Дельфания

Владимир Юрьевич ЛЕРМОНТОВДЕЛЬФАНИЯ

«Я чувствовал, что нащупал новый путь, причем именно там, где все уже представлялось исхоженным и познанным. Оказалось, что жизнь больше, чем мои часовни, мои тропы, мои переживания и представления. Всевышний срывал с меня шоры, оковы, разрушал стены, в которые я заключил Его, несмотря на то что это были стены храма или часовни».

ОБ АВТОРЕ

Лермонтов Владимир Юрьевич — личность загадочная, непредсказуемая и мистическая. Он является потомком древнего шотландского рода Лермонтов. Наделенный глубокой интуицией, восприимчивостью, он проходит по жизни, руководствуясь не логикой разума, а повелениями внутреннего голоса. Он всегда и во всем ищет глубинный, космический, божественный смысл, который недоступен и непонятен порой обычному смертному. Его путь витиеват и непредсказуем, он не живет в обычном смысле, а исследует жизнь, странствует, познает, а главное, созидает, творит и старается жизнь всех людей сделать добрее, светлее и радостнее.

Сторож и посудомойщик, уборщик и электрик, грузчик и водитель, — он испытал и многие другие не престижные профессии. Йога и з6отерика, христианство и буддизм, Дао и Дзен стали для него основами самосовершенствования. А в конце 90-х годов весь этот духовный рост вылился в создание Института Эволюции Разума имени Шри Ауробиндо. Лермонтов начинает проводить многочисленные курсы совершенствования.

Тысячи людей прошли его занятия и вступили на путь нового сознания. Со своими семинарами он проезжает по многим, городам Союза. Затем проводит всесоюзные курсы, после которых приходит к пониманию того, что нужно образовать заочную школу самосовершенствования, ибо для многих разъезды по стране недоступны. Вот для чего он создает всесоюзную заочную школу эволюции сознания и для этого пишет трехтомник под названием «Школа Жизни».

Книга мгновенно приобретает большую популярность. Тысячи писем с благодарностями приходят со всех концов страны, и, что особенно важно, из мест лишения свободы, где люди впервые задумываются о своей жизни, о своем предназначении на земле и начинают делать первые шаги к свету.

Казалось, он находился на лике славы и признательности и мог бы радоваться своим успе.хам, но именно это более всего и начало его тяготить. И тогда внезапно он оставляет мир, свою роботу, отказывается от всего и удаляется в горы, в пустыню, где проводит семь лет в одиночестве, молитвах, размышлениях и созерцании. Однако даже там, в горах, он не может сидеть без дела и начинает строительство часовен. У ближних, друзей и знакомых такой резкий разворот вызывает недоумение и непонимание, но В. Лермонтов продолжает делать свое дело, смысл которого ему только и ведом. Те пустынные, дикие места, которые он нашел в горах и облагородил своим трудом, через несколько лет становятся местами паломничества тысяч верующих людей. Ведь он нашел святые места, которые связаны: с великими русскими святыми схимонахами Феодосием и Иларионом. О Лермонтове говорят, что он опережает время, ибо то, что он делает сегодня, признается миром через несколько лет.

Небо ему ближе, нежели земля, он проникает в глобальные процессы и не всегда видит, что у него под ногами. Судьба планеты, человечества, России для него важнее, чем собственный быт, насущный хлеб. «Небо управляет мною», — говорит он о себе. Так кто же он? Писатель и философ; мистик и созидатель, странник. и домосед, отшельник и активный социальный деятель, подвижник и созерцатель. В нем соединилось несоединимое и каким-то образом синтезировалось в единое целое.

С детства он знал, что принадлежит к славному роду рыцарей и поэтов, мистиков и прозорливцев, но никогда не выставлял этот факт напоказ. Скорее, скрывал, ибо свет предков, таких, как Томас Лермонт, Михаил Юрьевич Лермонтов, не оставлял никаких шансов быть в этой жизни самим собой и предопределял для него судьбу незаметной песчинки в соседстве с великими глыбами. Потому, когда Владимир начал писать, он не использовал свою фамилию, а избрал себе псевдоним Ветер с Гор. До настоящего времени его книги издавались под этим псевдонимом. Почему такое странное словосочетание? Потому, считает, что по своему духу и своему действию в мире он похож на ветер, который, когда дует с гор, приносит с собою свежесть, энергию, радость и надежду. Мощный, горный воздушный поток меняет обычный порядок вещей в мире, срывает все наносное, пустое и мелочное, оставляя подлинное, вечное, неумирающее.

Каково же было его удивление, когда совсем недавно он узнал, что фамилия его шотландского предка Лермонт(Lеrмоnт) толкуется: Lеr — лар, лары, то есть божества древнеримской мифологии, духи предков, покровители родины и домашнего очага. Mount — это и по-французски, и по-английски «гора». То есть фамилия Лермонт означает «дух горы». И это чудо, так как интуитивно придуманный В. Лермонтовым литературный псевдоним на самом деле представлял свободный перевод этой самой фамилии!

Все, что связано с В. Лермонтовым, сопряжено с мистикой, чудесными совпадениями и другими необъяснимыми явлениями. Сам он уже привык к этому и считает нормальным. Ведь Шотландия — страна тайн, загадок, волшебства. Одна история о шотландском барде, прорицателе Томасе Лермонте чего стоит! В юном возрасте Томас был похищен Королевой Волшебной Страны в Эльфляндию, где приобрел высшие знания, дар прорицателя и поэта. Через семь лет он был отпущен на землю, где изумил людей своими пророчествами и поэзией, в которой он достиг совершенства. Однако эти чудесные свойства были даны ему при условии, что он вернется к своей повелительнице, когда она того пожелает. Прошло много лет. Однажды, когда Томас пировал с друзьями в замке Эрсильдаун, вбежали испуганные люди и сообщили, что из ближнего леса вышли олень и олениха, которые спокойно шествуют по улицам селения. Прорицатель поднялся, покинул свое жилище и последовал за удивительными зверями. Больше его никогда не видели. Однако народное предание гласит, что Томас до сих пор несет свою судьбу и может опять вернуться на землю. Великий русский гений, поэт М.Ю. Лермонтов — не Томас ли Лермонт, вернувшийся на землю? И вот теперь третий в этом роду писатель — В.Ю. Лермонтов.

Пришло время, и книги В.Лермонтова (Ветра с Гор) заявляют о себе. Многие его мысли, становятся афоризмами, и мы понимаем, что перед нами вырастает подлинный прозаический поэт, герой нашего времени. Не смог он спрятаться от истины, гены предков взяли свое, и он начинает становиться третьим в ряду писателей рада Лермонтов — Лермонтовых после Томаса Лермонта и Михаила Лермонтова.

Книги В. Лермонтова отличаются тонким стилем. Его произведения читаются легко,, на одном дыхании, Вы в подлинном смысле не читаете, а скользите по тексту, как скользит парусник по бескрайним морским просторам. Однако, несмотря на свою простоту и легкость, книги обладают бескрайней глубиной, которая порой открывается только при втором и даже третьем прочтении. Перед нами действительно мастер не только пера, но, главным образом, мастер духа, который проникает в самую суть вещей, бытия, исследует его, при этом умеет превратить бесконечное в конечное, невыразимое в словесное, небесное в земное. Сказать о самом главном просто — это искусство, которое доступно не многим, Брошенная автором фраза, что его книги будут читать во всем мире и они будут выходить миллионными тиражами — не бравада писателя, ведь он говорит о себе: «В подлинном смысле это пишу не я… Высшее водит моею рукой»

Людмила Курова,

член Союза журналистов.

* * *

Дорогие мои люди!
Никогда не отчаивайтесь!
За каждым поражением,
неудачей, провалом открывается.
новая дорога, новый путь,
который ведет к новым, еще.
невиданным вершинам любви,
несказанным долинам счастья и.
бескрайним просторам радости.
Главное — знать это и не.
остановиться, не задержаться у.
горя, не приковаться к нему душой.
и разумом, обрекая себя на.
бесконечные переживания и.
страдания. Идите вперед, там.
ждет вас праздник, там ждет.
вас счастье и нежность, там все.
измениться, сбудутся все мечты и.
начнется новая, удивительная жизнь!

Часть I.СТРАННИКИ УХОДЯТ В НЕБО

Глава 1. ПЕРЕЙТИ ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ

Я сижу на скамеечке у открытой печи в своем маленьком глинобитном домике в поселке Горном и смотрю на огонь. За окнами гуляет глубокая осень. Дуют северные ветра, шумят мои мачтовые тополя, по миру носятся в последних круговоротах и танцах сухие листья. Что может быть лучше и приятнее, нежели смотреть на огонь в печи! Какие только мысли не проносятся в голове, какие только чувства не всплывают в эти магические моменты! Ты будто уносишься куда-то вдаль и растворяешься в каких-то неведомых просторах, там, где мечты и реальность, фантазии и действительность переплетаются в замысловатых узорах и где уже не отличишь, что было на самом деле, а что лишь только привиделось или приснилось.

Только в моей жизни все наоборот, ведь то, что со мною происходило в последние годы воистину, похоже на волшебный, сказочный сон. И я уже осознал, что на самом деле реальность гораздо более фантастична, нежели может представить самое изощренное воображение. Нужно только расширить свое сознание до того уровня, когда жизнь начинает открывать свои невероятные просторы чудес. Тот, кто старается что-нибудь выдумать, страдает слабым зрением, ибо не видит, что, во-первых, все уже придумано, а во-вторых, самое удивительное находится рядом, нужно только разглядеть его и сделать шаг ему навстречу. Поэтому мои мечты, как ни парадоксально, более реальны, нежели настоящая жизнь, ведь то, свидетелем и участником чего я стал вольно или невольно, не вписывается ни в какие рамки общего понимания.

В свете огня из печи я листаю свою книгу «Праздник навсегда!», которая еще пахнет свежей типографской краской. Я исполнил наставление старца Арсения и написал книгу. Теперь наступило для меня время одного-единственного вопроса, который уже преследует меня: «Происходило ли на самом деле все то, что описано в этой книге?». И я не знаю, что отвечать. Ведь многое, чем живет человечество, что наполняет смыслом жизнь, вдохновляя людей на самое прекрасное и великое, также не видимо, также находится на грани вымысла и реальности. Миллиарды людей не видели Всевышнего, но верят в Него, следуют Его законам, ощущают Его присутствие и чувствуют Его поддержку. И поэтому я говорю, что на этот вопрос не даю ответа, потому что каждый должен на него ответить сам.

Но сейчас это не главное, поскольку то, что со мною произошло впоследствии, после того, как Арсений покинул меня, еще более невероятно и удивительно. Теперь я греюсь у печи и думаю, написать ли об этом? Стоит ли вновь становиться объектом расспросов и тысячу раз слышать: «Это что, на самом деле было?» Впрочем, мне не привыкать. Пусть думают что пожелают, главное, что ЭТО действительно было, что ЭТО сегодня, сейчас греет мое сердце и душу, наполняет все мое существо каким-то несказанным состоянием радости и счастья.

Однако прежде чем начать свою сокровенную повесть, я задам вам один очень важный для меня вопрос. Сейчас я схожу за дровами, а вы пока подумайте.

Вопрос звучит так: «Скажите мне, дорогие земляне, чему главному мы должны научиться в этой жизни? Что нам нужно уметь, чтобы пройти по этой планете свой путь?». Ну, думайте, а я пошел.

А на улице — первый снег! Что за чудо, когда кружатся и падают с неба белые хлопья-кружева. Ведь в этом столько музыки и танца, столько игры и радости, что само по себе созерцание подобной красоты позволяет увидеть мир как бы изнутри, бытие в своем основании, где вечно струится нежность и любовь.

Вот и мой домик припорашивает снегом. Мой домик — это абсолютная копия домика М.Ю.Лермонтова в Тамани, здесь именно такие и строят: прямоугольник, состоящий, по сути, из одной комнаты, разделенной на две половины печью. Справа примыкает маленькая пристройка — сени. Мазанка. Выше домика поляна, на которой все лето кипит разнотравье, а весной благоухает чабрец. И сразу за поляной лес. Грибы можно встретить тут же, сразу, стоит сделать несколько шагов в лесную чащу.

Поселок Горный — самое удивительное и загадочное местечко на Северном Кавказе. Именно здесь проходит граница, за которой открывается та страна, зона, если хотите, где невозможное становится возможным, где небо прикасается к земле, где сбываются самые сокровенные мечты. Я живу здесь уже не один десяток лет, но до сих пор многое для меня здесь остается тайной, загадкой, которую я силюсь разгадать. Однако эта страна открывается не тому, кто странствует по ней так сказать физически, а тому, кто путешествует внутрь себя, в недра собственной души и сердца. А вот это самое трудное, потому как куда легче освоить и открыть земные просторы, нежели внутренние, духовные. Потому главный закон этой таинственной зоны таков: открыл что-то в себе, поднялся на одну ступеньку к свету, любви и добру, — и эта загадочная страна так— же отворяет для тебя соответствующие ворота, позволяет прикоснуться к тайне. Не можешь или не хочешь в себе что-либо менять, — ничего не увидишь, ничего тебе не откроется. Будешь так же, как и туристы или грибники, бродить по волшебным местам, как по обычному лесу, и ничего тебе не распахнется.

По сути, страна эта не скрывается, не прячется, а напротив, как бы зовет к себе: «Придите, люди, и возьмите все богатство, какое здесь есть. Ведь оно для вас! Для вашего счастья, здоровья и любви здесь собрано. Наследуйте все это и будьте счастливы навсегда!».

Когда-то на этой поляне, что выше дома, которая сейчас покрывается снегом, стояли два «странника», так я называю часовню и колоколицу. Срубил я их для того, чтобы приобрести небесные знания. Эти деревянные строения стояли как раз на входе в страну сказок и всегда были распахнуты для всех, кто пожелает научиться тому, чтобы с ним происходили чудеса. Теперь их нет. «Странники» ушли и, наверное, навсегда. Они ушли в огненном столпе в небо. Теперь они там, я показываю на небо. А здесь остались только камни и фундамент. Как это произошло? Я расскажу, хотя и не хочется об этом вспоминать… Почему у меня на щеке слезинки? Это снежинка растаяла. У вас ведь тоже были в жизни моменты, когда снежинки таяли на щеках. Пойдемте в дом, здесь, на улице, уже прохладно. Погреемся у печи, попьем чаю, и я сам отвечу на тот вопрос, который вам задал.

Самое главное, чему я учусь в этой жизни, так это тому, как преодолевать пустыни, которые встречаются на нашем пути. Пустыни, которым, кажется, нет конца.

А ты идешь один на один с самим собой, один на один с вечностью, которую нужно осилить. Как просто! Нужно просто пройти через вечность. Сколько таких пустынь каждому из нас приходилось преодолевать, когда вдруг случается что-то горестное, скорбное и нас забрасывает в бескрайние дали тоски, печали и безысходности. Кто-то плачет, кто-то стонет, а кто-то даже проклинает судьбу, себя, весь мир. Я тоже прежде так же вел, себя, а потом научился жить с этим, а главное, не только жить, но и проходить через это, и начинать новую жизнь тогда, когда она потеряла смысл. Когда все краски бытия стали черно-белыми, а небо души затянуто свинцовыми тучами и не видно, куда идти, да и вообще, есть ли какой бы то ни было выход из этой пустыни отчаяния, скорби и уныния.

Но нужно жить и идти.

Не мы придумали жизнь, не мы устроили ее, не мы принесли себя на землю, не нам выбирать. Нужно принять жизнь, принять такую, какая она есть, какую нам даровал ее Всевышний, без мудрствования, осуждения и отчаяния. В ней много зла, жестокости, насилия и несправедливости. Может казаться, что мир уже тонет, как «Титаник», и в этом есть правда. Но правда есть и в том, что от жизни нельзя спрятаться, нельзя скрыться, нельзя уйти — она везде и везде потребует от нас того, что мы должны сделать и совершить в ней.

Нужно жить…

И смотреть пустыне прямо в глаза, чтобы за всей ее суровой жестокостью увидеть Божие присутствие, Божий замысел и Божию скорбь по поводу того, что люди сделали со своей жизнью. Тогда, может быть, придет осознание того, что мы распяли жизнь, прибили ее гвоздями к кресту, и она медленно испускает дух. Придет понимание того блага, которое Господь даровал людям, дав им то же, что имеет Сам, поделился с людьми Своею Жизнью. Небо и солнце, моря и ветры, леса и реки, звезды и планеты, любовь и счастье, сердце и душа, птицы и облака — все Господь даровал нам по несказанной любви Своей.

Нужно жить и проходить через пустыни…

Принять все и все пережить. Все пропустить через себя, через свое сердце и в итоге оставить позади себя все скорби, печали, обиды, вот тогда придут Любовь и Праздник. Придут не как далекие, недоступные звезды, которые можно видеть только ночью, в тихую и ясную погоду, а как восход солнца со всей своей музыкой, танцами и пением, которое начнет оживлять и воскрешать все мертвое, серое, мрачное. Придет новый свет, новая жизнь, новое счастье. Но прежде нужно пережить старую, ветхую жизнь — пройти через пустыню. Когда ты чувствуешь себя жалкой, потерянной, брошенной на произвол судьбы песчинкой. Когда кажется, что Бога нет вовсе или Он забыл о тебе.

А знаете что, напоследок я вам покажу свою записку, которую я написал, когда преодолевал последнюю пустыню. Никому не показывал, а вам покажу.

"Вопрошал у птиц я, у зверей лесных, у березок нежных, у цветов степных, но ответ не слышал на вопрос я свой, все кружилось, пело, опьянев весной. Лишь один я в мире со своей мечтой, со своею болью путь искал Домой. Где же Ты, небесный, мой Отец родной, почему не слышишь голос хрупкий мой Отчего скрываешь от меня Себя, разве Ты не знаешь, в чем судьба моя? Сколько нужно тропок и дорог пройти, чтоб через пустыни до Тебя дойти? Сколько нужно боли, сколько слез пролить, чтоб Тебя к ответу моему склонить? Но молчало небо, облака неслись, где Ты, Боже, где Ты, слышишь, отзовись! Но минули годы, снег сошел с души, и Господь открылся, и сбылись мечты. Он сказал: "С тобою рядом был всегда, летом и зимою шел с тобою Я. А когда ты падал, мокрым был от слез, на руках тебя Я очень нежно нес. Просто ты не слышал, сзади, за тобой, шел Я неотступно, сын Мой дорогой. Говорил тебе Я через пенье птиц, чрез цветы лесные, через свет зарниц. Никогда Себя Я не скрывал, поверь, вся душа живая, даже дикий зверь, говорят со Мною, слышат голос Мой, через них беседы Я веду с тобой. Голос Мой подобен трелям соловья, а слова струятся, словно звон ручья, говорю Я ветром, говорю весной, говорю Я солнцем, небом и землей. Через все, что видишь, Я несу Себя людям, зверям, птицам, не скрываюсь Я!

Мне кажется, в этом есть что-то от стихов, а самое главное, в этом есть что-то важное, то важное, что может помочь и вам преодолевать пустыни, которым нет конца, но которые рано или поздно кончаются лишь для тех, кто идет даже тогда, когда идти некуда. И он приходит к большой Любви. Я вам скажу суть и открою тайну: в конце каждой пустыни находится сказка, которая нас ждет. Там все-все наши мечты сбудутся. Это верно и истинно! Я проверял.

Глава 2. ТРЕВОЖНЫЕ ЗНАКИ

Наступала весна, прошло уже несколько месяцев, как старец Арсений покинул наши края. Где он и что с ним, я не ведал. Жизнь моя текла своим чередом. Только одна вещь напоминала мне о невероятных прошлых событиях — узелковая книга старца, хранил я ее в часовне под большой иконой Богородицы. Порою, но не часто, я просовывал руку под икону и доставал клубок. Для меня это превращалось в священнодейство, и мне не хотелось, чтобы это соприкосновение потеряло свою остроту. Мне казалось, что если я часто буду брать эту чудную книгу, то сокровенность уйдет, исчезнет. Нить будто излучала нежность души и теплоту рук Арсения. Я смотрел на клубок, и во мне оживали уже кажущиеся давними невероятные события. Лампадка едва освещала пространство часовни, ведь прикасался к книге я только поздним вечером, чтобы никто и ничто не могло нарушить мой покой.

И еще Лучик напоминал мне о прошлом. Он весело бегал по лужайкам возле дома и, возможно, ни о чем не думал, а просто принимал жизнь как она есть, без мудрствования и рассуждений. Этому я еще не научился, а хотелось бы.

Именно весной невесть откуда появилось чувство приближающейся тучи. Вначале я гнал от себя эти спонтанные ощущения тревоги, но потом все чаще и отчетливее они стали вещать о том, что скоро придет гроза. Ласково светило солнце, появлялись первые цветы, бойко чирикали воробьи, а у меня на душе было неспокойно.

Я знаю, что любые грядущие события имеют предвестников — знаки, которые как бы предсказывают будущее. Сначала эти знаки слабые и могут для неопытного казаться ничего не значащими пустяками. Меня же жизнь научила тому, что пустяков и мелочей не бывает, и потому я очень внимательно отношусь даже к тому, на что другие не обращают внимания.

