплохие результаты при кормлении коров, свиней. Полностью искусственно приготовленные корма «осчастливили» птиц. Речь шла только в отношении промышленного животноводства, а кто в этом аспекте заинтересован в долголетии животного? Да никто. Молоденькая курочка или барашек, да и телятинка – кто поспорит, что это самые деликатесные продукты нашего стола? И ведь совершенно другое дело – собаки и кошки, хотя и звучит это с известной долей лицемерия. Очень часто я слышу от владельцев, как несоизмеримо коротка жизнь домашнего любимца. И мы с Петровичем не исключения из правил, но он резонно возражал:

– Но ведь много чего раньше не применяли?

– Согласна, что против нового такие ретрограды, как я, всегда бунтовали. Ну а как ты сам объяснишь увеличение количества заболеваний, связанных с нарушениями обмена веществ? Ведь это почему-то по времени удивительно совпадает с появлением сухих кормов для домашних животных. Не настораживает совпадение? А?

– А где цифры? Аргументов-то не хватает.

– А вот интересно, за что ты меня так не любишь и «смерти» моей хочешь?

– ?!

– Ну… Что сейчас я могу доказать, не имея денег для исследований? Выступать-то придется против… ого-го каких фирм, да у меня нервов не хватит на такую проблему!

– А как же тогда о сбалансированности рациона? – Петровича трудно остановить в его стремлении над каждым «i» поставить точку, чем жирней, тем лучше!

– Что-то ты сам свой рацион не очень-то балансируешь, особенно за счет сухарей! – выдвинула я убийственный по силе аргумент и тут же расхохоталась, уж больно вовремя пришла мне на память одна история студенческой давности, которую, увидев удивленный Санькин взгляд, я не преминула рассказать ему.

А дело было так. В конце шестидесятых, как раз во время моего студенчества, у всех на слуху была теория о том, что необходимо строго соблюдать количество потребляемых в пищу калорий. Честное слово, это был какой-то массовый психоз! И вот как-то однажды, дождавшись подходящей к случаю темы по кормлению, мы на лекции подкинули вопрос о калориях нашему профессору. Как сейчас, помню этого небольшого, очень подвижного седого старичка с очками на носу. Прочитав нашу записку, он с серьезным видом, но с лукавыми смешинками в глазах ответил:

– Необходимое человеку на сутки количество калорий содержится в ведре уксуса, но я… гм… не рекомендую вам экспериментировать с ним.

Аудитория грохнула от хохота. Не знаю, как остальные студенты, но я это запомнила, судя по всему, до конца жизни. Более того, только со временем я поняла еще и глубочайшую мудрость, заложенную в нем: суть ведь не в калориях, а в том, что в конечном счете будет усвоено организмом, а на этот процесс влияет не только количество калорий, но и качественный состав корма и само по себе физиологическое состояние животного. Мой рассказ на Саньку произвел впечатление и на какое-то время заставил его задуматься, а главное – замолчать, хоть не надолго, но, как я и ожидала, фаза отдыха продлилась весьма небольшое время. Похожие пикировки возобновились, и поскольку только практика является критерием теории, то явно в ближайшем будущем приходилось ожидать начала экспериментального периода, а роль подопытного кролика предназначалась Джастис. Американская бульдожка Норис у меня прекрасно усваивала натуральные корма и в эксперимент не входила. Нет, все-таки входила, но в качестве представителя контрольной группы. Что-то должно было случиться, чтобы пусковой механизм эксперимента заработал. И случилось…

Благополучно закончился дачный сезон, все – и собаки, и люди – собрались в городе. Сократились расстояния, накопились вопросы, и наша встреча наконец состоялась.

– Ты с утра будешь дома? Я хочу тебе показать Джасти, – предварил свой приезд телефонным звонком Саша и, получив мой утвердительный ответ, повесил трубку. Мы, по давно установившейся традиции, встречаемся у моего дома. Довольно большой сквер перед ним дает возможность отпустить собак с поводков и рассматривать их на свободе, в игре, при разных аллюрах, да еще при этом и самим дышать свежим воздухом. Джастис вылетела из машины, как катапульта, и я поразилась (в который раз!), с какой стремительностью растут крупные породы собак!

Начало бабьего лета – мое самое любимое время: еще тепло, но листва уже тронута золотом, шуршит опавший ранний лист. Он уже желто-багряный, а трава еще зеленая. Красота! И, главное, нет комарья, которое удивительным образом умудряется основательно испортить все прелести пребывания на природе! Собаки, отпущенные с поводков, тут же затеяли игру, осторожными движениями прощупывая слабые стороны друг друга. А мы с удовольствием наблюдали за их прямо-таки крутыми забавами, ведь обе красотки – и американка и корсо – относились к молосским собакам или, по крайней мере, имели много совпадений по возрасту, темпераменту и размерам. Наконец их пыл немного поутих и появилась возможность рассмотреть подробности их роста и развития. Ведь именно по этой причине и состоялась наша сегодняшняя встреча. Джастис за летнее время прилично выросла, обросла сухой и, судя по активной пластике ее движений, приличной мускулатурой. Однако кое-какие признаки указывали на еще сохранившуюся возрастную слабость сухожилий и связок. Зная по опыту, что это – временное явление, я не особо испугалась. Гораздо больше настораживало другое. Корсо была очень худа. Я отлично знала из рассказов Петровича, что ее рацион был более чем обилен. Но чем тогда объяснить плохое его усваивание организмом? Самое простое объяснение – наличие глистов – отвергалось сразу. Во-первых, потому, что Саша строго придерживался правил профилактики, а во-вторых, недавно был сделан лабораторный анализ по поводу присутствия этих нежелательных «приятелей». Результат был отрицательный. Дальше следовало, по логике вещей, проверить биохимию крови. На сегодняшний день биохимический анализ – наиболее точный показатель состояния здоровья собаки, даже если и присутствует какое либо заболевание в скрытой форме. Мы обсудили план предстоящих действий, а собаки, отдохнув, тем временем опять начали веселую беготню по скверу. Петрович, похоже, получил очередную «вводную», потому что на его физиономии уже появилось характерное задумчивое выражение, сулившее мне несколько бессонных ночей, посвященных книжным поискам ответов. Ну да мне не привыкать! Нужно получить ответ? Значит, он будет получен. Так или иначе. На том мы в тот день и расстались.

События продолжали развиваться. Через десяток дней был получен результат биохимии: никаких отклонений от нормы. Вот это уже фокус! Изначально вроде бы простая задачка на глазах превращалась в уравнение со многими неизвестными, которые Петровича беспокоили, а нас обоих вместе дразнили, как интересная головоломка. Итак, что мы имели? Мы имели вполне здоровую собаку (лабораторно убедительно подтверждено), которая вполне прилично питается, и это слишком мягко сказано! Но остается худой, как лыжная палка.

– Нет, ты мне скажи, чего ей не хватает? – с уже ставшего риторическим вопроса начинался почти любой наш разговор. Дома у Петровича Ольга еще добавляла перца:

– Интересно получается! Породистые аристократы Плимут и Клюшка жрут все подряд и не имеют проблем, а какая-то итальянская «дворняжка» уже всех на уши поставила своим меню.

Конечно, дворняжкой Джастис совсем не была. Просто в Ольгиных шпильках был намек на историю развития породы и на перевод: кане корсо в переводе означало страж дома, двора. Но эти шпильки ощутимо втыкались в наше самолюбие и еще больше стимулировали рвение, с каким мы доискивались разумного объяснения парадокса. И началось… В который раз перешуровав рацион собаки вдоль и поперек и произведя необходимые для начала изменения, мы с Петровичем договорились, что раз в неделю он будет взвешивать Джастис и составлять график привесов, если таковые будут. При этом целую неделю состав рациона ни под каким видом не будет меняться. Последующие за этим «судьбоносным» решением несколько (!!!) месяцев уже сами по себе могли служить темой для рассказа, либо юмористического, либо из серии «записок сумасшедших». В зависимости от того, с какой стороны на это посмотреть! Мне, несмотря на все сложности, ох как хотелось бы остаться объективной!

Итак, каждый следующий день начинался одинаково: меня поднимал на ноги, как будильник, звонок Петровича с докладом, ибо, к несчастью для меня, Саша – ранняя пташка, чего не скажешь про меня. Тема тоже всегда была одна: как и сколько съела Джастис в очередной раз? Раз в неделю тематика несколько расширялась: следовали результаты взвешивания. Вариации разговоров были до неприличия одинаковы, но мы с Петровичем этого почти не замечали.

– Привет! Это – я! Знаешь, эта «змея» сегодня не доела двести граммов! Я вчера, как дурак, целый вечер занимался готовкой и исходил слюнями, а эта паразитка к миске даже не подошла!

– Саш! Да не беспокойся ты так! – делала я слабые попытки уравновесить ситуацию. – В конце концов, важно суточное количество еды. Вот увидишь, вечером обязательно съест все! И потом, как же она умудрилась, не подойдя к миске, все-таки не доесть всего двести граммов?

– Ты так считаешь? – Голос становился немного спокойнее. – А вдруг и вечером не съест?

– До вечера надо дожить! Вот когда не съест, тогда и будем думать!

Вечером после прогулки съедалось все! Уфф! Слава богу, нас хотя бы одну ночь не будут мучить кошмары!

Или:

– У меня отличные новости! Она за неделю прибавила килограмм! – Голос в трубке полон блаженства и почти мурлыкает, при этом еще возникают попытки критического анализа: – Что за черт? На работе куча проблем, а у меня в голове – только собака!

– Если работа мешает, надо бросить ее к чертовой матери! – ехидно привожу ему в ответ его же собственную цитату, и слышится хохот. У меня же мелькает мысль, что если бы при взвешивании был отвес, то разговор был бы полон некоторых нелитературных излишеств. Такое уже бывало!

Так прошел месяц… начался другой… Эксперимент по откармливанию «зависает». Объективно говоря, собака набирает вес, но так медленно, что никакие нервы не выдерживают. Первый бунтует Петрович. Ну еще бы: стиральная доска по кличке Джастис у него постоянно перед глазами!

– Ты как хочешь, а я не могу смотреть на эту худобу и ничего не делать… – задумчиво протянул Саша при очередной нашей встрече. Мы так давно знакомы, что ему не надо продолжать. Я и так знаю. Эксперимент по откармливанию Джастис очень скоро будет шагать другим путем. Переубеждать Саньку трудно, особенно не имея убедительных положительных результатов. Была, правда, еще одна соломинка, которую в качестве аргумента могли использовать мы оба, каждый в свою сторону. Заводчица Джастис неоднократно рассказывала, что ее собака по-настоящему набрала вес и форму только после первых щенков. Таким образом, получалось, что наши попытки понять «систему» были заранее обречены: наследственный фактор нами никак не учитывался, да и как его учтешь?

Короче, к двум годам собака немного округлилась и перестала наконец напоминать узника Бухенвальда. Прекратились причитания сердобольных старушек по поводу жадности новых русских: сам-то вишь какой гладкий, а бедняжка псина ходит, как стиральная доска, прости, Господи! Все это позади, но плохо все-таки то, что на вопрос, какой тип кормления лучше, аргументированного ответа нет… Пока нет…


Миксер-Микки и Матвей


Помет из пяти маленьких бультерьерчиков разошелся на удивление быстро. Оставался один – мой самый любимый. Он же и самый настырный. Есть у меня такая слабость – вечно мне ложатся на душу самые упрямые. Однако именно из таких, разумеется, после немереных – душевных и физических – затрат вырастают личности. Может, я и ошибаюсь, но сильнее любишь то, что труднее всего достается. Хотите поспорить? Пожалуйста! Только меня уже не переубедить. И именно поэтому они последними уходят из нашего дома или, что греха таить, очень часто остаются в нем навсегда.

Окрас этого последнего ребенка был по тем временам редкий – рыжий, с симметрично расположенными белыми отметинами. Белыми были полный воротник и грудь, все четыре лапы, кончик хвоста и щеки с вертикальной проточиной вдоль лба. Если к этому добавить пару черных, честных, смышленых бусинок-глазок и очень независимый и упрямый характер, то получится точный портрет двухмесячного сорванца. Этакий плотно сбитый колобок, юркий и любознательный. Оставшись один, он не очень-то и расстроился, во-первых, потому, что немедленно был выпущен из щенячьего загона, получив в полное распоряжение всю квартиру. Нам оставалось только следить, чтобы в своем исследовательском азарте он не схватил ничего лишнего. От перечня я воздержусь, так как боюсь, придется перечислять буквально все, что в квартире имелось. Во-вторых, он немедленно получил внимание и заботу не только матери (последний ведь!), но и всех обитателей нашего дома. С нашей стороны это было добровольно-принудительное решение, альтернативы не было ни у нас, ни у мамаши. Справедливости ради скажу, что только его мамаша и я были требовательны и строги. Мы с ней старались не забывать, что это, в конце концов, бультерьер со всеми вытекающими отсюда последствиями. И необходимая строгость и требовательность очень пригодятся в будущем его владельцам. Остальные же предавались гнусному процессу баловства и всепрощения. Любой при возвращении домой первым делом хватал детеныша на руки и пытался поцеловать его забавную, не очень собачью мордашку. Выглядело это как древний обряд «поцелуй змеи», потому что щенок быстро приобрел привычку отвечать на чрезмерные ласки попыткой, в знак ответной благодарности, попробовать на зубок носы, щеки, уши и подбородки.

Убеждена, что никаких признаков агрессии в его действиях не было – достаточно было взглянуть на его блаженную морду и изо всех сил виляющий хвост, но молочные зубки чрезвычайно остры, и на подвернувшихся ему частях человеческой плоти оставались следы. Все только с хохотом уворачивались, и говорили, что это лучшее упражнение для развития реакции, и с гордостью подсчитывали, у кого из них меньшее количество отметин. Это означало… впрочем, черт его знает, что это означало!

Шли дни. Звонки по поводу щенка были, но по разным причинам меня не устраивали владельцы. Скорее всего, мои требования к ним были слишком строги. Но попробуйте сами не придираться, когда речь идет о самом любимом детеныше! Домашние, кроме мужа, втайне надеялись, что Микки, так его временно окрестили, все-таки останется у нас. Я тоже потихоньку начинала сдаваться, потому как этот звереныш давно, хоть и незаметно, успел прокарабкаться мне в душу, как я ни сопротивлялась.

– Если хочешь знать мое мнение, то оно – отрицательное, – как-то сказал муж, – и ты со мной согласишься, если включишь мозги и уберешь эмоции! Нам не нужна еще одна собака. Перебор получается!

Помню, что отшутиться не удалось. Молчание мужа было настойчивым.

– Да прав ты на все сто! – с раздражением загнанного в угол вынуждена была ответить я. – Но попробуй понять, не могу я его отдать в случайные руки! Сам же знаешь, что були – непростая порода, а звонили либо старики за семьдесят, либо любители собачьих боев. Это даже не смешно! Ты хоть сам подумай, что будет с бедным псом!

– Стоп! – прервал он меня – Я все понимаю, но мне нужно твое твердое слово, что Микки у нас не останется.

– Ладно! Вот через две недели…

– А почему именно две недели?

– Семнадцатого числа, через две недели, заканчивается карантин после прививки, раньше я его все равно не могу отдать. Я обещаю, что не буду привередой в выборе хозяев, но после семнадцатого, а это я тоже обещаю, Микки останется у нас. Все! Тема закрыта!

Муж отправился на работу, хлопнув дверью. Ему всегда доставалась роль тормоза моих эмоциональных выплесков. Неблагодарная роль, надо сказать! Я после его ухода вздохнула с облегчением. Пусть, если хочет, вмешается судьба – принять взвешенное и разумное решение я уже не могла. Вот не могла, и все тут!

И она вмешалась. Две недели телефон молчал. Ни одного звонка. В душе я уже начинала ликовать, а муж почти объявил мне бойкот. Накануне, шестнадцатого, придя вечером домой и застав меня за сооружением основательной подстилки для малыша, он произнес:

– Ты такая же упрямая, как и твои собаки! Все говорят, что собаки похожи на своих хозяев… И только ты – наоборот! Я, наверное, здорово грешил, – задумчиво изрек он и, выдержав паузу, обреченно добавил: – А ты мне – в наказание вместе со своими собаками! Все делаешь по-своему!

Я лицемерно промолчала, хотя и услышала самый приятный комплимент. Ибо уже давно считала, что упрямство имеет и другое название – целеустремленность. Назовите, если сможете, человека, считающего, что целеустремленность – это плохая черта характера. Не можете? То-то же!

В спор по этому поводу я благоразумно не вступила, зная, что муж за словом в карман обычно не лезет, да и мелкой стычки на аванпостах мне не хотелось. Обо всех его грехах я и без объяснений все знаю. А по упрямству еще неизвестно, кто кого.

Мне так иногда кажется, что буль по сравнению с ним – ангел…

Еще сутки, и Миксер – следующая модификация клички – точно остается у нас уже навсегда…

До полуночи оставалось всего два часа, когда прозвенел телефонный звонок, и у меня почему-то екнуло сердце.

– Добрый вечер! – прозвучал в трубке резковатый женский голос, как мне показалось – молодой. – Щенки бультерьера у вас?

– Да. Но остался только один мальчик.

– А мне и нужен парень. Терпеть не могу девиц, – серьезно и доверительно сообщила мне трубка.

– Понимаете, какое тут дело… – ситуация показалась мне забавной. Ну как, не зная человека, по телефону изложить историю с истечением сроков и не показаться, мягко говоря, сумасшедшей! Однако мне это удалось, и далее в трубке возникло минутное молчание.

– Когда истекает оговоренный срок? Через два часа?

– Уже через полтора! – с некоторой долей ехидства произнесла я (точно, ведь уже не успеть!)

– Диктуйте! Я записываю адрес.


Она появилась на пороге без четверти двенадцать, в сопровождении молодого человека. Стильная девица. Невысокая, складная, темноволосая, модный художественный беспорядок на голове. Мне сразу показалось, что она много времени проводит в спортзале, осанка выдавала человека, знакомого с аэробикой. Косметики почти не было, скорее всего – не успела в спешке наложить. Почти черные глаза смотрели решительно и, пожалуй, чуть вызывающе. Несмотря на вызов во взгляде, она мне понравилась! Чувствовался характер!

– Я успела! Меня зовут Нэлла! – энергично прозвучал голос, наши взгляды встретились…

Какое-то время мы молча разглядывали друг друга, а потом одновременно рассмеялись, и как-то сразу спало напряжение. Мне всегда нравилось доверять первому взгляду, редко когда он меня обманывал. Я взяла на руки щенка и сказала ему:

– Ну вот, Миксер, это – твоя хозяйка!

Следующий час прошел в инструкциях по уходу и кормлению, и они уехали. А я потом ни разу не пожалела, что щенок достался ей! Хоть его судьба и не повернулась в мою сторону.

Но история на этом не закончилась. Через какое-то время Нэлла попросила меня взять шефство над Миксером, но уже в качестве ветеринарного врача. Я с радостью согласилась.

Как-то так получалось, что на все необходимые щенку мероприятия – прививки, профилактический осмотр – они приезжали ко мне в лечебницу, и прошло что-то около двух лет, когда мне пришлось побывать у них дома. Я с удивлением увидела в доме кота, о существовании которого и не подозревала. Кот тоже был рыжим, а расположение белых отметин почти точно копировало отметины на собаке. Это было очень забавно, особенно когда оба стояли рядом. Правда, шерсть у кота была длинной и пушистой, но самый резкий контраст – это форма их голов. У бультерьера голова весьма характерна и напоминает сайгака. Кот же был персидской породы и к тому же экстремал. А значит, голова у него была полнейшей противоположностью головы бультерьера – круглой, сильно приплюснутой и слегка курносой.

– Не иначе как специально подбирала! – не удержалась от комментария я.

– Нет! Случайно так получилось, – заулыбалась Нэлла. – Как вы любите говорить, судьба такая вышла!

Поводом моего визита были уши Микки. Как выяснилось после осмотра, в одном шел небольшой воспалительный процесс, иначе отит. Заболевание достаточно часто встречается у собак, но что характерно – длинноухие собаки страдают этой напастью чаще, чем собаки со стоячими ушами. А если к длинным ушам еще добавить длинную шерсть, вот тут действительно возникают большие проблемы, особенно со сроками выздоровления – они удлиняются. Объяснение феномену очень простое. Длинные уши с длинной шерстью на них – своеобразный постоянно действующий компресс, любая грязь или влага, попавшая в уши, тут же получает идеальные условия для процветания и развития. Короче, сразу клиника и хроника! Избежать неприятного заболевания тоже несложно – просто должным образом ухаживать за ушами. Вариант Миксера был самым благоприятным: мы явно успели захватить самое начало заболевания, а гладкая, короткая шерсть и стоячие уши с отличной вентиляцией сократят сроки лечения приблизительно до недели. Нужно было прочистить ухо от выделений темно-коричневого цвета, взять анализ на исключение клеща и обработать ухо специальным противовоспалительным составом. Ситуация не представляла серьезной опасности для собаки, но требовала проведения курса лечения. Проверив заодно уши кота, чем он был весьма недоволен, мы с Нэллой расположились за столом, чтобы записать весь ход необходимых процедур. У кота, кстати, все было в порядке. Поэтому вряд ли у собаки был клещевой отит. Анализ я взяла скорее по привычке, чем по необходимости. Покончив с назначениями, я не выдержала и спросила Нэллу о совместном существовании кота и собаки. Ведь собакой в данном случае был бультерьер – «убийца» бультерьер! [5]

– Да, пожалуй, сложностей не было, – не задумываясь, ответила она.

– А кто сначала появился? Кот, наверное? – любопытствовала я.

– Да. А как вы догадались? – изумилась Нэлла.

– Да не смотри ты на меня, как на колдунью. На самом деле все очень просто, пожалуй, можно сказать одним словом – опыт. Хотя и это не абсолютный факт. Вернее, надо хорошо знать характер того, кто в доме появился первым. Вот хотя бы твой случай. Перс по натуре – лентяй, да еще осторожен без меры. Скорее всего, он будет знакомиться постепенно, наблюдая за новым поселенцем откуда-нибудь сверху, с безопасного места. А щенок тем временем успеет привыкнуть к запаху и виду кота, его любопытство будет уже не таким активным. Но все равно за первой их встречей надо следить и суметь вмешаться. У ветеринарных офтальмологов много пациентов с травмой глаз. Чаще всего эти пациенты – собаки…

Мы увлеклись обсуждением возможных вариантов совместимости животных разного вида на одной маленькой территории и перестали обращать внимание на Миксера и Матвея – так, оказывается, звали кота.

Кот, каким-то образом вычислил, что неприятности по его душу закончились, и отправился спать на собачью подстилку. Кошки вообще все делают со вкусом, и, когда через некоторое время живность опять привлекла наше внимание, кот так сладко посапывал на коврике и в такой вальяжно диковинной позе, что и мне захотелось вздремнуть с ним за компанию. Миксер-Микки тоже сообразил, что все обработки на сегодня окончены и можно расслабиться. В отличие от кота, спать он не хотел, да и место вроде как занято. Он слонялся по квартире в поисках достойного занятия. Такового не находилось, и морда бультерьера начинала приобретать скучающее выражение. А глаз косился по сторонам в поисках идеи. Ничего достойного внимания не попадалось или не приходило ему на ум. Не найдя себе занятия на кухне, он отправился в комнаты и исчез из поля зрения. Зато из комнат тут же донесся шум, если не сказать грохот. Я вопросительно взглянула на Нэллу. Верно истолковав мой взгляд, она, не задумываясь, ответила:

– Вчера он под диван загнал кость, а сейчас ее оттуда выуживает!

Я едва успела в уме поставить пятерку Нэлле за ее наблюдательность и умение анализировать поведение пса, как он собственной персоной вновь появился на кухне со старой обглоданной костью в зубах. Он тащил огрызок кости так целеустремленно, что мы с Нэллой одновременно произнесли: «Сейчас что-то будет!» – и насторожились…

Проходя мимо кота, Микки с грохотом обрушил кость на пол и замер в ожидании произведенного эффекта. Полученный результат пса явно не устроил. Потому как кот не пошевелился, а только осторожно приоткрыл один глаз. На бультерьерской морде так явственно отразилось разочарование, что мы с Нэллой тихонько захихикали. Но надо же знать булей! Да на Красной площади скорее медведь сдохнет, чем бультерьер оставит задуманное на полпути.

Продолжение не заставило себя долго ждать. Шкура на лбу Миксера собралась в морщинки от усердной умственной работы, а мне прямо так и виделось, как извилины внутри складываются то так, то эдак, прорабатывая варианты решений и выбирая лучший. Кость опять очутилась в пасти пса, и с той же скоростью на его морде возникло выражение эдакого любопытного экспериментатора: «А если вот так?» И кость опять с грохотом шлепнулась на пол и тут же движением футболиста, лапой была отпасована прямо под нос коту. Тому ничего не оставалось делать, как открыть оба глаза и потянуться носом к кости.

И вот на этом движении спокойный сон Матвея и закончился! Буль с притворной злобой (кто посмел тронуть его добычу?) сгреб несчастного кота за шиворот и куда-то потащил. Вот ведь честная собака! Мог же схватить кошака, не изобретая причин, – ан нет! Без повода – нельзя!

Мотька покорно повис тряпкой у клыкастого приятеля в пасти, по опыту зная, что всякое сопротивление бесполезно и лучше подчиниться – так хотя бы шкура цела будет! Но это мы с Нэллой так думали, а кот, похоже, был совершенно уверен, что его шкуре ничего не грозит! Расслабленно болтаясь у собаки в пасти, он явно тоже что-то соображал: глаза Матвея озорно блестели, и испуга в них не было.

Вся сцена была разыграна в таком хорошем темпе и так талантливо, что мы с Нэллой уже с самого ее начала давились хохотом, не в силах произнести не единого звука. Текли слезы, судорогой сводило челюсти… Нэлла жестами показывала, что спектакль еще не закончен.

И правда: из комнат доносились разные звуки, что-то шлепалось, двигались и падали стулья, слышалось притворное рычание пса и шипение Матвея.

Прошло минут пять, и на кухне появился кот – обмусоленный, всклокоченный, обслюнявленный. Куда только подевался его вальяжный барский вид! Брезгливо дергая по очереди каждой лапой, он целеустремленно продвигался к холодильнику, а по коридору уже в погоне топали собачьи лапы. Но Мотька успел! Одним прыжком он взлетел на спасительную высоту холодильника, обосновался там и, тяжко вздохнув, стал приводить в порядок основательно помятую шкурку. При этом он еще успевал кинуть презрительный взгляд победителя на азартно подскакивающего рыжего приятеля: «Мрр! Поищи себе другую забаву!»

Пес, похоже, параллельно с возмущением по поводу нагло удравшего от него кота прикидывал в уме, так ли он – кот – недосягаем? По всему получалось, что кота не достать и надо достойно покинуть сцену, сохранив при этом чувство собственного достоинства.

Простоте его решения позавидовал бы философ: он степенно повернулся и отправился на подстилку. Повертевшись там в поисках удобной позы, глубоко, со стоном вздохнул и шлепнулся на бок. Ровно через минуту сон его был крепок и сладок, как у новорожденного младенца.

– Вот это называется – крепкие нервы! – в восхищении произнесла я.

Нэлла только молча кивнула, в знак согласия. На нее увиденное не произвело впечатления, слишком частые повторы, увы, становятся привычкой. Мы занялись чаем, и спустя какое-то время я заторопилась по делам.

Уж и не знаю, как это мы не заметили? Хитрюга кот умудрился перебраться на собачью подстилку и сладко посапывал в обнимку с Миксером, пристроив голову на живот собаки. Картина была мирная, с неким сентиментальным флером – рождественская открытка, ни дать ни взять! Мы тихонечко проскользнули мимо сладкой парочки к выходу, где и распростились.

На улице недавно закончился дождь. Посвежело. Блестел и слегка дымился асфальт. Перепрыгивая и обходя лужи, я думала. Думала еще об одном происшествии, участниками которого тоже были собака и кошка. Бультерьерша умудрилась отогнать кошку-мать от недельных котят и несколько часов пестовала приемышей, в то время как настоящая мамаша в панике бегала вокруг. Дело происходило в подъезде жилого дома. Разумеется, был приличный переполох, потому что собака отгоняла от котят не только маму-кошку, но и людей, пытавшихся просто пройти мимо нее по лестнице. Хозяева тем временем искали свою собаку на улице, и к моменту их появления на лестнице уже собралась небольшая толпа страждущих попасть домой, но с любопытством взирающих на бесплатный цирк жителей подъезда.

Так что тема моих размышлений была почти философская: вот говорят, «живут как кошка с собакой». Кто бы мне объяснил, а что, на самом деле, это значит?


Поле чудес в стране…


Несколько месяцев все стояло на месте, а потом как-то сразу покатилось как снежный ком, с каждым днем набирая обороты. Возникающие проблемы решались с сумасшедшей скоростью. Давненько в нашей с мужем жизни не было такой карусели. Событие называлось коротко, короче некуда – переезд на новую квартиру.

Квартира, собственно, новой не была и требовала ремонта. Но главное было не в этом, главное – мы теперь жили на окраине небольшого подмосковного городка, и до леса было рукой подать, что-то около ста метров. А из окон квартиры открывалась неописуемая панорама весеннего леса, бархатно-зеленая бесконечность вплывала в комнату и не отпускала взгляд.

Был май, уже вовсю зеленела листва, орали птицы в звенящем концерте, и дятел дробью подбивал каждый куплет. А когда к ночи включились соловьи, которых в городе я не слышала лет эдак двадцать, я поняла, что наконец-то мы получили то, что хотели: и комфорт, правда требующий ремонта, и природу – сразу вместе и одновременно. А мы – это небольшое уже семейство из двух человек и двух собак. Дети и внуки теперь жили отдельно.

После бессонной ночи соловьиных арий и наших с мужем споров, с чего начинать ремонт, рассвет начался как-то очень быстро, но спать не хотелось. Да и собакам на новом месте не спалось. Вот и пришлось утро начинать гораздо раньше, чем оно обычно у нас наступает.

Наскоро отхлебнув чайку, я скакала по квартире в поисках «собачьей» одежды. Вообще-то это моя одежда, в которой я обычно ухожу на длительные прогулки, о чем прекрасно знают собаки. Они охотно скакали по квартире вместе со мной и тоже занимались поисками, причем успешнее, чем я. «Несобачников» это, вероятно, удивило бы, но не меня и других, мне подобных. Еще бы, нос у наших четвероногих приятелей в триста раз лучше, чем мой собственный, разумеется, в функциональном отношении. Правда, вот болячки в носу одинаковые, а о форме и цвете нечего спорить. Все равно вкусы у всех разные!

Одну из собак – бультерьера Еву – пришлось огорчить: я взяла только Норкин поводок. (Нора – наша вторая собака, двухлетний белый американский бульдог.) Сработала привычка просчитывать ситуацию на пару шагов вперед, ведь место-то незнакомое. Мало ли что может случиться! А две собаки – это уже армия, и разборки покруче будут. Получилось – как в воду глядела!

На улице было полно собак, владельцев было гораздо меньше. Глянув на это безобразие, я внутренне подобралась и машинально проверила Норкин ошейник и поводок, все ли нормально застегнуто, и скомандовала:

– Рядом!

На что тут же получила изумленный взгляд Норы, в котором промелькнуло диагностическое любопытство: не съехала ли крыша у хозяйки? Видимо, что-то для себя решив, она с интересом окинула взглядом окрестности в поисках причины неожиданной армейской муштры и, оценив увиденное, навострила уши. Потом искоса глянула на меня и перевела хвост в готовность номер один. При известной наблюдательности просчитать поведение собаки не представляет труда, а уж собственной – тем более. Так что хвост, изогнутый серпом и поднятый в линию спины, слегка пружинящие движения и настороженные уши означали в переводе, что она разделяет мои опасения, но ее они не очень волнуют – пусть волнуются другие. Другие же на близкий контакт не пошли, опять же понятно почему. Нора – очень крупная собака, и более мелким собратьям сам Бог велел проявлять известную осторожность даже на своей территории. Поэтому местная братия ограничилась возмущенным тявканьем издалека, которое, впрочем, тут же замолкало, стоило только моей подружке повернуть голову и чуть более внимательно посмотреть на особо голосистых.

Внешне весь этот мгновенный обмен информацией о намерениях выглядел вполне благопристойно, а для окружающих и вовсе не был заметен. Мы чинно двигались к лесу. Я, было, поспорила сама с собой о поведении собак, оставшихся во дворе. Они должны были, не приближаясь к нам, обнюхать наши следы и оставить около свои метки для «утверждения права собственности на землю». Оглянувшись, увидела, что так оно и есть. Да! Скучновато все-таки много знать – мало новостей получается!

Лес прервал нахальное и самоуверенное течение моих мыслей. Как же было хорошо! Свежий, еще нежаркий воздух будоражил легкие, заставляя дышать полной грудью. Похожие чувства испытывала и Нора – ее ноздри трепетали, стремясь вобрать и оценить все запахи сразу. Она нетерпеливо оглянулась на меня – отпусти же поводок наконец! Получив вожделенную свободу, бульдожка тут же исчезла среди деревьев, а я продолжала неторопливое движение по какой-то еле заметной тропке. Это уже давняя привычка – выбирать малохоженые дорожки: меньше вероятность кого-нибудь неожиданно встретить и испугать. Не все же люди, в конце концов, обожают собак и не пугаются при их внезапном появлении.

Тропинка вывела нас на большую поляну. На ней, пожалуй, свободно уместились бы два футбольных поля. На противоположном конце ее, чуть правее, за наполовину поваленной жердевой изгородью чернела вскопанная земля, вперемешку с живуче зеленевшими сорняками. За огородом виднелась развалюха, побуревшая от древности и погодных невзгод, в окружении еще более древних сараев и автомобильного хлама. С десяток проржавевших до дыр кузовных останков живописно дополняли картину запустения или хозяйской лени. А может, и развалившегося бизнеса?

Зато на поляне паслись несколько черно-пестрых коров и еще штук шесть лошадей. Вот на них душа задержалась, как-никак лошади – моя вторая, после собак, страсть в жизни!

Совсем беспородной была только светло-серая кобыла с молоденьким гнедым жеребенком, длинноногим и любопытным. В остальных просматривались вкрапления донской и буденновской кровей. Еще одна кобылица, караковая, удивительно напоминала ахалтекинку. Интересно, откуда здесь, на заброшенном подворье, древняя азиатская кровь? Чудны дела твои, Господи…

Приглядевшись, я увидела, что какие-то признаки жизни там все-таки просматриваются. Еле заметный дымок скромно струился из косой трубы, а около крыльца клевали что-то съедобное куры под присмотром ободранного петуха. Правда, людей было не видать.

Подошла Нора, набегавшись и решив проверить, что там делает хозяйка и все ли у нее в порядке. Ее появление прервало плавное течение моих «лошадиных» мыслей.

С коровами Нора уже встречалась в своей двухлетней жизни, а вот лошадей видела впервые. И надо было бы взять собаку на поводок, но я не поторопилась это сделать, и Норка, как выпущенная из лука стрела, стелющимся азартным галопом понеслась на исследование новых «объектов». С небольшим опозданием я поняла, что вернуть ее командой какое-то время не удастся – слишком велико любопытство, судя по стремительности рывка. Ситуация не сулила неприятностей, потому что все лошади, кроме жеребенка, были привязаны длинными веревками к вбитым в землю металлическим кольям, да и коровы вроде бы тоже. Оставалось с любопытством наблюдать за моментом знакомства. Это всегда очень интересное зрелище, особенно когда впервые встречаются животные разного вида.

Перед ближайшей лошадью метров за десять моя осмотрительная американка затормозила, взрыв лапами землю и замерла в настороженной позе. Потом осторожными крадущимися шажками прошла еще метров пять и встала как вкопанная. Настал черед ответных действий со стороны темно-рыжего жеребца. Картинно выгнув шею и тоже насторожив уши, он сделал навстречу собаке пару кокетливых шагов, звучно зафыркал и вдруг внезапно поднялся на дыбы. Постояв так с минуту и видя, что собака его совсем не испугалась, он опустил передние копыта на землю и озорно притопнул. Бесстрашие собаки его, судя по всему, приятно удивило и настроило на продолжение знакомства.

Норка справедливо сделала вывод, что ее приглашают поиграть, и, припав на передние лапы, завиляла хвостом и коротко тявкнула в знак согласия.

Я во все глаза, боясь упустить малейшее движение, смотрела на эту картину, потому что, пусть простят меня за банальность, она была прекрасна. Мне совершенно не хотелось подходить ближе и совсем уж не потому, что я чего-то боялась. Они отлично разберутся без моих диктаторских указок! Там я явно лишняя!

Другие лошади тем временем подтянулись ближе к означенной парочке, насколько позволяла длина веревок. Коровы не проявили интереса и вполне равнодушно и лениво перекатывали жвачку по рту. Ну, ни дать ни взять как это делают двуногие с жевательной резинкой на малоинтересном театральном спектакле.

И вдруг… то, что произошло дальше, заставило меня вытянуться в струнку и, едва дыша, вспоминать всех чертей и святых по очереди.

Жеребец рванулся в сторону, сделав пару могучих прыжков, без труда выдрал кол, за который был привязан, и, победно задрав хвост, широким галопом поскакал по поляне. Нора, ни секунды не задумываясь, понеслась за ним. Звонкое ржание нарушило сонную тишину утра.

Остальные лошади, кроме белой мамаши с жеребенком, воочию увидев способ получения свободы, не замедлили им воспользоваться. Всего лишь пару минут назад поляна была олицетворением сонной безмятежности и покоя. Зато теперь она превратилась в стипль-чезную трассу. Другого сравнения мне в голову не пришло. Неслись, звеня кольями, сломя голову все, кроме коров, меня и жеребенка. Даже его белая мамаша, взбрыкнув, вспомнила молодость.

Жеребенок, коровы и я мудро переместились под прикрытие деревьев. Хоть мы все и разные, но на тот момент нами одинаково завладела мысль о собственной безопасности. Прикиньте сами: в среднем каждая лошадь весит полтонны, опять же волочащиеся за ними на приличной скорости колья очень могут поломать ноги любому из участников и, наконец, в азарте забывшая команды Нора. Помню, мне на ум почему-то быстренько пришел закон физики из школьной программы: сила – это произведение массы на ускорение. Получалось, что я по этому закону явно проигрывала, коровы – в какой-то степени тоже, а жеребенок, видимо на всякий случай, просто решил не рисковать!

Деревья давали гарантию относительной безопасности нашей небольшой, но живописной группе, так что мой взгляд опять приковало поле. Там все продолжало вертеться, но кое-что, если приглядеться, изменилось. Установился некий порядок. Скачку возглавил жеребец. В уровень его плеча, на безопасном расстоянии от копыт, летела белоснежная собака. Чуть приотстав, скакали остальные лошади, явно стараясь не наступить на волочащиеся колья. Показалось мне или нет, но стремительное движение доставляло удовольствие всем участникам! Увы! Но не всем зрителям!

Однако вытащить свою собаку из скачки я все еще не могла. Есть такое правило: если сомневаешься в выполнении команды, то и не командуй. Иначе собака привыкнет, что можно филонить… Я сомневалась, поэтому и молчала. Еще немного времени, и усталость сделает Нору более послушной.

Следующие пять минут ожидания были потрачены на то, что я на все лады проклинала себя, свою самоуверенность и недальновидность. Ну что стоило перед тем, как выйти на поле, взять собаку на поводок? Заодно досталось и хозяину лошадей, так хило вбившему колья. Правду сказать, ему досталось зря – согласно тому же закону физики, колья все равно были бы выдернуты.

Правильно говорят, не поминай черта – он, то бишь хозяин, и появился! Сначала на поляну вынеслось штук шесть собак, парочка из них явно была ягдтерьерами. Я невольно ойкнула, так как знаю эту породу – это же пиявки по хватке! Не успела я, в который раз за сегодняшнее утро, испугаться за Нору, как услышала длинную тираду из русских, но нелитературных слов, грянувшую, как гром, среди действительно ясного и солнечного неба… и повернула голову…

Через огород к пролому в изгороди несся здоровенный, абсолютно голый мужик. Впрочем, не абсолютно: на ногах, на босую ногу надетые, хлопали резиновые сапоги, а давно потерявшие стройность чресла были перетянуты коротким полотенцем, завязанным узлом под отвисшим пузом…

Доконало меня все-таки пузо – в такт движениям мужика оно, как резиновый мяч огромных размеров, скакало справа налево и обратно. Странно было еще и то, что оно не очень мешало ему бежать и заодно рыдающим басом изрыгать проклятия, разумеется, непечатные. В них на все лады поминалась моя собака, потом лошади, а замыкали тираду поминания рытвин на поле и рваных сапог, вероятно, его собственных.

Свора вновь появившихся собак не стала сопровождать своего владыку на поляну, а засела в огороде, по очереди взвывая. Их голый хозяин, прыжком преодолев поваленную жердь ограды, благополучно очутился на поле. Полотенце хлопало его по ляжкам, изредка кокетливо обнажая то, что нормальные мужики прикрывают хотя бы фиговым листком. Но ему все было оранжево, а может, и фиолетово. Метров через пятьдесят такого спринта с воплями он все-таки сбил дыхалку, и скорость его продвижения явно стала падать. Лошади и Нора перешли тем временем на более спокойный галоп, но все равно их темп мужику был явно не по силам. Он перешел на шаг, а затем и вовсе остановился и присел на первое подвернувшееся бревно. Вопли тоже поутихли, по крайней мере, со своего места я их уже не слышала. И мужик меня пока еще не увидел, потому как принялся с интересом загибать пальцы. Я тут же поняла, что он считает круги, что наматывала скачущая вокруг поля компания.

Мне оставалось решить, попадаться сейчас ему на глаза или тихо убраться восвояси. После короткого размышления я выбрала последнее и, пригнувшись, чтобы меня уж точно не было видно, пятясь, стала отходить от поляны в лес. Такой способ передвижения в лесу не самое лучшее изобретение – буквально метров через десять я споткнулась. Упасть не упала, но в поисках равновесия наступила в лужу. Брызги грязной воды тут же окрасили мою одежку под камуфляж. Вот и мне досталось, подумала я, но приводить себя в порядок не торопилась. Оставаться незамеченной все еще входило в мои планы, а одежду теперь все равно стирать придется. Вряд ли мужик в голом виде будет прочесывать лес в поисках хозяина собаки и виновника сумасшедшей скачки, но кто ж его знает?

Надо было вытаскивать собаку с поля. Звуки, оттуда доносившиеся, позволяли сделать вывод, что можно попытаться это сделать – топот был уже не такой оглушительный, подустали наконец-то.