Той весной лес наполнился черепахами, и такое нашествие я наблюдал впервые. Пройдя по лесу несколько сот метров, можно было встретить пару, а то и больше этих лесных обитателей. Причем при своем движении они производили такой шум, что казалось, по лесу осторожно пробирается большой зверь. Честно скажу, вначале меня это пугало. Идешь по лесу — и вдруг громкий шорох! Остановишься и начинаешь искать этого зверя, а его нет нигде. Вот опять шорох, и вновь ничего не видно. И только лишь потом, когда определишь, откуда раздается шум, и пойдешь на него, встретишься с возмутителем твоего спокойствия. Я расспрашивал у старожилов по поводу этого нашествия черепах, они сказали, что такое было перед войной.

Но жизнь продолжалась, и я все-таки верил, что все будет хорошо, по крайней мере мне очень хотелось, чтобы так действительно было.

Когда была построена часовня, то на поляне перед ней я посадил двенадцать березок в честь двенадцати Апостолов. Со временем девять саженцев погибло, осталось только три. Та березка, что росла в самой близи часовни, в трех метрах от входной двери, наиболее окрепла и разрослась. Наверное, потому, что сама часовня излучала особую благодать и живительную энергию, которая усиливала рост дерева. Ведь известно, что в тех местах, где особая духовная благодать, где люди стремятся к совершенству, деревья растут особенно хорошо. Причем определяется это по кольцам, и таким образом можно даже определить по деревьям, которые растут около монастыря: когда он был действующим, а когда его покинули монахи-молитвенники.

Скажу вам, что в наших краях березки редкость, а к ним у меня отношение особое. Все-таки здесь, на юге, тоскуешь о северных лесах, о березовых рощах. Потому я относился к этим хрупким северным гостьям с особой теплотой и нежностью.

Было обычное ясное весеннее утро. Все березы были сломаны… Не стало больше их. Нет слов описать мое состояние, да и нужно ли? Боль застыла в сердце, будто убили твоих друзей.

Через некоторое время исчез и Лучик. Потом я нашел его на поляне. Мне кажется, что он был придушен. Возможно, чужой собакой. Я закопал его в лесу. А потом произошло событие, которое явно указывало на грядущую грозу.

Был солнечный, теплый майский день. Я писал книгу, как вдруг ко мне пришли люди и стали что-то говорить, о чем, сразу я не мог толком разобраться, так как они были крайне возбуждены и чем-то поражены. Оказалось, что они пришли в часовенку помолиться. С ними был мальчик лет десяти, взрослые молились, а он гулял по дороге, которая проходит чуть выше часовни. Вдруг из леса выскочила, именно выскочила, а не выползла, огромная змея и погналась за мальчиком. Он принялся бежать от нее в сторону часовни, она за ним. Двери часовни были открыты, там стояли его родители и молились. Он запрыгнул в часовню — змея заскочила за ним и мимо людей устремилась к иконостасу. Залезла за большую икону Богородицы и выглядывала из-за нее.

Сердце стучало у меня, как пулемет. Что за чертовщина, думал я. Что за безумие? Сколько я здесь живу, никогда такого не случалось. Конечно, бывали змеи, но как только они видели людей, так немедленно уползали и прятались. А здесь нападает на ребенка, да к тому же не боится людей и проскакивает мимо них в часовню. Это уж слишком! Потом все происходило как во сне. Я поднялся наверх, отправив всех вниз, к своему домику, и стал наблюдать. Змея действительно была огромна. Толщина ее была с запястье моей руки, длина.

примерно два метра. Она сидела именно за той иконой, где я прятал узелковую книгу, и выглядывала оттуда. Во всем этом была видна явная бесовщина или какое— то серьезное знамение. Змея за иконой! Получалось, что молиться нельзя, ибо будешь молиться на змею. Я не знал, что делать. Взял топор и стал выжидать. Змея не предпринимала никаких действий, и я тоже не мог принять никакого решения. Убивать змею мне очень не хотелось, с одной стороны, а с другой, я опасался ее агрессивности, ведь она может вновь сюда вернуться. Я отправился к тете Вале Жук — местной жительнице, знатоку природы и этих мест, и мы пришли с нею вместе. Она взяла тяпку, я — топор и принялись ширять палками, чтобы змея вылезла из-за иконы. Напряжение в это мгновение достигло своего максимального предела. Змея стала выползать и устремилась в щель, чтобы уйти под пол. Мы начали лихорадочно бить, я ударил три раза и промахнулся, тетя Валя тоже не попала, хотя мы должны были попасть. Будто невидимая сила отводила наши удары, и они приходились по полу, по стене, но не достигали своей цели.

Змея ушла под пол, и теперь неизвестно было, как оттуда ее выудить. Тетя Валя сказала, что это — полоз, он не жалит, а кусает и порой очень вредит скотине, так как вырывает целые куски мяса. Стала рассказывать, что как-то оставила теленка на траве, а сама отлучилась на минутку, приходит, а тот кровью истекает, на животе большая рваная рана. Час от часу не легче, думалось мне. Тетя Валя ушла, а я остался один в часовне, где спряталась эта безумная змея. Я уже как охотник ждал, когда она вылезет, и через час мои ожидания увенчались успехом, она стала выползать. Из-под стены часовни она вылезала наружу, на фундамент, я быстро подскочил, и у меня появился момент, когда я мог спокойно разрубить ее, так как отверстие было маленьким, и она медленно появлялась из него. Голова ее уже скрылась за углом часовни, а тело ползло, она не видела меня. Я смотрел на нее оторопело и ничего не делал. Так не хотелось убивать. Вот, появился ее хвост, и она вся ускользнула в траву. Все, момент был упущен. Я принялся шарить в траве, так как ее нужно было отогнать в лес, от часовни, от дома, от мест, где мы ходим. Но сколько я ни рассматривал траву, ее нигде не было. Змея как сквозь землю провалилась!

Хотя тетя Валя потом убеждала меня, что мы ее серьезно напугали и она больше сюда не вернется, однако на сердце и душе было скверно, потому как во всем этом была какая-то мистика, знамение, которое следовало осознать, и принять правильное решение, что делать дальше. Прошел день, другой, переживания и эмоции улеглись, и мы успокоились.

На третий день мы с другом вечером сидели у очага, который находится в пяти метрах от дома. Мы развели огонь, сварили кашу. Было уже около двенадцати ночи, мы сидели под темным, звездным небом, смотрели на тлеющие головешки и разговаривали. Настроение у нас было мирное, возвышенное, ибо это то время, когда, наконец, можно посидеть в тишине, расслабиться и отдохнуть от суеты дня, от зноя и забот.

Рядом с очагом сделан столик из большого плоского камня, на котором мы обычно расставляем посуду и за ним же кушаем. Камень одним своим концом лежит непосредственно на стенке очага. Мы сидели так, пока не собрались ложиться спать. Я прихватил ведро и пошел к колодцу за водой, а мой друг вошел в дом, взял тарелку и вернулся к очагу, чтобы выложить кашу из чугунка, который стоял на столе. Было темно, да и к тому же у него слабое зрение — он носит очки. Он вернулся к очагу с тарелкой буквально через полминуты и, расположившись напротив стола, принялся перекладывать кашу. Потом он рассказывал, что почувствовал, как правой ногой наступил на что-то мягкое, будто это был кусок резинового шланга. Он вначале не обратил на это внимания и продолжал свое дело, пока не посмотрел наконец внимательно на то, на чем стоит его нога. Это была огромная змея, которая свилась нижней своею частью в спираль, а голова замерла на уровне пояса! Подобно, как стоит в своей знаменитой угрожающей стойке кобра. Он бросил тарелку и метнулся в дом, лица на нем не было. Я мигом схватил фонарь и выскочил к очагу, но там уже ничего не было, сколько я ни исследовал ближайшую территорию, змея как в воду канула. Это вконец нас расстроило и напугало. Я понял, что это была та же самая змея, что и в часовне.

И ведь самое главное, что буквально на мгновение мы отошли, как змея оказалась у очага. Она не испугалась ни нас, ни огня, хотя находилась в полуметре от него. Что за чудеса? Зачем она приползла к очагу? И еще странно то, что друг стоял на ней, а она никак не реагировала и терпела.

(Потом уже я поднял справочники по змеям и узнал, что это был кавказский оливковый полоз — быстрейшая из змей, он с такой стремительностью может пронестись мимо тебя, что остается впечатление, что промелькнула серая лента. Некоторые полозы не боятся человека, бросаются на него, прыгают высоко, целясь в лицо!)

«Что это за знамение? — думал я. Что она хотела сказать мне?» Я терялся в догадках и домыслах, но ничего не приходило на ум. Только лишь на сердце становилось все мрачнее и тяжелее.

Глава 3. ПРАЗДНИК ЖИЗНИ

Вот и лето пришло, наступил праздник Святой Троицы или Пятидесятница. К этому празднику у меня особое отношение. Природа уже вошла в свою силу обновления и расцвета: все поет, кипит, играет и веселится. В это время мы наблюдаем воссоздание того, что казалось зимой мертво и безжизненно. Мы становимся свидетелями чуда — сказки Воскресения. И понимаем, что для Всевышнего нет ничего невозможного, что Создатель устроил этот мир с большой Любовью, влил в каждую частичку Своего творения океан Нежности, Красоты и Благодати.

Скажу вам, что в духовной практике понимание Святой Троицы стоит на самом высшем месте, потому как осознать и прочувствовать это таинство возможно только высокодуховным лицам. Ведь постигнуть, как Господь проявляется в трех лицах, простому разуму не посильно. Для понимания Троицы нужно настежь распахнуть свое сердце, душу. И тогда в них ворвется ветер бесконечной радости, блаженства и любви. Благодарности Всевышнему за то, что ты просто живешь, просто дышишь и любуешься великолепием мира.

Редко кто знает, что в истории человечества зафиксировано всего лишь два явления Святой Троицы. Первое явление трех Странников было Аврааму (2000 л. до Р.Х.), второе — Валаамскому. подвижнику и молитвеннику преподобному Александру Свирскому в 1508 году. Три Мужа, облаченные в светлые одежды, осиянные Небесной славой, посетили монаха Александра.

Много храмов на Руси построено в честь Святой Троицы. В канун этого чудного праздника храмы украшают растениями, травами, цветами. И я, как никогда, постарался нарядить свою часовенку зеленью. Будто чувствовал, что делаю это в последний раз. Если бы вы тогда заглянули внутрь часовенки, то ахнули, насколько красиво, необычно, просто сказочно получилось! Будто попадаешь в иной мир, страну детства, радости и леса. Воздух часовенки наполнился ароматами трав, восковых свечей, ладаном. Сладость, покой, безмятежность заполнили все пространство. Каждая икона, а их было более двухсот, была украшена цветами, а большие иконы — еще и рушниками.

Было много гостей, немало слов, добрых пожеланий. Много было колокольного звона. Я залезал на колоколицу, а там всегда было ветрено, и небо будто становилось ближе. Один колокол, большой, носил имя Владимир, второй, поменьше, Ольга, и еще два куска рельса здесь висели. Что за чудный перезвон получался! Будто весь мир наполнялся весельем, радостью, а главное, верой в добро и в то, что все самые лучшие наши мечты сбудутся.

Уже поздно вечером я, оставшись один, совершал вечернее молитвенное правило в часовенке. Я стоял на коленях, опустив на пол руки, а на них положил голову и закрыл глаза. В таком положении я был, наверное, долго. Как вдруг я ощутил физически, что одна моя рука лежит на одном большом крыле, а другая — на другом, и эти крылья, то есть по сути пол, разделившись на две половины, стали взмахивать вверх-вниз, и мы все вместе стали подниматься вверх! Будто часовня действительно была застывшей деревянной птицей, которая вдруг ожила и стала взлетать. Мы поднимались все выше и выше. Это было чудесное переживание, будто наяву я летал на деревянной птице за облака.

Потом, выйдя из часовни на поляну, я осмотрелся вокруг. В лунном серебристом свете на поляне стояли часовня и колоколица и виделись они как два странника: один маленького роста, полный, мудрый; другой высокий, худощавый, сложенный непропорционально, чуть сгорбившийся, на голове шляпа, слегка съехавшая набок. Можно ли передать такое необычное видение словами — странники шагают по земным дорогам и небесным просторам среди мерцающих звезд. Они остановились на мгновение на поляне, перевели дух и вот-вот тронутся в свой бесконечный путь по Вселенной. Куда они следуют? Зачем? Какие тайны мира разгадали они? О чем они могут поведать тем, кто встретится им на пути?

Я спустился к домику, оглянулся назад и вдруг увидел, что с небес упала ярко-синяя звезда прямо на крест часовни и своим светом «облила» все строение.

Тогда я долго не мог заснуть и думал о том, что здесь, в Горном, все иначе, нежели в обычном мире. Потому как Горный созижден не на разуме, а на иррациональном. Главные дорожки пролегают здесь не по поверхности земли, а уходят в глубину собственной души и сердца. Тут можно бродить тысячу лет, а потом узнать вдруг от постороннего, что ходишь по самым святым и загадочным местам России. Здесь возможно сидеть и сутками смотреть во все глаза, но с тобою ничего не произойдет и ничего не случится. Ты можешь каждый день пить святую воду и обливаться ею, но так и не уразумеешь, в чем же ее святость, в чем ее сила и благодать.

Многие, впервые попавшие сюда, изумляются несказанной природе, чистому воздуху, живописному ландшафту, но на этом их впечатление ограничивается, потому как им не дается возможность проникнуть в суть, в сокровенный, тайный смысл этих мест. Здесь все не так, здесь все физические и человеческие законы вывернуты наизнанку. Даже в физическом теле ощущаются перемены и перестройки, когда попадаешь сюда. Теряется обычный вкус, сон и все другие чувства становятся не такими, как всегда.

Многие, живущие в Горном, до сих пор не поймут, зачем сюда приезжают люди из разных краев и мест России, что они здесь ищут? Но даже если вы и знаете, зачем сюда пришли, и ведаете, что делать, то это будет только началом неимоверно сложного, запутанного, полного опасностей пути. Вы вдруг почувствуете стену, за которой скрыта тайна. Если у вас хватит мужества пойти дальше, то для вас начнется дорога испытаний. Всевышний станет водить вас через ловушки, и, попав в одну из них, вы можете остаться в ней навсегда, сказав себе: «Ну что ж? Видимо, такова воля Божия». На самом деле Господь повел вас через это болото, в котором вы застряли, не в наказание, а для того, чтобы подготовить вас и научить чему-то большему. И каждое очередное испытание — не конечная цель вашего пути и не срыв, не катастрофа, а лабиринт, из которого нужно искать правильный выход, изменив что-то в себе. Для этого нужно понять и осознать, что же в этом лабиринте вас не выпускает на волю, что внутри вас несовершенно и требует преображения. Потому следует ползти и карабкаться вперед, хотя кажется, что провалился в какую-то безнадежную яму, пропасть, из которой уже никогда не вырваться.

Вскоре я поехал в город по делам. Как всегда, проезжая мимо поляны, перекрестился и стал спускаться по каменистой дороге к железнодорожному переезду. Как только я выехал на трассу, внезапно начался такой ливень, какого я в своей жизни не припомню. На землю с небес буквально хлынула стена дождя. Ехать было невозможно, дворники машины не успевали сбрасывать воду с лобового стекла, и пришлось остановиться. Я смотрел на шумные небесные воды и еще не догадывался, что природа плакала, проливала слезы, предчувствуя, а вернее, зная, что будет дальше.

А дальше я остался ночевать в городе, и на следующий день мне позвонили из Горного и сказали, что часовня и колоколица в эту ночь сгорели дотла.

Глава 4. ОГНИ ДО НЕБЕС

Я стоял на поляне и отказывался верить своим глазам. По поляне стелился дым, догорали головешки колоколицы. Шумели своими опаленными листьями близстоящие дубы.

То же солнце, то же небо, все то же, но только без моих деревянных странников. Их не стало. Они умерли.

Милиция, прокуратура, пожарники, люди. Много людей, много вопросов, много бумаг, но все это уже для меня протекало как во сне и не имело никакого значения. Я механически подписывал какие-то документы, ходил по кабинетам, что-то говорил, объяснял, но в душе у меня водворялась зима. Впереди распростерлась пустыня, которой не видно было конца. Я остался один на один с этой мрачной пустыней.

Ночи стали испытанием, ибо я долго не мог заснуть, только лишь под утро в изнеможении проваливался в бессознательную яму, где не было снов, не было ничего, в том числе и меня. Еще более мучительным было утро, когда, едва придя в сознание, на меня обрушивался водопад переживаний. Быть может, это мне все приснилось? Наверное, это был лишь дурной сон, думалось мне в первые моменты пробуждения. Но оказывалось, что это был не сон, а была что ни на есть самая натуральная явь. И с этой реальностью нужно было учиться жить.

Первое, за что ухватился мой разум как за спасительную соломинку, что я отстрою часовню и колоколицу заново. Я не хочу жить на могиле, на пепелище! — восклицал я в душе своей. Я даже заказал кирпичный проект часовни, в венце которого хотел разместить и колокол, чтобы не восстанавливать еще и колоколицу. И кое-как эти направления мыслей и действий приносили некое успокоение. Однако вскоре я понял, что для воссоздания часовни у меня нет никаких шансов, потому что для этого нужны деньги, и немалые. Но еще что меня более всего угнетало, так это холодок, который я чувствовал от людских взоров на своей спине. Постепенно потянулись такие разговоры, что, дескать, его, то есть меня, Бог наказал. «Видимо, он что— то не так делал, в чем-то согрешил, вот и получил по заслугам», — такие речи доносились до меня, как сквозняки из щелей.

И я думал, что если Бог наказал таким образом меня, то почему и другие, те, для которых это место, эта часовня и колоколица стали духовным пристанищем, также наказаны? Они-то при чем? А те двести икон, которые я самолично изготовил и развесил в часовне, для чего уничтожены? Одним словом, больно было все это слышать, но нужно было пройти и через эту полосу несправедливости.

Конечно, многие сочувствовали и воспринимали случившееся как личную трагедию. Некоторые даже плакали. И все задавали один и тот же вопрос: «Кто же это сделал? У каких подонков рука поднялась на святое?». Я также отправился по этой бесконечной и бессмысленной дороге. Бессмысленной потому, что эта дорога ведет в лучшем случае в никуда, а в худшем заводит в болото ненависти, осуждения и гнева. Наказания! Вот чего более всего жаждет разум, и хотя это возможно и естественно, но, с другой стороны, ты не— заметно превращаешься в некоего палача и оказываешься на одном и том же уровне с невежеством, с которым борешься всю жизнь. Проваливаешься в омут тьмы, хотя стремишься к свету. Понимание того, что нельзя осуждать, даже если твое осуждение имеет под собой законные основания, еще более омрачало мое существование. Я будто попал в замкнутый круг, у которого два полюса, один — горькое отчаяние из-за того, что сожжены странники, а второй — желание возмездия.

Я всеми силами пытался выкарабкаться из этого капкана, постепенно начиная понимать, что даже если виновники и будут найдены, наказаны, — это ничего не изменит, а напротив, я стану неким соучастником наказания и буду до конца жизни нести эту карму, ярмо осуждения. А вот этого мне более всего не хотелось.

Я долго думал о тех, кто совершил это преступление, а потом вдруг понял, что важно, не чья рука чиркнула спичкой и воспламенила часовню, а кто втайне или, может быть, даже явно порадовался тому, что часовня и колоколица сгорели. Ведь зло, которое излучается людьми, как бы носится в воздухе и собирается в некий сгусток, пока этот сгусток не накопит критического количества отрицательной энергии. И уже после этого в КОГО именно войдет этот негативный заряд и КТО конкретно материализует намерения многих — это уже следствие, а не причина. Причина в невежестве многих, в несовершенстве десятков и сотен, а реализатор всегда найдется. По этому поводу я вспомнил тогда изречение восточного мудреца, который сказал примерно так: «Люди, помните, что нет на земле такого преступления, в котором бы мы все не приняли участия!». И потому не существенно, кто сделал, а важно то, что мы своими мыслями и чувствами: гневом, завистью, обидой — создаем как раз ту атмосферу, почву, на которой произрастают все преступления мира. Конечно, многие могут сказать и говорят: «А мы-то здесь при чем? Какое отношение мы имеем к тому, что делают другие?». На что можно ответить: «Давайте замерим, подсчитаем, сколько негативной энергии, сколько вибраций зла, ненависти вы выпустили в атмосферу планеты?».

Одно я понял на всю жизнь, что я ответственен за те мысли и чувства, которые транслируются в пространство из души моей, даже если об этом никто не знает и никто не догадывается, ЧТО творится у меня внутри. И потому я старался уже не думать о поджигателях, пусть Всевышний Сам разберется и воздаст каждому по делам его.

А тут вскоре после поджога мне сообщили, что преступник найден, задержан и во всем сознался.

Мне крайне не хотелось ехать на суд, я уже переступил через порог осуждения, с одной стороны, а с другой, я был почти уверен, что данный человек к поджогу никакого отношения не имеет. Так оно и оказалось.