Не знаю, икалось ли в тот момент моему мужу, но это его заслуга – какое-то время назад он приучил всех наших собак к необычной команде. Трижды хлопнуть в ладони означало для них безотлагательное присутствие рядом с хозяином, чем бы они ни были заняты. У него они выполняли все безукоризненно. К стыду моему, тогда я только посмеялась над такими изысками и сказала, что я обойдусь по старинке. Теперь же я горько пожалела о своем сарказме, но делать было нечего. Не идти же собственной персоной обратно на поле к голому мужику? Ситуация… Однако…

Хлопки в лесу прозвучали громко и отчетливо. Интересно, услышала ли их собака и поняла ли, что это я ее зову? Ждать пришлось недолго. Меньше чем через минуту треск ломающихся сучьев засвидетельствовал, что американка бросила скакавшую компанию и напролом летит ко мне. И вот наконец она рядом. Целая, невредимая, правда, не очень белая. Зато довольная! Бока ходуном ходили от тяжелого дыхания, язык не убирался в полностью открытую пасть. А глаза сверкали азартным блеском.

Нам понадобилось присесть на несколько минут. Ей – для того, чтобы восстановить дыхание, а мне – чтобы еще раз и более внимательно осмотреть собаку. Осмотр меня порадовал: все в порядке, только шкура грязная. Интересно, а как там лошади? Все ли у них нормально? При желании можно было получить ответ и на этот вопрос, но, здраво рассудив, я поняла, что такового у меня не возникло. Разве что вернуться на поле без собаки? На месте мужика… я бы…

Впрочем, дома мне тоже будет невесело слушать комментарии мужа по поводу нашей с Норкой развеселой прогулки, а на поле я наведаюсь завтра, чтобы не попадаться на глаза лесному аборигену.

К счастью, дома никого не оказалось, кроме обиженной Евы. Так что мы с Норкой успели привести себя в порядок, прежде чем появился муж. Правда, ближе к вечеру он все-таки спросил:

– Интересно, где это вы так угулялись? Собака спит без задних ног. Давно я такого не видел!

– Жарко было… – уклончиво пробормотала я, так как прекрасно знала, что моя вторая половина не упустит возможности специфически прокомментировать профессиональность в выращивании и содержании собак, а особенно в дрессировке.

И был бы прав на все сто. Владение собаками, как я уже очень давно успела убедиться на собственном, иногда печальном, опыте, ставит вопрос абсолютного подчинения собаки хозяину на первое место. Это касается всех собак, и их размеры тут совершенно ни при чем. Даже очень маленькая собака может натворить много больших бед как для себя, так и для окружающих. А о крупных – и говорить не приходится! Конечно, такое подчинение потребует много времени для воспитания и дрессировки, но от скольких неприятностей оно впоследствии убережет! Но и это еще не все.

Есть еще Его Величество Случай…

Вот на его удочку я и попалась в лесу. А всего лишь надо было вовремя взять собаку на поводок. Хоть и закончилось все, как в лучших комедиях, но могло быть и наоборот. Это «наоборот» неприятно холодило спину. Могла поломаться моя любимица, поломанные ноги для лошадей вообще грозили вынужденным летальным исходом. Переломы ног у них не лечатся. Мне ли этого было не знать! Сколько раз видела, как, глотая слезы, лошадники заряжали оружие, чтобы исполнить последний долг и не дать мучиться прекрасному животному, погибшему ни за что…

Понятно, что мужу не хотелось рассказывать об этой истории… но всегда и все становится явным, хотя иногда и с большим опозданием.

Прошел месяц. Лето было в разгаре. Мы уже немного обжились на новом месте. Шел ремонт, как всегда, чего-то не хватало. И мы отправились на рынок. В небольшом городе рынок – это место встреч. Разных и неожиданных.

– Э… Погодите-ка! – мы не сразу сообразили, что это окликают нас, потому что обладатель хрипловатого, прокуренного баса нам был незнаком, но остановились.

– Белая большая собака – ваша? – еще на подходе пробасила очень колоритная фигура – крупный краснолицый мужик лет пятидесяти. Его физиономия явно свидетельствовала о неумеренном пристрастии к Бахусу. Богатырское здоровье от этого пока не страдало.

– Наша. А в чем, собственно, дело?

– Да с месяц назад и дала она мне прикурить! – посмеиваясь, начал он. – Никто до сих пор не верит, что из-за нее я голым по полю бегал! Ай да псина! Никогда таких не видел!

Я уже начинала понимать, с кем нас на рынке свел случай! Муж только удивленно рассматривал мужика, не понимая, в чем дело. Тот, конечно, не преминул в лицах все ему рассказать! Черт бы его побрал с его рассказом! Зычный бас был слышен далеко, так что слушателей было значительно больше, чем мне бы хотелось. Многие уже начинали хохотать.

– … лошади после этой скачки неделю в себя приходили! – гремел его бас по окрестностям. – И то сказать, моя старая кобыла, ахалтекинка, и по молодости так не скакала! Семнадцать кругов! Никто не верит! – басил он, не замечая, как слушатели уже в голос хохочут и вытирают слезы. –…а я в аккурат помыться хотел. Только в бочку воды залил, как земля ходуном заходила! Ну, я и вылетел в чем мать родила! – вещал он уже на всю округу…

Пора было сматываться. Муж тихонько дернул меня за рукав, и мы, никем не замеченные, выскользнули из жадной до новостей, хохочущей толпы.

Вот так и закончилась эта история.

«Всего лишь надо было вовремя взять собаку на поводок! – с разными вариациями думала я по дороге домой. – Всего лишь!»


Мишаня


Сейчас я уже и не помню, о чем, собственно, шел спор в кинологическом клубе. Действующие лица были так увлечены, что не сразу обратили внимание на немолодую пару, застывшую в нерешительности на пороге. Мы все подумали, что это муж и жена, и не ошиблись. Пара была обаятельна и чуть комична: женщина очень полная, страдала одышкой, говорила спокойным и тихим голосом. Мужчина – ее полная противоположность – невысокий, сухощавый и очень подвижный. Заметив, что мы вопросительно смотрим на них и уже отвлеклись от темпераментного обмена мнениями, они вошли и, следуя нашим приглашениям, расположились, найдя свободные стулья.

– Э… – начал разговор мужчина, – мы давно хотели завести собаку. Знаете, все время мечтали, а тут вот вышли на пенсию и решили больше не откладывать…

– Ну, уж куда дальше откладывать! – неуклюже пошутила Лена. Елене лет двадцать с небольшим. Она спортивна, энергична, напориста. Сдержанность – далеко не ее черта характера, и я частенько становилась свидетелем того, как она сначала скажет, а потом – подумает. Эх, молодость, молодость! При всем при этом Ленка замечательно красива, и ее улыбка во весь рот удачно сглаживает многие бестактности, которые она себе, не подумав как следует, нередко позволяет. Она незаменимый человек в клубе, особенно при организации выставок. Бедлам, который там обычно творится, для нее не бедлам, а нормальная рабочая обстановка, и в ней она себя чувствует, как рыбка в воде. В отличие от меня… Короче говоря, она легко ставит по стойке «смирно» не только двух своих овчарок.

На этот раз ее немного бестактная шутка тоже никого не обидела. А я про себя подумала, что совсем не важно, в каком возрасте приобретается первая собака, но выбор пород в этом случае подсократится: собаки крупных служебных и бойцовых пород будут явно неуместны. А вообще-то это не факт, бывают разные истории…

Женщина просто слушала, не вмешиваясь в разговор, а мужчина продолжал:

– Да вот беда – пород так много, мы многих не знаем. Помогите нам выбрать!

– Возможно, вы обсуждали между собой какие-то? – Это спросил начальник клуба.

– Обсуждали, – обреченно вздохнула женщина и улыбнулась, – чуть до развода дело не дошло. И это на старости-то лет!

Выяснилось, что супругу нравятся крупные длинношерстные породы, а ей – что-то типа пуделей или болонок. Егоза Елена не утерпела и ввернула:

– И чего спорить! Возьмите сразу двух, и дело с концом!

– Или компромиссный средний вариант, – продолжила я.

Мы увлеклись и стали наперебой рассказывать о разных породах, благо их более трехсот и почти половина уже прописалась в России. Время летело незаметно, особенно для наших посетителей. И хотя они не смогли ничего выбрать, но ушли явно довольные и напичканные до предела различными сведениями. И не беда, если половину они и не запомнили!

Мы в клубе с интересом ждали дальнейшего развития событий и даже заключали пари по поводу породы, на которой остановят свой выбор наши посетители.

Спустя какое-то время случайно на улице ко мне подошел мужчина, и я его сразу узнала, хотя мне и не свойственна память на человеческие лица. Для меня привычней другое: назовите собаку, и я тут же вспомню, чем она болела, и только под конец и то весьма смутно – кто ее хозяин и как его зовут. Мои домашние долго привыкали, но все-таки привыкли:

– Дорогой, мне нужен телефон Петрова. Посмотри в книжке на букву «С»!

– ?!

– Ну что тут непонятного! У него сенбернар – поэтому и на «С».

Или:

– Доктор, это Арчи Мэйбл, – вежливо представляются в трубке.

Можно подумать, что мой телефон не просыхает от звонков иностранцев или я практикую не в России, а за границей. На самом деле все гораздо проще: Арчи Мэйбл – это милейший бриар, мой давнишний знакомец, а вот как зовут его хозяйку, я вспомню, убей бог, не сразу. И если я говорю о характерной профессиональной памяти, то теперь вы имеете полное представление о том, что это значит. Впрочем, владельцы не обижаются, их эта ситуация, по-моему, даже забавляет.

А мужчина тем временем взахлеб описывал, какого чудесного щенка они с женой приобрели на Птичьем рынке. Я куда-то спешила, и мы договорились встретиться в клубе и обо всем подробнее поговорить.

И встреча вскоре состоялась. В громадной спортивной сумке, которую мужчина с трудом вволок ко мне в кабинет, что-то бойко шевелилось. Что-то явно очень большое, и, когда сумку наконец-таки открыли, все завсегдатаи клуба застыли в немой сцене. Крупный мохнатый шар выкатился из сумки и тоже замер, с настороженным любопытством разглядывая нас. А мы в один голос воскликнули:

– Царица небесная! Да это же… кавказец!

– Правда, он очарователен? – кокетливо произнес гордый хозяин «маленького» чуда.

– Безусловно, но вы хоть знаете, каким он будет, когда вырастет?

– Ну, да. Нам на рынке сказали, что он будет средних размеров.

– Похоже, что на вас хватит… – не утерпела наша Леночка.

Ни у кого из нас не повернулся язык объяснить гордому и счастливому хозяину, что же это за «средние» размеры, и, благополучно заведя на щенка ветеринарный паспорт и сделав необходимые прививки, но так и оставшись в неведении, наш посетитель засобирался домой. Мы с трудом помогли ему запихнуть мохнатого звереныша в сумку и с миром проводили до порога.

Очередная встреча состоялась спустя примерно полгода и была на редкость забавной, особенно для зрителей. Как-то я забрела в один из дворов по весьма прозаической причине – пыталась сократить дорогу. Действо, происходившее у одного из домов, своей динамикой привлекло мое внимание: дверь подъезда с грохотом распахнулась, прямо-таки катапультировав двух бабок. Судя по комплекции, их даже при очень большом желании нельзя было заподозрить в пристрастии к спорту. С воплем: «Миша гуляет!», больше похожим на боевой индейский клич, бабки шустренько откатились в сторону. А из подъезда вслед за бабками на приличной скорости вылетела кавказская овчарка. На противоположном конце ее поводка как совершенно ненужная деталь болтался хозяин. Вид его был плачевен: кое-как застегнутая рубашка, багровое от напряжения лицо, на голове каким-то чудом держалась кепчонка. Не видя ничего вокруг, он целеустремленно, как спринтер к финишу, летел к дереву. Зацепившись за него, он перевел дыхание. А я узнала старого знакомца – владельца кавказца «средних размеров».

По крайней мере, по поводу размеров на Птичьем рынке его все-таки надули. И удивляться тут нечему – на рынке всегда два дурака: один – продает, другой – покупает.

Огромный, красивый, очень лохматый пес палевого окраса, подняв лапу, занимался делом первой необходимости. А хозяин, получив кратковременную передышку, восстанавливал дыхание и готовился к новому рывку. В радиусе ближайших пятидесяти метров уже не было никого. Кроме меня. Но и у меня как-то не возникало желания заводить с хозяином вежливую беседу и напоминать о нашем знакомстве. Я двинулась дальше по своим делам. Однако увиденная сцена какое-то время не отпускала моих мыслей. Они были не очень веселые: пес молодой, а уже есть проблемы, дальше они будут сложнее, и, возможно, с собакой придется расставаться. Сколько на моей памяти таких историй! Но я ошибалась – эта оказалась исключением!

Еще через несколько месяцев знакомая супружеская пара снова заглянула в клуб. Я была удивлена, потому что совсем не ожидала их визита. Но лица у обоих были веселые и вполне довольные:

– Доктор! А мы теперь живем за городом. Обменяли квартиру на дом в деревне. Давно мечтали, только благодаря нашему Мишеньке и решились. Спасибо ему!

Я большой любитель собак, и поэтому искренне порадовалась такому удачному решению. Но их следующий вопрос заставил меня основательно призадуматься.

– А вы не согласитесь быть домашним доктором нашего Мишеньки?

Конечно, я могла и отказаться, но, сама не знаю почему, этого не сделала. И получила возможность два-три раза в год иметь приличную, если не сказать зашкаливающую, дозу адреналина уже в мой собственный организм. Первая из доз была самой запомнившейся. Мишке было года полтора, когда ему захотелось выяснить свое «социальное» положение среди деревенских аборигенов. По свидетельству очевидцев, это было захватывающее зрелище. Никто из двуногих благоразумно не вмешался в ту достопамятную разборку. Расклад сил был примерно один к десяти, но Мишка вышел победителем. Раненых было немного, но все-таки увечья оказались достаточным основанием для визита врача. За мной примчались на машине. Наскоро собрав все необходимое для работы в «полевых» условиях, мы отбыли для оказания помощи пострадавшим. Аборигенная братия оказалась покладистой, и с ними проблем не возникло. Они спокойно дали обработать раны, кое-кого пришлось заштопать. Но это были цветочки, ягодка – Мишаня – оставался напоследок. И это я запомнила надолго! У него в трех местах были покусы на задних лапах, надо было остановить кровотечение, наложить пару-тройку швов, но… Как подойти к такому монстру? Интересный вопрос? Ведь для того, чтобы ввести его в наркоз, все равно нужно сделать хотя бы одну инъекцию. Легко сказать, да только как сделать! В моей памяти вертелся один из любимейших афоризмов хирургов с академической кафедры: «В нашем деле главное – фиксация!» Ох, как они были правы!

Даже хозяину Мишка не дал надеть на морду фиксирующий челюсти бинт, смогли только закрепить на ошейнике два поводка и привязать собаку в распор, натянув поводки в разные стороны, а корпус с обоих сторон зажать между досок. Даже сейчас меня пробирает дрожь при мысли о последствиях, если бы эта конструкция не выдержала…

Набрав в шприц снотворное, я двинулась к собаке, оглядываясь в поисках возможных вариантов отхода, а вдруг ошейник и все прочее не выдержат? Ближайшей и самой надежной была крыша сарая, но вот лестница, приставленная к ней, оставляла желать лучшего. Впрочем, я ни секунды не сомневалась: если Мишаня все-таки вырвется, я окажусь на крыше и без лестницы.

Но судьба нас хранила: все приспособления не подвели. Наркоз подействовал быстро, и уже через несколько минут можно было работать и не думать о возможности побывать «в гостях» у Склифосовского. Мишка похрапывал в наркозе, а я без помех занималась своей работой. По сравнению с подготовительной фазой она показалась мне легкой и приятной, как детские забавы. Покусы, простите, боевые раны оказались не очень глубокими и не затрагивали ничего серьезного, кроме, собственно, самой шкуры. Поэтому все сводилось к обычным антисептическим мероприятиям и наложению швов. На всякий случай, памятуя некоторую сложность в общении с Мишкиной вольной натурой, я дополнительно обколола раны раствором «долгоиграющего» антибиотика, и на том дело и закончилось.

Я поднялась с колен и с удовольствием разогнулась. Мишка еще спал, окруженный любопытствующими зрителями из местных. Его огромная голова мирно покоилась на коленях у хозяйки, которая что-то нежное шептала ему на ушко. Главный хозяин, поглаживая косматый загривок своего любимца, другой рукой вытирал вспотевший от переживаний лоб и переводил дыхание. Ни дать ни взять самая мирная идиллическая картина! Я про себя улыбнулась, представив на минуту, что будет через несколько часов, когда кавказец окончательно выйдет из наркоза. Совершенно точно, что ни одного любопытного ближе тридцати метров не будет, да и то при наличии забора. И наученная горьким опытом местная собачья братия тоже будет отсиживаться по своим дворам…

Изобретенная впопыхах и на скорую руку конструкция оказалась настолько удачной, что хозяин переделал ее в стационарный вариант, который нас впоследствии не раз выручал.

Вот такие бывают истории. Мишаня здравствует и поныне. Он уже не молод, характер с годами тоже помягчал. Встречаемся мы не часто – здоровье у пса богатырское, но при каждой встрече у меня теплеет на душе, когда вижу могучую собаку, в немом обожании застывшую под ласковой рукой хозяина.

Если это не любовь, то что это?


Тео


– Здравствуйте, наш любимый доктор! – Голос в трубке заставляет меня замирать и улыбаться одновременно, но по двум причинам. Первая – профессиональная. Раз позвонила Ирина Федоровна, а так начинает разговор только она, значит, предстоит решение очередной ветеринарной головоломки, которую собирается изобрести закадычный дружок Ирины Федоровны, ризеншнауцер Тео. Именно собирается, потому что Ирина Федоровна владеет даром усматривать признаки едва начинающегося недомогания своего любимца. Ох, как немногим владельцам моих многочисленных пациентов это дано! А вторая причина – совершенно другого плана: я обожаю эту женщину! И мне удивительно приятна любая встреча с ней, а уж если наши с ней работы и постоянная нехватка времени позволяют часок-другой просто посидеть и поговорить – это вообще всегда бывает подарком.

На этот раз ее телефонный звонок не был совсем неожиданным. Тео, так сказать, выдает длинный сериал по поводу своего уха, который продолжается, как бы не соврать, месяцев восемь. Начало истории не предвещало долгого продолжения и выглядело приблизительно так: несколько раз в день пес принимался с остервенением трясти головой и сладострастно, с ослиным упорством расчесывать себе одно ухо. Так вот, несмотря на наши общие усилия, этот процесс продолжается, причем клинических признаков какого-либо заболевания нет. Нет, и все тут! Но ухо он все-таки расчесывает, и просто так это не может происходить – всегда и на все есть причина! Только вот как до причины докопаться? У меня до сих пор нет никакой рабочей гипотезы по происхождению подобного состояния уха ее загадочной собаки. И все потому, что полностью отсутствует какая-нибудь причинная информация: в ухе нет клещей, простудиться у него не было возможности, не было, упаси бог, каких-то травм. Как любят говорить – на ровном месте!

Чаще всего уши вовлекаются в болезненный процесс при отсутствии должного ухода за ними. Особенно это свойственно собакам длинношерстных и жесткошерстных пород. И уход-то ведь прост: всего-навсего надо следить за тем, чтобы ушной канал был свободен от шерсти. Она либо выщипывается, либо выстригается. На второе место по распространенности можно поставить аллергическую реакцию, но в случае с Тео эта причина не отрабатывает, потому что аллергия – реакция всего организма, а тут в процессе только одно ухо.

Симулировать собаки тоже умеют, но это встречается на несколько порядков реже, чем у людей. Увы, мои двуногие собратья! Я абсолютно уверена, что по лукавству нам нет равных: мы впереди планеты всей! И по этому поводу – мои поздравления! А может, соболезнования?

Но к Тео классическая теория не имеет никакого отношения, так как процесс наших теоретических изысков, как река, течет своей чередой, а пес с завидным постоянством продолжает теребить свое ухо. Все так же, не давая ни одного видимого признака заболевания. Методом постепенного исключения, который в просторечии носит милое название «метод научного тыка» (благо времени для этого самого метода было – увы! – предостаточно) я пришла к выводу, что наиболее возможная причина столь упрямой патологии – нарушение иннервации и возникновение неболевых необычных ощущений, от которых пес упрямо (или целеустремленно?) пытается избавиться.

Вот на этой фазе у нас с Ириной Федоровной и возникла проблема: я сочла необходимым провести Тео курс глубоких тепловых процедур, а заодно внимательно просмотреть: не появились ли хоть какие-нибудь дополнительные клинические признаки, способные наконец-то поставить точку в диагностике. Но вот как объяснить этому упертому псу, что мои назначения неболезненны и мы не собираемся отпиливать ему голову или что-нибудь более ценное в его представлении? Тео неплохо отдрессирован, но степень его подчинения имеет свои границы, ибо он – личность! А личность отстаивает их, не отступая ни на шаг. Иными словами, если уж ему что-то не нравится, то уговоры бесполезны, и любую манипуляцию можно провести только под общим наркозом.

Но ведь если у собаки есть чувство собственного достоинства, то оно есть и у меня, и не просто человеческое, но еще и профессиональное ! Как же я могу отступить, тем более из-за такой «ерунды», как упрямый характер пациента? Короче, результатом взаимодействия описанных процессов явилось то, что, выбрав удобное для всех время, мы договорились собраться в квартире Ириши Федоровны на Чистых прудах в полном составе: главное действующее лицо – Тео, сын Ирины Федоровны – Игорь в качестве главного фиксатора и я – с намерением провести новокаиновую блокаду, затем полный и более тщательный осмотр, а заодно и необходимые тепловые процедуры.

Чистые пруды! Ну до чего же романтическое название, особенно для центра большого города и когда они действительно были чистыми, – так думала я, вышагивая по бульвару в направлении старого, чуть мрачноватого дома, где меня уже ожидали остальные участники сегодняшнего «большого собора». Был май, и листва на деревьях бульвара нежно зеленела и, как сквозь кружево, кокетливо позволяла рассмотреть стройные стволы и ветви. Вовсю велись работы по благоустройству пешеходных дорожек, пересевались газоны. В который раз я подумала о том, как быстро молодеет и преображается Москва, становясь нарядной и современной, но уже не моей, не тем городом, где прошло мое детство. Я ее помню совсем другой, не такой яркой, не такой многомашинной. Жалею ли, что она изменилась? Нет! Нет, потому что к тому, другому городу, городу моих воспоминаний, у меня всегда будет особенное отношение. И этого уж точно не изменить… Проскочив в темпе весь бульвар, я оказалась перед нужным мне подъездом и на минуту задумалась, вспоминая номер домофона (еще один штришок современности). Лай Тео, раздавшийся раньше человеческих голосов, подтвердил, что я не ошиблась, и через минуту я уже входила в квартиру.

Мне всегда забавно видеть, как по-разному встречают меня мои пациенты. У Тео тоже, разумеется, имеет место свой ритуал, который всегда исполняется неукоснительно. Меня встречали улыбки хозяев и уже принявшая озабоченное выражение морда ризена. Кто-кто, а он лучше всех знал, что мое появление всегда грозит ему очередной «гадостью». Все его чувства, как в зеркале, отражались на морде: тревожно забегали глаза, усы и борода, потеряв уверенность, чуть пообвисли. Покрутившись немножко около нас, он под шумок взаимных приветствий потихоньку и как-то очень незаметно «слинял» и буквально через минуту изображал мертвецкий сон у себя на месте. «Может, проявят уважение и не будут будить мирно отдыхающую собаку?» – почти что вслух произносила его поза. У нас, людей, тоже имелся свой ритуал. Сначала всегда следовала чашечка кофе, беглый обмен новостями и обсуждение того, что предстояло сделать, где-то минут на пятнадцать или чуть больше.

А поскольку человеческий ритуал на наших встречах был постоянен, то собака со временем прекрасно усвоила, что до ее души, вернее, до тела доберутся не сразу и какое-то спокойное время у нее есть. Но когда это время истекало, у Тео начиналась вторая фаза: он переживал, что ожидание слишком затягивается – потихоньку подкрадывался к нашей компании и, стараясь остаться незамеченным, заглядывал к нам в комнату, вопрошая взглядом, скоро ли очередь дойдет до него? Убедившись, что наши разговоры еще не закончились, обреченно вздохнув, он убирался восвояси.

На этот раз долго ждать ему не пришлось, и свою дозу легкого гипноза в задницу он получил почти сразу. Не пришлось долго ждать и нам: наркоз начал действовать через пару минут – и собака, как в замедленном кино, стала оседать на задние лапы и постепенно вытягиваться и укладываться на полу. Прежде чем Тео отключился окончательно, на его морде еще успело промелькнуть изумление по поводу происходящего с ним, но это было на секунду, а потом глаза закрылись, и пес погрузился в бесчувственный сон. Это означало, что нам всем пора приниматься за дело.

Вся изюминка сегодняшней встречи заключалась в тепловой процедуре. За очень обычным названием крылось мое намерение впервые применить на собаке гомеопатические ушные свечи, начиненные целым набором полезных для Тео составляющих. Некоторое время назад я увидела в аптеке эти свечи и, прочитав их состав, поняла, что у моих пациентов есть уши, по которым эти свечи ну просто плачут. Я тогда же купила парочку и, испробовав их на ком-то из людей (не все же на собаках опыты ставить!), получила замечательный результат. Так что Тео был следующим на очереди и в данный момент уже полностью вошел в наркоз…

Ирина Федоровна присутствовала в качестве наблюдателя и главного «переживалыцика», а мы с Игорем, положив собаку на бок на полу, стали согласно прилагаемой инструкции ставить эту самую свечу. Она представляла собой полую тонкую трубочку длиной сантиметров тридцать. Один конец надо было вставить в ухо, а другой при этом поджечь. Свеча должна была прогореть минут за десять. Именно ради этих десяти минут и понадобился наркоз. И вот торжественный момент наступил: свеча вставлена в ухо, собака спокойно спит, ее голова и шея во избежание ожога закрыты плотной пеленкой. Приняв, без преувеличения можно сказать, беспрецедентные меры безопасности, ведь на собаках применение осуществлялось впервые, мы подожгли свечу. Примерно с минуту она тлела без фокусов, но вдруг… Неожиданно для всех и для меня в том числе из уха Тео клубами повалил густой желтый дым. Он мгновенно окутал собаку и меня с Игорем, зависнув над нами, как туман над водой. Я от неожиданности даже слегка вытянула свечу из уха, еще больше усилив и сгустив дымовую завесу… В мгновение ока обычная современная кухня в московской квартире превратилась в таинственную алхимическую лабораторию из далекого средневековья. Мебель и прочая кухонная утварь, потеряв очертания, тоже приобрели некий таинственный вид. Откуда-то сверху, как из небытия, до нас с Игорем донесся испуганный глас Ирины Федоровны:

– Ой, да что же это?

Я отвлеклась от процедуры и взглядом со стороны окинула всю, так сказать, «мизансцену». Тео как был в наркозе, так в нем и пребывал. Распластанное на полу огромное черное тело было, как и задумывалось, неподвижно, и боюсь, весьма напоминало лохматого «жертвенного тельца», разве что живого и мирно спавшего в отличие от средневековья. Наши с Игорем напряженные и живописные позы на полу тоже можно было принять за искателей философского камня во время окончательного опыта. По-настоящему в роль вошел только Тео, мы же явно недоигрывали, уподобляясь неопытным статистам. И над всем этим возвышалась фигура Ирины Федоровны с выражением крайнего изумления на лице… Свеча догорала, туман мягко оседал. Но апофеоз зрелища был, как ни странно, еще впереди… Все вокруг обретало свои первоначальные цвет и форму, и вот тогда мы увидели… изо всех сил виляющий хвост Тео! При полной неподвижности всех остальных частей тела! Это было уже слишком! От изумления я сама превратилась на несколько минут в соляной столп, а Игорь и Ирина Федоровна – хохотали. Готова держать пари, что любой из нас многое дал бы за то, чтобы узнать, какой сон видел наш дражайший пациент. Но… увы… это навсегда останется его тайной! А я, хоть и хорошо знаю собак, не возьмусь фантазировать на эту тему…

План наших лечебных мероприятий еще не был выполнен, и поэтому эмоции пришлось отложить в сторону и браться за шприцы, давненько ожидавшие своей очереди. Да и вообще, надо было поторапливаться – приближалось время окончания действия наркоза, и опять же никто не знал, с какой ноги (простите, лапы) Тео встанет после непродолжительного, но, видимо, весьма приятного сна. Блокада ушных нервов проблем не создала. Все было закончено, оставалось дождаться выхода собаки из наркоза. Иногда именно с выходом возникают неожиданности, поэтому, удобно устроив Тео в зоне нашей видимости, чтобы не пропустить момента, мы с Ириной Федоровной устроились с чашками кофе и углубились в обсуждение. Собственно обсуждением нашу беседу назвать было нельзя. Все, что задумывалось, – исполнили, а для результата времени еще не хватало. Как жаль, что только в сказках бывают случаи, когда живой водой брызнешь, а отрубленные головы тут же и прирастают! А что, может, когда-нибудь и изобретут… А пока что налицо имелся случай, в котором собака вела в счете с явным преимуществом, и нам оставалось только ломать голову в поисках объяснения. И терпеливо ждать!

Следующая неделя прошла очень спокойно. Ухо Тео вело себя идеально – оно не зудело и не чесалось. Другими словами – картина полного и окончательного выздоровления. Но не тут-то было! Еще через неделю все то же самое началось со вторым ухом! Но не вводить же собаку в наркоз еще раз и с незначительным перерывом! При таком раскладе можно принести больше вреда, чем пользы, и поэтому на общем совете было принято решение, как оказалось, весьма мудрое – подождать некоторое время, ограничившись самыми легкими симптоматическими мероприятиями. Собственно симптом был один – зудящий эффект на коже около уха. За несколько дней применения гомеопатической мази, как любят выражаться врачи, положительный эффект был достигнут.

Мы с Ириной Федоровной частенько затеваем обзор происходящих с Тео ветеринарных приключений. Поверьте, это очень интересная тема, особенно когда наблюдение за пациентом продолжается годы…

Именно Тео является очень ярким подтверждением того, в какой загрязненной среде существует все живое в условиях большого города, с каким трудом достигается выздоровление, когда невозможно устранить причину заболевания: влияния окружающей среды на организм. Рассказ об ушном сериале, скорее всего, вызовет улыбку, но ведь часто встречаются совсем не забавные истории…


Челси


– Мам! Ну когда ты наконец купишь мне собаку? – Эта тема в устах моей тринадцатилетней дочери становилась уже постоянной, если не ежедневной.

Обычно эти разговоры начинались за столом, когда все семейство было в сборе и благостно готовилось к приему пищи. Разумеется, мнения на счет собаки были разные, чаще противоположные, и, чтобы не испортить аппетит присутствующим и перевести разговор в другое русло, мне приходилось проявлять чудеса изобретательности.

Самым удобным было переключить разговоры на мое патологическое неумение готовить. Скорее, нежелание, чем неумение, но результат в обоих случаях один: дежурные блюда на скорую руку, чем не устают тихо возмущаться домашние. О, благодатная, а главное – беспроигрышная тема, где все домочадцы удивительно единодушны! Какое-то время не раз выручавшая метода помогала, но трудно было рассчитывать, что это будет бесконечно!

Отвечать на заданный вопрос все равно когда-нибудь придется, так что мысли уже начинали копошиться в заданном направлении.

С одной стороны, разговоры дочери о собаке меня радовали – в нашем собачьем полку хочет появиться еще один рекрут. А с другой? Ведь есть в доме два бультерьера! Все ж собаки! Что еще-то надо? Юлька на мои возражения дипломатично заявляла, что були – это мои собаки, а ей хотелось собственную!

Пока могла, я отговаривалась без объявления причин, но ставя условия: вот будешь учиться без троек… вот будешь приходить домой вовремя…

На какой-то период тема поутихла, а я с удивлением стала замечать, что и многие педагогические проблемы тоже – ребенок явно старался!

В конце концов настал момент, когда весь богатый, как мне наивно казалось, запас условий был исчерпан. А Юлька, понимая, что раунд выигран ею, победно улыбалась и вопросительно изгибала брови: «Ну?.. И?..»

– А ты сама кого, собственно, хочешь? – Я начала стадию переговоров, надеясь хотя бы оттянуть время.

Частенько слышишь мудрые советы не бояться долгосрочных обещаний, ибо их далеко не всегда приходится выполнять… Мне действительно не хотелось брать в дом еще одну собаку по очень длинному списку причин.

– Я давно решила – кокера, американского! – весьма убежденно прозвучал ответ дочери.

И моя надежда на какое-то время спокойной жизни стала таять. Данное слово придется сдержать!

Было над чем задуматься: на первое место вставал вопрос, как с надежной гарантией объяснить двум бультерьерам, что спаниель не объект охоты и выяснения отношений? Я ненавижу слово «гарантия», потому что не знаю ни одного случая, когда это слово полностью соответствовало бы своему истинному значению, а главное – сдержалось. А тут была совершенно другая ситуация. Как теперь любят говорить, «цена вопроса известна» – жизнь ни в чем не повинного кокер-спаниеля, да еще на глазах его будущей хозяйки, слишком юной леди по имени Юлия. Брр!.. Не хотелось бы!

Теоретизировать можно бесконечно, все равно ответом была только практика. Время шло, а я все не решалась проверить, сколь хорошо управляются мною две девицы бультерьерской породы – Ева и Дитта.

И вот однажды случилось мне заглянуть в гости к моей приятельнице Ладе, тоже, разумеется, заядлой собачнице, впрочем, других у меня и нет. Знакомы мы так давно, что я и не вспомню, как наше знакомство произошло, но определенно связующим звеном были собаки. В отношении их Лада более «сумасшедшая», чем я сама. Но отличие между нами есть – выбор породы. Этот самый выбор служит неисчерпаемым источником вдохновения для сатирических выпадов моего мужа.

– Лад! Тебе непременно надо поменять породу! – на полном серьезе озабоченно вещает он.

– Это еще зачем? – Лада не осознает подвоха и необдуманно встревает в спор. Ой как зря!

– Ну… – задумчиво тянет Виктор.

– Нет, интересно, а на какую? – еще глубже увязает Лада.

– На левретку… Тогда вы будете похожи не только характером!

От хохота звякают чашки не только на столе, но и в серванте, потому что данный мужем совет бил не в бровь, а в глаз! Лада действительно очень похожа на левретку – худенькая, пластичная, с грацией борзой собаки. Она балерина и после окончания хореографического училища преподает в школе искусств. Ладка весьма оригинальна и практически нигде не остается незамеченной. Выразительности ей прибавляют темные волосы, очень короткая стрижка, точная и энергичная жестикуляция. Она смешлива, любит кокетничать, что получается весьма привлекательно и не вызывает или почти не вызывает раздражения у женщин. Последнее лично меня всегда удивляло. Не вызывать раздражения себе подобных – это все-таки от Бога! Возможно, я немного завидовала ей: так виртуозно кокетничать мне не дано…

Мы давненько не виделись, и я заранее улыбалась, пытаясь представить перемены. То, что их будет много, – единственное, в чем я не сомневалась. Лада и новости всегда соседствуют со знаком равенства.

Оторопела я сразу на пороге – пять (!!!) американских кокер-спаниелей вылетели навстречу: длинношерстное разноцветье мельтешило вокруг, виляли с разной скоростью хвосты, только одинаково блестели восторгом темные глаза, и носы влажно тыкались в разные участки моего тела, благо оно, это самое тело, на несколько минут превратилось в соляной столп.

– От скуки с тобой не умрешь! – отмахиваясь от собак, чтобы пройти в комнату, бормотала я. – Останови их хоть на минутку! А то я никого не могу рассмотреть!

– Брысь! (это собакам) Чай будешь? – взметнулась юбка, едва успев за Ладой проскочить на кухню.

Несколько собак отправилось за ней, а парочка вежливо составила компанию мне. Один – черный – влетел на диван и фамильярно устроился рядом, несколько секунд он не шевелился и, скосив глаз, оценивал произведенное впечатление. На это явное подхалимство я не купилась и сделала вид, что он меня вовсе не интересует. Кстати сказать, это один из лучших способов познакомиться с собакой. Поверьте, пройдет совсем немного времени, и почти любой пес первым пойдет на контакт. Забавно, в человеческой практике с успехом работают похожие методы. Попробуйте! Уверена – получится!

Прошло несколько минут, и мохнатая лапа осторожно легла мне на колено. Наши взгляды встретились. Его длинные ресницы слегка опустились, прикрывая глаза, и тут же кокетливо взмыли вверх, а неожиданно мускулистое для декоративной собаки тело ощутимо крепче прижалось ко мне. Похоже, этот звереныш неплохо владел искусством обольщения! Ну, я ведь не первый год живу на свете и тоже кое-что умею – я отвела взгляд и слегка отодвинулась…

Дальше все повторилось, но настойчивее…

К тому времени, когда Лада вышла из кухни с обещанным чаем, этот проныра уже сидел у меня на коленях, преданно и обольстительно сверкая глазами.

– Быстро, однако! – с ревнивой ноткой в голосе произнесла она, расставляя на столе чашки, варенье и что-то там еще. – Ну, все мужики одинаковые!

– Да ладно тебе! Оставь мужиков в покое! Лучше расскажи, что это за Дон Жуан в собачьем обличье?

– Мой щенок, от моей собаки! Ему десять месяцев, хозяева его недавно вернули по причине заграничной командировки, зовут его – Чародей!

– Надо же! Как ему имечко идет! – Я не сомневалась, судя по псу, что перемена владельцев не стала для него трагедией. – Ты его хочешь себе оставить?

– Не знаю. Не решила еще, – отмахнулась Лада, – лучше расскажи, какие у тебя новости. Как Юлька? – Она удобнее устраивалась на угловом диванчике, звучными маленькими глоточками отхлебывая слишком горячий чай.

– Кстати, о Юльке. Упорно просит собственную собаку…

– А что, это тебя удивляет? Странно! Она ведь твоя дочь, – лукаво стрельнула глазами Лада, – а что действительно интересно, так это на ком она остановила свой выбор?

– Представь, на американском кокере, – против воли некоторая доля озабоченности прозвучала в моем ответе, потому что я небольшой поклонник этой породы, уж слишком они для меня декоративны!

– Наш человек! – весело и заразительно засмеялась она. – А ты что?

– Нет, ну как это можно представить – бультерьеры и кокер?

– Зря беспокоишься! Вот увидишь, не будет проблем, – убежденно произнесла она, – да пей ты чай, наконец! Он же с бергамотом, как ты любишь!

Могла бы и не говорить про бергамот. Нос мне пациенты пока не откусили: тонкий аромат витал над столом, одурманивая и умиротворяя. И я решилась. Скорее всего, бергамот здесь был ни при чем. Просто пришло время решать!

– Как, ты сказала, его зовут? Чародей?

– Он откликается на Челси. А поводок с ошейником висят около двери – красные, – только и сказала она.

С Ладой так всегда. Я почти перестала удивляться ее умению читать мысли и схватывать все на лету.

Короче, через какое-то время я покидала Ладин дом в сопровождении черного американца в красной амуниции. Его смоляная шерсть серебрилась, модная, недавно сделанная стрижка подчеркивала все, что нужно подчеркнуть, а изящную голову венчал немного легкомысленный завиток челки. Что и говорить, на встречных он производил впечатление. Нас провожали восхищенные взгляды. А он вопрошающе оглядывался на меня:

«Я точно твой? Правда?» – и элегантной стелющейся рысью плыл рядом. И серый пыльный асфальт под его движениями – ей-богу! – казался английским газоном…


Юлька была уже дома к нашему появлению. Еще с порога я прокричала: «Запри собак!», послышался звук закрываемой за бультерьерами двери, а затем в коридоре появился любопытный Юлькин нос и с небольшой задержкой она сама, собственной персоной. В коридорной полутьме она не сразу увидела собаку, скромненько, как на школьном уроке, сидевшую на пороге. Юлька поискала глазами причину изоляции Дитты и Евки, и…

Они встретились! Трепетно, дрожащими руками она гладила длинные уши, ее прикосновения были так нежны, что со стороны казалось, что она ласкает воображаемый призрак! У меня слезы навернулись на глаза. Чтобы не прослезиться окончательно, надо было что-то сказать:

– Да живой он! Это не игрушка! Зовут его Челси, твой пес Челси!

Но все-таки прошло несколько минут, чтобы дочь окончательно поверила, что это чудо – ее, ее собака.

– Пойдем, маленький! Я покажу тебе, где ты будешь жить! – заботливо приговаривала она, широко открыв дверь своей комнаты и пропуская его вперед. Дверь тут же захлопнулась, но через минуту открылась снова:

– Мам! Он, наверное, голодный? Его надо покормить! – ее взгляд был устремлен – увы! – не на меня.

Было немного обидно, могла бы хоть спасибо сказать, но мне ли было ее не понять. И, если мне не изменяет память, в свое время я поступила точно так же. Разница была лишь в том, что моей первой собакой был щенок колли… Как же давно это было!

Вечером после работы появился муж. Челсик, уже немного освоившийся на новом месте, попробовал и на нем продемонстрировать так безотказно работавшую систему обольщения, но тут же понял, что тактика ошибочна, и мгновенно перестроился. Вместо того чтобы обольстительно строить глазки, он чинно и благородно устроился рядом с мужем и изредка посматривал на него преданным и немигающим взглядом, но… боюсь, его уловки не произвели должного впечатления.

– Где это вы откопали этого подхалима? – с любопытством спросил Виктор и, выслушав историю до конца, тут же переключился на меня:

– А твои глаза где были? Ни у собак, ни у людей не бывает столько верности через пять минут знакомства! А еще считаешь себя профессионалом!

– При чем тут профессионализм? Вечно ты к чему-нибудь придерешься! – В глубине души я осознавала, что он прав, но признаваться в этом не хотелось, – мне просто понравилась собака, и потом – это кокер, а что с него взять? Одно слово – декорация!

– Ну-ну! Посмотрим, что будет дальше… – и углубился в телевизор.

Юлька с Чародеем этого разговора не слышали. Они собирали дань восхищения на улице и вернулись домой часа через полтора. Похоже, собрали достаточно, судя по их важным и счастливым физиономиям. Но то, о чем мы с мужем разговаривали – а называется это по науке инфантильностью, – не выходило у меня из головы, как и то, что еще предстояло познакомить Челси с моими собаками.

Однако беспокоилась я зря. Все прошло отлично. Американца вывели на улицу и там представили его бультерьерам. Кстати, еще одно правило: знакомиться надо только на нейтральной территории, это частенько помогает избежать ненужных разборок. Правило не подвело. Мои девицы проявили к нему интерес и попытались вызвать новоявленного кавалера на игру, совершенно не подозревая, что он не просто случайный знакомый, а новый жилец на их территории. Однако заигрывания были настолько энергичны и откровенны, что получился совершенно обратный эффект: кокер уселся у ног своей новой хозяйки и на все приставания отвечал презрительным взглядом. Бультерьерши в недоумении оглядывались на меня: «Ну, и что за чучело ты к нам привела? Что с ним делать-то?» Я молчала. Мне самой было интересно, что же будет дальше. Но они очень скоро потеряли интерес к новому знакомцу и затеяли жесткую силовую игру, чем окончательно унизили себя в глазах кокера: настоящие леди так себя не ведут! На этом, собственно, все и закончилось. Я перевела дух – самое страшное позади, знакомство получилось вполне мирным. Хотелось бы, чтобы и дальнейшее сосуществование оставалось таким же. Но в одном я уже была уверена – как бы ни повел себя кокер, бультерьеры останутся нейтральными или, по крайней мере, не выйдут из моего подчинения. Неплохо для начала!