Щуплый, поцарапанный, замученный парень сидел на скамье подсудимых. Он житель поселка Горного, тридцати лет, был задержан за кражу и драку, а потом еще сознался и в поджоге. Когда он стал рассказывать о том, как это было, — как пнул ногой дверь и она открылась, — я потерял всякий интерес к тому, что происходит в зале суда. Ибо дверь в часовню открывалась не вовнутрь, а наружу. Потом он что-то лепетал про свечку, которую зажег и которая вдруг упала на пол, отчего часовня и загорелась. Во-первых, свечей в часовне не было, а во-вторых, накануне был сильный дождь, а после дождя дерево не только снаружи, но и внутри часовни достаточно влажно. Потому поджечь можно было только специально. Я сразу у судьи попросил слова и сообщил, что никаких претензий к данному человеку не имею, так как очевидно, что он к поджогу никакого отношения не имеет. И тут подсудимый сразу оживился и признался, что в милиции его «уговорили» взять на себя вину. И в завершение он сказал: «Я хотя и наркоман, и ворую порой, чтобы прокормиться, но на святое у меня никогда бы не поднялась рука!».

Когда я смотрел на этого парня, то почему-то видел его не в том виде, каков он был в данный момент, а маленьким, в пеленках и распашонках на руках у матери, которая укачивала его, кормила грудью, пела сладкие песни, а главное, любила. Этот «малыш» был когда-то любим, когда-то его ласкали и одаряли нежностью. Он тоже любил жизнь, улыбался солнцу, небу, птицам, маме. Теперь он стал большим, он содеял немало плохого, но жизнь его уже наказала. Он болен СПИДом, он никому не нужен, а главное, его никто не любит. Быть нелюбимым — есть самое страшное и тяжелое наказание.

Почему дети России вырастают сорняками? Кто виноват в том? Что я должен делать, как жить, чтобы колокольчики Святой Руси, как называл детей старец Арсений, распускались, были радостны, гармоничны и совершенны?

Глава 5. НОЧЬ ДУШИ

Когда я возвращался из города в Горный, то думал о том, что сгорела узелковая книга Арсения. Не уберегли часовню и колоколицу от огня иконки «Неопалимой Купины», которые я спрятал под крышами. Единственное, что осталось, так это икона Владимирской Богоматери и колокол «Владимир», которые я накануне, не давая себе отчета, отнес в домик. Это все, что осталось у меня.

Поздно вечером я вынес колокол «Владимир» на поляну, повесил его на дуб и негромко позвонил. Одинокие удары тоскливо разносились по окрестности. А я смотрел на небо и ждал, что оттуда придет ответ, что дальше делать, как дальше жить? Ну, если не ответ, то хотя бы знак поддержки. Изредка ночной серебристый бархат неба, на котором рассыпались звезды, разреза— ли белые следы метеоритов. Своими обожженными листьями тихо шумели дубы — свидетели моей жизни, моих переживаний. Иногда доносились ночные крики птиц. Жизнь продолжалась, а я не мог найти в ней своего места, своего пути. Как дальше жить и что делать? Вопрос, как саднящая боль, охватывал все мое существо.

Я опять возвращался к идее начать все-таки строительство каменной часовни, даже уже мысленно представлял белокаменную красавицу, украсившую место пепелища. Она должна была быть похожа по своему виду на храм Покрова на Нерли, что под Владимиром. На стене я намеревался выложить лики Христа и Богородицы цветной мозаикой. Это было бы чудно!

Но мои мысли вскоре развеяли невесть откуда потянувшиеся слухи о том, что если я и отстрою каменный храм, то и его взорвут. Я начал допытываться у местных, кто это сказал, хотел найти исток этой угрозы. Оказалось, что это просто одной бабушке так подумалось, она ляпнула — молва подхватила и понесла. Вроде можно было мне успокоиться и двигаться в этом направлении, но я подумал, что коли такие мысли парят в воздухе, значит, вполне возможно, что действительно могут взорвать.

Что делать? Идти напролом? Воевать? Продираться сквозь препятствия? Зачем? Я почувствовал, что окончательно потерял путь, утратил спасительную нить.

Я бродил по лесу по знакомым, родным местам, но не видел ничего. Моя оболочка перемещалась в пространстве, а внутри меня господствовала пустота, как в сыром, мрачном подземелье. Это был как бы я, но и не я. Тоска и отчаяние сжимали своими клещами мое сердце и ничего не помогало: ни молитвы, ни чтение, ни прогулки, ни работа. Все потеряло смысл, все наполнилось кладбищенской пустотой. Мне казалось, что ночь сменяет ночь и рассвет не наступит никогда. Я, потерянный, как зомби, шел по горам, почти не понимая, куда и зачем иду. И таким образом я очутился у своего дуба.

От моего домика, если подняться в гору, а потом спускаться вниз в сторону дальней пустыньки, то на половине пути, в лесной глуши, встретится семисотлетний дуб в три обхвата. Могучий горный житель широко раскинул свои ветви. Некоторые ветки обламывались и валялись прямо под ним, а другие еще жили и тянулись к солнцу. За этим дубом я ухаживал, приходил сюда с ножовкой и спиливал сухие ветки. Но самое главное, для чего я прежде приходил сюда, так это для того, чтобы просто посидеть и расслабиться под кроной великана-мудреца. Сделал специальное сидение из листьев под стволом, садился, прислонившись спиной к кроне, закрывал глаза и уносился ввысь. Будто жизненный поток дерева подхватывал меня, и я растворялся в нем. Это было похоже на чудесный полет в небо, к солнцу. В эти волшебные мгновения я как бы сливался с зеленым великаном и становился его частью, отдавшись полностью в его власть и доверившись ему без остатка. И мудрец отвечал мне — помогал расслабиться, отключиться от серых мыслей, суеты и забот. Порой таким образом я просиживал часами, погруженный в тонкий, сладостный сон. Я все слышал, что творится вокруг меня, а в то же время я летал где-то в небесных далях, несомый живительным потоком лесного великана. После того как наше общение заканчивалось, я чувствовал себя свежим, отдохнувшим, а разум мой становился похожим на чисто вымытое стекло. Затем я кланялся дубу и благодарил его за помощь. А потом, не поверите, так бегал и прыгал по лесу, будто становился ребенком, и хотелось мне дурачиться и веселиться без предела. Ассоль тоже подхватывала мои озорные игры и включалась в такой прыговорот, какой устраивал, хозяин, впавший в детство. Вот такой друг у меня был в лесу.

В тот день я чисто механически уселся под дубом с абсолютной уверенностью, что сегодня у меня не получится отключиться. Я скрестил ноги, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ассоль, которая как тень брела где-то сзади, также уже имела здесь свое место и, зная, что останавливаемся мы здесь надолго, прилегла и принялась вылизывать лапы. Мрачные мысли, как серые облака, заполонили небо моего разума. Никакого просвета и никакой надежды на солнечные лучи. Я силился расслабиться и отключиться, но ничего не получалось. Так сидел я с закрытыми глазами и тяжелым сердцем, как мне казалось, не более получаса. Как вдруг невдалеке послышался шорох листьев, будто кто-то шел. Я вначале напрягся, а потом подумал, что, видимо, это черепаха ползет. Однако шум быстро усиливался, и я понял, что это не черепаха, что КТО-ТО идет по лесу, и. самое невероятное, что идет в мою сторону. Я напрягся и попытался встать, но тело мое не подчинялось, будто налилось свинцом и онемело от тяжести. Кровь ударила в виски, сердце бешено застучало, я не понимал, что происходит. Вдруг из кустов вынырнули две фигуры и направились ко мне. Я охнул от неожиданности. Они уже стояли передо мной. Это были два старика, один низкий и полный, а другой высокий, худой, слегка ссутулившийся. Их лица были загорелыми, морщинистыми и добрыми. Только взглянув в их глаза, я успокоился и понял, что у них нет никаких злых намерений.

— Мир тебе, Владимир! — произнесли старики в один голос.

— Кто вы и откуда? — спросил я и вновь попытался встать, но не смог, ибо какая-то сила будто приковала меня к дереву.

— Мы твои друзья, — сказал тот, что пониже ростом, и улыбнулся. — Нечто не узнал?

— Да нет, вы ошибаетесь, я вас вижу впервые, — произнес я.

— А ты приглядись повнимательнее, — подхватил тот, что повыше.

— Нет, — твердо сказал я. — Раньше я вас никогда не видел.

— Не видел! — вместе заулыбались странники. — Каждый день с нами встречался, а теперь не признал. Вот как! — и они посмотрели друг на друга.

Мало того, что все происходящее было нелепо, так и сам тон беседы вовсе завел меня в тупик. Все это мне даже показалось неким розыгрышем, только не к месту и не ко времени такие шутки.

— Я вас не знаю, отцы, — повторил я.

— Ну что ж, — сказал тот, что потолще, — Я — Часовня.

— А я — Колоколица, — сказал худой.

После этих признаний меня пот прошиб. Я пристально вглядывался в их лица, и внутри у меня что-то застонало и похолодело. Бог мой! Вдруг начал понимать я. И ведь, верно, похожи! Да только это разве возможно? Острая, как лезвие, скользнула в моем мозгу догадка: наверное, у меня что-то с головой, может быть, на почве пережитого?

— Нет, Владимир, не волнуйся, — произнес Часовня. — У тебя с головой все в порядке.

Они и мысли читать могут, осенило меня.

— Можем. Но главное, для чего мы пожаловали к тебе, так это сказать, чтобы ты не кручинился и не горевал о нас. Это ведь для людей мы сгорели, а на самом деле нас Господь к Себе забрал. Если сказать по-вашему, по-мирскому, так мы перешли через огонь в другой способ существования — невидимый обычному взору.

— Бессмертный вид у нас теперь, — пояснил высокий странник.

— Мы теперь на небесах, — сказал Часовня. — Нас можно там увидеть, если очами души в небо смотреть.

— Так что живы мы, Владимир, и невредимы, только стали другими. Огонь-то невежество сжигает, а любовь и красоту окрыляет, делает вечной, небесной.

Я старался переваривать услышанное, насколько это было возможно в такой ситуации.

— Что же мне теперь делать? — спросил я. — Как жить дальше?

— А дальше, добрый человек, для тебя начнется новый путь.

— Что же это за путь?

— А путь этот без пути! — приглушенно и таинственно произнес Часовня.

— Как же это понять — путь без пути? — недоумевал я.

— Начало пути, это когда нужно строить вещественные, материальные храмы, чтобы были стены и ученик в них возрастал и мужал. На это время дается и карта, и указания, куда идти, что и как делать. Но как вырастет ученик — стены ему более не нужны, начинается путь без карты, без стен, без указаний. И тогда приходит пора строить внутренний, духовный, так называемый СЕБЕНСКИЙ храм! — торжественно проговорил Колоколица.

— Вот-вот, — вторил ему Часовня. — Вещественные храмы ты научился строить, теперь учись строить духовные — в сердце и в душе своей. Это и есть путь без пути.

— А строить храм в душе своей, — подхватил Колоколица, — куда сложнее, нежели из бревен или камня. Люди-то научились материальному строительству, а вот духовному еще нет. Не всякому под силу такое, но дело это самое главное и важное. Ибо Господу разве постройки ваши нужны? Разве украшения и подношения? Нет! Ему любящие сердца ваши и светлые души нужны — вот что ждет Создатель от людей.

Эти наставления странных старцев настолько поразили меня своей простотой и глубиной, что я не решался что-либо сказать. Их слова будто пелену с глаз моих сбросили и обнажили то, над чем я так долго и мучительно бился.

— А мне уж стало думаться, что, может быть, Всевышний наказал меня. Ведь я так любил вас, а у меня отняли это, — вымолвил я. — Больно это. Очень.

— Не наказывал тебя Господь, — произнес с мягкостью и лаской Часовня. — А выталкивал тебя на новый путь, в новую жизнь. А боли твои и страдания — это боли нового рождения. Женщина в родах стонет и плачет, а потом рождается жизнь — жизнь подлинная, светлая, божественная. И твоя боль, Владимир, — боль потуг, которые выталкивали тебя из прежней утробы в жизнь без рамок, стен, оболочек, в жизнь, где между тобой и Всевышним уже ничего не будет стоять. Где ничто не будет препятствовать воспринимать Его непосредственно.

— Радоваться ты должен! — улыбнувшись, воскликнул Колоколица. — В новую жизнь родился, а он, на тебе — горюет!

— Так как же понять самому-то было? — защищался я, а внутри что-то уже ожило и забило еще маленьким, но все-таки родничком надежды.

— Ничего, ничего. Жизнь твоя только начинается, — торжественно заключил Часовня. — Ждет тебя впереди такое счастье и праздник, что и представить себе не можешь!

— Так что же мне делать, старцы, скажите? Не томите, — умоляюще спросил я.

— Сказали мы тебе все, что нам надобно было сказать тебе, Владимир. О большем нас не спрашивай. Пора нам, — засобирался Часовня.

— Ну хотя бы одно словечко! — взмолился я, испугавшись того, что старцы уйдут, а я чего-то у них не выспрошу.

— Хорошо, — сказал Часовня, приостановившись, тем временем как Колоколица уже почти скрылся в зарослях молодого лесняка. — Запомни имя Иларион. Прощай, Владимир! Мир сердцу твоему, — подытожил Часовня и скоро поспешил за Колоколицей…

Вдруг я открыл глаза и понял, что крепко уснул. Ноги затекли, и у меня не получилось сразу встать. Из-за ствола дуба я выглянул на Ассоль, та безмятежно спала на боку. Вокруг было тихо, изредка доносились птичьи голоса. Значит, это был сон! Как странно, думал я и растирал ноги, в которых тысячи мелких иголочек кололи во все стороны.

Наконец Ассоль подняла морду, посмотрела на меня и потянулась.

— Ну что, Ассоль, выспалась? — спросил я собаку.

А та уже отряхивалась и вертела хвостом, предвкушая поход.

— Пойдем домой. Вот только заглянем на источник и попьем воды.

Впервые за последние месяцы я почувствовал, что с сердца у меня будто камень свалился, и я начал даже шутить. Собака, учуяв игривое настроение хозяина, подскочила ко мне, встала на задние лапы и лизнула в лицо, угодив своим носом прямо мне в губы.

— Тьфу ты! — отплевывался я. — Ну, хватит!

Но ее уже было не остановить. Она бегала вокруг меня, нападала, убегала, потом стала носиться со всей прытью, совершая прыжки через поваленные деревья, зарывалась в сухие листья, оглашая лес радостным лаем.

Жизнь продолжалась, а точнее, начиналась новая. Вот какая, это еще нужно было понять, а самое важное, нужно было уразуметь, что же такое путь без пути и кто такой Иларион?

Часть II.ПУТЬ БЕЗ ПУТИ

Глава 1. КОНСТАНТИН И МАРИЯ

Константин и Мария жили в небольшом городке, затерянном в казахстанских степях. Константину было сорок лет, когда он встретил Марию, девушку двадцати пяти лет, и женился на ней. У него это была уже вторая семья. Первый брак для Константина был изначально неудачным. Его первая жена Елена была чрезвычайно эгоистична, заносчива и стремилась к сытой и обеспеченной жизни. Внешность у Елены была весьма соблазнительная, и она с детства привыкла находиться в центре внимания мужчин. Она относилась к той категории женщин, на которых, как пчелы на мед, слетались мужчины. Конечно, Константин всеми силами старался сделать их семейную жизнь счастливой. Кроме основной работы на горно-обогатительном комбинате, он всегда подыскивал побочные заработки и специализировался на ремонте квартир. Через год после женитьбы с Еленой у них родилась дочь Юлия. Константин всегда мечтал иметь дочь, и его мечта сбылась.

В Юленьке он не чаял души, а, кроме того, в глубине сердца надеялся, что Елена наконец успокоится и найдет в семье то, чего ей не хватало для полного счастья. После рождения дочери Константин работал еще больше, стараясь обеспечить семью всем необходимым. Приходил домой за полночь, трудился и в выходные дни. Может быть, это было его ошибкой, ибо он меньше уделял внимания семье и, возможно, это и привело к тому, что Елена встретила другого мужчину, полюбила его и ушла к нему вместе с дочерью. Впоследствии Константин долго и мучительно корил себя за то, что упустил Елену, искал в себе причины разлада, занимался самобичеванием. Но самую большую боль он испытывал из-за разлуки с дочерью. Елена с новой семьей переехала в другой город, и Константин только раз в год мог приезжать к Юленьке.

Ребенок рос с новым отцом и ей было трудно разобраться во всех этих взрослых премудростях, почему ее настоящий папа живет не с мамой. Константин и сам понимал, что разрывает детское сердечко своими приездами, и понимал, что нужно в конце концов набраться мужества и не беспокоить дочь. Переживания состарили Константина, лицо его покрылось морщинами и потемнело. Он замкнулся в себе и почти никогда не улыбался.

Константин никогда не верил в Бога, вернее, он, как и многие, верил, что есть какие-то высшие силы, может быть, вселенский разум, информационное пространство, но для него это не имело большого значения. В это время в Союзе начиналась перестройка, и в их городке в здании книжного магазина была устроена церковь в честь святого праведного Иоанна Кронштадтского. Константин уже не помнил, как впервые забрел сюда, в храм, и зачем. Просто, вероятно, шел с работы и заглянул туда, где поют странные песни, навевающие покой.

Он стоял среди бабушек, горящих свечей и не понимал ничего из происходящего и произносимого священником, но на душе в тот вечер ему стало немножко теплее и легче. Будто паук, сплетший паутину в его душе, несколько ослабил свои путы. Потом Константин все чаще стал приходить в храм и узнал много нового из области, которая прежде ему казалась выдумкой и фантазией старых людей.

Именно в этот период он делал ремонт в квартире родителей Марии. Там он и встретил ту, которая сняла боль с его души, конечно, не совсем, но они полюбили друг друга. Он скорее от отчаяния, а Мария — оттого, что встретила мужчину своей мечты. Она была затворницей, любила много читать и мечтать.

Жизнь пошла своим чередом, и Константин начал постепенно оттаивать от прошлых семейных зим, а когда Мария родила малыша, он расцвел и зажил в полную силу радости и счастья.

Конечно, он мечтал о дочери, но вот он трепетно несет в одеяльце сына из роддома и радости его нет конца. Мальчик был очень похож на отца, и Константин очень гордился этим, постоянно говоря: «Ну видно же, что папин сыночек!». А Мария не спорила, она была просто счастлива. Возможно, это был как раз тот случай, когда в семье царило простое человеческое счастье, которое так трудно дается, но для которого на самом деле так мало нужно.

С Еленой Константин почти каждое лето ездили отдыхать на море под Сухуми, недалеко от Нового Афона. В то время путевки давали на комбинате за треть цены. С тех пор, как ушла Елена, Константин больше не был на юге, да и не до того было. Сейчас же, когда сыну исполнилось три годика и он окреп, Константин уговорил Марию отправиться на отдых.

Не нужно говорить, что Абхазия — жемчужный уголок России. Субтропический климат позволяет произрастать в этих краях цитрусовым деревьям. Осенью сады ломятся от мандаринов и апельсинов. Абхазский хребет, высота которого в районе Сухуми достигает 3156 метров, защищает прибрежную землю от холодных северных ветров, к тому же и море работает как аккумулятор тепла, отдавая зимой то, что было накоплено летом. Температура воздуха в холодные месяцы не опускается ниже плюс восьми градусов.

В общем, земля здесь благодатная, природа удивительна. С одной стороны — снежные вершины абхазского хребта, а с другой — море. В лесах полноводные речки, ручьи, водопады, пещеры.

Константин и Мария поселились в одном из военных санаториев, который располагался в двухстах метрах от моря. Внешне все складывалось как нельзя лучше, однако как только они въехали в Абхазию, так сразу ощутили какое-то гнетущее напряжение. Люди смотрели настороженно, даже враждебно. Собирались группами, перешептывались между собой, опасливо поглядывая по сторонам. Санатории и профилактории были почти пустыми. Мария сразу почувствовала что-то нехорошее и со второго дня отдыха стала упрашивать Константина вернуться домой. Но Константин и слушать не хотел жену, говоря, что отдохнем как положе— но и все будет в порядке. Кроме того, у Марии была приятная новость, которой она еще не поделилась с супругом, не будучи полностью уверенной в том, что она беременна.

Через неделю она все-таки решила, что наступило время сказать Константину, что у них будет ребенок, в тайной надежде, что это подстегнет его к тому, чтобы быстрее вернуться домой. Ведь все чаще приходилось слышать то там, то здесь страшное слово «война».

Константин был на седьмом небе от счастья и долго кружил Марию на руках.

— Ой, отпусти, безумный, голова закружилась, — восклицала, смеясь, Мария.

— У нас будет дочь! — кричал Константин. — Я чувствую и знаю это.

— Мне тоже так кажется, — вторила ему Мария. — Я знаю точно! — возглашал Константин.

Мы назовем ее Анна!

А потом он еще несколько раз кричал: А-а-н-н-а-а!", и горное эхо вторило: «А-а-у-у-а-а!».

Константин все-таки согласился немедля уехать на родину, однако напоследок хотел попасть на экскурсию в афонские пещеры, о которых много слышал, но прежде не мог в них побывать в силу того, что они были закрыты для посещений из-за затопления водой.

В тот день они были почти одни. Осмотрев удивительные природные подземелья, они направились втроем к выходу. Константин задержался внутри, а Мария пошла наружу, сказав, что ей не хватает воздуха и хочется подышать.

— Я подожду тебя у входа, — сказала Мария.

— Хорошо, — кивнул Константин. — Я через пять минут выйду.

Разве могли они знать, что эти пять минут будут для них роковыми? Как так получилось, что Мария подумала, что сын будет с отцом, а Константин был уверен, что он вышел с матерью, не известно. Только до конца своей жизни они будут вновь и вновь возвращаться к этому эпизоду, чтобы понять, как такое могло произойти.

Мальчик пропал!

Они обыскали всю близлежащую местность, исходили многие километры, каждого встречного дотошно расспрашивали о малыше, но все было безрезультатно. Миновал уже месяц, как у Константина закончился отпуск, но ни о каком возвращении в Казахстан, естественно, не могло быть и речи. Нет слов описать горе родителей! Константин как-то в одно мгновение постарел, осунулся, глаза впали, а под ними темнела синева. Мария плакала только по ночам, а днем держалась, все-таки нужно было думать и о том малыше, который растет под ее сердцем. К тому времени они покинули санаторий, да и денег оставалось совсем мало, и поселились в частном домике вблизи пещер. Здесь же неподалеку находился мужской Ново-Афонский монастырь, и в том ужасе, в каком пребывали Константин и Мария, монастырь был утешительной соломинкой. Они часто ходили туда, беседовали с монахами. Монастырь недавно отдали в ведение церкви, и там только начиналась монашеская жизнь. Храмы и здания требовали ремонта и восстановления. Но служба уже здесь велась, и это было для Марии и Константина очень важным.

Наступила осень, а ничего о малыше не было слышно. По ночам стали раздаваться выстрелы, и слово «война» уже стало реальностью, которая вот-вот проявится во всю силу. И Константин уговорил Марию уехать домой. Она вначале ни за что не соглашалась оставлять мужа, а самое главное, то место, где исчез их сын. Ведь каждый рассвет они встречали с одной-единственной надеждой, что их сын найдется. Но потом Мария согласилась, потому как действительно нужно было подумать о рождении нового малыша, а здесь, в Абхазии, не только не было минимальных условий для роженицы, но и существовала опасность для жизни любого человека.

Они стояли, обнявшись, на перроне. Мария плакала.

— Береги себя и Аннушку, — сказал Константин на прощанье.

— А ты найди обязательно сына! — сквозь слезы промолвила Мария.

— Найду, обязательно найду, Машенька! — бежал и кричал вслед уходящему поезду Константин.

Глава 2. СТРАСТНЫЕ ДНИ НОВОГО АФОНА

Константин остался один и теперь, не связанный ни с кем и ни с чем, решился двинуться в горы. Он уже давно решил отправиться на поиски старцев, живущих где-то в тайных горных пещерах, но не делал этого из— за Марии, которую он не мог оставить одну. Тянуть же в горы беременную женщину было безрассудством. Хотя сама Мария, узнай намерения своего супруга, непременно бы последовала за ним.

А в горы решил отправиться Константин после того как узнал, что там еще живут прозорливые старцы, которые во времена гонений Советской власти ушли из монастыря. К ним-то и намеревался пойти Константин со своим горем. Может быть, всевидящие старцы подскажут, где искать сына, и объяснят, что с ним стряслось. Это была последняя надежда, но она все-таки была, а это очень важно — иметь последнюю зацепку.

Но прежде Константин решил подработать на уборке мандаринов, чтобы можно было собраться в дальний путь. Платили десять рублей за день работы, плюс кормили обедом. Это Константина устраивало, кроме того ему необходимо было время, чтобы поподробнее узнать, где искать таинственных старцев. Потому что хотя и ходили слухи о том, что они живут там, в горах, но никто, даже насельники монастыря не знали, где скрываются новоафонские прозорливцы. Вот что удалось узнать Константину.

Ново-Афонский Симоно-Кананитский монастырь был основан в 1875 году недалеко от Сухуми, рядом с пещерой, где жил, проповедовал и был обезглавлен ученик Иисуса Христа Апостол Симон Кананит.

С 1924 года для монастыря начались «страстные дни», когда всю братию изгнали из обители и они ушли в горы. В начале 30-х годов по приказу о ликвидации из Москвы начались облавы на пустынников. Отряд из милиционеров, комсомольцев и добровольцев захватил многих монахов, а их келии были преданы огню. Один иеромонах Дорофей по старости и болезни не мог подняться на высокий Сухумский перевал, упал на землю, и его прикладами добили и бросили. Из Сухумской тюрьмы монахов отправили морем в Новороссийск. Говорили, что одну партию утопили в бухте Новороссийска, где впоследствии на том же самом месте произошла трагедия: столкновение корабля «Адмирал Нахимов» (прежнее называние «Адольф Гитлер») с другим судном. Вторую партию, 140 человек, привезли в новороссийскую тюрьму. Монахов расстреливали партиями ночью на полосе земли, уходящей в море, которую местные жители называют Косой. Тела убитых затем отвозили к горе Колдун, что в семи километрах от Новороссийска, и там, у подножия горы, сбрасывали в одну яму и засыпали землей. До сих пор точно не известно место их захоронения.

И все-таки Константин прознал у одного глубоко верующего старика Мефодия, с которым случайно встретился в монастыре на ночной службе, как тот однажды натолкнулся в горах Абхазии на старца Нектария. Пустынник Нектарий жил в одной из пещер и обладал, по словам старика, высоким духом, прозревая и прошлое, и будущее насквозь.

— Для старца Нектария нет преград — все видит насквозь! — таинственным и возбужденным, но при— глушенным голосом повествовал Мефодий Константину. — Он поможет твоему горю. Верь, Константин, и иди к Нектарию. Старец подскажет тебе, где сын твой и что с ним, — сделал заключение старик.

Конечно, за давностью происшедшего Мефодий не помнил подробного маршрута, но все-таки Константину удалось составить примерное направление поисков, отметить те детали, относительно которых можно будет ориентироваться в пути.

А тем временем в Абхазии началась война. Били пушки, рвались снаряды, раздавались автоматные очереди. Но Константин будто не замечал происходящего, он собирался в дорогу. Раздобыл старый, рваный вещевой мешок, залатал его. Сложил туда заранее приготовленные консервы, крупу, сухари, колотый сахар, чай, топорик, веревки, брезент и котелок.

С этой поклажей отец, потерявший сына, отправлялся в горы на поиски старца Нектария. А за спиной его вовсю свирепствовала война, лилась человеческая кровь, люди убивали друг друга, как тысячи лет назад, будто история ничему так и не научила род человеческий.

Глава 3. ОТШЕЛЬНИК

Отшельник лежал на гальке на берегу моря и стеклянными глазами смотрел на белоснежный прибой. Солнышко приятно пригревало, а шум пенящихся волн убаюкивал и уносил его мысли в прошлое, в то прошлое, которое ушло навсегда.

Отшельник — так звали большого лохматого пса кавказской породы. Пришел, а вернее приплелся, потому что хромал на заднюю лапу, в эти приморские края он всего полгода назад. Местные собаки сразу дали ему бой, но он отвоевал себе место под солнцем на берегу моря возле полуразвалившегося рыбацкого причала. Теперь они его не трогали, и никто не посягал на его территорию.

Вот и сейчас Отшельник глядел вроде бы на море, а на самом деле вспоминал свою прежнюю жизнь, когда он был нужен, когда его ценили за работу и когда у него был хозяин. Оши, как называл коротко хозяин, сторожил отары овец высоко в горах. Он знал свое дело на «отлично», и не раз хозяин поощрял пса тем, что по вечерам у костра разрешал прилечь у его ног. В эти моменты хозяин гладил Отшельника за ушами и приговаривал: «Молодец, Оши, умница».

Сейчас пес вспоминал запах хозяина и ощущение от прикосновения его твердых, почти железных ладоней, испещренных глубокими трещинами. Наверное, это были самые лучшие и самые счастливые моменты в его собачьей жизни. Сейчас ему не хватало тех запахов, которые были в его прошлой жизни: ароматов лугов, кустов черники выше человеческого роста, зарослей рододендрона, запаха табака, который курил хозяин, и дыма костра, смешанного с парами аппетитной похлебки, булькающей в котелке. Тогда Отшельник еще не знал, что вечным счастье не бывает, и думал, что так будет всегда. Всегда он будет носиться по бескрайним лугам, управляя отарой, всегда будет этот ночной отдых у костра и всегда рядом с ним будет его хозяин. Кроме Отшельника в охране было несколько собак, которыми он ловко и умело управлял.

Конечно, за семь лет службы Отшельнику пришлось побывать в различных серьезных переделках и схватках. Были и стычки с волками и с медведем, и стреляли в него не раз, и тонул однажды в горной реке, когда пытался спасти упавшую в воду овцу, но все приключения заканчивались для Отшельника благополучно. Раны затягивались, ушибы проходили, а кости срастались, и он быстро вновь становился в строй. Хотя другие собаки нередко погибали. Если сказать о собаке человеческим языком, то Отшельник относился к разряду счастливчиков, хотя на самом деле везения здесь никакого не было, а была лишь острая интуиция, умение мгновенно принять решение, а главное, бешеная реакция на происходящее. Не сразу Отшельник стал таким опытным, когда-то и он учился у своего вожака, который погиб не в бою, а околел от какой-то болезни. Буквально в течение нескольких дней огромный пес превратился будто в сухую ветку и сдох. Отшельник занял место вожака, и потекли его лучшие годы.

А потом все кончилось, прекратилась вся эта сложная, но все-таки счастливая жизнь Отшельника. И сейчас, на берегу моря, пес вновь и вновь возвращался к той злополучной и загадочной ночи, когда он не только потерял хозяина, но и сам едва остался жив. Той глубокой осенью они с хозяином отправились в его родной аул. Дорога проходила через два перевала, на которых почти всегда лежал снег и дул сильный, пронизывающий ветер. В некоторых местах дорога сужалась до узенькой, едва различимой тропинки, усеянной острыми как лезвие камнями, о которые пес резал лапы. С одной стороны тропы высились крутые скалы, а с другой — резкий обрыв, ущелье, где пенилась и бурлила горная река. Хозяин тогда торопился, и они шли быстро. Ночь в горах наступает не постепенно, а внезапно застает путника. Они шагали с хозяином до тех пор, пока можно было видеть дорогу. Наконец стало совсем темно, и хозяин сказал, что пора остановиться на ночлег. Отшельник заскулил и пытался, ухватив хозяина за штанину, утащить с этого места. Почему? Пес ощущал, что в этом месте, на этой тропинке присутствует какой-то незнакомый запах, он еще не мог понять почему, но этот запах вызывал у него страх и волнение.

Сейчас-то Отшельник вспомнил, почему тот запах пробуждал в нем крайнее беспокойство. Он был еще трехмесячным щенком, когда на одном из привалов ночью к людям и собакам приблизилось это странное и страшное существо. Оно было похоже на человека-великана, сплошь заросшего волосами, с красными светящимися глазами. От него исходил очень странный запах, которого никогда не знал Отшельник. Собаки бросились на великана, но этот человекомедведь так расшвырял их, что те разлетелись, словно мокрые тряпки, по сторонам. Пастухи пытались стрелять в него, но волосатому чудовищу это не причинило никакого вреда, хотя и заставило удалиться восвояси, при этом существо изрыгало странные звуки недовольства и гнева.

Именно запах этого человекомедведя тогда на тропе насторожил Отшельника и понуждал увести хозяина с этого опасного места. Но хозяин был непреклонен.

— Ничего, Оши, мы здесь только часок-другой отдохнем и пойдем дальше. Куда идти? Не видать ни зги.

Он расстелил шкуру прямо на камнях, под голову положил мешок с вещами и накрылся с головой брезентом и одеялом. Отшельник расположился рядом с хозяином с подветренной стороны, чтобы защищать его от холода. Хозяин быстро погрузился в сон, а Отшельник прислушивался к окружающим звукам и запахам. Через час ветер усилился и пошел снег. Хозяин во сне что-то бормотал. С горы сыпались мелкие камни, и вдруг псу показалось, что с очередным сильным порывом ветра до него донесся этот запах опасности, такой же, какой был здесь до этого, но только более сильный. Пес навострил уши, хотя они у него были отрезаны, так как обычно у этих собак их еще в щенячьем возрасте отхватывают острым лезвием, чтобы в схватках с недругами, особенно с волками, они не мешали.

Вот сквозь шум ветра долетел скрежет камней, когда на них наступает нога или лапа. Отшельник заскулил и, сунув морду под брезент, лизнул теплое лицо хозяина. Тот сморщился и пробормотал:

— Ну, чего тебе?

Отшельник еще сильнее взвизгнул, ткнул хозяина лапой, и тот, протирая глаза, привстал.

— Да что случилось?

Пес заскулил и закрутился, всем своим поведением желая показать хозяину ту сторону, откуда приближается опасность. Хозяин взял ружье, перезарядил его и стал всматриваться в непроглядную, заснеженную темноту.

Отшельник увидел человекомедведя уже за пятьдесят шагов до его появления и бросился ему навстречу. Страх кипел в собачьей крови, но он подавил его и ринулся защищать хозяина, хотя знал, что этот зверь по силе равен медведю, а по ловкости и реакции не уступит ему. Последнее, что помнил Отшельник в этой секундной схватке, так то, что он ударил со всей силы противнику в грудь лапами и вцепился в горло. Тот застонал, как человек, и так оглушил пса по голове, что у. него искры посыпались из глаз, и Отшельник стал терять сознание. В следующее мгновение человекомедведь, воспользовавшись тем, что пес был парализован, схватил его и швырнул в ущелье, будто в собаке не было шестидесяти килограммов веса. Перед глазами все мелькало, пес летел вниз, и последнее, что он услышал, пока не рухнул в воду, так это был выстрел. Ущелье и ветер усилили звук выстрела так, что он был похож на гулкий раскат грома.

Отшельнику повезло, он упал не на камни, а в реку, и не на мелководье, а в яму глубиной около полутора метров. Однако если бы не сильное течение, которое подхватило животное, вынесло на поверхность и проволокло, как бревно, до отмели, где и бросило, то Отшельник бы захлебнулся и утонул, так как от сильного удара его покинуло сознание.

Пес открыл глаза, его тело изнывало от боли. Из рваной раны от шеи до лопатки обильно струилась кровь. Было туманное, сырое, мрачное утро. Когда пес попытался сделать усилие, чтобы подняться на лапы, то столь острая боль так резанула, что он взвизгнул и заскулил. И все-таки пес встал, и встал, может быть, потому, что нужно было искать хозяина, и, если с ним что-то случилось, оказать ему помощь.

Сколь фантастична и удивительна та необъяснимая сила, когда ты кому-нибудь нужен, когда кому-то нужна твоя помощь, участие и поддержка! Эта сила может творить чудеса с любым живым существом, способна буквально воскресить.

Отшельник брел вдоль реки по узкой тропинке, прилегающей к крутым скалам — берегам реки. На стенах серебрились струйки ручейков, свисали корни тех мужественных кустов и деревьев, которым хватило сил и терпения здесь зацепиться и расти. Пес брел наугад, но что-то ему подсказывало, что нужно идти именно в эту сторону. Задняя лапа совсем не слушалась и волочилась, как кусок каната. Отшельник ковылял вперед, перебирался через завалы стволов деревьев, нанесенные рекой.

Хозяин лежал в реке, над водой виднелись только лицо и часть тела. Вода после человека была окрашена слегка в розовый цвет крови. Пес, собрав последние силы, стал вытаскивать хозяина из воды на сушу. Несколько раз Отшельник делал длительные перерывы, чтобы отдышаться и набраться сил. Голова кружилась, и иногда на мгновение сознание покидало его. Наконец хозяин лежал в сухом месте. Отшельник лизал его лицо, раны, скулил, выл и даже лаял. Так он провозился до ночи, не теряя надежды, что хозяин все-таки жив и придет в себя. Однако все усилия четвероногого друга были напрасны. Хозяин погиб. Что случилось там, наверху, на тропе, где напал на них человекомедведь, пес не знал. Знал только лишь одно, что он не спас, не смог защитить своего хозяина как ни старался, и потому был виновен в его смерти.

Утром следующего дня туман рассеялся и выглянуло солнышко. Кровь на шерсти засохла, и собачья шкура превратилась в твердый единый ком. Тело нестерпимо ныло, и каждое движение давалось с трудом. Отшельник зашел в ледяную воду, и там ему стало легче, боль несколько утихла.

Что делать? Пес подошел к своему хозяину и посмотрел на его безжизненное, бледное лицо, которое он добросовестно вылизал от крови. И вдруг ему почудилось, что он слышит голос хозяина. Нет, наверное, показалось, ведь губы человека не двигались. И вновь послышался еще более твердый приказ хозяина: «Иди, Оши! Иди отсюда! Ты еще нужен людям». Отшельник не знал, как это может быть, как хозяин мог скомандовать ему будучи мертвым, но он привык повиноваться хозяину, и он выполнил это последнее повеление.

Пес не помнил, сколько времени он шел по руслу реки и как выбрался из ущелья наверх. Вот он уже ковылял по буковому и пихтовому лесу. Воздух был настоян на хвое, под лапами трещали сухие ветки, слежавшиеся листья. Отшельник не знал, куда ему теперь идти, и где, кому он может быть теперь нужен? Тем более что он потерял столько крови и получил такие переломы и ушибы, что прежде всего нужно было выжить ему самому.

Отшельник часто ложился на сухие листья и отдыхал, Всего несколько минут забвенья и снова в путь. А сон у него был один и тот же: вот человекомедведь появляется из тумана, и Отшельник прыгает ему на грудь. Потом ответный яростный удар и падение. В это мгновение Отшельник вздрагивал и пробуждался из забытья. Куда идти? Силы на исходе, перед глазами круги, а на многие мили вокруг ни одной души.

Вскоре пес оказался на большой поляне, и посреди нее на небольшом холме стоял каменный домик с круглым отверстием у самой земли. Четыре массивные плиты, поставленные вертикально, сверху были перекрыты еще большей плитой. Отшельник и раньше видел в горах эти необычные домики, и всегда встреча с ними вызывала у пса странное состояние легкости и радостного оживления. Но сейчас, пролезая в отверстие домика, он не чувствовал ничего, кроме страшной усталости и безразличия ко всему. Едва проникнув внутрь домика, он распластался на каменном полу и погрузился в глубокий сон. И это уже было не тревожное, минутное забвенье, а красочный, яркий, глубокий сон.

Нельзя сказать, сколько спал Отшельник, ибо он просыпался и когда было утро, и когда на небе светили звезды, и когда солнце то ли садилось, то ли поднималось. Он пробуждался на несколько минут и вновь погружался в мягкий, сладкий сон. Однако с каждым пробуждением он отмечал, что чувствует себя намного лучше, все раны затянулись, в теле чувствовалось возрождение жизни.

А эти странные, загадочные сны! Будто у него новый хозяин — старик, белая борода до пояса, густые и темные спутанные волосы покрывали тело до пояса. У него голубые глаза и мягкий, низкий голос. Он гладил пса, что-то говорил на незнакомом языке, но самое главное, что Отшельнику было так приятно и хорошо, как никогда в жизни.

А потом этот старик во сне наконец произнес указание на языке бывшего хозяина Отшельника: "А теперь ступай, Оши, ты нужен людям. Тебе следует сослужить людям последнюю службу! ". Отшельник открыл глаза и вылез наружу. Было прекрасное утро. Как легко дышалось! В теле чувствовалась прежняя сила и энергия. Только на заднюю лапу он все-таки прихрамывал, но в целом то, что произошло с Отшельником, можно было назвать чудом возрождения.

Теперь Отшельника что-то вело, указывало путь, будто у него появился новый невидимый хозяин, который всякий раз, когда у пса появлялся вопрос, давал ему ответ. Именно этот голос привел его к горячему минеральному источнику, где Отшельник «отмокал» целую неделю, пока окончательно не окреп. Именно этот голос и привел пса в этот приморский городок и повелел жить на берегу моря, у пирса.

С тех пор голос молчал, и Отшельник лежал на гальке, греясь под солнцем, вспоминая свою прежнюю жизнь и ожидая, когда же он понадобится, чтобы сослужить людям последнюю службу, о которой говорил седой старик во сне.

Глава 4. КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА

Мария заснула глубоко за полночь под стук колес. В вагоне было душно и тревожно. По вагону сновали люди, постоянно хлопали двери, из тамбура тянуло запахом дыма сигарет. Она лежала на нижней полке лицом к стене и думала обо всем сразу. Поезд останавливался на каких-то полустанках, а порой просто на пустыре. Иногда такие остановки длились более часа. Единственное, что радовало ее, так это шевелящийся ребеночек в животе. Это был единственный лучик, который согревал ее душу, вселял надежду на то, что в конце концов весь этот кошмар закончится, все станет на свои места и потечет прежняя, мирная, спокойная и счастливая жизнь. Порой Марии казалось, что все, что с нею происходит, просто дурной сон, от которого вот-вот она очнется, и все будет хорошо. Она забудет эти ночные тревоги, будет светить солнце, а вокруг нее будут резвиться ее дети и заливаться звонким смехом, как колокольчики.

Последнее, что запомнила Мария в поезде, так это то, что на нее навалилось что-то тяжелое, лицо ее зажали подушкой, а ее руки были цепко схвачены чьими— то чужими, грубыми руками.