Прошло дней десять. Несмотря на внешнее благополучие и благодушие, мне как-то было не по себе. Что-то тревожное витало в воздухе. Начать хотя бы с того, что собаки неуловимо поделили между собой всю квартиру: бульки перестали заходить в Юлькину комнату, а кокер не захаживал к нам в гостиную. Кухня и коридор строго оставались в нейтральной зоне. Но именно в нейтральной зоне и начинали сгущаться тучи. И Ева и Дитта, словно сговорившись, упрямо не замечали присутствия Челси, и когда им приходилось встречаться, скажем, в коридоре, то они могли пройти «сквозь» американца, при этом повернув презрительные морды совсем в другую сторону. А иногда умудрялись даже наступить на бедного пса. Он в ответ обиженно взвизгивал, а в их глазах, хотите – верьте, хотите – нет, на секунды появлялось выражение глубокого удовлетворения. Не понять проявлений «тихого бунта на корабле» было трудно. Одно пока что было неясно – какой ответ будет со стороны Челси? Он и последовал приблизительно через неделю.

Как-то вечером, вернувшись домой, мы увидели ответ и даже его почувствовали, потому что он – этот ответ – имел запах далеко не французской парфюмерии. Юлька, сообразив, что мне все это вряд ли понравится, быстро схватила тряпку и принялась наводить порядок. При этом она не уставала повторять, что гуляла с собакой совсем недавно.

Несколько дней спустя лужица появилась снова, на этот раз на спальном месте бультерьеров. Я точно знала, чья это работа: кокер исчез из поля зрения на некоторое время, а мои девицы, брезгливо чихая, демонстративно рядком сидели на пороге и ожидали справедливого возмездия. Возможно, им не хотелось пропустить премьеру спектакля «Справедливость восторжествовала!», где маленький наглец получит по заслугам, а они будут наблюдать за действом из первого ряда партера.

Думаю, что они были весьма разочарованы – спектакль не состоялся. Я не имела права на наказание, потому что не застала виновника на месте преступления. А «герой» появился спустя некоторое время чуть-чуть виноватый, но абсолютно уверенный, что время сильной грозы миновало. Как не понимала тогда, так не понимаю и сейчас, откуда они так точно вычисляют и время, и возможные последствия? Хотя, чего лукавить? – понимаю, но это идет вразрез с теорией Павлова. Ну, да бог с ней, с теорией! На этот раз все ограничилось словесным нагоняем, выслушанным с опущенными ушами и хвостом. Впрочем, и то, и другое очень быстро приняло обычное положение, а я удалилась, чтобы на досуге осмыслить происшедшее. Если я скажу, что оптимизма мыслительный процесс мне не прибавил, это будет правильно.

Спустя много лет, наблюдая со стороны, как моя собственная дочь отчитывает своих детей за какие-то прегрешения, и слыша, как они монотонно бубнят заученную фразу: «Я больше так не буду!», я вспоминаю Челсика, да и не только его, и задаю себе ставший риторическим вопрос: «Что же это за штука такая – воспитание?» Ей-богу, у меня уже нет ответа. Да и был ли он?

Однако тихая война в нашем доме продолжалась. И у меня не было сомнений, пес бунтует по-настоящему, как взрослая собака.

Но как это объяснить моей дочери? Как ей сказать, что последствия бунта взрослой собаки – это не проказы щенка? С ними справляться гораздо труднее, и времени потребуется больше. И убирать надо причину бунта, а не ее проявление. А причину еще нужно установить!

Судьба распорядилась по-своему. Апофеоз наступил как-то вечером. Вычесанный до блеска на вечерней прогулке американец был отправлен восвояси – на место в Юлькиной комнате. А сама она, разобрав постель и поменяв белье, собиралась принимать ванну, с пеной, с ароматическими солями и какими-то косметическими штучками. Ее пребывание в ванной продолжалось около часа. Появилась она чистенькая и сияющая, благоухая ароматами, чтобы пожелать нам спокойной ночи, и скрылась у себя в комнате. Через секунду Юлька вылетела оттуда, не в силах произнести ни слова – ее буквально душили слезы, – и только рукой указывая на дверь. Это было так неожиданно, что мы с мужем кинулись туда, ни в малейшей степени не представляя, что, собственно, произошло!

Картина впечатляла! По Юлькиной кровати словно Мамай прошел. Все было изодрано в клочья, нетронутой была только подушка. Однако на ней, точно посередине, красовалась кучка характерного цвета и запаха. Сам «мамай» как ни в чем не бывало возлежал на своем месте, сонно жмуря честнейшие глазки.

– Вот скотина! – только и произнесла я.

Муж оказался более скорым на расправу. Одним рывком за шкирку он поднял мерзавца, и от души отвесил ему увесистый шлепок, да такой, что подвешенное тело закачалось, как маятник. Звуковых эффектов не последовало, даже когда он с силой отшвырнул пса обратно на место. Это означало, что пес понял, за что его наказывают. Но только я видела выражение глаз американца – в них не было раскаяния.

Юльку била настоящая истерика. Отпаивали ее валерьянкой. Спустя какое-то время слезы высохли, но на нее было страшно смотреть: бледное, окаменевшее лицо, судорожно сжатые губы, решительная складка по лбу и совершенно пустые и равнодушные глаза. Молча она ушла в свою комнату, плотно закрыла за собой дверь. Через минуту дверь снова открылась, но только для того, чтобы выдворить из комнаты кокера вместе с его подстилкой. Все молча, без единого слова!

Пес так и остался сидеть перед закрытой дверью, растерянно соображая, а что ему теперь, собственно, делать? Можно было бы посмеяться над его обалдевшим видом, но мне было не до смеха. Я так же, как и он, не знала, что мне делать, но, разумеется, не с закрытой дверью, а с моей собственной дочерью. Моя проблема казалась сложнее.

Пожалуй, самое лучшее – оставить Юльку в покое до утра. Утро вечера – мудреней! Хотя и не всегда.

А кокер… История знает великое множество таких примеров. Не раз мне приходилось выслушивать истории расстроенных владельцев различной мелочи, чаще это были пудели и кокеры, о похожем поведении их питомцев. Заканчивались они по-разному. Кто-то терпел и в конце концов после длительного, терпеливого ожидания и бесконечных воспитательных мероприятий получал желаемый результат. Кому-то приходилось терпеть всю собачью жизнь. Но мало кто мог совершить подобный подвиг! Все-таки чаще от таких бунтарей избавлялись – находили другого хозяина, которого не всегда посвящали в подробности. Сначала меня возмущало, что, как ни крути, это подходило под категорию обмана. Но поскольку в качестве ветеринарного врача я продолжала сопровождать четвероногого «неудачника» и у новых владельцев, я заметила, что отнюдь не всегда пес на новом месте жительства продолжал свои подвиги. Гораздо чаще получалось наоборот, чему очень удивлялись прежние хозяева, и долгое время мне проходилось выслушивать уже от них «причитания» на тему, что же этому негодяю у нас не хватало, ведь любили его, холили, пылинки сдували, а он…

А может, именно потому, что пылинки сдували? Все-таки универсального рецепта нет, да и не может быть, потому что каждый случай – глубоко индивидуален.

Какой выход? В нашей ситуации он был один-единственный – нужно было искать нашему эгоцентрику нового владельца. Прошло немного времени, и он, вернее, они нашлись.

Через пару недель кокер благополучно переехал в семью к трем очень пожилым женщинам, всю жизнь обожавшим собак. Переехал с испытательным сроком в два месяца. Когда истекло оговоренное время, мы торжественно и к всеобщей радости внесли в документы Чародея фамилии новых владельцев. Эта графа не претерпевала никаких изменений все последующие четырнадцать лет…

Юлька никогда больше не просила у меня собаку и не вспоминала Челси, по крайней мере, в разговорах никогда. Сейчас у нее своя семья, двое детей. В доме у них живет и благоденствует роскошный кот. Мне редко приходилось видеть такие размеры – весит он что-то около десяти килограммов. Вот так и закончилась наша история. В конце концов жизнь все расставила по своим местам, как она обычно это и делает…


МЫ НЕ МОЖЕМ ЕГО ПРЕДАТЬ


Все мои истории начинаются с телефонных звонков, часто тревожных, редко смешных, в общем, разных. Если сюда добавить, что раздаются они не всегда только в рабочее время, то и школьнику будет понятно, что моя жизнь проистекает совершенно непредсказуемо.

Уже и сама не знаю, привычка ли это или потребность. Сейчас в ходу весьма точное название – образ жизни.

Вот и тогда в полном соответствии с моим обожаемым – обратите внимание, кавычки я не поставила – образом жизни зазвонил телефон, и в трубке раздался голос немолодой женщины:

– Доктор – это вы? Здравствуйте!

– И вам того же! – ответствовала я, насторожившись в ожидании, что последует за общепринятыми фразами начала разговора.

– Вы не смогли бы к нам сегодня заглянуть? У нас не получается подстричь когти нашему Снежку!

– Но это же такое простое мероприятие, – начала было я нравоучения, но вовремя прикусила язык, сообразив, что старый человек вполне может растеряться даже от несложного действа. В душе хотелось бы чего-то посерьезнее, как ни кощунственно это звучит. Но когти так когти!

– Диктуйте адрес, пожалуйста! Я буду ближе к вечеру!

– Ой, хорошо! Как раз все соберутся! Ждем вас! – И трубка дала отбой.

Но отбой в трубке не остановил моего, уже ставшего привычным брюзжания по поводу беспомощности некоторых владельцев, которые по ерундовому поводу норовят поднимать бурю в стакане воды. Подстричь когти, почистить уши, наконец, правильно расчесать собаку – все-то у них проблемы! Хоть ликбез организовывай! А самим даже прочитать что-то по этому поводу лень. Температуру тела до сих пор по носу определяют! Добро бы справочный материал отсутствовал! Так ведь нет, полно его, разжеванного до уровня первого класса, – только проглотить осталось, так и этого не могут! Господи! Ну куда мы катимся? Так или что-то в этом роде бормотала я по инерции, опустив трубку на рычаг.

Муж с интересом слушал мои причитания. К ним он давно привык. Но ждал на самом деле лишь удобного момента, чтобы вмешаться однойединственной меткой фразой или подходящим анекдотом. Сочтя, что он – этот момент – наступил, он глубокомысленно изрек:

– Помнится, что-то там было с водой в стеклоочистителе? Может, напомнишь?

– Э… – собственно, моего ответа и не требовалось.

Был такой случай, когда в дороге у меня в машине закончилась вода в бачке стеклоочистительной жидкости. Была поздняя осень, и, конечно, шел омерзительный мелкий дождь. Без воды ехать было просто невозможно, стекла через двадцать– тридцать метров становились черными от дорожной грязи. И была ведь в салоне бутылка с водой, но я не знала, куда ее заливать. Пришлось заехать на станцию техобслуживания, где все присутствующие сложились пополам, выслушав мою просьбу. С тех пор прошло несколько лет, но на этой станции меня до сих пор не забыли.

Убедившись, что ядовитая стрела точно достигла цели и я без его помощи уже связала свои причитания по поводу невежества некоторых владельцев с водой в стеклоочистителе моей машины, муж, надо думать, в хорошем настроении отправился на работу. Один – ноль в его пользу!

Собственно, и мне пора было собираться. Предстоял обычный рабочий день, обычный амбулаторный прием, полный неожиданностей…

Ближе к вечеру я отправилась по записанному утром адресу. От лечебницы туда добираться было далековато, а главное – доехать не на чем. Либо делать три пересадки, либо плюнуть на ненавязчивый общественный сервис и идти пешком. Я выбрала последнее и устало побрела в заданном направлении, на всякий случай еще раз проверив, не забыла ли я когтерезку.

В сумерках пришлось немного поплутать в поисках нужного дома на темной, плохо освещенной улице, но в конце концов я позвонила в нужную квартиру. Дверь открыла седая женщина лет шестидесяти, с приятным интеллигентным лицом. В глубине коридорчика за ее спиной приветливо улыбалась еще одна, такая же седая и очень похожая на первую. Как потом выяснилось, они – сестры. Одна учительница русского языка в школе, другая – врач.

– А мы уже боялись, что вы не придете! – сказала одна из них, скорее для того, чтобы как-то начать разговор. – Проходите в комнату, наш больной ждет вас там.

– Ну какая это болезнь? Вот важность – когти отрасли? Минутное дело, только собачку подержать придется, – говорила я, направляясь в комнату.

В довольно большой комнате, застеленной темно-бордовым паласом, вся мебель стояла вдоль стен, даже обеденный стол. А в центре лежало несколько красивых ярких подушек, по форме напоминавших нечто среднее между настоящей подушкой и ковриком. На одной из них царственно возлежал болонез с отлично расчесанной, длинной, слегка кремовой шерстью. Глаза были плохо видны из-за шерсти, чернел только нос, да розовый язык мелко вздрагивал в приоткрытой пасти.

Опустившись перед ним на колени, я потрепала его за ухом и сказала:

– Привет, малыш! Ну-ка покажи свои лапки! – на что он вежливо и весело застучал хвостом по своему ложу, но не попытался встать.

Раздвинув шерсть на одной лапе, я чуть не ахнула. Огромные, загнутые в кольцо и почти вросшие в подушечки лап когти так не вязались с холеным видом собаки, что я в недоумении оглянулась на хозяек. Нужно очень постараться, чтобы отрастить такие. Меня хорошо поймут любительницы маникюра, они-то знают, сколько времени понадобится на выращивание этой обольстительной атрибутики, да и то сказать – чаще, чтобы не мучиться, накладывают искусственные или наращивают немыслимыми способами. А тут на тебе!

– Он, что ли, совсем по асфальту не ходит? – спросила я.

Обычно собаки, много и подолгу гуляющие по асфальту, самостоятельно поддерживают необходимую длину когтей.

– Он вообще не ходит.

– ?!

– Да. Он не может ходить. Вот уже год, как у него парализованы все четыре лапы, – как-то очень буднично и без особого надрыва ответили на мой немой вопрос хозяйки.

Я немного помолчала, переваривая информацию, но увиденное и услышанное меня не отпускало, я не смогла не продолжить расспросы. Увидев мою заинтересованность, женщины охотно и подробно рассказали все с самого начала.

Снежку было около восьми месяцев, когда все началось. Буквально на ровном месте. Он ничем до этого не болел, не было никаких травм, все прививки были сделаны. Так что подозревать какую-то нетипичную форму инфекционных заболеваний тоже не приходилось. За две-три недели походка собаки постепенно ухудшалась. В конце концов он смог только ползать. А в остальном – это совершенно нормальная собака.

– А отравления никакого не было? Даже легкой формы? – почти автоматически я продолжала задавать вопросы.

– По крайней мере, клинически как-то выраженных симптомов не было, – профессионально отвечала одна из сестер. Я не сразу вспомнила, что она – врач.

– А сами вы с чем-то связать ситуацию можете? Пусть даже гипотетически?

– В том-то и дело, что нет. И никто из ваших коллег тоже не может!

– А родители собаки – что они? Сами знаете, иногда подобные штуки выкидывает генетика.

– Вот тут полный пробел. Щенок нами был приобретен на Птичьем рынке, и родословной у него нет. Да нам она и не нужна как-то!

– Жаль… Особенно когда встречаются подобные случаи, любая информация, что называется, на вес золота… В каком возрасте вы купили щенка?

– Что-то около четырех месяцев! Что с ним было до этого, тоже нет сведений, – предваряя мой следующий вопрос, ответила она.

На этом месте нас прервал Снежок. Он внимательно и терпеливо ждал, но терпение истощилось. Пес решил напомнить о себе, звонко и требовательно сказал: «Тяф! (Хватит!)» – и застучал хвостом с утроенной силой. Однако в переводе я ошиблась.

Одна из женщин отправилась на кухню и вернулась с миской, наполненной водой, которую тут же с удовольствием и вылакала собака. Помню, мне не удалось скрыть свое изумление. Но для хозяек Снежка до такой степени понимать собаку было привычное дело. Мне только пояснили:

– Нам всем и ему пришлось учиться! Он очень понятливый.

– Согласна… А все-таки главное в том, что вы сами очень хотели его понять.

Но такое взаимопонимание мне пришлось увидеть впервые! Я с искренним уважением смотрела на них, и, несмотря на очевидный трагизм ситуации, на душе все-таки было тепло…


Вот так просто и началось наше знакомство. Последующие девять лет один раз в три месяца раздавался телефонный звонок с вежливым напоминанием о том, что меня ждут Снежок и две его хозяйки.

Не всегда я приходила туда уверенная в том, что путь, ими выбранный, – правильный и милосердный, но всегда – с глубочайшим уважением.

Как-то однажды, заглянув к ним немного раньше назначенного времени, застала всю компанию на улице. Это было летом. На газоне лежал Снежок, с любопытством вертевший головой по сторонам, а рядом с ним на раскладном стульчике примостилась Валентина Сергеевна с книжкой в руках.

Если не знать того, что пес не может вскочить и, радуясь жизни, сломя голову понестись за бабочкой или птичкой… пококетничать с какой-нибудь длиннохвостой красоткой… поднять лапу, чтобы отметить дерево своим посещением, наконец… может, все это и было идиллией, но в чьих глазах? В моих? В глазах хозяйки? А что думал он сам? Вот уж на последний вопрос никогда не будет ответа.

В природе все гораздо жестче, но и проще, несмотря на жестокость. А тут? Где она, эта граница милосердия и сострадания, за которой – мучения и смерть? Или вот такая жизнь? Да и жизнь ли это…

Я никогда не затрагивала этих тем в наших разговорах. Не могла. Потому что помнила их вскользь брошенную фразу: «Он – НАШ! Мы не можем его предать!»

Мне оставалось только искать в ученых книгах способ хоть немного улучшить состояние пса, но все было тщетно. Испробовав множество вариантов, я сдалась. Поняла, что ничего не смогу больше сделать. Удалось только остановить наступление полного паралича, но все четыре конечности ниже запястных и скакательных суставов все равно не функционировали и не обладали нормальной чувствительностью. Все это время меня не покидал нелегкий вопрос – а как бы поступила я сама на их месте?

Не скоро возник ответ, который мне показался истиной. Она в том, что через такое надо пройти. Самой. И только тогда, не раньше, появится право принимать решения. Чужой опыт не будет, не может быть советчиком!

С годами у Снежка появились новые проблемы – пролежни. С возрастом он поднабрал лишнего веса, больше спал, но кушал так же охотно, как в молодости. Стали накапливаться последствия его малоподвижного образа жизни: одышка, сбои в работе сердца…

Все чаще мне вспоминались слова одного из моих знакомых – доктора Жукова. Он медик, работает на «скорой помощи». Как-то я спросила, что, на его взгляд, самое трудное в работе врача. Он задумался и неожиданно серьезно произнес: «Уметь вовремя остановиться!»

Тогда я выслушала эту фразу с изумлением и даже с недоверием, но только по прошествии времени поняла, как он был прав. Научиться определять ту точку, дальше которой заходить нельзя, дальше которой все усилия врача будут направлены лишь на то, чтобы продлить мучительную агонию, действительно очень нелегко.

А что легко?


НИКОГДА НЕ ГОВОРИ «НИКОГДА»!


Прошло совсем немного времени, когда случай вновь свел меня с хозяйками Снежка. Мы встретились на улице, недалеко от их дома. Я, как всегда, спешила на вызов, кому-то опять было плохо и требовалась помощь. Но пройти мимо них я не смогла… Я уже знала, что Снежка больше нет.

Медленно, поддерживая друг друга, они брели по парковой дорожке. Потемневшие и как-то сразу постаревшие лица, потухшие глаза. Прохожие мало обращали на них внимания: подумаешь, две старухи на прогулке. Им уступали дорогу, обходили, стараясь не толкнуть ненароком. И спешили дальше по своим делам. Очень может быть, что и я не остановилась бы…

Но я знала про их горе и не смогла пройти. Боялась только, что мое общество будет им лишним напоминанием о погибшей собаке. Кому-то легче на людях, кому-то нужно одиночество, чтобы пережить беду.

Я все-таки подошла и поздоровалась, готовая тут же отойти, если почувствую…

– Ой, доктор, здравствуйте! – Легкий, почти незаметный намек на улыбку одновременно тронул их лица.

Они чуть оживились, и я забыла свои страхи оказаться лишней. Правда, я не знала, как начать разговор, и растерялась.

– Здравствуйте! А я вот мимо иду и вас увидела, – довольно неуклюже заговорила я.

– Вот и хорошо, что подошли. Мы все равно хотели с вами поговорить и совета спросить… Мы между собой все говорим, говорим, а рассудить нас некому. Никто не верит, что можно так убиваться по собаке. А мы все думаем, может, мы виноваты перед ним и мучили его? Ведь он, бедняжка, всю жизнь лежа провел…

Ох, какие непростые вопросы! Да и как отвечать? Правда здесь уже не нужна, ведь изменить все равно ничего невозможно. А главное, есть ли у меня право быть истиной в последней инстанции, если я сама не знаю, кто здесь прав?

– У каждого – своя судьба, и у собак – тоже. Вы ведь верили, что делаете, как лучше. Наверное, это и будет главным ответом. И пусть он вас сейчас не успокоит, на все нужно время… Давайте поговорим об этом позже. Кто знает, может, вы сами для себя что-то к тому времени решите? Я вам позвоню через месяц и в гости к вам напрошусь. Можно? Тогда и поговорим!