Очнулась она с болью в голове, дышать было тяжело, рот был стянут тряпкой. Мария открыла глаза и поняла, что находится в мешке, руки и ноги были туго связаны веревкой. Стоял неприятный, удушливый запах мешковины. Она лежала на боку на твердой поверхности, которая то и дело подскакивала, и она ударялась головой и телом. Да, конечно, ее везли на машине и, судя по тому как машину подбрасывало, ехали они не по асфальту. Пронзительно гудел двигатель. Может быть, опять дурной сон, подумала она. Нет, конечно, не сон, а реальность, что ни на есть самая подлинная. Сердце ее вдруг охватило такое отчаяние, что она застонала и заплакала. Слезы текли по пыльным щекам, и никто не мог утереть их, никто в мире не мог утереть слезы этой женщине, которая во чреве своем носила будущего человечка планеты, человечка Святой Руси.

Мария погрузилась в полуобморочное состояние между сном и бодрствованием и находилась в нем пока машина не остановилась. Потом ее, как бревно, подняли, понесли и бросили на земляной пол. «Господи! — взмолилась Мария, — лишь бы с Аннушкой все было в порядке!» С нее стащили мешок, развязали руки, ноги, сдернули тряпку, которая перетягивала рот. Затем скрипнула дверь, и раздался скрип задвижки. Она, пока ее освобождали от пут, боялась открыть глаза. Только когда она поняла, что осталась одна, наконец открыла глаза и стала осматривать место своего заточения. А в том, что это было заточение, она уже не сомневалась. Только одна мысль сверлила ее и разъедала изнутри: почему именно со мной это произошло? Чем я прогневила Бога? В чем согрешила, что такие испытания выпали на мою долю?

Она находилась в небольшом деревянном сарае, на земляном полу, в углу лежала сухая трава, пахло навозом. У одной стены стоял лежак, какие берут напрокат отдыхающие на море. Он лежал на двух ящиках из-под вина. Мария встала с земли и села на лежак. Из щелей в стенах просачивался свет. Наверное, сейчас утро, подумала она. Ведь за время ее исчезновения с поезда она потеряла ориентацию во времени, впрочем, и в пространстве, ибо даже и не могла представить, где она находится. Она прислушивалась к звукам извне. Дул ветер, доносился лай собак, где-то рядом кричали индюки, иногда горланил петух.

Где я? Что со мной? Что сделают со мной те люди, которые похитили меня? Зачем я им нужна? Такие вопросы, как острое лезвие, разрезали ее существо, и она содрогалась от догадок, которые наконец стали посещать ее. Это было столь несуразно и ошеломляюще, что невозможно себе представить. Это она видела только по телевизору и слышала только по радио, и теперь это коснулось ее. Она гнала от себя дурные предчувствия, но все факты говорили в пользу ужасной догадки, которая вскоре подтвердилась. Через сутки дверь отворилась, и в глаза ударил свет, Мария зажмурилась. Кто-то вошел. Когда она присмотрелась, то увидела двух нерусских мужчин и старуху. Оба были высокого роста, худощавы, волосы и бороды спутаны, пред ней предстали темные, мрачные и обветренные лица. Старуха была одета в массу старого тряпья, сгорбленная, опиралась на клюку. Мужчины не говорили по-русски, и старуха исполняла роль переводчицы. Они что-то громко восклицали и смотрели в глаза Марии. Ей казалось, что из их глаз извергался поток гнева и злости. Когда мужчины приутихли после пятиминутного выступления, старуха дала Марии фанерку, тетрадный лист, ручку и конверт.

— Пищи своем родственникам, — прокаркала старуха.

— Что писать? — спросила Мария и не узнала свой охрипший, сухой голос.

— Что пищать? Что пищать! — закипела старуха и подняла клюку, будто собралась ударить Марию. — Пищи викуп дают бистро.

— Какой выкуп? — спросила Мария и внутри у нее все похолодело.

— Сто тисяч долляров, — сказала старуха, и мужчины при этих словах оживились, закивали головами, и глаза их заискрились алчностью.

— Мьесяц! — сказала старуха и сунула кривой палец прямо в лицо Марии. — Инче умрьешь!

И вновь мужчины закивали головами и повторяли за старухой: «Умрьешь!».

Видимо, для того чтобы у Марии не было никаких сомнений в том, что они исполнят свои намерения, один мужчина достал большой нож, который сверкнул в лучах солнца, попадавших в сарай, и ткнул ее в живот. Мария вскрикйула, ребеночек внутри ее встрепенулся. Из глаз ее брызнули слезы, и она стала кивать головой.

— Да-да, я все напишу! — восклицала сквозь слезы Мария и начала писать, лишь бы этот человекозверь не давил ножом на живот и не причинил вреда ребеночку.

Весь листок был закапан слезами женщины. Она подписала конверт, вложила свернутый лист и заклеила. Старуха вырвала из ее рук письмо, и вся троица удалилась восвояси. Скрипнула задвижка, и Мария осталась одна. Она написала своим родителям, что ее похитили, она не знает, где находится, и требуют за нее выкуп в течение месяца 100 тысяч долларов, иначе обещают убить. Конечно, она понимала, что у ее родителей нет таких денег, нет даже и десятой части этой космической суммы, даже если они продадут все, что имеют. Но что ей оставалось делать?

Потянулись мрачные дни заточения. Раз в день приходила старуха и, ругаясь по-своему, приносила ей похлебку и кусок лепешки. Сначала у Марии было отвращение к этой пище, приготовленной старухой, но потом она все-таки начала есть, ведь нужно было думать о ребенке. Через две недели Мария кое-как пришла в себя, свыкнувшись насколько возможно со своим положением. Она понимала, что как бы там ни было, нужно взять себя в руки. Она ведь мать, и она будет бороться за себя и в первую очередь за еще не рожденного младенца до конца.

И Мария стала петь и разговаривать с Аннушкой. Она рассказывала ей сказки, говорила, как она ее любит, как любит ее папа, и что они ее очень ждут и очень будут рады ее появлению в этом мире. Конечно, иногда Марии глаза застилали слезы, но она все-таки продолжала говорить младенцу о хорошем. И ребеночек, кажется, слышал мать, успокаивался и переставал двигаться, будто слушал. А мать пела добрые колыбельные песни:

Баю, баюшки, бай, бай,
Глазки, Аня, закрывай.
Я тебя качаю,
Тебя величаю.
Будь счастлива, будь умна,
При народе будь скромна.
Спи, дочка, до вечера,
Тебе делать нечего!
Ходит Сон по хате.
В сереньком халате,
А Сониха под окном —
В сарафане голубом.
Ходят вместе они,
А ты, доченька, усни.

В эти мгновения Мария клала руки на живот и, раскачиваясь, ходила по сумрачному сараю из угла в угол. И трудно сказать, кого больше убаюкивали эти песенки: ее или младенца, кому они больше нужны: матери или дочери. Мария забывалась, и перед ее глазами протекали светлые и добрые картины ее детства, когда ей мама пела колыбельные песни и все вокруг было мирно, спокойно и благодатно. Когда мир казался доброй, волшебной сказкой, где происходит только хорошее, только радостное, только светлое.

Люли, люли, люленьки,
Прилетели гуленьки.
Стали гули говорить,
Чем Анюшу накормить.
Один скажет — кашкою,
Другой — просто квашкою,
Третий скажет — молочком.
И румяным пирожком.

Пролетали дни. Марии иногда казалось, что издалека доносится шум прибоя. Неужели рядом море? — задавалась она вопросом. Когда дул ветер, то сквозь щели, казалось, доносился запах моря. Она стояла у самой большой щели и глубоко вдыхала свежий воздух, ведь запах навоза, господствующий в сарае, подавлял все остальные запахи. Иногда она слышала, как по крыше прыгали воробьи и бойко щебетали. Ночью по полу шныряли крысы и иногда даже запрыгивали на нее. Она сначала кричала от страха, а потом привыкла и просто сбрасывала их с себя. А впоследствии оставляла на полу у дыр под стенами кусочки лепешки, и крысы перестали ее беспокоить.

В то утро она услышала снаружи громкие, возбужденные мужские голоса, которые приближались. Сердце ушло в пятки, когда Мария поняла, что месяц, отпущенный ей похитителями для выплаты выкупа, миновал. Разъяренные мужчины буквально ворвались в сарай и стали гневно кричать. В руке одного блеснуло лезвие ножа. Мария сидела бледная и неподвижная в ожидании самого худшего, и ее губы лепетали: "Пресвятая Богородица, спаси! ". Когда тот, что с ножом, приблизился к Марии, она закрыла лицо руками от страха и вся напряглась в ожидании удара. Как вдруг раздался рядом с нею каркающий голос старухи, и она увидела, что старуха стоит к ней спиной и не дает мужчине с ножом приблизиться к Марии. Старуха что-то восклицала, а мужчина пытался все-таки отстранить ее, и даже наступило мгновение, когда казалось, что вот-вот он и старуху ударит ножом. Но та что-то быстро говорила и указывала клюкой на Марию. Наконец мужчины отступили, и все вышли наружу, затворив дверь, оставив обезумевшую от страха женщину. Еще долго доносились голоса снаружи, а Мария плакала и благодарила Царицу Небесную, что Она спасла ее от неминуемой смерти.

Вечером пришла старуха, принесла еду и впервые заговорила с Марией:

— Твая частя, что ти беремень. Твай рибенк продадют, — пролепетала старуха и улыбнулась хитрой и коварной улыбкой, как бы говорящей, что от нее ничего не скроешь.

Причина, по которой Мария сегодня осталась жива, буквально пригвоздила женщину к тому месту, где она сидела.

— Бог мой! — шептала она, — Бог мой, что же, это такое!

Однако как бы там ни было, но теперь Марии в рацион было добавлено козье молоко, и ее выпустили из заточения. Хотя она и продолжала жить в сарае. Впервые она могла осмотреться вокруг. Это был маленький хуторок, состоящий всего из каких-то десяти хаток, в половине из которых жизни вовсе не наблюдалось. Дом, в котором держали пленницу, находился на отшибе, на горе, а внизу виднелось море. От дома к морю протоптана тропинка. Теперь Мария помогала старухе по хозяйству: мыла посуду, стирала белье, убиралась за козами и так далее. Но самое главное, что теперь ей позволялось ходить к самому морю полоскать белье. Это было для Марии сказочным подарком. Видимо, похитители ее решили, что та уже никуда не сбежит, да и ребенок для продажи должен быть здоров, иначе цену за него не дадут.

Мария шла по каменистой тропке с корзиной белья, заходила на старый полуразбитый мостик и с него полоскала белье. В эти мгновения она забывалась и любовалась морем. Потом она еще более осмелела и стала купаться, тем более что на берегу, как правило, никого не было, кроме одиноко лежащего на гальке огромного пса. Вначале, когда Мария пришла сюда впервые, она испугалась эту собаку, но, увидев, что у той нет никаких злых намерений, успокоилась. А потом даже стала приносить ей кости, которые утаивала от старухи в переднике. Мария бросала собаке кости издалека, близко подходить боялась, слишком грозный вид был у нее. Пес на лету хватал гостинцы и вмиг сгрызал их. Марии показалось, что пес чем-то очень расстроен или болен, но первой шага к более близкому знакомству не делала.

Когда Мария заходила в обжигающее осеннее море, с ней происходило что-то невероятное. Все страдания, какие выпали на ее долю в последний год, будто сбрасывались, как ветхое белье, и она заново рождалась на свет. Ее тело и душа наполнялись какой-то неизъяснимой радостью и счастьем. Мария плавала в море и веселилась, как ребенок. Она ныряла и кувыркалась, барахталась и хлопала по воде ладонями. И ребеночку, видимо, нравились такая зарядка и веселье, потому что он сразу оживлялся и начинал двигать в животе ручками и ножками, будто тоже вместе с матерью плавал в море и предавался играм.

Иногда совсем близко к берегу подплывали дельфины, Мария махала им. рукой и думала, почему она не дельфин? Как, наверное, хорошо быть жителем моря, вот так плавать на свободе и не знать войны, горя, которое люди по невежеству своему устраивают на земле. И когда она купалась, то воображала себя дельфином. Она представляла, что вот они вместе с дочерью-дельфиненком плывут в неведомые края, смотрят на диковинные страны, и ничто не разлучит их, ничто не помешает их счастью. Фантазии Марии распространялись и дальше: она видела потом и мужа, и исчезнувшего сынишку, и они такой семейной стайкой разрезают изумрудные волны и несутся в хрустальных брызгах навстречу ветру, солнцу, морю. Плывут так далеко, где не будет больше ни слез, ни разлуки, ни горя, а только любовь, нежность и жизнь. Жизнь божественная и волшебная.

Мечтания Марии так действовали на нее, что она будто уже действительно переносилась в другое пространство, в иной, параллельный мир. Теперь она каждый день ждала, когда пойдет на море и вновь предастся своим фантазиям. К счастью, старуха была больна и зачастую лежала в доме и дремала. Мужчины с той поры, когда чуть не убили ее, так и не появлялись. Марии даже стало порой казаться, что они больше не вернутся, может быть, они забудут о ней, и она всегда вот так будет жить с этой старухой, алчная сообразительность которой спасла Марии жизнь. Ну, что ж, пусть будет так. Кавказская невольница сумела найти в себе силы и мужество, чтобы не только не угнетать себя сознанием своего настоящего положения, но и сотворила свой мир, мир любви, благодати и радости. Она приготовила для будущего младенца этот чудесный мир, оазис любви в пустыне зла. Женское сердце, возможно, только оно, и может творить такие чудеса!

Меж тем живот становился больше, и ей трудно было спускаться к морю, а тем более подниматься. Но она продолжала ходить и купаться. Единственное, что омрачало ее, так это непогода, когда разыгрывались штормы. Море становилось черным, недобрым. Тяжелые, ревущие волны накатывались на берег и рассыпались белоснежной пеной. Мария в такие дни стояла на берегу, смотрела вдаль и думала о том, что дельфинам даже такой шторм нипочем. Невдалеке от Марии все так же лежал этот большой пес, и ему, наверное, также было все равно, только разве что пришлось удалиться подальше от берега.

Однажды Мария набралась смелости и крикнула псу:

— Эй, бродяга, как тебя зовут? Ты лаять умеешь? Но пес будто не слышал женщину и продолжал лежать.

— Ты не кусаешься? А команды знаешь? А ну-ка, давай проверим. Ко мне! — крикнула Мария.

Решив наконец, что контакта с этим странным псом не получится, она уже негромко произнесла, махнув рукой:

— Эх ты, сидишь, как отшельник, и ничего тебе не надо!

И как ни странно, последняя фраза была какой-то волшебной, потому что пес поднял морду, навострил уши и махнул хвостом. Мария поняла, что она сказала нечто такое, что пса взволновало. Что же она сказала, что как ключик отворило собачье сердце? Ничего особенного, размышляла Мария, глядя на оживленную морду собаки. А та смотрела на Марию, повиливала хвостом, но не приближалась, будто рассматривая женщину получше и убеждаясь в своих собачьих догадках. Единственное необычное слово, какое произнесла Мария, было «отшельник», так может быть, пес реагирует имен— но на это слово, а может быть, у него даже такая необычная кличка, думала Мария и решила проверить.

— Эй, Отшельник, ко мне! — крикнула она.

И произошло чудо, пес не спеша встал и направился к Марии.

— Так вот как тебя, бродяга, зовут! — улыбнулась Мария.

А пес меж тем приблизился и сел у ног женщины.

— Ну что, будем дружить? — спросила Мария и присела на корточки, хотя сейчас ей это уже было трудно делать из-за живота.

— Ну, дай лапу, Отшельник. Умеешь ты лапу давать?

Пес подал мохнатую, здоровую лапу женщине, а та схватила ее и потрясла.

— Ого, какая здоровенная! — проговорила она восхищенно.

— Меня зовут Мария, а тебя Отшельник. Вот и подружились. Я живу вон в том домике, видишь, на горе? — И Мария показала пальцем на гору. — Вообще-то я не отсюда, меня… Ну, тебе это не надо. У меня скоро родится дочка, хочешь послушать, как она там шевелится?

Пес внимательно слушал женщину и, казалось, понимал все, что она говорит. А потом лизнул ее в лицо.

— Ой, ты! Да ты даже целоваться умеешь? А вид то у тебя какой грозный. Я ведь раньше боялась тебя. И у Марии открылась такая дверь в душе, которая уже много месяцев была наглухо затворена. Она рассказывала псу о своей жизни, о своих мытарствах, о своих мечтаниях, тревогах и надеждах, она то смеялась, то плакала. Вот так и сидели на берегу бушующего моря два одиноких существа, заброшенных жестокой судьбой в эти далекие от родины края, и каждому из них уже не было так одиноко и грустно, как прежде.

— Мой муж скоро вернется. Но сначала он обязательно найдет нашего сынишку. Они придут вдвоем. Они обязательно нас здесь разыщут. И мы уедем отсюда. Далеко-далеко, — Мария указала рукой на горы. — Туда, где нет войны. Мы там построим большой и красивый дом. И будем там жить. Я посажу много— много цветов. Там будет так красиво! — Мария закрыла глаза. А потом открыла и стала гладить пса по шее.

— Если хочешь, мы возьмем тебя с собою. Ты будешь с нами жить. Я тебе буду варить вкусный наваристый суп с косточками. Я умею варить, ты же мне веришь?

И, кажется, пес верил этой женщине, которая как пойманная птица билась в клетке и мечтала о свободе, о любви и счастье. Он смотрел на нее своими глубокими и все понимающими глазами.

Глава 5. ЗВЕЗДОЧКА УПАЛА С НЕБЕС

Отшельник теперь всегда следовал за Марией. Когда она возвращалась домой и заходила за изгородь, он отходил шагов за пятьдесят от дома и ложился на возвышении. Здесь росли кусты реликтового пахучего можжевельника, и ему нравился запах этого растения, а кроме того, в них, по собачьему разумению, его не было видно. Сказывалась его прежняя выучка быть осторожным, внимательным и расчетливым. Зачем лишний раз попадаться людям на глаза?

Почему он последовал за Марией? Нет, голос, который прежде его направлял и наставлял, так и не появился вновь. Однако эта странная женщина назвала его кличку, и Отшельник подумал, что, возможно, именно ей он и должен сослужить свою последнюю службу. Кроме того, была в этой женщине одна странность, которая давно привлекла интерес пса, и он внимательно следил за ней с тех пор, как она впервые появилась у моря. Он видел, что в ее животе находится какой-то лучик света, именно это свечение пробуждало в собачьем сердце давно забытые чувства, какие он испытывал к своей матери. Для пса было странным: под воздействием луча вдруг ощущать себя маленьким щенком, окруженным материнской заботой и лаской. Отшельник, прошедший через суровые испытания, закаленный во многих смертельных переделках, вдруг растерялся перед этим лучиком и в его свете чувствовал себя щеночком!

Иногда Отшельник, когда позволяла женщина, лизал ей живот, будто ему хотелось сказать тому, кто там излучает добрый свет, чтобы он не боялся, что мужественное собачье сердце готово на все, чтобы защитить и не дать в обиду это существо.

Женщина, купаясь, звала Отшельника к себе, но он заходил по живот и смотрел, как она резвилась. Только когда женщина заплывала по собачьему разумению слишком далеко от берега, он сначала укорительно лаял, а потом пускался вплавь. Делал вокруг женщины круг, тем самым призывая ее вернуться на берег. А Мария брызгалась и смеялась.

— Ну, что ты, глупыш, волнуешься? Я сейчас вернусь.

Но Отшельник знал свое дело и не отступал, пока женщина не поворачивала к берегу. Особое волнение возникало у Отшельника когда к женщине подплывали близко какие-то незнакомые морские существа. Они были похожи на больших рыб, только звуки издавали очень странные, как трещотки. Вначале пес волновался, но потом убедился в миролюбивости этих морских животных. Даже порой казалось Отшельнику, что эти морские существа играют с женщиной.

Мария тоже вначале думала, что дельфины просто играют с ней, но оказалось, что в этом общении было еще ЧТО-ТО, что вначале было незаметно. Но вскоре женщина поняла, что дельфины каким-то непонятным образом воздействуют на нее, будто у нее внутри, в ее сознании производится какая-то трансформация. Это проявилось прежде всего в том, что она стала как-то безотчетно для себя в воде выполнять различные упражнения, будто кто-то управлял ею и наставлял: что, как, в какой последовательности нужно делать. Это была некая довольно странная и необычная система движений, задержек дыхания, погружения под воду, кувырков под водой и так далее. Можно сказать, что это было похоже на танец в воде. Причем Марию будто КТО-ТО вел, а проще сказать, учил. Этот невидимый Учитель направлял и наставлял Марию, вместе с тем действуя мягко и ненавязчиво. И как ни странно, женщина принимала такие уроки как само собой разумеющееся, не мудрствуя и не рассуждая, она просто доверялась этой тайной силе. Она выполняла танцы в воде и постепенно чувствовала, что входит в некий мистический поток космических вибраций. Ее что-то подхватывало и несло в чудесном, красивом вихре движений. В эти минуты Мария ощущала, что вселенная — это на самом деле грандиозный танец Всевышнего, с музыкой, весельем, бесконечной радостью и песнями. Она фактически переставала чувствовать, что находится в воде, а будто это некое эфирное пространство, не такое плотное, как вода, но и не такое разреженное, как воздух. Она заметила, что перестала мерзнуть от долгого нахождения в море, напротив, даже в холодной воде ей было тепло и комфортно, будто внутри у нее заработал некий тепловой, энергетический реактор. И если бы она была свободна, то могла не вылезать из моря весь день.