Тот месяц для меня пролетел с сумасшедшей скоростью, под знаком пребывания в нашем доме Челси. Я много думала над дальнейшей судьбой американского кокера, которого так неудачно приобрела для дочери. И выход из создавшейся проблемы был только один – надо было срочно искать других владельцев для нашего бунтаря. Все в доме это прекрасно понимали, но чувствовали себя, прямо скажем, неважно. Нехорошо это, когда собаке столько раз приходится менять хозяев.

И вот однажды раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте, доктор! Помните – вы обещали нас навестить? Забыли, наверное?

Конечно, я сразу вспомнила, и мне стало стыдно, что мое собственное обещание начисто вылетело у меня из головы. С раскаянием я произносила слова извинений, но голос в трубке меня перебил:

– А мы сейчас недалеко от вашего дома, вот решили из автомата позвонить.

– Да это просто отлично! Я вас приглашаю к себе, заходите прямо сейчас. Никаких отказов я не принимаю!

Разговор продлился еще несколько минут. Мне показалось, что хозяйки Снежка пришли к какому-то важному для себя решению. Каким-то оно будет? Хорошо было бы увидеть в ближайшем будущем собаку в их доме. Очень хотелось, чтобы именно такое решение было принято ими, самое лучшее лекарство. Снежок, конечно, останется в памяти, но пустоту в душе может заполнить только живое!

Звонок в дверь раздался очень быстро, прошло не больше пяти минут. Я едва успела закрыть в комнате двух бультерьеров. Есть у меня такой грех – не люблю без необходимости расширять Еве и Дитте круг знакомых. В нашем доме они все-таки охранные собаки. Совсем не обязательно, чтобы мои знакомые становились друзьями моих собак. Вот Челси – совсем другое дело, так что он вперед меня полетел встречать гостей.

Женщины обомлели, увидев вместо булей американского кокера. А я тут же вспомнила, что у меня не было случая рассказать им о новом приобретении. Проводив гостей в комнату, я отправилась хлопотать по поводу чая, а наш проблемный красавец остался любопытствовать дальше. Минут через десять я опять появилась в комнате и чуть не выронила поднос. Обе пожилые дамы сидели на диване и заливались слезами, а кокер, устроившись между ними, томно взмахивая ресницами, прижимался то к одной, то к другой. Что-то очень похожее промелькнуло в памяти…

Похожее, но не совсем. Была разница: тогда у Лады Его Величество Чародей строил глазки только мне, а тут приходилось кокетничать на два фронта, поэтому кроме обольстительной томности в его глазах была некоторая доля растерянности: с кого начинать? Однако, несмотря на возникшие сложности, связанные с увеличением количества объектов обольщения, результат был поразительный. Ничего другого я не ожидала, но в душе все-таки что-то шевельнулось. Неужели ревность? А мои гостьи в смущении схватились за носовые платки и дружно приложили их к глазам. Мне ничего не оставалась, как молча сделать вид, что я ничего не заметила, и заняться чаем. Единственное, чего я не могла пропустить, так это пребывания маленького прохиндея на диване.

Бультерьерам это не разрешено, значит, и ему заказано. У нас в доме есть такое правило: если запрещено, то всем четвероногим без исключения. Булям напоминать не надо, они давно это знают, а вот Челси иногда своевольничает и жутко оскорбляется, когда ему за нарушения выговаривают. Он обиженно сполз с дивана и с упрямым видом улегся не на месте, а на пороге двери. Он так на меня посмотрел, что я тут же поняла, что можно отрезать ему голову, а порога он не покинет. Добровольно, по крайней мере. Не было смысла с ним воевать, команды я больше не повторила, а занялась гостями.

Я ждала новостей от них, а засыпали вопросами меня. Конечно, о Челси. Постепенно из меня вытянули всю его историю.

– А как вы думаете, почему он безобразничает? – прозвучал под конец вопрос.

– Боюсь ошибиться, но ничего другого, как бунт против того, что он не единственная собака в доме, мне на ум не приходит. Но я пока не могу, точнее, не знаю, как в этом убедиться окончательно.

– Но все равно делать что-то придется? Так ведь?

– Скорее всего, да.

– Тогда давайте мы возьмем его себе! – переглянувшись, почти в один голос сказали сестры. – Хотите, с испытательным сроком? – добавила одна.

И они наперебой принялись меня уговаривать. Не то что я не была готова принять подобное решение. Сомнения были. Будет ведь еще одна трагедия, если пес и у них начнет вытворять свои фокусы. Трагедия и для них, и для собаки. Но меня все-таки уговорили. Испытательный срок был определен в два месяца…

Они прошли. Каждый день я порывалась позвонить и выяснить, как там себя ведет Его Величество. И каждый раз останавливала себя, потому как обещала этого не делать. Вот проклятое любопытство! Но так или иначе, а я выдержала эти два месяца. Дочь и муж – тоже.

Сестры были пунктуальны и позвонили мне день в день. Несмотря на мои настойчивые просьбы сказать хоть пару слов по поводу поведения Челсика у них в доме и вообще, нашли ли они общий язык, ответа я не получила.

– Ничего не будем вам говорить – сами увидите. Так что завтра ждем вас в гости.

Хорошенькое дело! Хоть профессия и научила меня сдерживать эмоции, но не до такой степени! Так что вечерок у меня был приятный: дела валились из рук, отвечала всем невпопад. Все в доме были рады, когда вечер, как ему и полагалось, перешел в ночь. Наступило завтра. В рекордный срок пролетев так хорошо знакомый маршрут, едва переводя дыхание, я постучалась в дверь квартиры моих знакомых ранним вечером.

Звонкий лай был мне ответом, то есть он раздался раньше, чем дверь отворилась. Знакомая физиономия кокера высунулась за порог. Радостный лай сменился молчанием, нос собаки пару раз втянул воздух, и… любопытство стало уступать место растерянному изумлению. Я едва сдерживала смех. Хвост пса еще сохранял виляющие движения, но он сам оседал назад, осторожно пятясь, пока не уткнулся в ноги Валентины Сергеевны. Отступать дальше ему было некуда, Челси медленно сел и уставился на меня немигающим взглядом. «О-ой! А ты-то сюда как попала? Зачем? За мной?» – постепенно меняясь, вопросы светились в его глазах, разве что не звучали в воздухе.

Короче, сумасшедшей радости у Челси мое появление не вызвало. А лица старых женщин светились улыбками, которых я давно не видела. По-моему, они даже помолодели. Даже голоса стали другими.

Дом снова стал уютным, без сомнения, это было так. Счастливым? Может быть. В общем, перемены ощущались, витали в воздухе. И виновник перемен чувствовал себя уверенно, по-хозяйски. О переменах говорила и маленькая блестящая мисочка на специальной подставке в коридоре, и разбросанные по паласу новые подушки. Их цвет очень гармонировал с цветом шерсти собаки. С черным цветом…

На одной из них по-барски расположился кокер, приняв приличествующую случаю горделиво-неприступную позу владыки.

Не часто мне приходилось так долго молчать. Но в этот вечер я молчала, молчала по самой простой причине – у меня просто не было возможности вставить хоть слово. Перебивая друг друга, немолодые уже женщины, не справляясь с переполнявшими их чувствами, как девочки, с восторгом выкладывали подробности прошедших двух месяцев испытательного срока. И про то, что Челси ни секунды не скучал… И про то, как он чуть не укусил телемастера, пришедшего чинить испортившийся телевизор… И про то, как весел и забавен пес на прогулках… И про то, как каждое утро начинается с обсуждения дневного меню, и они подолгу спорят, что и как давать собаке, чтобы (упаси, бог!) рацион не был однообразным…

Под конец они мне поведали, что недавно даже поссорились, чего не было много лет. А причиной ссоры было нарушение Челсиком очередности его пребывания ночью. Я сначала не поняла. Но дело оказалось в том, что Челси согласно очереди должен был спать у Валентины Сергеевны, а отправился к Анне Сергеевне, а Валентина Сергеевна обвинила сестру, что та подстроила это специально.

В общем, совершенно обалдевшая, я не осмелилась спросить, оставляют ли они собаку у себя или нет. У меня этого даже в мыслях не возникло! И слава богу! Скорее всего, в глазах сестер это было бы, по меньшей мере, кощунством!

Челси тем временем несколько раз переходил с одной подушки на другую, не забывая посидеть рядом то с Валентиной Сергеевной, то с ее сестрой. Мимо меня он проходил, сдержанно, но вежливо виляя хвостом и опасливо кося глазами. Видно было, что Челси размышлял о том, зачем все-таки я пожаловала. Я догадывалась о причинах его растерянности, но не могла ему объяснить, что ничего страшного Его Величеству сегодня не грозит. Собаки многое понимают, но трудности в общении с ними все-таки есть: говорить-то они не умеют, а в человеческой речи чаще опираются не на смысл, а на интонацию.

Но вечер становился очень поздним, меня ждали дома и муж с дочкой и собаки. Пора было собираться. Мы тепло распрощались, но когда хватились Челсика, то его нигде не оказалось. Обыскав все закоулки квартиры, его обнаружили забившимся под диван, в самом дальнем углу. Выманить его оттуда мы не смогли ни уговорами, ни лакомством. Так я и ушла. Кое-какие мысли на этот счет бродили у меня в голове, но чтобы окончательно убедиться в догадках, я в тот же вечер перезвонила сестрам.

– Вы себе не представляете! Не успела за вами закрыться дверь, как Челси пулей вылетел из-под дивана, убедился, что вы ушли, а дальше началось такое!!! Нас с сестрой он зацеловал, ну, прямо до смерти! Мы от его благодарности не знали, куда деваться! – звучал в трубке немного смущенный голос пожилой женщины.

Вот такая история пришла на память. История со счастливым концом. Иногда и «царям природы, венцам творения» не вредно учиться понимать братьев наших меньших. Но, видит Бог, какая нелегкая это задача!


Француженка


Телефонный звонок раздался, как всегда, не вовремя: уже начинал остывать мой утренний кофе, наполняя запахом всю квартиру. Остаться утром без кофе выше моих сил и почти равносильно смерти или чему-то вроде, но телефон надрывался так отчаянно, что пришлось прекратить его мучения. Было ясно, что у кого-то что-то случилось. А другого при моей профессии и быть не могло.

Через минуту разговора выяснилось, что проблемы возникли у французского бульдога. Голос хозяйки был чуть сонлив, относительно спокоен и неуверен, но причина звонка – роды – уже заставила напрячься меня. В отличие от хозяйки. Да и принадлежность собаки к породе бульдогов, которые часто щенятся со всякими неожиданностями, спокойного благодушия явно не вызывала, по крайней мере во мне.

Патологические роды всегда проблема. Вариантов множество, ситуация меняется постоянно, и частенько исход действительно зависит от скорости принятия решений и последующих действий врача. Остывающий кофе мгновенно испарился из моей памяти, и уже через несколько минут я вылетала из подъезда моего дома, прихватив кейс с джентльменским (точнее, ветеринарным) набором. По дороге я пыталась думать на тему ожидающих меня неожиданностей, но быстро оставила это занятие по причине его полнейшей бесполезности и сосредоточилась на том, как быстрее организовать доставку врача, то есть меня, к пациенту и какой путь будет самым коротким. Оказалось, что общественный транспорт вполне подходит, тем более что автобус уже был близко, на подходе. Минут через пятнадцать я была на месте. Остановка автобуса была прямо у нужного мне подъезда девятиэтажного дома с множеством малогабариток.

После мелодичного, по-птичьи щебечущего звонка дверь открылась не сразу, но в конце концов передо мной предстала парочка: женщина в атласном, до полу халате и черно-белая французская бульдожка. У курносых собак всегда очень выразительная мимика, а глаза прямо-таки человеческие… Так считает большинство собачников, даже владельцев бультерьеров. Я не спорю, и я тоже считаю глаза мое бульки самыми выразительными на свете, допускаю, что в оппонентах у меня будет пол-Москвы. Но таковы уж любители собак!

Эллочка – так зовут француженку – на удивление спокойна, и если бы не сильно увеличенные молочные железы и капающее из них на пол молоко, очень можно было и засомневаться, что она в «интересном» положении. Но что-то все-таки не так, и я начинаю внимательно смотреть на собаку, пытаясь определить, что именно почти бессознательно остановило мой взгляд. Попутно расспрашиваю хозяйку:

– Когда все началось?

– Доктор, еще вчера вечером. Она сильно беспокоилась и очень тяжело дышала, – с завидными артистическими способностями женщина образно продемонстрировала дыхание Эллочки, – и забралась в стенной шкаф.

– А дальше что было? – продолжаю допытываться я.

– А ничего. Дальше я пошла спать, ведь было уже очень поздно.

– ?!

– Ой, а ночью мне снились кошмары. Всю ночь почему-то пищали щенки, а я куда-то проваливалась… Это ужасно! Я совсем не выспалась! Хорошо еще, что сегодня суббота.

Из этого короткого диалога я понимаю, что дальше пойдет лирика, а не информация и что самое главное – «дама», как я уже про себя окрестила хозяйку Эллочки, мне не помощница. Она просто ничего не знает. Так что мне надо быть внимательной в квадрате!

Виновница переполоха, Эллочка, принимает участие в нашем диалоге в качестве внимательного слушателя. Ну что ж, вводная такова: живот практически подтянут, молоко есть, а щенков нет. Последнее впечатляет особенно! Из видимых признаков есть еще один – заметное расширение тела собаки в области окончания грудной клетки. На всякий случай спрашиваю:

– Сегодня утром собаку кормили?

– Да. Но она ничегошеньки не съела! – торопливо отвечает дама.

Я про себя отмечаю этот характерный признак родов: большинство собак отказывается от еды задолго до появления щенков. Хотя исключения часты. Что ж, можно предположить, что щенков немного и по каким-то причинам они, то есть щенки, еще не опустились в брюшную полость. Если это так, то положение достаточно серьезно. Пора приниматься за осмотр.

– Кухонный стол свободен? – Для хозяйки мой вопрос звучит несколько неожиданно.

– А зачем? – реагирует она.

– Простите, это уже по привычке: кухня – это обычно «операционная», а кухонный стол, соответственно – стол операционный, – поясняю я свою мысль.

– Как? Уже операция? А сколько она стоит?

– Да нет. Пока лишь осмотр.

– А на полу что, нельзя?

– Ну, если вам будет удобно стоять на коленках на полу, то можно обойтись и без стола, – лукавлю я, потому что мне тоже придется находиться именно в этой позе, и я по опыту знаю, что последствия отнюдь не радуют. В зависимости от времени, проведенного в этой позе, день или два ощущаешь, что кости коленного сустава в твоем организме имеются.

Я вижу, что делать «бо-бо» своим коленкам она не хочет, и поэтому молча направляется на кухню. Я за ней, а замыкает шествие уже любопытствующая француженка. На своих коротких лапках она, пыхтя от усердия, поспевает за нами, принюхиваясь к лекарственным запахам моего кейса.

Опускаю несущественные детали подготовки стола с выяснением, чем его лучше застелить и так далее. Наконец можно приступить к более детальному осмотру. Всегда лучше начинать с температуры. В нашем случае она нормальная – 38,8. Так… Уже странно. Роды у собак за редким исключением начинаются при весьма низкой температуре. По крайней мере, 35,5 или 36,0 меня совсем не удивила бы. Что мы имеем еще?.. Живот мягкий, легко прощупывается матка. Без необходимости лучше не беспокоить полости, тут эта необходимость есть: приближается время принятия решений, а рабочей гипотезы, то есть диагноза, у меня все еще нет. Молча мою и обрабатываю спиртом руки. Дама-хозяйка тоже молчит с безмятежным выражением на лице. Вот воистину: меньше знаешь – крепче спишь! Без кошмаров, по крайней мере! Очень осторожно ввожу пальцы правой руки в родовые пути и начинаю их прощупывать… Результатом этого действия я сама удивлена до такой крайности, что перестаю контролировать выражение своего лица. И как в зеркале вижу соответствующее изменение мимики у дамы-хозяйки.

– Вообще-то все нормально: ваша собака ощенилась, – говорю очень уверенно я. Но вопрос: «А где же щенки?», который я задала себе, задает женщина. А Эллочка засуетилась, чем-то напомнив пойманного на проступке первоклассника.

Мысль о том, что собака провела ночь в стенном шкафу, приходит к нам на ум одновременно, и, едва не столкнувшись в узком коридорчике, мы бросились опрометью туда. Дама торопливо перерывает все тряпки, лежащие на полу шкафа, усиливая беспорядок, и без нее царивший там, но ничего. Пусто!!! Щенков в шкафу нет, но у собаки в животе они точно были. Так куда, черт возьми, они в самом деле подевались? А тут еще на память приходит фраза хозяйки о том, что она сквозь сон слышала, как пищат щенки… Кажется, я знаю, куда они девались.

– Не ищите. Там никого нет. Эллочка их съела, – как приговор произношу я эту фразу.

Хозяйка вскрикивает и зажимает рот руками, с ужасом переводя глаза с собаки на меня и обратно. Бульдожка забирается с довольным видом в шкаф, уютно устраивается на куче тряпья и начинает усердно заниматься своим туалетом, вылизывая темно-коричневые выделения, которые так характерны после нормальных родов.

Взглянув на хозяйку, я понимаю, что сейчас мои объяснения просто не поймут, и молча начинаю собирать инструменты.

Прежде чем закрыть за собой дверь, я вижу неподвижно стоящую женщину и небольшую курносую собачку с очень преданными и честными карими глазами.

Обратно домой возвращаюсь пешком, благо спешить сегодня больше некуда. А осмыслить происшедшее – самое время. Вот как я себе все представляю: процессом воспроизводства себе подобных управляет ряд врожденных рефлексов. Так сказать, в памяти многих собачьих поколений закреплена потребность оборудования норы и поддержания в ней чистоты. Разумеется, роль веника и тряпки выполняют язык и пасть собаки. Разрешив Эллочке устроиться в шкафу, хозяйка усилила в собаке ощущение норы, а ворох тряпья создал дополнительные трудности для злополучной мамаши по подготовке норы к родам. Далее, по всей видимости, щенки рождались долго, что тоже понятно: у французов очень крупноголовые щенки, и им требуется гораздо больше времени, чтобы пройти по узким родовым проходам. Ослабленные трудной дорогой или задохнувшиеся в куче тряпок детеныши не сумели быстро добраться до сосков матери и погибли. Для собаки же мертвые щенки превратились в «мусор», который надо было срочно убрать из норы, что и было сделано с ужаснувшим хозяйку усердием. В моих глазах виноватой Эллочка не выглядела. Я ей даже сочувствовала. Но, черт побери, мне совсем не хотелось оказаться на месте хозяйки этой «чистолюбивой» псины.

Р.S. Все вышеизложенное может произойти с собакой любой породы.


Сынка


Уже пошли вторые сутки родов. Нельзя сказать, что была какая-нибудь патология: просто весь процесс шел, как в замедленном кино. Шесть или семь щенков уже копошились на подстилке – крупные, пятнистые, еще не окончательно высохшие, они изредка попискивали, но большей частью просто спали. Им не было дела до мамаши, которая с интервалами в несколько часов прибавляла к имеющейся компании орущего мокрого младенца, который, насосавшись молока жадно и взахлеб, успокаивался и тоже засыпал.

Все семейство существовало в своем мире, со своими хлопотами и заботами, и никого, кроме их самих, больше пока не было. Надо было появиться на этот свет, все остальное будет потом…

Точно знаю, что моя собственная, отяжелевшая от двух суток без сна и отдыха, голова никого, кроме меня, не волновала. Но альтернативы не было, я на автопилоте выполняла необходимое – меняла промокшие пеленки, вытирала щенков, подкладывала их к мамаше для кормления, не забывая при этом записывать последовательность появления детенышей на свет, их окрас (чтобы потом, не дай бог, не перепутать) и вес.

В доме стояла сонная тишина. Нам никто не мешал. Но это была иллюзия. На самом деле никто из домашних не хотел попадать под горячую руку, ибо опыт имелся.

Была глубокая ночь, когда Нора запросилась на улицу. Подчиняясь ее требованию, я наскоро накинула ветровку и открыла дверь. Пока собака занималась «неотложными делами», я стояла у подъезда, глубоко вдыхая свежий ночной воздух апреля, и с облегчением чувствовала, как уходят остатки сна и проясняется голова… Несколько минут прошли блаженно, для полного счастья не хватало только сигареты, но… вдруг в ночной тишине прозвучало: «Ш-ш-мяк!», и прямо в весеннюю грязь из собаки шлепнулся щенок. Норка в растерянности рассматривала копошащуюся грязь, соображая, что же ей делать. Я сообразила первой: надо было как можно быстрее вытереть этого несчастного и во что-нибудь завернуть. Для него на улице было еще слишком холодно. Но под руками ничего не было… На землю полетела ветровка – она не промокаемая и не годилась для подобных мероприятий – к черту ее! Вот футболка подойдет! Так я оказалась по пояс голой, но зато щенок запищал, возмущенный резкими растирающими движениями. Прижав к себе все еще грязное, но орущее создание, в сопровождении тревожно взвывающей мамаши я летела по лестнице домой. Боюсь, шуму мы наделали предостаточно, потому что в дверях квартиры меня встречал муж с наиглупейшим, по-моему, вопросом: «А, собственно, где ты была?» Не отвечая (ну что можно ответить?), я проскользнула мимо него в ванную: ребенка надо срочно вымыть, да и с меня струйками текла грязь вперемешку с плодными водами и кровью. После водяных процедур обнаружилось, что, во-первых, это мальчик, а во-вторых, он белый с темно-тигровыми пятнами по корпусу и тигровым же «фингалом» вокруг левого глаза. И, несмотря на весьма оригинальное для породистой собаки место рождения, с ним все было в полном порядке!