Кроме того, ей стало казаться, что она начала понимать язык дельфинов. Они не разговаривают в том смысле, как это делают люди, они поют! Дельфины фактически общались не словами, а песнями, распевами или молитвами. Когда Мария силилась представить в человеческом понимании распевы дельфинов, то ей однажды пришло такое сравнение, что дельфины похожи на древних бардов, которые складывают баллады, и им нет конца. Нет, она не могла перевести эти баллады на язык слов, ибо их можно было прочувствовать только сердцем и душой, как музыку Баха или Бетховена, которую не перескажешь.

И еще, однажды вечером, сидя в своем сарае, Мария посмотрела на стену и вдруг поняла, что видит сквозь стену! Будто глаза ее приобрели удивительные способности видеть сквозь твердые предметы. Ей стало смешно и она рассмеялась, ведь это, как оказалось, было так просто и естественно, будто она умела это делать всегда, но забыла, как это делается, а вот сейчас вспомнила.

По ночам Мария выносила псу похлебку и тихонько звала его. Пес бесшумно подходил к забору и, лизнув женщину в руку, начинал лакать пищу. Давно он не кушал такой вкусной еды. Г1отом Отшельник так же тихо забирался в свой пункт наблюдения и вылизывал шерсть.

Наступила зима, задули холодные ветры, изредка падал снег. Старуха дала Марии печку-буржуйку. Мария как могла утепляла свой сарай. Она уже перестала спускаться к морю, лишь только ходила за сушняком в ближайший лес. За нею неотступно следовал Отшельник. И вдруг установилась теплая, почти летняя погода. На море полный штиль, весело защебетали птицы, повылезали насекомые. Бабочки, пчелы и мухи будто проснулись от зимы. Мария чувствовала, что уже близко время родов. Из старых простыней она приготовила пеленки.

Схватки начались вечером. Старуха уже храпела в своей комнате. Мария вышла во двор и посмотрела на звезды. Она молилась, чтобы все было хорошо. Она стала разговаривать с ребеночком, готовя его к выходу на свет Божий.

— Не бойся, моя ласточка. Все будет хорошо, ты увидишь мир, увидишь, как он прекрасен! Мы все ждем тебя! Вот и даже пес Отшельник тебя ждет. Тебе будет немного страшно, когда ты будешь выходить, но уж потерпи. Мы любим тебя! — убеждала ребенка.

Мария, и очередная схватка перехватила ее дыхание.

Самое удивительное то, что Мария почти не думала, КАК она будет рожать, и кто будет принимать роды. Эти мысли не трогали ее, будто уже все было решено. Главное, она знала, что прежде всего не нужно бояться, излишне напрягаться, а необходимо насколько возможно отдаться во власть ее женской природы, которая совершит сама все, как в ней запрограммировано от начала рода человеческого. Здесь не было ни больниц, ни акушерок, ни друзей, она оставалась один на один сама с собой, и только себе она могла доверять в этом чуде, которое происходит на земле уже миллионы лет.

Мария приготовила свое жилище для приема нового человека. Она хотела, чтобы пришедший в мир ребенок попал в сказку, сказку, где его любят, где его ждут, и у которой счастливое и доброе продолжение. Насколько это было возможно, она украсила стены сарая ветками можжевельника, на которые повесила невесть откуда взявшиеся елочные украшения. Женщина знала, что можжевельник обладает поистине волшебными свойствами, что он выделяет в шесть раз больше ароматных веществ — фитонцидов, чем сосна, и они убивают бактерии. Еще в школе она читала, что индейцы Северной Америки в можжевеловых зарослях держат для исцеления больных туберкулезом. А в России во время эпидемий дымом от горящих ветвей очищали избы. Ягодами можжевельника натирали пол и стены, чтобы избавиться от паразитов. Кроме того, в народе была вера в мистическую силу можжевельника, что его запах отгоняет нечистых духов.

А еще она нашла в другом сарае, заваленном старым хламом, колокольчик размером с куриное яйцо и звонила им на рассвете. Колокольчик, несмотря на свою малую величину, издавал изумительно пронзительный, мелодичный, малиновый звон. На металле была церковнославянская надпись, из которой Мария разобрала только одно слово «Афон». Это был добрый знак, раз колокольчик был со Святой Горы.

Отшельник шел рядом с Марией, в одной руке у нее были пеленки, другой она держалась за собачью шерсть. Так они уже глубоко за полночь спускались к морю. Светила полная, яркая луна, и по воде тянулась серебристая дорожка. Отшельник волновался, он чувствовал, что то, что находится внутри этой женщины, сегодня выйдет наружу, и он, наконец, увидит, кто излучал тот удивительный свет детства и нежности.

На берегу Мария разделась и перекрестилась. Она посмотрела на звезды и произнесла: «Матерь Божия, благослови!». И вдруг она увидела, как упала звезда, и это было не так быстро, как обычно бывает, а будто в замедленной съемке. " Все будет хорошо, — сказала Мария. — Ты услышала меня, Пресвятая Дева, и дала мне добрый знак! "

Отшельник внимательно следил за женщиной, погрузившейся в темноту воды. Он понимал, что стал свидетелем чего-то необычного и загадочного. Вдруг около женщины что-то всплыло темное, вот еще и еще! Отшельник навострил уши и внимательно вглядывался в происходящее. Гигантские рыбы! Это были они. Они кружились вокруг женщины и вспенивали воду. Отшельник зашел в море как можно глубже и с волнением наблюдал за происходящим.

Марию не испугало внезапное появление дельфинов, будто она знала, что они придут. Вот страшная, разрывающая тело на две половины боль охватила ее. Она инстинктивно подалась к мостику, в намерении схватиться руками за что-то, чтобы иметь какую-нибудь опору. Но тут она почувствовала, что будто ее подхватили под руки, а потом и спина ее уперлась во что-то мягкое и скользкое.

Девочка родилась так быстро и легко, будто вынырнула из утробы матери. Мария взяла девочку на руки, подняла ее над водой, и вот ребенок уже… нет, не заплакал, а засмеялся и внятно произнес: «Мама», а потом: «Дефа». Мария была вне себя от счастья, и то, что девочка произнесла, будучи только явленной на свет, два слова, не удивило мать. Впрочем, разве то, что дельфины были сегодня акушерами, не более фантастично?

Мария приложила малютку к груди, и девочка жадно начала сосать грудь. Дельфины подхватили мать с ребенком и таким эскортом совершили небольшой круг в море. Это был круг торжества материнства и любви, которые являются самым главным основанием божественного бытия. Казалось, что со всего неба слетелись невидимые ангелы, чтобы приветствовать рождение нового человека. Если прислушаться, то можно было услышать и звон колокольчиков. Может быть, это так стрекотали дельфины?

Потом Марию с младенцем дельфины доставили на берег, и она быстро укутала ребенка в приготовленные пеленки. Оделась сама, обернулась и помахала рукой своим чудным морским помощникам.

В левой руке Мария держала девочку, не отрывающуюся от материнской груди, а правой — за шею Отшельника. Они поднимались домой, и Мария приговаривала:

— Ну, что я тебе говорила, Отшельник, все будет хорошо. У нас теперь новый человечек!

А пес все так и норовил заглянуть в сверток, который бережно несла Мария, чтобы, наконец, вблизи увидеть ту, что излучала свет любви и тепла.

Они часто останавливались, Мария переводила дух и смотрела вниз на море. А там все продолжали веселиться и играть в лунной дорожке дельфины, будто не только у Марии, но и у них был сегодня праздник. А Мария махала им рукой и говорила: «спасибо вам, мореане!»

Глава 6. СТРАШНАЯ НОЧЬ

Теперь началась у Марии новая жизнь, каждое утро она выносила Аннушку на улицу, и они вместе встречали рассвет. Солнце всходило из-за гор, и снег, лежащий на вершинах, в эти минуты начинал играть всеми цветами радуги. Потом он загорался рубином и будто пел. Впрочем, весь мир в эти минуты наполнялся музыкой любви, радости и счастья.

Приближалась весна, природа оживала. Все бойче щебетали птицы, появились первые цветы, земля заблагоухала сладкими ароматами. Зазвенели ручьи. Весна — это всегда надежда и вера в то, что все ненастья, наконец, прошли и наступает пора радости, мира и спокойствия. Именно в такой атмосфере и жила Мария с дочерью. Мать рассказывала Аннушке сказки, знакомила ее с миром, делилась своими мыслями и планами на будущее.

Мария все так же выполняла всю работу по дому, а когда нужно было куда-нибудь отлучиться, она всегда брала Аннушку с собой. Из старых простыней и веревок мать соорудила некое подобие рюкзачка, в который усаживала дочь. С кормлением было все благополучно, молока у Марии было достаточно. А когда совсем потеплело, Мария вновь стала ходить к морю и плавать вместе с дочерью. Аннушка показывала чудеса того, как она умела держаться на воде. А главное, она прекрасно и с удовольствием ныряла и плавала под водой. Малютка свободно лежала на воде, никогда не захлебывалась и даже умудрялась под водой сосать материнскую грудь! Однажды Аннушка была столь долго под водой, что Мария, которая внимательно следила за ребенком, три раза была вынуждена выныривать, чтобы вдохнуть воздуха. Мокрую, розовощекую Аннушку довольная мать закутывала в простыню.

— Ты моя Дельфания! — восторженно вдруг произнесла Мария, назвав дочь этим чудным именем, которое внезапно сорвалось с языка. — Умница моя. Ты самая красивая девочка на свете! Скоро приедет наш папа и заберет нас отсюда.

Аннушка смотрела на мать понимающими и радостными глазками. А потом Мария кружила дочку и поднимала ее высоко над головой, а малышке это так нравилось что она заливалась звонким, искристым смехом.

— Ты мой колокольчик! Ты моя ласточка весенняя! Ты моя звездочка небесная! — восклицала Мария, и сердце ее было переполнено счастьем.

А потом Мария придумала песню, вернее, она сама собой как-то родилась в ее сердце, и вечером, укачивая малютку, она, прикрыв глаза, пела тихим, нежным голосом:

С нами купается солнце,
Блик на волне голубой.
Слышишь, как море смеется?
Слышишь, как море смеется?
Море играет с тобой!
Дельфания — Ания — Анна,
От радости сердце поет,
Дельфания — Ания — Анна,
Мы счастье отыщем свое!
С нами резвятся дельфины,
Все понимая без слов.
Мы уплывем вместе с ними,
Мы уплывем вместе с ними.
К дому где только любовь!
Дельфания — Ания — Анна,
От радости сердце поет,
Дельфания — Ания — Анна,
Мы счастье отыщем свое!
Верую, чудо случится,
Вновь соберется семья.
Звери, дельфины и птицы.
Празднично будут кружиться,
Будут, малышка моя!
Дельфания — Ания — Анна,
От радости сердце поет,
Дельфания — Ания — Анна,
Мы счастье отыщем свое!

В ту ночь Отшельник дремал в своем убежище, он уже несколько успокоился по поводу своего последнего долга. Он подружился с Марией, с Аннушкой, был всегда при них, и ему стало казаться, что это и есть то, что он должен был исполнить. Ведь по сути Мария стала его новой хозяйкой, может быть, это и есть его служба, о которой наставлял его старик в каменном домике?

Раньше пса мучили по ночам кошмары, ему снилось, как он сражается с человекомедведем, как он падает в пропасть, как он сидит над безжизненным телом своего хозяина и лижет его лицо. Тогда пес вздрагивал во сне, скулил, бежал, кусал: все его тело двигалось, ходило судорогами, пока он не пробуждался. Но все это прошло, и теперь ему снились хорошие сны или вообще ничего не снилось.

Вот и в ту безлунную, теплую ночь ему грезилось что-то приятное. Хотя глаза Отшельника были полу— прикрыты и могло казаться, что он ничего не слышит и не видит, на самом деле он был всегда начеку, хотя вроде бы опасности ждать было неоткуда. Сторожевая выучка была в крови у пса. Он насторожился уже тог— да, когда вдалеке, внизу, километров за семь от его наблюдательного места, по дороге в хутор въезжала машина. Отшельник видел только две светящиеся точки, которые скользили по темной земле, и поднимающийся за ними белесоватый столб пыли. Такое он наблюдал редко, но именно эти две точки почему-то взволновали пса. Он вдруг почувствовал, что эти ночные огни — предвестники опасности. Через мгновение Отшельник был уже, как говорится, во всеоружии. Он стоял напряженный на четырех лапах и еще мгновение прислушивался к своей звериной интуиции, не обманывает ли она его, действительно ли в появлении этой машины кроется угроза?

Сердце пса застучало, как отбойный молоток, опасность действительно приближалась! Отшельник рванулся в сторону дома Марии, перемахнул через полутораметровую изгородь, ткнул лапой дверь в сарай, и она слегка отошла. Сунул нос в появившуюся щель и увидел Марию, свернувшуюся калачиком лицом к стене. За женщиной у стены лежала Аннушка.

— Что с тобой, Отшельник? — шепотом произнесла, встрепенувшись, Мария, привставая и протирая глаза.

Пес схватил ее за платье и потянул к выходу, жалобно заскулив, и всем своим поведением стараясь передать надвигающуюся угрозу и то, что им нужно уходить отсюда немедленно.

— Да что такое? Куда ты меня тащишь? — уже взволнованно спрашивала Мария взбудораженного пса и вместе с тем закутывала Аннушку в одеяло и шарила ногами в темноте в поисках обуви.

— Сейчас, сейчас, еще минутку. — Ее руки дрожали, потому как ей, наконец, передалось все то, что чувствовал Отшельник.

Лишь только они выскочили за калитку, как снизу к дому подкатил уазик и осветил фарами дом. Дрожь страха охватила Марию, колени ее подкашивались. Они насколько возможно быстро в темноте спускались к морю. Именно к морю спешила женщина с ребенком и собакой. Почему именно туда? На этот вопрос может дать ответ только тайна инстинкта матери, который подсказывал, что именно в темных водах может быть спасение.

«Да! — думала Мария, — это приехали за моей дочерью!». Ужас такой мысли гнал женщину прочь от этого страшного места заточения. Пот струился по ее лицу и застилал глаза. Отшельник бежал рядом, все время оборачиваясь назад и прикидывая, успеют ли они скрыться. Уж слишком медленно двигалась женщина! Только они преодолели половину пути до моря, как услышали пронзительные крики сзади. Ветер доносил то, что происходило во дворе дома. Вот раздался крик старухи, затем громкие, гневные голоса мужчин, потом вновь старуха закричала, раздался хлопок, будто взорвалась новогодняя хлопушка, и все стихло.

Вдруг луч света вырвал беглецов из темноты, и им стало понятно, что их обнаружили. За спиной послышался мужской гомон и резкий скрежет камней — за ними бегут! Отшельник остановился, с силой вырвался из цепкой руки Марии, которая крепко держала пса, за шею. У нее даже остался в руке собачий клок шерсти. Отшельник побежал назад, но не по тропинке, а взял правее, чтобы зайти преследователям в тыл и остаться незамеченным, что было трудно, ибо на этом склоне не было никакой растительности. Он нашел углубление в земле и залег, приготовившись к сражению. Прежнее волнение полностью исчезло, пес чувствовал себя в своей стихии и превратился в комок мышц, готовых взорваться в любое мгновение. Вот три темные фигуры уже добежали до его уровня. В их руках было оружие и фонари. Как только последний из группы оказался ниже Отшельника на два шага, пес с ревом прыгнул. Он ударил ближнего к нему человека передними лапами в верхнюю часть спины, и человек стал падать. Тут же пес поджал задние лапы и сумел оттолкнуться от спины падающего человека, испускающего крик ужаса. Таким же образом он настиг второго преследователя, но повторить акробатический трюк не удалось, потому что второй падал уже не вниз, а вбок, так как обернулся на крик того, кого первым свалил пес. В тот же миг раздалась автоматная очередь — видимо, стрелял третий, тот, до которого Отшельник еще не успел добраться. Пес, опрокинув второго, оказался на земле, мгновенно вскочил и ударил последнего, третьего, в ноги, под колени, и он повалился, раскидывая руки назад.

А пес уже мчался вниз, к Марии. Может быть, ему показалось, что после автоматной очереди как будто раздался крик Марии.

Мария лежала в двух метрах от берега в воде лицом вниз. В метре от нее белел плачущий клубок — ребенок! Пес мигом подплыл к свертку и вытащил его на берег, аккуратно положил на гальку и принялся вытаскивать за платье Марию. Все повторялось, как и с его первым хозяином, — резанула мысль Отшельника. Сзади приближались голоса, нужно было что-то делать. Мария не подавала признаков жизни. Вот лицо женщины уже было на суше, но она молчала. Шаги быстро приближались, и Отшельник схватил ребенка и побежал. И это был не просто бег собаки, это был бег тигра, пантеры или леопарда, делающего огромные, стремительные прыжки.

Вслед Отшельнику раздались выстрелы, он заметил краем глаза, как пули заискрились по сторонам от ударов о гальку. А потом псу показалось, будто его что-то подтолкнуло вперед, и он не обратил на это внимания, потому что сейчас самое главное было спасти Аннушку и подальше скрыться от этих безумных людей.

Глава 7. ПОСЛЕДНЯЯ СЛУЖБА

Почему Отшельник не убил этих людей? Он мог, конечно, вмиг перегрызть им горло, но ведь это были люди! А у него в крови было защищать людей, а не убивать. Другое дело человекомедведь, так тот непонятно, кто был. А это люди, хотя они оказались такими же жестокими, как человекомедведь.

Отшельник, бережно держа в зубах ребенка, уходил в горы. Он бежал и бежал без остановок. Дышать было тяжело, его щеки раздувались, пена скапливалась в уголках пасти и повисала до земли, а он мчался. Мелькали травы, кусты, камни, деревья. Он не обращал ни на что внимания, он торопился. Именно тогда, в темноте у моря, когда он увидел плавающий клубок, в нем вновь проявился таинственный голос, который теперь вновь вел его. Трудно понять, каким образом этот голос объяснял, куда нужно бежать Отшельнику с Аннушкой, будто внутри у пса появился некий компас, по указанию стрелки которого пес и держал путь.

Когда Аннушка начинала плакать, он останавливался, клал ее на траву и облизывал ребенка, как это он уже раньше делал. Конечно, девочка хотела кушать, а Отшельник ничем не мог утешить ребенка, кроме как проявить таким образом свою собачью ласку.

Однако он не задерживался и, как только ребенок утихал, продолжал свой бег. Дело в том, что когда он уносился от преследователей, ему показалось, что его будто что-то подтолкнуло вперед, и тогда он не придал этому значения. Сейчас он понял, что пуля попала ему в лопатку, и теперь их путь был отмечен капельками крови: на траве, камнях, земле. Отшельник не мог дотянуться до раны, чтобы хотя бы зализать ее, кроме того, пуля застряла внутри и уже начала давать о себе знать — боль при каждом толчке передними лапами усиливалась.

Пес бежал. Все смешалось в голове его, яркие картины быстро сменяли одна другую. Были кадры из прошлой и из настоящей жизни, будто кто-то крутил в его мозгу пленку, в которой сюжеты располагались не в хронологическом, а в хаотическом порядке. Иногда он будто засыпал на ходу, потом пробуждался в страхе, боясь причинить ребенку боль, наткнувшись в таком состоянии на какое-нибудь препятствие.

Пробегая один ручей, он оставил на берегу девочку, а сам зашел в воду, чтобы освежиться и как-то усмирить не на шутку разыгравшуюся боль от ранения. Пес смотрел, как вода становилась красной от его крови, и понимал, что это и есть его последний путь. Это и есть его последняя служба, которую поручил ему исполнить хозяин каменного домика. И в нем не было ни капли страха и волнения, одно только беспокоило его — донести девочку туда, где она будет в безопасности и где о ней позаботятся. Однако кто может в этом глухом лесу исполнить это, ему было неведомо.

День клонился к закату. Это был самый красивый закат в жизни пса. Травы благоухали, высоко в небе парил орел, весь мир окрасился в пурпурные цвета. Он остановился на минуту, облизал плачущего ребенка. Боль уже истязала его тело. И Отшельник прилег на мгновение.

Потом он побежал вновь, и вдруг стало светло и солнечно, как днем. Вместе с этим видением пришло необыкновенное чувство легкости, а боль исчезла напрочь. В зубах у него уже не было Аннушки, а перед ним стояли Мария и девушка. Они замахали ему руками и закричали: «Спасибо, Отшельник!». Девушка засмеялась так весело и так игриво, будто колокольчики разлились по всему белому свету. И пес понял, что он встретил уже взрослую Аннушку, и ему стало очень— очень хорошо и спокойно как никогда. А потом он вдруг увидел себя маленьким пушистым комочком, бегущим за своей большой мамой, которую он не помнил, а вот сейчас вдруг он вернулся в свое щенячье детство и вспомнил. Вокруг были высокие ароматные травы, кусты, цветы, но главным запахом, запахом любви, защищенности и покоя был запах мамы. Летали мотыльки и пчелы — все это было большим и красивым, как это бывает в детстве. Отшельник, как маленький медвежонок, поспешал за мамой, а она оборачивалась и дожидалась его. Потом он ткнулся носом в сосок и стал сосать материнское молоко, которое было самым вкусным напитком в мире.