А спустя еще часов пять все, кто должен был родиться, – родились. Мамаша, усталая и довольная, наконец-то занялась своими отпрысками самостоятельно.

Между делом как-то незаметно наступило утро. Двуногие домочадцы перестали притворяться спящими и дружно проявили интерес к новоявленному потомству. Нора, сонно помаргивая и потягиваясь, особенно не возмущалась. Я еще ненадолго задержалась около щенков, чтобы проверить, все ли в порядке, когда хохот из кухни привлек мое внимание – ну конечно, там полным ходом шло обсуждение ночного приключения. Едва я появилась перед попивающим чай обществом, как посыпались вопросы:

– Мам, а если на улице кто-нибудь был? – Дочь с неподдельным любопытством оглядывала меня, словно видела в первый раз.

– А разве у меня был еще какой-то выбор? И потом… Нормальные люди по ночам не шляются, если только пьяницы. Так им все равно. Хуже, если в нашем доме из соседей кто-то не спал и глядел в окно… Хотя… Можно сказать, что им приснилось, – я увлеклась вариантами возможных ответов.

– Все равно это – круто! – подвела итог она и продолжила: – Знаешь, а мой знакомый экстрасенс говорит, что все на свете происходит не случайно, и имеет причины, не всегда понятные нам… – Все за столом понимающе заулыбались, потому как дочка недавно «заболела» таинственными явлениями и периодами выдавала нам иногда нелепые, а иногда и весьма глубокомысленные цитаты.

Забавно, но эта ее фраза необъяснимо запала мне в память. Она пришла мне на ум, когда, вопреки общему решению, я все-таки оставила Сынку – так по-домашнему окрестили детеныша – у себя. (По документам-то он – Гудвилл, но уверена, что он сам этого не осознает, а точно знает, что он – Сынка.) По разным поводам я ее вспоминала, переводя дух от хулиганских выходок подрастающего обормота. Так прошло полтора года, и настал день, когда эта фраза просто засверкала в моем мозгу!

Не открою Америки, сказав, что наш народ любит праздники и со вкусом их отмечает, порой, в конце концов, забывая, а за что, собственно, пьем? Не было ничего особенного и на этот раз. Начали за День милиции – 10 ноября 2002 года, а уж кто и чем завершал – то мне не ведомо. Мы живем на девятом этаже, тут общество подобралось спокойное – в основном пенсионеры, а вот ниже дым стоял коромыслом. Обе собаки частенько подходили к двери, недовольно бухтели и, оглядываясь на нас, всем своим видом вопрошали:

«Ну… И долго это безобразие будет продолжаться? Как тут можно нормально охранять?»

Я по опыту знала, что долго, и поэтому неудивительно, что мы все отправлялись спать в сопровождении неких звуковых эффектов. Норка убралась на место: у нее, как у старшей, тоже имелся свой собственный опыт, а вот Сынка – тот растянулся на голом полу вдоль входной двери, даже во сне чутко шевеля носом и ушами. Такая уж работа, и ничего тут не поделать!

Уставшие за день, мы быстро уснули, нам с мужем показалось, что спали мы всего-то несколько минут, когда что-то тяжелое и теплое со всего маху шлепнулось на нас, придавив к постели своим весом. И тут же ушло… Спросонья никто не понял, что это было, но тут снова то же самое, но на своем лице я уже осознанно ощутила тяжелое влажное собачье дыхание и, еще не проснувшись окончательно, тихо зашипела (вдруг муж все-таки не проснулся): «Ну, змей, допросился!»

Муж таки проснулся, и несколько минут мы, протирая глаза, с изумлением взирали, как Сынка, остервенело рыча, мечется от входной двери к спальне.

– Наверное, какой-то алкаш свалился у нашей двери… – предположил муж. – Сынка! Да угомонись же ты! Весь дом перебудишь! На место!

Но пес нас не слышал или делал вид… Никому из нас не хотелось вставать, и мы хором продолжали уговоры… Эффекта – ноль. Собака продолжала метаться и в какой-то момент, внимательно глядя нам в глаза и видя, что мы все равно ее не понимаем, села, и… вой, исторгнутый будто из преисподней, потряс квартиру. Казалось, он заполнил все пространство… Стало страшно…

– Что-то серьезное случилось, – уже не сомневаясь, муж буквально взлетел с кровати. Я сорвалась за ним вслед и тоже подскочила к входной двери. Щелкнули замки, и дверь открылась… Легкий, еле заметный сизоватый дымок настойчиво вползал в квартиру… На секунду мы оцепенели, но страшное предположение уже ворвалось в мозг:

– Пожар! Быстро звони! – скомандовал муж, но ему пришлось рявкнуть это снова, потому что я, как соляной столп, стояла на месте. Больше повторять не пришлось, и я метнулась к телефону, лихорадочно соображая, какой номер. Меня била крупная дрожь, не получалось сосредоточиться, почему-то набирала не 01, а 10. Наконец сообразила, почему телефон молчит, как покойник, и, обругав саму себя, набрала правильно. Казалось, прошло уже минут пятнадцать, а потом выяснилось – секунды! Спокойный и уверенный голос из трубки задавал точные вопросы, и это окончательно включило и меня.

– Они выезжают! – крикнула я мужу. – А ты где? – уже было плохо видно, но с лестничной клетки раздался ответ:

– Здесь я! Нормально!.. Что-то горит ниже нас, не пойму, на каком этаже! – он уже входил в квартиру. – Надо завешивать все мокрыми тряпками, сгодятся простыни! Только быстрее!

Следующие несколько минут были потрачены на изоляцию квартиры от дыма. Балкон открыт, но пока везде на дверях не повисли мокрые простыни, дышать было трудно… В очередной раз, выбегая на балкон за глотком воздуха, муж спросил:

– А где собаки?

– Норка сзади тебя на балконе, а вот на Сынку – сам посмотри!

– Вот хитрая бестия!

Сынка, сообразив, что он свое дело сделал и больше не нужен, занялся собственной безопасностью. Его решение, без преувеличения, было гениальным! Он вытянулся под батареей центрального отопления, а морду высунул на балкон. В отличие от матери, он устроился, можно сказать, с комфортом – и тепло, и дышать можно.

Внизу уже суетились пожарные. Подъезжали спецмашины, развертывались рукава. Люди, кое-как одетые, отдельными группками стояли около дома и, задрав головы, смотрели вверх, где из окон горящей квартиры оранжевыми языками вырывалось пламя. Огонь подбирался к лоджии нашего, девятого этажа. На лестнице слышался звон разбитых стекол: это освобождали дорогу для пожарных рукавов со спасительной водой. На балконах и лоджиях последних этажей скопились жители, закутанные в одеяла, многие не успели даже одеться. Картина жуткая!

Пожар потушили часа за два, но двери нельзя было открывать – едкий дым и сажа еще просачивались во все щели. Не было электричества, и без него, впрочем, было видно, что все черным-черно.

Спустя какое-то время в нашу квартиру постучали. На пороге стояли милиционеры и несколько человек в штатском, как позже выяснилось – представители прокуратуры. Они с любопытством оглядывали нас, и кто-то из них спросил:

– Скажите, а как это вам удалось позвонить к пожарным на полчаса раньше остальных? Вы что, не спали?

– Еще как спали!

– ?! – они терпеливо ждали объяснений.

– А я вам сейчас покажу, чья это заслуга, – сказала я и чуть отступила в сторону. Их взорам предстал Сынка в настороженной позе, готовый в случае необходимости броситься на защиту хозяев. Наверное, зрелище произвело должное впечатление, потому что люди мгновенно замолчали и несколько минут разглядывали стоящего перед ними крупного, мускулистого пса.

– А что это за порода такая интересная? – поинтересовался кто-то.

– Американский бульдог, – хором ответили мы.

– Впечатляет! Вы уж сами… поблагодарите его… Молодец он, да и только! Шутка ли, целый этаж спас от огня, – обменивались они впечатлениями, направляясь в соседнюю квартиру для опроса…

«Все на свете происходит не случайно и имеет причины, не всегда понятные нам». Зато я теперь точно знала, почему Сынка остался у нас и для чего он предназначался! Наверное, мы с мужем не слишком плохие люди. Пришел же ведь к нам Ангел, пусть и в собачьем обличье.


Дед Альберт, Шурик и компания


– Вы же вчера обещались к нам зайти! Целый вечер вас ждали! – обиженно выговаривала мне хозяйка очередного пациента.

Очередной пациент был овчаркой, носивший звучное имя Рольф. Действительно, заехать к ним накануне, как обещала, я не смогла. Слишком поздно вернулась с конюшни, где пришлось довольно долго отделять послед у гнедой орловской кобылы. Если быть точной, то дома я появилась около трех часов утра. Так что, пожалуй, я вернулась слишком поздно для того, чтобы посетить овчарку, или слишком рано, чтобы исполнить обещанное сразу по возвращении.

С хозяйкой собаки я встретилась ближе к обеду. Объяснив ей причину задержки, я торжественно пообещала быть у них через пару часов. Эти часы пролетели очень быстро и бестолково. Голову ломило после бессонной ночи. Выпив для ясности пару чашек растворимого кофе – нормальный было лень варить, – я отправилась к пациенту. Как там его зовут? Рольф? Пусть будет Рольф!

Идти было недалеко, но трудно. Улицы в нашем районе располагаются террасами, так что взбираться пришлось этажа на четыре вверх по крутой деревянной лестнице. Осилив подъем, я оказалась почти в нужном месте. Собаку обещали привести на некую огороженную территорию, чем-то напоминавшую то ли склад, то ли вообще непонятно что, где владельцы Рольфа что-то охраняли.

В воротах маячила фигура хозяйки Рольфа, высокой женщины лет шестидесяти. Жалкое подобие ситцевого платья еле стягивалось на объемистом животе. Темные, с сильной проседью волосы были собраны в жиденький пучок, а на пухлом лице играла приветливая улыбка.

– А я уж вас поджидаю. Вы тут присядьте, а пса я сейчас приведу, – суетилась она, усаживая меня в кресло, стоящее во дворе сразу за воротами. Судя по всему, для удобства охраны. Ветхое кресло оказалось весьма комфортным, и я с удовольствием расположилась на его мягких пружинах.

Не очень крупный, немного похожий на лайку, рыжий пес, привязанный у забора со стороны склада, насторожив уши, проявлял умеренное любопытство в мой адрес, не отводя взгляда, но и не меняя позы. Овчаркой он явно не был. Стало быть, это еще не мой пациент. Пока Рольфа не было, мое внимание сосредоточилось на рыжем дворянине. У пса была сообразительная физиономия, отнюдь не лишенная интеллекта, и я поинтересовалась:

– А это что за чудо такое?

– Это? Да Шурик! – махнула в его сторону женщина. – Дед два часа назад его купаться повел, кобель вот пришел назад, а деда уж полтора часа нет! Где его черти носят?

Шурик, смущенный вниманием к своей персоне, вежливо помахивал хвостом и пыхтел, высунув язык, то ли от жары, то ли от излишнего внимания.

Женщина собралась было идти за овчаркой, как в воротах возникла фигура деда. Возникала она вообще-то долго. Ему ведь тоже пришлось подниматься по лестнице в горку. Кроме того, полтора часа отсутствия для деда прошли не без пользы – от него ощутимо попахивало чем-то горячительным. Пот градом катился по покрасневшему от натуги и алкоголя лицу, смешно капал с носа. В который раз убеждалась, что принимать подобного рода допинги в жару, в середине дня – малоприятное удовольствие. Но дед, по-видимому, не разделял моих убеждений. Раскланявшись со мной, он повернулся к Шурику:

– А-аа, предатель, ты уже здесь? Вот я тебя сейчас взгрею! – старательно выбирая выражения, чтобы остаться в моем присутствии в границах литературной нормы, вещал он, потрясая зажатыми в руках ошейником и поводком. Мне показалось, что дальше угроз дело не пойдет, но пес, припав к земле, сразу перестал пыхтеть и виновато забегал глазами по сторонам, став похожим на часы-ходики. По выражению его глаз было понятно, он уже просчитал диспозицию и сообразил, что цепь не даст ему удрать в более безопасное место. И такое отчаяние застыло на его морде, что я не выдержала и вмешалась:

– Интересно, а за что взгревать будем? За то, что удрал с канала? Или за то, что вернулся?

– За то, что удрал, предатель! – дед застыл в воинственной позе, с великим трудом обдумывая заданные ему вопросы.

– Тогда уже поздно, раньше надо было! – авторитетно заявила я. – Если накажете сейчас, то собака подумает, что это наказание не за побег, а за возвращение, и тогда будет постоянно в бегах.

Жара, усталость и алкоголь мешали деду быстро осмыслить сказанное, и, чтобы выиграть время и не попасть в смешное положение, он переключился на жену:

– А ты что мне подсунула? Не могла дать нормальный ошейник? Этот шельмец сразу у воды из него и выкрутился! Только я его и видел!

– А может, кто-нибудь уже пойдет за Рольфом? – продолжала я разруливать ситуацию.

Женщина, привыкшая за долгие годы к подобным мелким стычкам на аванпостах, нимало не смутилась нападками мужа, спокойно стояла чуть в стороне, посмеиваясь.

Шурик тем временем воспользовался минутной передышкой и решил притвориться спящим, в надежде, что лежачего, а тем более спящего бить уж точно не будут. Его притворство для меня было совершенно очевидным, а вот «сослуживцев» ему удалось обмануть в полной мере. Махнув рукой на сопящего в притворном сне Шурика, они наконец-то отправились за своей овчаркой. Шурик заснул по-настоящему – гроза миновала! Он вальяжно растянулся в тени забора, облегченно вздохнув, перестал подглядывать и закрыл глаза.

Минут через пять появился Рольф. Едва я его увидела, как тут же поняла, что диагноз будет как минимум из пяти пунктов.

Времени на внешний осмотр мне хватило. Прежде всего бросалось в глаза, что собака явно худа. Хорошо просматривались ребра и слишком подтянутый живот. Шерсть была в самом плачевном виде – половина ее отсутствовала, а сохранившаяся в наличии была тусклой, взъерошенной и клочкастой. Подшерстка не было вообще. Даже с учетом летней жары полное отсутствие подшерстка настораживало. В уме складывались вопросы к владельцам по поводу аппетита, составляющих рациона и о том, когда в последний раз собаке гнали глисты. Так… а дальше…

А дальше, на участках тела, лишенных шерсти, вовсю бегали блохи, кожа хоть и сухая, но покрасневшая, есть болячки и расчесы. Только из-за одних блох такого состояния кожи не бывает, значит, надо посмотреть и слизистые оболочки. Так и есть. Воспалены обе ушные раковины, а запах оттуда – хоть нос затыкай! А вот и еще штрих к картине – между пальцами на всех лапах преющие язвы. Бедняга Рольф даже стоит переминаясь. Понятно, больно ведь! По мере того как обнаруживались различные «непорядки», в голове складывался предварительный диагноз и пополнялся длинный список вопросов, которые надо задать владельцам овчарки, чтобы сделать назначения.

Краем глаза я видела ожидающие приговора лица хозяев и глушила в себе желание выдать им что-нибудь по поводу их пламенной любви к собаке, потому что уже точно знала, пес болел никак не меньше месяца. Лет двадцать назад не удержалась и сказала бы что-нибудь в назидание, но не теперь. Спасибо за то, что хотят лечить, ведь видно, что сами еле сводят концы с концами… Эх, времена… Ну что ж! Надо задавать вопросы.

– Чем собаку-то кормите, господа?

– Кашами, иногда с растительным маслом, а иногда – на бульоне.

– А мясо и овощи хоть изредка даете?

– Да, – задумчиво тянет хозяйка, – но не часто, раз в неделю, может…

– А кости? – продолжаю я выяснять ситуацию.

– Нет, давно уж не даю. Мы же знаем, что ему уже кости нельзя, семь ведь ему – стареет! – оживилась женщина. – Только вот Альберта ругаю. Он ему куриные кости дает, когда курятину ест.

Дед Альберт, до этого только кивавший головой в знак согласия со словами почтенной супруги, возмущенно встревает:

– Да я уж не помню, когда курицу-то ел! Нечего на меня-то кивать!

Постепенно выясняется вся, так сказать, история. Наконец дело доходит и до назначений. Прежде чем взяться за них, приходится покопаться в памяти и выбрать по возможности самые недорогие препараты из необходимых. Хотя все равно получается внушительный список, ничего тут не поделаешь – глистов прогнать надо? От блох избавиться надо? Гнойничковую инфекцию пролечить надо? Печень поддержать надо?

Отдавая старикам список назначений, в уме я прикидывала, смогут ли они все выполнить и по карману ли им будет лечение. Но вслух не спросила.

– Я зайду к вам недели через две. Думаю, к тому времени уже будет кой-какой результат. Подкормите только пса, ведь костями скоро греметь будет!

Мы распростились у ворот. Я отправилась домой, а дед Альберт вместе с женой принялись изучать записанный на листке бумаги курс назначений. Дед скоро отвлекся и накинулся на проснувшегося Шурика:

– Бродяга! Я тебя все-таки проучу! Вот завтра и проучу! – ворчал дед Альберт.

– Хватит, старый, ругаться! Сейчас куплю вам с Шуриком «чекушку», вы и помиритесь! – услышала я из-за забора женский голос, и невольно улыбнулась.

«Чекушка» – дело-то, в общем, неплохое! Раз на нее хватает, на лекарства тоже останется! Да и деду Альберту полезнее на чай переходить, хотя вряд ли перейдет…»

По мере того как затихали за забором голоса, занятые спором и взаимными обвинениями, в которых по очереди доставалось и Шурику, и деду Альберту, и старику Рольфу, и капиталистическому строю, и кому-то там еще, мои мысли обращались к предмету сегодняшнего визита – Рольфу.

Начинающая стареть собака – это всегда хорошая головоломка для ветеринарного врача. Почему? Ну, прежде всего, у возрастных пациентов редко бывает одно заболевание, чаще – целый букет. Надо учитывать и состояние сердца, и печени. Очень часто приходится задавать себе основной вопрос: что на самом деле первично? Лечить, опираясь на какие-либо отдельные признаки, то есть заниматься симптоматическим лечением, – дело неблагодарное и очень дорогое для владельцев. Мне самой частенько в аптеке становилось не по себе от стоимости препаратов. А если курс лечения растягивается на один-два месяца? Для очень многих это становится катастрофой.

Нам с Рольфом придется пройти по длинному пути, по очереди избавляясь от напастей. Начать придется с глистной инвазии, ибо она дает постоянно присутствующую интоксикацию от жизнедеятельности малоприятных сожителей – гельминтов. Цепочка может протянуться и к работе сердца, и состоянию печени, а самое главное – может снизить иммунитет, что, собственно, и произошло. Самый простой способ понять, как чувствует себя собака, – это оценить состояние ее шерсти и кожи. Особенно когда дело касается внутренних незаразных болезней. Это классика. Для моего сегодняшнего пациента необходимо подержать под контролем кормление. Кормить надо хорошо и правильно всегда, а собаку в возрасте – особенно.

У стареющих животных в силу возраста длительность почти любого заболевания увеличивается. И сроки выздоровления – тоже. Силенки для выздоровления нужны. А что дает силу? Еда. Раз дед Альберт не часто плотно кушает, то что, интересно, на самом деле достается четвероногому «старцу»? Надо не забыть занести хозяевам овчарки оставшиеся от других собак препараты. Если мне не изменяет память, кое-что из «благотворительной аптеки» может пригодиться Рольфу. Как-то так давно сложилось, что оставшиеся медикаменты от выздоровевших пациентов возвращаются ко мне в дом и используются в таких вот случаях, как с Рольфом.

Погруженная в ветеринарные мысли, я не заметила, как подошла к своему дому, благо, что спускаться вниз гораздо легче, чем ползти наверх. Напоследок почему-то вспомнился Шурик. Вот еще одна собачья жизнь…

Там, на складе, теплая компания все-таки.


Опять кавказец, или летом надо отдыхать


– Все! Завтра едем на дачу, а то и лето пройдет! – накануне утром торжественно провозгласила я. В городе уже не оставалось дел, требовавших присутствия. У нас с мужем наконец-то начинался отпуск, а у дочери – каникулы. Восторг выразили все, и собаки! Они веселились за компанию, не понимая причины. Точное знание придет тогда, когда в доме начнут собирать вещи. Вот тогда у собак будет одна забота – крутиться под ногами, чтобы их – не дай бог! – не забыли дома. И только у меня перед глазами мысленно вставала картина зарослей сорняков, которые в начале июня должны были полностью заполонить наш небольшой участок. Ну еще бы! Как говорят, у кого чего болит, тот про то и говорит, а участок, как ни крути, это моя вотчина. Осуждающие взгляды соседей со своих чистеньких грядок меня волновали меньше. А вот то, что половина отпуска пройдет в прополке – такова уж моя жизнь, сама ведь хотела! Одна отрада – шоколадного цвета на моей шкуре хватит до глубокой осени.

Сказано – надо выполнять! Стимул был у всех, поэтому сборы закончились в рекордно короткие сроки, и на другой день ближе к вечеру наша красная «шестерка» пылила по направлению к «фазенде».

«Что за черт меня сюда принес?» – первое, что сказала я утром, увидев объем работ в доме по уборке, еще не выходя на участок. Побывав там, к первой фразе я добавила нечто более крепкое, но уже про себя. Но обратно ведь уже не уедешь, да и «общество» не даст. Так что ворчи или нет, а приниматься за обустройство запущенного жилища надо. Дочь благополучно усвистела к дачным приятелям, пообещав скоро вернуться (как же, жди только к ночи), муж занялся машиной, а у меня и выбора не осталось. Со мной остались два моих бультерьера. Они, позавтракав чем бог послал, отправились спать.

По приезде на дачу у домашних свой ритуал: исчезнуть на первое время с моих глаз, чтобы ненароком не припахали. И только собаки обладают поистине ангельским терпением и охотно составляют мне компанию.

Совсем забыла сказать, что перед каждой поездкой на дачу муж торжественно напоминает мною данное слово: на даче никто не должен знать, что я ветеринарный врач, в противном случае – прощай отдых и все такое прочее. Несколько сезонов я честно держалась. Но как-то однажды…

Однажды, что-то около полудня, когда солнце жгло так неимоверно жарко, что не очень спасало лежание на берегу озера, где вода была уже противно теплой, кое-как натянув на мокрый купальник длинную майку, а остальное барахло покидав в сумку, я брела вдоль забора и лениво посматривала по сторонам. Забор был Ленкин, в том числе и участок с домом, который он огораживал. Из-за забора слышался поросячий визг. Я не выдержала и заглянула через забор. В мозгах уже щелкнуло данное слово, но любопытство оказалось сильнее.

К Ленке, так ее за глаза величали все местные, отношение обитателей небольшого поселка было весьма специфическое, потому что она состояла на государственной службе и, кроме всего прочего, ведала всеми поселковыми делами. Расстрельная должность, особенно в советское время! Да и теперь начальников не очень-то жалуют. Местные обращались к ней официально – по имени-отчеству и в близкие друзья не особо набивались. Да и она не позволяла, держа дистанцию строгой официальности.

А поросенок продолжал свой концерт, и его тональность мне не нравилась. Интуиция подсказывала, что нужно вмешиваться. Напоследок меня посетила мысль о данном обещании, но не задержалась, и я крикнула:

– Что там у вас случилось?

– Я и сама не пойму! – с некоторой задержкой прозвучало в ответ, и Елена подошла ближе к забору, чтобы разглядеть, кто там любопытствует. Честно сказать, я ожидала другого ответа, типа – не ваше дело или что-нибудь вроде того. Похоже, что-то действительно серьезное случилось!

– Заболел? – почти утвердительно спросила я. – Зайти-то можно?

– А зачем?

– Хм… Лена! Я – ветеринарный врач! А дальше решайте сами, – уже проклиная себя за дурацкую привычку вмешиваться, сказала я.

– Заходите! Калитка – там, – она махнула рукой в направлении входа, все еще с долей сомнения в отношении моей специальности.

Через минуту поросенок оказался у меня перед глазами. Зверь, надо сказать, был не обычным – абсолютно черным. Судя по размерам, ему было три–четыре месяца. Повесив уши, он старался незаметно убраться подальше от корыта с едой. Сквозь черную шерсть просвечивали большие красные пятна по коже – один из самых характерных признаков рожи, наиболее часто встречаемого у свиней заболевания. Чтобы убедиться в этом окончательно, надо было измерить температуру.

– Температура какая? Измеряли?

– Нет. А как ее мерить? – тут же спросила хозяйка заболевшей хрюшки.

Пока она ходила за термометром, я дотронулась до ушей пациента – они пылали огнем. Поместив термометр в нужное место, получили цифру – 40,8. Приличное повышение, поэтому и аппетита нет. Елена тревожно наблюдала за моими действиями и под конец, не выдержав, спросила:

– Ну, что? Жить-то будет или резать надо?

– Зачем так грустно? Резать будешь попозже, когда подрастет! А сейчас нужны антибиотики, желательно пенициллинового ряда, – и, уловив ее не очень понимающий взгляд, разъяснила, – сейчас в аптеке человеческой возьмешь, бициллин-3, зайдешь ко мне, шприцы и растворитель у меня есть. Сделаем укол, и через два-три дня будет звереныш как новенький!

Так и получилось. Уже через два дня все было в порядке, и Елена, оттаяв, разговаривала со мной, улыбаясь. Дистанция сама собой куда-то делась. Мы сидели, попивая чай, купаясь в лучах закатного солнца и уже свободно болтали на разные темы. Ей бы почаще улыбаться, ведь красивая девица, и фигурка что надо – стройная, гибкая! И чего ей вздумалось такой официоз на себя напускать? Но ей лучше знать, по этому поводу у меня советов не спрашивают. Я собралась уходить, когда Лена спросила:

– А какая порода собак самая хорошая?

– Ну, Лена! Это долгая лекция, но прежде всего сама мне скажи, а для какой нужды тебе она?

– Охрана нужна – хулиганье замучило! – честно взвесив обстоятельства, прозвучало в ответ.

– Вот ты сама и сузила круг поиска – искать надо среди спортивно-служебных пород: овчарки, ротвейлеры, ризеншнауцеры и еще там кое-кто. Это все крупные собаки, способные проживать на улице.

– А вы не могли бы мне достать щенка? Без консультации со специалистом мне не обойтись, мало что про собак знаю.

– Могу, – после минутного раздумья ответила я, так как уже знала, что в скором времени мне предстояло принимать роды у одной ризенихи и кто-то из ротвейлеров был на подходе. – Только пару месяцев потерпеть придется!

– О, это не вопрос! Значит, договорились! – заулыбалась Лена, и мы распростились.

Спустя неделю, на выходные, я опять появилась на даче. На подходе мне повстречалась Елена. Таинственно улыбаясь, она сказала:

– Заглянем ко мне по дороге?

– Что-то опять случилось? Опять Борис (так звали поросенка) захандрил? – на всякий случай поинтересовалась я. После двухчасовой дороги в общественном транспорте я пребывала в одурманенном состоянии, и ее таинственная улыбка осталась незамеченной.

– Пошли, пошли! Лучше собственными глазами увидеть, – и мы вошли к ней на участок.

Прямо по середине грядки с салатом возлежал двухмесячный щенок, лохматый, бурого цвета, с коротко купированными ушами. На нас он не обратил внимания, оно было полностью поглощено огромной костью с щедрыми остатками мяса на ней. Не успев ничего мне сказать и насладиться в полной мере произведенным эффектом, Елена кинулась к щенку:

– Ах ты паразит! Ты мне весь салат изуродовал!

– Стоять! – заорала я. – Быстро в дом за лакомством!

Когда я так ору, обычно подчиняются все, особо не рассуждая и в темпе марша… Елена быстро вернулась с куском сыра и застыла в ожидании дальнейших инструкций.

– А теперь в одной руке протяни ему сыр, а потом спокойно забери кость другой рукой и переведи щенка с грядки, – командовала я, готовая при надобности вмешаться. Лена справилась самостоятельно, и спустя пару минут собачий ребенок догладывал кость, лежа под кустом, озабоченно косясь на нас – а вдруг опять отнимут!

– Мои поздравления! А может… и соболезнования! Скажи на милость, откуда здесь кавказец? – Начала я выяснять суть дела с некоторым опозданием.

– Подарили друзья!

Ну что ж. Убедительная причина, от подарков грешно отказываться. Правда, у меня уже забродили мысли насчет того, действительно ли друзья Елены ей друзья? Если не углубляться в подробности, то лучшей охраны, чем кавказские овчарки, придумать невозможно, но то, что собаки этой породы злобные и требуют от владельцев строжайшей дисциплины и ответственности, отрицать не приходится. О второй части этого постулата друзья Елены или забыли, или не захотели предупредить.

Ближайший час был потрачен на то, чтобы восполнить пробел…

– Так что решать тебе. Зная, что ты, Лена, целыми днями пропадаешь на работе, еще огород в придачу, а что остается на воспитание щенка?

– Я подумаю… – вежливо прозвучало в ответ, но я почему-то засомневалась, что раздумья что-то изменят.

– Да! Совсем забыла. Если щенок останется у тебя, то первое, что предстоит сделать в ближайшее время – починить забор, а лучше сделать новый и более высокий! – Я чуть не рассмеялась, краем глаза увидев, как вытягивается лицо моей собеседницы. Непредвиденные расходы, да так скоро, ее явно не обрадовали. Уходила я со спокойной душой – обо всех сложностях я рассказала, значит, ее решение, каким бы оно ни было, будет осознанным.

Анвар, так звали каквазеныша, остался…

Мы с мужем, узнав об этом, перекрестились и торжественно пожелали счастья всем обитателям поселка. Если Лена не переделает забор, пожелание станет весьма актуальным. Но пока что крупный неуклюжий щенок вызывал восхищение и зависть у всех, кто его видел. А мы с мужем и еще два-три человека видели внимательные, холодные, настороженные глаза милого «полуфабриката» и поеживались, представляя, что будет, когда пес вырастет.

Был конец лета. Я еще успела сделать все прививки моему новому подопечному, и мы отправились на городскую квартиру. На следующие полгода дачные дела как-то не вспоминались, да и Елена не звонила.

Ворох новостей стал поступать, когда на следующее лето наше семейство вновь обосновалось на даче в надежде отдохнуть. Участок опять «радовал» отличным урожаем крапивы. По-моему, это его перманентное состояние. Отдых предстоял активный. Таковым он и стал, не только благодаря крапиве.

Не успели мы распаковаться, как на пороге возникла Машенька – семилетняя дочка Лены.

– Тетя Марина! Тетя Марина! – тараторила она. – Мама просит тебя прийти… Прямо сейчас!

Выяснить у ребенка подробности не получилось: Машины пятки уже сверкали в конце проулка. Побросав дела, я исчезла так же быстро, но Маню догнать не смогла. Эх! Вот кому надо завидовать!

Около Ленкиного дома царила легкая паника. История была стара, как весь собачий мир! Елена проспала, Анвар гулял по участку. За Леной заехал кто-то с работы, а та, спросонья не вспомнив о собаке, пригласила гостя зайти. Дальнейшее можно опустить. И продолжить повествование с моего там появления. Виновник, хотя он вряд ли таковым был, потому что честно исполнил свой долг, сидел в вольере. Это первое, на что я на автопилоте обратила внимание, в мои планы, конечно, не входило получение отпечатков Анваровых зубов на моей собственной шкуре. Малоприятное удовольствие от девятимесячного щенка.

Елене с трудом удавалось сохранить самообладание, и это тоже было понятно: оттащить девятимесячного щенка от несчастной жертвы непросто, когда вес собаки равен ее собственному и на шее пса нет ошейника. Богу известно, сколько ошибок можно натворить, когда нет опыта и знаний, а ведь предупреждала же!

Наконец в поле моего зрения попал и пострадавший. Далеко не маленький, крепкий мужик, лет тридцати–тридцати пяти. Круглое его лицо, похожее на блин, выложенный на сковородку, было почти белым. Он стоял, держась одной рукой за, простите, мягкое место, а другой – приглаживая волосы, что было странно, так как таковых на его голове почти что и не было. Однако смеха у окружающих это не вызывало. Это потом всё будет представляться в лицах и с хохотом, а пока ему сочувствовали.

– Вот и доктор прибыл! – с облегченным вздохом встретила мое появление Елена.

– Можете ничего не объяснять – и так все понятно. Укус-то хоть серьезный? – я сразу принялась за дело.

– Не знаю… – промямлил мужик, – однако больно!

– Показывай!

Он скинул брюки так быстро, что окружающие еле успели отвернуться. И только по их реакции, он понял нескромность положения. С некоторым опозданием его физиономия порозовела.

– Да ладно! Они отвернулись, а я ничего нового не увижу! – попыталась я немного разрядить обстановку, медиков в округе все равно не было, а на «безрыбье» и ветеринарный врач сгодится.

Осмотр не занял много времени. Скорее, это был очень сильный щипок, потому что кожа пострадавшего была повреждена только в одном месте на глубине около сантиметра. По-видимому, клыком, остальные зубы только отпечатались, а кожу не пробили. Крови было мало. Обработка предстояла минимальная: как следует промыть и положить на рану что-нибудь антисептическое. Вот болеть будет долго, и сидеть будет больно.

– Страшного ничего нет! – успокоила я бедолагу. – Испугался сильнее, чем пострадал! Можно одеваться.

Так закончился первый случай из достаточно длинного послужного списка Анвара.

Говорят, покусов потом было достаточно, но Елена каким-то образом улаживала миром эти дела, так что обходилось без вмешательства властей. Но в поселке собака всех приучила обращаться к хозяйке в рабочее время и в официальном месте. Другого я и не ожидала – был собственный опыт общения с кавказцами. Умеют они ставить на место всех, а иногда и владельцев.

Самыми впечатляющими были случаи, когда Анвар выбирался на свободу в отсутствие хозяйки. Обычно он какое-то время гулял на ее участке, но так как забор и его состояние оставляли желать лучшего, а жажда исследования окружающего мира постоянно заставляла пса расширять границы, то через какое-то время он оказывался за забором.

Каким образом об этом узнавали жители поселка, мне до сих пор не ясно. Но поселок вымирал, а те, у кого были телефоны, начинали трезвонить Елене на работу. Просьба была одна – снять осаду. Но вот ведь беда: по роду своей деятельности она не всегда бывала на месте и тогда…

Тогда тишь и безмолвие сохранялись до вечера…

Как-то в один из «осадных» дней я занималась цветочками на своей территории. Косматая зверюга по имени Анвар шествовала по периметру нашего забора, лениво заглядывая между рейками. Молча и чинно. А впрочем, чего ему было швыряться и буянить – все и так сидели по своим углам. Домой пес явно не собирался возвращаться и, решив, что немного вздремнуть можно и здесь, развалился на асфальте прямо перед нашей калиткой. Я себя чувствовала в относительной безопасности. Во-первых, наш забор был достаточно высок и прочен. А во-вторых, у нас с Анваром сложились особые отношения.

Он прекрасно усвоил, что я знаю, как его скрутить и сделать безопасной его страшную пасть, поэтому со мной лучше не портить отношений. Опять же все наши встречи для него заканчивались какими-нибудь неприятностями – уколами, обработкой ран и так далее. Это наверняка отложилось в памяти пса. Но, если представлялась возможность рявкнуть на меня из-за забора, чтобы знала свое место, будьте уверены, она была им использована. Пристроившись на отдых у калитки, он не выпускал меня из поля зрения – так безопасней для его шкуры. Я, со своей стороны, все прекрасно видела, но делала вид, что меня это не беспокоит. Так продолжалось достаточно долго, пока на пороге своего дома не появился Толик, наш сосед по участку. Пес глухо заворчал…

Толик – это фигура! Его семейство живет в поселке постоянно, круглый год. Ему лет сорок с небольшим. Работает водителем лесовоза в лесничестве. Водит машину прекрасно. Но это единственное, что он делает надежно. Если бы он обитал подальше от нас, я, пожалуй, нашла бы чуть больше комических характеристик для его живописания. Но они живут через забор, а наши дома находятся вообще рядом. Поэтому, когда однажды он мне доверительно сообщил, что проверял на герметичность газовые трубы в своем доме зажженной свечкой, меня чуть на месте не хватил удар. После его рассказа я впервые в жизни воспользовалась услугами страхового общества, первого из попавшихся мне на глаза. Но спокойствия это не принесло, и когда мне изредка снятся ужасные сны, в них обязательно где-то на задворках маячит фигура нашего незадачливого соседа.

Так вот, его фигура нарисовалась за забором между нашими участками. Потеребив свой затылок, он изрек:

– От знающих людей я слышал, что собаки кусаются только на своей территории, – он посмотрел на лежащего за забором Анвара и продолжил: – Вот интересно, правда это?

– А кто мешает? Пойди – проверь! – хмуро предложила я, тут же вспомнив его приснопамятную газовую проверку. – Ты же у нас экспериментатор! Тебе и карты в руки!

Минут пять он молчал, осмысливая мое предложение. Потом еще раз почесал затылок и глубокомысленно произнес:

– Не-а… Лучше я пойду спать, Елены ведь до вечера не будет!

«Однако, прогресс! Ай да Анвар! – подумала я. – Этой собаке памятник надо ставить – даже Толика шевелить мозгами заставил!»

Вечером, под аккомпанемент облегченных вздохов жителей, Анвар был водворен на место. Он не очень расстроился. Наелся от пуза законной похлебки и захрапел с чувством хорошо исполненного долга: на захваченной им территории весь день было малолюдно, тихо и спокойно…

Памятник этому удивительному псу я хотела бы поставить еще по одной причине. Эта причина связана непосредственно со мной. Еще точнее, с моей специальностью. Нельзя сказать, что за все время его жизни ни разу не было случая, когда требовалось вмешательство ветеринарного врача. Были, еще как были. И для нас с Еленой это становилось проблемой. Приходилось тратить много времени на подготовку любого подхода, проявлять чудеса изворотливости и сообразительности в осуществлении назначенного курса лечения. Практически любое вмешательство требовало наркоза, причем наркоза только из-за строптивого характера пациента. Ему крайне сложно было сделать какую-либо инъекцию, перевязки хватало ровно на пять минут, потом собака с остервенением избавлялась от любых самых хитрых способов бинтования. Его невозможно вымыть, расчесать, прочистить уши, промыть глаза… Все эти банальные обработки не позволялось делать даже хозяйке, что уж говорить про меня. Анвар недвусмысленно отвергал любые вмешательства, скаля огромные белые клыки.

Как-то однажды Елена забежала ко мне за советом. Ее рассказ изобиловал полным отсутствием информации.

– Знаешь, – сбивчиво и путано рассказывала она, – что-то его беспокоит живот и пах. Он все время вылизывает там кожу…

– Ну а ты-то хоть смогла рассмотреть, что там? На что похоже?

– Все красное, почти бордовое… Но ты его знаешь, не подпускает близко, а издалека подробностей не видно.

– Так… Опять сказка про белого бычка, – начала ворчать я, чуть по глупости не задав вопрос о температуре. Что толку спрашивать, когда знаю, что ее измерить невозможно. – Хоть ест-то нормально?

– Да, вроде от еды не отказывался, он вроде как больше спит, но не уверена.

– Лена! Ты хоть сама себя послушай! – почти взвыла я. – Что, интересно, я могу сказать, да еще не видя собаку! Черт с вами, пошли!

И мы отправились к Елене на участок. По дороге договорились, что она зайдет первой и привяжет собаку на короткую цепь. Услышав из-за забора ее разрешающий возглас, вошла и я. Цепь, на которую был посажен мой пациент, была старой и ржавой. Понятно, что другой нет и не будет. Подходя к собаке, по дороге я прихватила грабли. Какая-никакая, а все-таки защита или выигрыш во времени. Анвар уже понял, что мой визит – по его грешную душу, и насторожился, взъерошив загривок.

Грабли оказались кстати. Увидя мой воинственный «прикид», он поднялся на дыбы, на секунды открыв живот и пах для обзора.

Господи! Только с этой собакой диагностический осмотр занимает такое рекордно короткое время!

Я успела углядеть, что ран нет, но присутствует сильное воспаление кожи, занимающее приличную площадь, есть отечность и мокнущий эффект. Оставаться рядом с собакой становилось опасно, не внушала доверия его цепь, да и тональность рычания Анвара становилась более низкой и угрожающей…

Мы с Еленой расположились для обсуждения на закрытой веранде.

– Что делать-то будем?

– Не так ставишь вопрос, – поправила ее я, – что он позволит делать? И ответ, однако, есть. Ничего!

– Это как раз самое понятное! Ну а для него очень опасно это воспаление?

– Похоже, что не очень, – с некоторой долей уверенности ответила я, искоса наблюдая за рычащей перед верандой собакой. – Хоть таблетки-то давать сможешь?

– Наверное… – уверенности в ее голосе было, прямо скажем, немного.

– Поскольку основательно лечить невозможно, попробуем хотя бы предотвратить осложнения в сторону гнойного процесса. Нужны антибиотики. В таблетках.

Мои назначения Елена встретила с воодушевлением, стараясь не очень заметно для меня перевести дыхание.

Но и таблетки пролетели…

После моего ухода Ленка отпустила Анвара с цепи, и он целеустремленно отправился на дальний конец участка, где существовало небольшое по размерам болото, заросшее, как ему и полагалось, тиной, ряской и прочей болотной нечистью. Там он и залег. Дня три его оттуда было невозможно вытащить даже на кормление. Я чертыхалась от души. В такой грязи можно получить любое осложнение. Ленка категорически отказалась лезть в болото и давать ему таблетки. Как я ее понимала!!!

Вылез этот враг ветеринарной науки через несколько дней, весь облепленный грязью и пиявками. Когда подсохшая грязь отвалилась, пузо оказалось гладеньким и нежно-розовым. Как ничего на нем никогда и не бывало!

Вот с тех пор он и стал моим самым любимым пациентом! Как врачу не любить больного, который всегда выздоравливает самостоятельно.

Да ему памятник надо ставить!

Примечания

1

Без них у нас нельзя!

2

Собак и кошек и их болезни вообще не изучали.

3

В отличие от горветотдела, с его умеренной позицией невмешательства, весь наш контингент кипел от любопытства.

4

От них пришлось отказаться.

5

Это было как раз то время, когда в прессе начался активный процесс сенсационных сообщений о кровавых похождениях бультерьеров. Большей частью это были, на мой взгляд, сфабрикованные обвинения. Особенно, когда касалось покусов людей. Если внимательно прочитать стандарт породы, то там сказано: «У бультерьеров нет врожденной недоверчивости к людям». Однако они всегда честно выполняют порученную работу. Другими словами, к чему его приучил хозяин, то свято выполняется. Страшно сказать, какой вред эта «работа» прессы принесла поголовью собак. С тех пор прошло лет пятнадцать–двадцать. Бультерьеры опять вошли в число малочисленных пород. Но покусов, по статистике, не стало меньше! Не странно ли?

Басанович Марина Борисовна