Собачье сердце, исполнив свой последний долг, остановилось. Солнце почти село за горизонт. В траве громко застрекотали цикады. Из ближайшего леса потянулся грустный крик кукушки. А в небе парил орел и нарезал круги над двумя белыми точками посередине лесной поляны: безжизненной собакой и девочкой, завернутой в ткань.

Глава 8. КОЛОКОЛЬЧИК СВЯТОЙ РУСИ

Волчица выла на луну уже целую неделю. Тоска разрывала ее. Она металась по лесу и оплакивала своих волчат. Волк сидел неподалеку и наблюдал за страданиями своей подруги. Несколько дней назад их постигло горе, все трое их волчат погибли. Волк тоже переживал, но сдерживал свои чувства. Волчата были такими хорошенькими, они уже начали слышать, видеть и впервые покинули свое логово. Они игрались на траве возле большого дупла, в котором их родители устроили им приют из листьев и травы. В тот день отец-волк ушел далеко за добычей, а мать отлучилась всего на час в надежде поискать что-нибудь съестное в округе. Когда мать вернулась, ее клубочки-волчата лежали на траве и не дышали.

Волчица стала выть еще громче, так, что волк не вытерпел и недовольно зарычал. Волчица притихла, поднялась на четыре лапы и, опустив морду, поплелась к дереву, обнюхивая в который раз траву в желании узнать тайну гибели своих детенышей, но никаких посторонних запахов не было. Она легла возле дупла и закрыла глаза. Волк подошел поближе и лизнул подругу, как бы успокаивая ее. Она недовольно зарычала на него и отвернулась. У нее нестерпимо болели грудные железы, в которых скопилось много молока. Это еще больше усугубляло ее горе.

Ей не хотелось залезать в логово, где все напоминало о потерянных малышах. Там еще витал их залах, и она уже думала о том, что нужно уйти отсюда и найти другое логово.

Вскоре они задремали. Была глубокая ночь. Потянул ветерок. Потом сильнее. И вдруг с порывом ветра донеслись незнакомые звуки. Оба волка навострили уши и поднялись, превратившись во внимание. Что это? Может быть, показалось? И вот снова донесся чей-то плач. Волчица потихоньку двинулась на звук, волк последовал за ней. Они вышли на большую лесную поляну, теперь звук был явственно слышен и различим. Волчица остановилась в раздумье, чей же может быть это плач? Это был голос человеческого детеныша! Откуда ему тут взяться?

Вот лесная семейная пара приблизилась к источнику плача настолько, что уже можно было разглядеть его. Большая собака лежала, уткнувшись носом в кокон, из которого доносился плач. Волк остановился, зарычал и ощетинился, предупреждая, что он готов к сражению. Но волчица заметила, что в собаке было что-то необычное, она никак не реагировала на их появление. Она сделала несколько шагов вперед. Волк еще злобнее зарычал, недовольный тем, что волчица поступает так безрассудно. Однако та вдруг совсем вплотную подошла к собаке и понюхала ее. Собака была мертва, от нее пахло свежей кровью. Потом она обнюхала человеческого детеныша, который вдруг притих. Затем лизнула ребенка в лицо и у нее взыграл материнский инстинкт. Она посмотрела на волка, рыкнула на него, и тот наконец успокоился. Может быть, не совсем давая себе отчет, что делает, волчица схватила ребенка за одеяло и понесла в сторону логова. Волк недовольно зарычал, еще не понимая, что она собирается делать. Но волчица, положив ребенка на землю, так рявкнула, что тот сразу все понял и мирно засеменил за своей подругой, которая гордо несла человеческого детеныша.

Сердце волчицы онемело от счастья. Вся боль потери волчат исчезла, уступив место теплу и любви, что были не растрачены и томились в природе матери-волчицы.

Она аккуратно уложила девочку в дупло. Мордой подгребла к ребенку листья, чтобы той было тепло. Затем выглянула из дупла и фыркнула на волка, который в недоумении сидел рядом и крутил головой. Потом вернулась к девочке, подсунула сосок, полный молока, в ротик ребенка и прилегла. Ребенок жадно схватил его и начал сосать. Волчица вновь почувствовала себя матерью, и не важно, что это был человеческий детеныш, главное, что она может сделать то, что свойственно ее материнской природе, хотя и волчьей, но все же материнской.

А волк так и просидел до утра у дупла, не сомкнув глаз, пораженный происшедшим, до конца все-таки не понимая, что сегодня он вновь стал отцом.

Глава 9. ПУТЬ БЕЗ ПУТИ

Полгода Константин скитался по горам. Одежда его истрепалась, обувь развалилась. Он весь зарос волосами. Вначале, буквально штурмуя горы, он спешил быстрее найти старца Нектария, чтобы тот подсказал, что случилось с его сыном и как его найти. Возбужденный Константин не шел, а почти что бежал по горным и лесным тропам. Потому силы его быстро оставляли, и он вынужден был делать частые, длительные привалы. Так продолжалось четыре месяца скитаний, пока запас провизии не истощился, и Константина стал мучить голод. Он питался лесными ягодами, орехами, плодами диких фруктовых деревьев. Это был уже не тот здоровый мужчина, который недавно отправился в путь на поиск чудного старца, а сухой, изможденный, сморщенный старик. В конце концов Константин заболел, так и не разыскав таинственного отшельника. По всем расчетам, Константин уже должен был дойти до него, но жизнь диктовала свои правила.

Дело в том, что в горах он встречал группы вооруженных людей, порой слышались выстрелы и взрывы. Одно было понятно ему, что шла война и она распространилась и в эти глухие, кажущиеся безлюдными места. Иногда Константин натыкался на военизированные горные лагеря. Поэтому ему постоянно нужно было, во-первых, быть начеку, а во-вторых, совершать большие обходные маневры, чтобы не выдать себя. Сомнений по поводу опасности такой встречи у него не было. Неоценимую помощь ему оказала выучка десантника, которую он получил в армии. Кто мог предполагать, что эти навыки ему когда-нибудь пригодятся, ведь он фактически оказался в районе боевых действий. Он наблюдал, как по тропам двигались караваны с оружием и боеприпасами, редко, но все же пролетали вертолеты без опознавательных знаков. Поэтому Константин не мог идти так, как ему было нужно, он искал окольные пути, а потом искал прежнюю дорогу, продирался через непролазные дебри, болота, заросли колю— чего кустарника, то есть фактически двигался по пересеченной местности, опасаясь столкнуться на тропах с представителями одной из воюющих сторон. Случись такое, его бы приняли за лазутчика и он ничем не смог бы оправдаться.

Однажды Константин увидел группу людей из десяти человек, которые шли в его сторону, он, конечно, мог просто спрятаться в лесной глуши, но дело в том, что с ними были собаки. А это значит, что четвероногие могли взять след и вывести на него. Неподалеку в ущелье протекала небольшая горная река, вот туда спустился странник и пошел по воде. Здесь Константину встречались такие места, где ему, по сути, приходилось плыть. Вода была темной и обжигающе холодной. Вот после этого он и почувствовал себя плохо.

Уже неделю его лихорадило и мучила острая боль в животе. И он понял, что просто-напросто загнал себя, как загоняют лошадь, когда от нее требуют то, что выше ее сил. Но самое скверное, что ему пришло, наконец, осознание того, что он заблудился окончательно и теперь вряд ли найдет дорогу обратно, а тем более к старцу Нектарию.

Эту ночь он спал на земле в углублении, прикрывшись листьями. Утром он решил вновь идти, но не смог подняться. От отчаяния он закусил сухие, потрескавшиеся губы до крови, и у него потекли слезы.

Он лежал на спине и смотрел на высокие кроны дубов и буков, на куски прозрачного голубого неба, проглядывающие сквозь листву. По небу тихо плыли облака. В траве стрекотали кузнечики, божья коровка ползла по его руке. Пахло мятой и чабрецом. Неужто я останусь здесь навсегда? Перед глазами Константина вдруг встали его исчезнувший сынишка и Мария. Потом он вспоминал свою прежнюю жизнь: и светлое, и темное. И вдруг то, что казалось ему прежде плохим, сейчас, в настоящих условиях, выглядело пустяком. «Отчего жизнь устроена так, — думал он, — что тогда это казалось важным, скорбным, тяжелым, а сейчас потеряло свой мрачный смысл? Неужели человеку нужны большие переживания, испытания и страдания, чтобы понять, насколько он был счастлив! Почему я не понимал, что каждый день моей жизни, какой бы он ни был, уже счастье, уже благодать, за что нужно благодарить Создателя?»

Константин стал постепенно прокручивать всю свою жизнь и находил все больше и больше таких моментов, за которые ему сейчас было горестно и стыдно, ибо он видел, сколь ничтожны были его интересы и желания, насколько он был занят собой, своими переживаниями, и как он не замечал людей, которые страдали, мучились, смиренно несли свой крест рядом с ним. Эти люди сейчас оживали в его сознании, и их образы протекали перед ним. «Сколько суеты было в моей жизни, сколько шелухи и пустоты! — размышлял Константин. — Пришел мой последний час, а словно и не было жизни вовсе. Будто все время собирался сделать что-то очень важное, что-то самое главное, да все откладывал на потом, все как-то некогда было. Вот и итог, подвел черту Константин, — умирать в глухом лесу, в одиночестве, потеряв и сына, и жену». И вновь щемящая боль подступила к его сердцу. "Как глупо! Все у меня в жизни было, как же я был счастлив, и теперь такой конец! "

Константин стал вспоминать прошлое, и в нем он с удивлением обнаружил те моменты, когда небесное откровение касалось его души, когда НЕЧТО высшее будто просило обратить на него внимание и принять в свою жизнь. «Почему я забыл? Отчего не принял эти прикосновения свыше всерьез? Ведь это было…»

Он вспомнил себя совсем маленьким, когда он ходил еще в детсад. Неподалеку от того дома, где жил Костя, в старом, грязном, полуразрушенном домике жила женщина-пьяница, у нее было двое детей. Как-то он зашел вовнутрь. Женщина истомилась от жизни. От нужды и безысходности она иссохлась, сгорбилась и сморщилась. Окна в хате маленькие, грязные, все разбросано, паутина в углах, кровати не заправлены. Дети, всегда готовые съесть все, что им дадут. Кто она, откуда, как ее звали, что стало с ее детьми? Но не это главное. Константин видит, как он стоит в этой комнате, а в запыленное окошко пробивается весеннее, яркое, пасхальное солнышко и выхватывает лежащую на столике икону Богородицы в металлической ризе. Лучи солнца отражаются от иконы, попадают прямо в его детскую душу и сердце, отчего внутри становится так сладостно благодатно, что нет тому никаких разумных объяснений. Есть лишь НЕЧТО беспредельно доброе и нежное, что только лишь слегка касается его сердца, но уже столь сильно и велико, что преображает его всего: нет старушки, нет беспорядка вокруг, нет гомона ее детей, есть лишь во всем Богородица и Ее любовь, струящаяся прямо в его сердце. Матерь Божия во всем и навсегда…

Потом Константин вдруг вспомнил свою маму, которая умерла, когда ему было двадцать лет. Он был у нее единственный сын, и она вырастила его сама. Отец оставил семью, когда Косте было пять лет. Он вдруг ощутил мамины нежные, натруженные руки, которые лелеяли его, работали для него, существовали для него. Как мало он отдал матери любви! А это ведь было так просто. Что стоило сказать лишний раз доброе слово, больше уделить внимания, поговорить или просто посидеть рядом и помолчать. Все куда-то несло меня, все хотелось убежать от этой скучной жизни, все казалось, что настоящая жизнь где-то там, за горизонтом. «Мама, мама, — прости меня» — прошептал Константин, а воспоминания уже сами заполоняли сознание умирающего странника.

…Приходила весна во все дома маленького городка его детства, она вливалась и в их квартиру. Мама мыла окна после долгой зимы. Все окна были распахнуты, в душное жилище влетало звонкое солнце; вместе с синевой нового неба врывался свежий воздух, полный птичьего гомона и весеннего цветочного благоухания. Посреди комнаты стояли ведра с мыльной водой, на подо— конниках лежали тряпки и скомканные газеты, по всей квартире царил беспорядок генеральной уборки. В чистых, вымытых стеклах, как в алмазах, играли солнечные зайчики, ослепляя радужными переливами. А потом вдруг в окне отразилась небесная синева, которая вспыхнула и вошла в сердце мальчика Кости, распахнув своей необъятностью и чистотой ребячью душу, превратив ее в бесконечный мир нежного и доброго голубого Света. И тогда в сердце ребенка вдруг всколыхнулся и затрепетал живой океан, который, оказывается, всегда был в глубине его существа, но только сейчас он обнаружил его. Это было отражение другой жизни, которая существовала где-то там, высоко в небесах. Ее маленький лучик сошел в Костино сердце, но даже он был уже бесконечно большим для мальчика. А этот небесный синий Свет был как мост, похожий на легкую и зыбкую радугу, по которому можно дойти туда, очень высоко, в царство вечной любви и счастья. Костя тогда увидел, что там, в этом царстве, никогда не бывает ни туч, ни облаков, там всегда светит солнце, там всегда играет музыка вечной Жизни. Может быть, некоторые птицы иногда, поднимаясь высоко в небеса, попадают в преддверие этого царства, а йотом спускаются к нам на землю и поют баллады о Царстве Небесном?

Константин стал рассматривать стайку птиц, приютившихся в ближайших кустах скумпии. Ничто земное не касается их, думал он, поют и радуются божьи твари жизни, будто нет ни страданий, ни боли, ни войны.

Целые сутки в таких размышлениях и переживаниях пролежал Константин, глядя в небо сквозь слезы. Ночью выглянули звезды, и как-то отлегло на сердце. Он вдруг по-настоящему увидел тот мир, который уже почти что полвека окружал его, он в нем жил, но по— настоящему не понимал его. Этот мир, оказывается, был бесконечно прекрасен и удивителен.

Ин смотрел, как загадочно мерцают далекие звезды, как проносятся метеориты, как восходит луна, и его душа начала расцветать и оттаивать. Он смирился со всем, принял все, даже неотвратимость своей кончины, и в тайниках его души вдруг начался процесс, который был похож на таяние снега под лучами весеннего, теплого солнца. Для него это было откровением, потому как абсолютно неожиданно и ничем не объяснимо за скорбями, отчаянием и болью вдруг пришла неземная благодать и небесный покой. О таких состояниях души он совершенно забыл. Он вновь прикоснулся к тому, к чему прикасался только в детстве, а потом просто отбросил, ибо повзрослел и считал, что это позволяют себе лишь старые или слабые люди с воспаленным воображением.

Не известно, сколько времени длилось это благодатное состояние, потому как Константин словно выключился из обычного времени и пространства. Он лежал под непроницаемой вечностью ночного неба с рассыпанными на нем блистающими звездами, и сердце его в страхе и восторге сжималось и трепетало от созерцания этой фантастической картины. Но потом произошло нечто необычное и таинственное. Вдруг та часть неба, которую охватывал его взор, затрепетала как живая вместе со звездами, будто они были вышиты на черной ткани, которую внезапно дернули, отчего она пришла в волнистое, трепетное движение. Но самое главное было то, что ткань та была не мертвой, а живой. Это было похоже на обнаженный внутренний орган человека. Бог мой, осенило Константина, вселенная живая!

А потом он думал о том, что каждую ночь кто-то рассыпает небесные бриллианты на черном бархате небес. И это чудо видят лишь те, кто не спит от счастья или горя, от одиночества или оттого, что кто-то нашел кого-то. Все они смотрят на этих далеких странников и ведают им свои мысли и чувства. Сколько звезды могли бы рассказать! Ведь им поверяют самое сокровенное, самое важное, самое дорогое. Мир спит, а звезды бодрствуют и слушают дыхание маленьких человечков, несущихся на маленьком голубом зернышке. Что там во вселенной? Слышит ли кто? Как передать то чувство, когда ты, такой беззащитный и слабый лепесток жизни, остаешься один на один с мирозданием? Слышите, звезды и небо? Это я здесь смотрю на вас, мне так грустно, скажите что-нибудь…

И Константин дал обещание, что, если он выживет, то посвятит свою жизнь служению добру, правде и любви.

Утром он почувствовал себя значительно лучше и сумел даже встать на четвереньки, и таким образом он начал обследовать местность вокруг себя. И в пятидесяти шагах он обнаружил бесшумно струящийся из земли, спрятанный скалистыми выступами горячий минеральный источник. Константин жадно пил целебную воду и думал о том, что Господь услышал его и дал ему эту криницу для исцеления. Это было действительно чудо!

Теперь Константин никуда не спешил и решил здесь жить до полного выздоровления. В его душе произошло такое глубокое изменение, что он будто заново родился на свет и начинал новую жизнь. Он вдруг увидел, насколько красива и великолепна природа, по которой он шествовал уже столько дней, но не замечал ее. В его сердце будто стал бить родник нового восприятия бытия, когда радуешься всему на свете просто так, как ребенок.

Глава 10. ГОВОРЯЩИЙ КУСТ

Через месяц Константин почувствовал себя настолько хорошо, что отправился в путь. Он постоял у источника, которому обязан был исцелением, поклонился ему и поблагодарил.

Теперь он шел не спеша, он слушал и внимал природе. Каждый его день был днем откровений и познаний удивительных мест. Вот он идет по самшитовому лесу. Здесь тихо, прохладно, будто на морском дне. Вокруг полно ярко-зеленых подушек мха. А сейчас Константин движется в пихтовом лесу. Огромные, до пятидесяти метров высотой деревья похожи на сказочных, лохматых великанов. Тишина, лишь изредка доносится крик сойки и стук дятла. Затем он идет вдоль ущелья необыкновенной красоты. Внизу бушует и пенится река, образуя пороги и водопады. Из дубового леса он входит в буковый, затем в грабовый. Наконец появляются деревья клена, березы, осины, заросли вечнозеленого рододендрона. С деревьев свисают папоротники метровой высоты. Девственная природа! А вот и горы появились на горизонте. Ледники искрятся под солнцем. Дивен мир Твой, Господи!

Константин уже не искал пустынника Нектария, все это ушло на какой-то задний план. Он просто шел, наслаждался жизнью, и жизнь эта протекала уже не где-то там, за горизонтом, а проходила через его сердце. Вокруг него был все тот же лес, горы, небо и солнце, но теперь это все стало совсем иным, будто он начал проникать в самую суть бытия, мироздания и природы. И во всем: в каждый травинке, былинке, листике, жучке, цветочке, птичке он видел внутренний, божественный свет. Тот мир, который прежде казался враждебным, безжалостным и неодухотворенным, вдруг ожил, засветился и заговорил с Константином всеми своими голосами, ароматами и красками. У него было такое чувство, словно он всю жизнь куда-то шел и шел, но никак не мог добраться до цели, а вот сейчас вдруг пришел, и ЭТО оказалось не где-то снаружи, а у него внутри, в его сердце, в его душе.

Он перестал встречать в лесу незнакомцев, все эти вооруженные люди куда-то исчезли, и странник уже успел привыкнуть к одиночеству и покою. Однажды Константин вышел на небольшую поляну в лесу. Она была сплошь покрыта цветами. Как вдруг он увидел, что от рощицы, что была неподалеку, на него движется куст! Константин оторопел и не понимал, что происходит, что это за наваждение. Он стоял на месте, куст приближался к нему, а над ним кружила стайка птиц. И только когда куст был в пяти шагах от Константина, он разглядел, что это был очень старый человек, с головы до ног покрытый седыми волосами и подпоясанный листвой! Константин поглядел в глаза старцу, и у него внутри все оборвалось: во взгляде старца было столько любви и нежности, а глаза были настолько ошеломляюще чисты, будто не имели дна. И Константин не выдержал и потупил взор.

— Нектарий?! — простонал Константин, его ноги подкосились, и он упал на колени.

— Да, Костюшка, Нектарий! — ласково произнес старик.

И Константин заплакал. Этот взрослый, сильный мужчина плакал как ребенок. И самое главное, Константин не понимал, почему вдруг у него хлынули слезы. То ли оттого, что старец назвал его так, как называла его только мама, то ли оттого, что он, наконец, нашел старца, то ли еще отчего. Да и сейчас это было не важно. Главное, что плотина, которая сдерживала целый океан переживаний, рухнула, и поток, получив возможность, бурно хлынул изнутри наружу.

— А ты плачь, Костюшка, плачь, сколько тебе надобно, не стесняйся! — приговаривал старец и гладил Константина, стоящего на коленях и закрывшего лицо руками, по голове своей сухой, костлявой ладонью. — Не стыдись старика. Я за свою жизнь столько слез пролил, что озерцо маленькое бы вышло, если бы все мои слезы вместе собрать.

Глава 11. ОТКРОВЕНИЯ ПУСТЫННИКА

— Я ведь тебя, Костюшка, давно дожидался, — рассказывал старец, подкидывая сухие ветки в очаг.

Старец Нектарий жил в небольшой, полутемной пещере. Внутри, у стены, был сложен из камней очаг. В скалистом потолке виднелось отверстие, через которое, по-видимому, выходил наружу дым от огня. В глубине пещеры располагался настил, изготовленный из прутьев, покрытый медвежьей шкурой. Посередине пещеры стоял вывороченный пень, выполняющий, вероятно, роль стола. Рядом несколько толстых чурок, заменявших стулья.

Константин сидел на одной из чурок и наблюдал за стариком, который управлялся с камином. Он смотрел и думал, что Нектарий скорее похож на лесного дядьку из детских сказок, столь необычен был его вид. Только сейчас за седой копной волос, обвитых плющом с листьями, Константин разглядел смуглое, сухое, жилистое тело пустынника. По такому телу можно анатомию изучать, подумал Константин. Меж тем Нектарий ломал сухие ветки, извлекая их из вязанки, которую он набирал неподалеку от пещеры в лесу.

— Я, радость моя, давно поджидал тебя. Ведал, что ты придти должен вскоре, а ты все кругами ходил, а ко мне не заглядывал.

— Заплутал я, отче, — произнес Константин.

— Конечно, заплутал, радость моя! — подтвердил пустынник, покачивая головой. — Твоя правда. Ведь ты как думал, когда ко мне со своим горем шел? Найду деда Нектария поскорее, он мне всю правду как на ладони выложит, на все вопросы ответит и все тут.

Пустынник взглянул на Константина, будто пронзил его насквозь.

— Верно, отче, — согласился Константин.

— То-то и оно, что хотим мы все сразу, без труда и пота получить, а так не бывает, радость моя. Господь ведь чего от нас, грешных, хочет? — А того, чтобы мы сердечко свое прежде почистили, в душеньке прибрались, мыслишки пустые повыкидали, а потом и милость Свою проявит, помощь окажет.

Нектарий сложил достаточное количество веток в очаг, и Константину вдруг стало интересно, как же отшельник сумеет разжечь огонь, коли по всей вероятности ни спичек, тем более зажигалки у него нет. И тут произошло настолько невероятное, что Константин, наконец, понял, с кем имеет дело. Старец сложил ладони так, как бывает, когда набирают воду, потом наклонился к сушняку и прямо из его ладоней полыхнул синий, ослепительный, как от сварки, огонь. Константин даже инстинктивно дернул рукой, желая прикрыть глаза, но удержался и увидел, как всполох чудного огня из рук старца ударил прямо в сушняк и тот вспыхнул и загорелся.

— Ну вот, — сказал Нектарий. — Подсаживайся, радость моя, к очагу. Погреемся и чайку попьем.

Нектарий взял в углу закопченный чайник и повесил его на крюк, который был вбит в скалу прямо над очагом. Чайник был полон, и из горлышка чуть пролилась вода на огонь. Раздалось шипение. Такой медный чайник можно видеть только в музеях, подумал Константин и сообразил, что действительно старец ждал его, раз чайник был уже наполнен и вязанка дров приготовлена. Истинно, Нектарий будто все насквозь видит и мысли читает, отметил Константин.

— Вот чудеса мысли читать, Костюшка! — заулыбался Нектарий, подсевший к разгоравшемуся огню. — Их читать-то нет надобности, главное, внутри себя тишину иметь, покой. Ум должен как чистый лист быть и тогда все слышать и видеть будешь.

Пустынник притих, глядя на огонь, Константин тоже не решался продолжать беседу. Два бородатых, заросших человека: один столетний пустынник, другой среднего возраста странник сидели в пещере у очага и грелись. Для каждого из них эта встреча была очень важной, может быть, самой важной в жизни, ибо встретились оба на поворотном моменте своих непростых дорог судеб.

Когда чайник вскипел, старец неспешно поднялся, засыпал в него траву, потом извлек откуда-то старинные медные кружки и в каждую положил по куску пчелиных сот с медом. Через некоторое время налил заварившийся чай. Пещера наполнилась ароматами трав, меда и в ней стало как-то по-домашнему тепло и уютно. Все это время царило молчание.

— Пей, Костюшка, пей, — проговорил ласково Нектарий. — Знаю, чего ты ждешь от меня, а потому, радость моя, подкрепись чайком, прежде чем услышишь рассказ мой.

Константин уловил в словах отшельника такие ласковые нотки, которые как бы настраивали на утешение, а значит, вести старца могут быть невеселые, а может быть, и горестные. Комок подступил к горлу, сердце взволнованно забилось.

— Сын? Что с ним~ — тихим голосом выдавил из себя Константин. — Не томи, отче! Жив?

— Живой, живой твой сынок! — улыбнулся пустынник. — Все с ним хорошо, Костюшка, — помахал рукой Нектарий. — Чайку-то еще подлить?

Константин почувствовал в этот момент такое облегчение, будто гора с плеч свалилась и появилось легкое головокружение. Он глубоко вздохнул и сделал глоток травяного чая.

— Господь сберег его, Костюшка.

— Что же случилось с ним, отче? Мы все в округе обыскали, но не нашли его, будто сквозь землю провалился.

— Верно, Костюшка, верно, — загадочно вымолвил Нектарий. — Именно провалился. — И старец указал пальцем в землю.

Константин посмотрел в недоумении на старика, в своем ли он уме, но тот, уловив немой намек, сказал:

— Нет, радость моя, у меня с головой все в порядке. Постараюсь объяснить тебе все чин чином.

Нектарий налил себе еще чаю, положил на стол сухих фруктов и продолжил.

— С того самого момента, как вы приехали в Грузию, следили за вами. Ходили, как говорится, по пятам.

— Как ходили? Кто? Зачем же? — удивленно засыпал вопросами старца Константин.

— Похитить твоего сынишку хотели, чтобы потом выкуп за него запросить, — сказал спокойно пустынник.

— Выкуп? — Глаза Константина расширились.

— Да, радость моя, много в нынешнем мире зла. Старцы афонские говорили, что в эти времена бесы из земли повылезают и в людей будут вселяться. И люди станут как бесы и превзойдут злодеяниями своими допотопных людей. Убийство, воровство, скверные деяния войдут в обычай и даже будут люди друг с другом соревноваться в возделывании зла. Не будет ни страха перед Богом, никакой святости, никаких человеческих норм. Нил Афонский Мироточивый предсказывал о нашем времени, что в людях восторжествуют осуждение, зависть, злопамятство, ненависть, вражда, любостяжание, мужестрастие, прелюбодейство, похвальба блудом.

Константин почувствовал, как необычайно взволновался старец, его лицо покраснело, а глаза заблестели. Нектарий встал и направился в дальний темный угол, вскоре он появился оттуда с большой старинной книгой в кожаном переплете и металлическими застежками. Он сел вновь у огня, открыл книгу, в которой было написано чернилами старославянскими буквами, и стал читать:

"Когда к концу подойдет 20-е столетие, народ того времени станет неузнаваемым, разум людей помрачится от страстей плотских, и все более будет усиливаться нечестие и беззаконие. Люди одичают и будут жестокими, подобно зверям. Не будет уважения к родителям и старшим, любовь пропадет. Скромность и целомудрие исчезнут у людей и будут царить блуд и распущенность. Ложь и сребролюбие достигнут высшего предела, и горе накопляющим сокровища. Пастыри же христианские, епископы и священники, онечестивятся и станут мужьями тщеславными, гордыми, не различающими правого от левого. Храмы будут ремонтировать, купола золотить, а христианину в них нельзя будет ходить. Повсюду будут видны храмы и чины церковные, но все это лишь будет одной видимостью, внутри же отступление истинное. Количество христиан, хотя и увеличится, да многие из них будут ограничиваться наружностью и обрядами.

А монахи оставят свои пустыни и потекут вместо них в богатые города, где вместо этих пустынных пещер и тесных келий воздвигнут гордые здания, могущие спорить с палатами царей; вместо нищеты возрастет любовь к собиранию богатств; смирение заменится гордостью; многие будут гордиться знанием, а не любовью. Вместо воздержания умножится чревоугодие, и монахи не будут ничем отличаться от мирян, кроме как одеянием. Будут жить среди мира, а называть себя будут уединенниками, то есть монахами.

Кража и убийство будут господствовать во всем обществе, люди будут безумствовать, а кто не безумствует, тому будут говорить: ты безумствуешь, потому что ты не похож на нас".

Пустынник Нектарий закрыл книгу, пот выступил на его красном лице. Он провел рукой по лбу, затем встал, отнес книгу на место и некоторое время молча глядел на огонь, однако было видно, что он смотрит куда-то вдаль. Константин переваривал сказанное и внимательно, изучающе смотрел на пустынника. Нектарий долго молчал, по всему было видно, что его переполняют мысли, чувства и переживания. Потом вдруг старец прервал молчание.

— Да, Костюшка, следили за вами и решили похитить твоего сынишку, как раз когда вы пещеры осматривать ходили. Помнишь ли женщину, которая билеты вам продавала?

Константин утверждающе кивнул головой.

— Вот она-то и должна была все дело исполнить, а другие воры недалеко в кустах поджидали. Ее задача была мальчика прельстить чем-нибудь и отвести от пещеры.

— Так что же произошло, старче?

— Только она, женщина та, собралась отозвать сынишку твоего в сторонку, да исчез он. Прямо у нее на глазах растворился, — улыбнулся торжествующе Нектарий. — Вот уж испугалась она! — Старец вовсе развеселился.

Константин снова посмотрел на пустынника непонимающе, вновь он говорит о непонятном исчезновении, может быть, действительно не в себе старик? Подумал Константин и упал духом, ведь возможно, что на старости лет или от долгого одиночества у пустынника разум помутился.

— Разум мой светел как никогда! — укорительно произнес Нектарий.

— Простите, старче, — извинился смущенный Константин, еще не привыкший к тому, что старец слышит его мысли.

— Не знаю, радость моя, как сказать тебе на ученом языке, чтобы ты понял? — Нектарий посмотрел на Константина в размышлении и продолжил. — В мире есть такие, как бы тебе сказать, тоннели, которые землю нашу насквозь пронизывают. Только тоннели те не в прямом смысле дырки в земле, а как бы отверстия во времени и пространстве. Через такие пустоты можно и на край земли попасть, и даже в другое время провалиться. В общем, спас Господь твоего сынишку и тебя, если бы тогда не попал он в этот тоннель, то погибли бы все.

— Где же сейчас, отче, сын мой?

— Вот этого не могу сказать тебе, радость моя, не знаю и не ведаю. Закрыто для меня знание это. Но знаю, что все с ним хорошо будет, позаботится о нем Маточка Божия, не волнуйся.

Константину стало мучительно больно от того, что он только что нашел сына и будто вновь потерял. И вдруг он почувствовал, что старец стоит рядом с ним, положив руку ему на плечо. Константин повернулся и посмотрел прямо в глаза Нектарию. А у пустынника в глазах стояли слезинки, которые поблескивали в свете огня. Нектарий внезапно сильно, до боли сжал своей сухой ладонью Костино плечо и дрожащим голосом произнес:

— А вот Машенька, голубица твоя, Костенька, погибла. — Константин застонал. — Улетела она, радость моя, в небесные обители, как лебедушка!

В пещере воцарилась свинцовая тишина.

— Так она не доехала до Казахстана? — прошептал Константин, чувствуя, что его тело холодеет от ужаса.

— Нет, Костюшка, сняли с поезда ее, лебедушку твою, и заточили в темницу.

Судорога прошла по телу Константина.

— А ты поплачь, радость моя, поплачь, — нежно произнес старец.

И Константин не выдержал и уткнулся в старца, пряча свое лицо в его волосах и листьях и давая волю слезам.

— Ты плачь, радость моя, а я тебе поведаю радостную весть, что родилась у тебя доченька — колокольчик, Аннушка, которая совершит много дел добрых и людям русским поможет годины трудные пережить. И путь укажет, как Русь-матушку возродить.

Константин еще долго всхлипывал, пряча в старце свое лицо. Наконец старец положил руки на голову Константина и сказал:

— Ну а теперь отдохнуть тебе пора, радость моя, устал ты от дорог и новостей. Усни, Костюшка, и пусть тебе приснятся сладкие сны.

После этих слов Константин вдруг почувствовал, что в его тело через руки старца вливается нектар неземного покоя и блаженства. Пещера закружилась в фантастическом вихре, и он мгновенно погрузился в глубокий, детский сон, и ему действительно снились добрые, светлые сны.

Нектарий подхватил паломника на руки и отнес на свое ложе. Потом заботливо укрыл шкурой, подоткнул под бока и ноги, чтобы не дуло. Перекрестил три раза Константина и поцеловал в лоб.

— Спи, Костюшка, радость моя, все пройдет. Все пройдет. Твоя жизнь только и начинается, а вот моя к закату приблизилась.

А потом вышел наружу и стоял под звездами, читая молитвы и перебирая четки. Пустынник уже много лет не спал, готовясь в последний путь, и сегодня этот путь стал настолько близким, что до него можно было дотронуться рукой.

Глава 12. ТАЙНА АФОНСКОГО МОЛИТВЕННИКА

Константин открыл глаза и не сразу понял, где он находится. Он осмотрелся вокруг и наконец вспомнил все: как он встретился с пустынником Нектарием, его откровения у очага, полные драматизма, с одной стороны, а с другой, вселяющие надежду. Ведь самое главное, его дети живы! У него родилась дочь Аннушка! — Слава Богу за все, — прошептал Константин.

Сейчас он чувствовал себя удивительно бодро и легко, ему казалось, что он долго-долго спал и за это время в его душе все улеглось, успокоилось и воцарилось некое подобие гармонии. Будто за время сна в нем произошли глубокие перемены, которые выровняли его внутренний мир, погасили шторма, переплавили тревоги, перемололи отчаяние. Это был просто волшебный сон, отметил Константин, если бы не он, то ему пришлось бы бороться с самим собой не один месяц, а возможно, и годы.

Он вдруг вспомнил, как пустынник Нектарий положил на его голову руки и как через них в его разум, тело, душу начал вливаться поток мира и блаженства. Нет сомнений в том, что Нектарий подлинно чудотворец, подумал Константин, недаром, видимо, он носит такое удивительное имя — Нектарий, что означает дающий нектар радости и умиротворения. Потом Константин подумал, что в тот первый вечер он так ничего и не узнал о старце, о его жизни и судьбе.

Константин продолжал лежать и размышлять обо всем, что с ним произошло. Снаружи в пещеру падал луч солнца, в котором летали маленькие, искрящиеся пылинки. Слышно было звонкое пение птиц, доносился аромат летних трав, благоухающих после ночи под горячими лучами солнца. Все это было для Константина ново и необычно, однако ему почему-то показалось, что все для него здесь до боли близко и знакомо. Будто он раньше уже здесь не просто был, но даже жил. Бывает такое, подумал Константин, попадаешь в совершенно новое и абсолютно незнакомое место, а кажется, что уже с тобой такое было. Что это? Да и старец Нектарий показался таким родным и близким, словно давно с ним знаком.

Вдруг размышления Константина были прерваны громким звериным ревом. Он вскочил с ложа, сбросил накидку и выскочил наружу, где его взору предстала удивительная картина. В десяти метрах от пещеры, посередине поляны сидел огромный медведь, а пред ним на корточках сидел Нектарий, уткнувшись головой в живот зверя. Константин видел Нектария со спины, одна медвежья лапа лежала на плече старца. И в первое мгновение Константину показалось, что медведь напал на Нектария и тот вырывается из его опасных объятий: Константин, ища глазами поблизости подручное орудие защиты, ринулся в их сторону, чтобы помочь освободиться старцу и прогнать зверя, но тут Константина остановил спокойный и громкий голос Нектария:

— Да ты не бойся, Костюшка! — Старец поднял голову, посмотрел на Константина и кивнул в сторону медведя. — Это — Бурый, мой друг. — Старец вновь отвернулся и продолжал возиться в медвежьей шкуре. — Сколько раз я говорил тебе, — укорял старец медведя, — не ходи за перевал, там же капканы ставят. Не послушался, друг ты мой любезный. Ну да ничего, сейчас я тебе лапу-то освобожу.

Медведь заревел, видимо, от боли, а старец приговаривал:

— Потерпи, Буренький, сейчас еще одно мгновение и все будет хорошо. Ну-ка, Костюшка, помоги, подержи-ка вот здесь. Не получается у меня, сил не хватает.

Константин нерешительно приблизился к этой странной парочке и, преодолев и страх, и удивление, принялся помогать старцу. Он слышал над своей головой горячее дыхание дубравного зверя, а когда тот зарычал, готов был все бросить и отскочить, но удержался. Наконец операция была закончена, лапу освободили от капкана. На землю капала медвежья кровь. Старец принялся натирать рану какими-то листьями, а потом взял большой лист лопуха и, обернув лапу, перевязал ее веревочкой.

— Ну вот и все! — произнес удовлетворенный старец. — Немножко вначале поболит, а через недельку заживет, и будешь опять бегать. Только не ходи больше за перевал. — Старец назидательно помахал пальцем.

А медведь меж тем вдруг лизнул старца в руку и не спеша побрел в лес.

— Вот оно как, Костюшка, — заулыбался Нектарий. — Твари Божьи и те в человеческой ласке нуждаются.

Константин впервые увидел, что человек так легко и ласково общается с грозными животными, старец действительно волшебник. А Нектарий улыбался и объяснял:

— На земле, Костюшка, есть самый главный ключик любого волшебства — это любовь, радость моя. Она, милый мой!

И еще немало чудес наблюдал Константин, какие творила любовь старца Нектария. Как-то они обходили окрестности, старец показывал достопримечательности и приговаривал:

— Принимай, Костюшка, мою пустыньку, как из рук самого Господа.

— Да что вы, отче~ — возмутился Константин, понимая, куда старец клонит.

А тот назидательно, с ласковой улыбкой приговаривал:

— Послушай старика, радость моя. Знаю, что говорю.

Вообще Константин не замечал, когда пустынник бы не улыбался. Каждое слово он произносил с любовью и нежностью. И с каждым деревцем, и с каждой птичкой и цветочком вел он задушевные беседы, и те будто слышали его и понимали. Однажды Константину показалось, что цветок даже поклонился старцу, как бы в подтверждение того, что слышит и понимает Нектария. Все, что окружало этого чудного старца, было наполнено благодатью и сердечностью, и Константину в первое время казалось, что он попал в какую-то лесную сказку, в которой Нектарий — добрый волшебник, знающий и понимающий язык птиц, зверей и растений. Вокруг него всегда, куда бы он ни шел, кружила стайка веселых и бойких синичек. Они смело садились на плечи и голову старца, порой облепляя его, как куст. В таком виде старец смотрелся и вовсе каким-то древним, пещерным человеком. А по вечерам приползала прямо в пещеру большая старая жаба. Старец сидел у очага, а жаба смело запрыгивала ему на колени и замирала в неподвижности и сонливости. Нектарий тогда говорил:

— Ну, вот и сама Царевна пожаловала. — Он улыбался и осторожно гладил жабу по сухой, пузырчатой коже. И она не противилась, напротив, казалось, что ей это доставляло удовольствие.

Константин смотрел на это общение с некоторым отвращением, которое с детства прививается в сознании. Старец уловил чувства пришельца и сказал:

— Однако не знаешь ты, радость моя, что жаба покорила и горные вершины, и земные недра. На вы— соте 4,5 километра в Гималаях встречали зеленых жаб, а вот такую, серую жабу, — старец указал на Царев— ну, — находили под землей, в шахтах на глубине аж 340 метров!

— Откуда вы, отче, знаете это? — поинтересовался Константин.

— А она сама мне рассказала, — заулыбался Нектарий, указывая кивком головы на Царевну, удобно примостившуюся на коленях пустынника.

Однажды повел Нектарий Константина на водопад. В ущелье, в трехстах метрах от пещеры Нектария протекала речка. К ней-то они спустились и пошли по руслу вниз, пробираясь через лесные чащи. Наконец они подошли к десятиметровому обрыву. Здесь струя воды пропилила широкую выемку так, что стали видны разноцветные слои песчаников. По уступам скал свисали темно-зеленые кисти плюща, в некоторых местах кисти сплетались в плотные покрывала. По склонам стелился пышный папоротник. Вниз падала, шумела пенистая вода, образовавшая в земле чашу, наполненную голубой, пузырчатой водой. Путники спустились к природному бассейну и, раздевшись, погрузились в студеную воду. Над ними сомкнулась листва, вокруг была такая первозданная красота, от которой дух захватывало. Искупавшись и подсохнув, путники стали одеваться, как вдруг на камнях, почти у воды, они заметили мертвую птичку.

— Жаль ее, — произнес Константин.

А Нектарий просто взял пичужку на ладони, сомкнул их и поднес к губам. Константин внимательно наблюдал за действиями старца. Пустынник стал дышать усиленно в ладони, а потом, через минуту, вдруг махнул руками вверх, и живая птица вылетела из его рук, сделала над путниками круг и исчезла в зарослях леса. И Константин понял, что наблюдал чудо воскресения. Никто мне не поверит, если я кому-нибудь расскажу, подумал Константин.

Показывал отшельник и огородец свой, отвечая тем самым Константину на вопрос, чем он питается.

— Я, Костюшка, как старец Серафим Саровский, нашел себе универсальную пищу. Если ты помнишь, этот великий молитвенник земли русской употреблял в еде только одну траву, снитью она в народе называется. А меня Господь надоумил пользоваться земляной грушей. Раньше ее сеяли охотники, чтобы кабанов подкармливать. Она, эта земляная груша, растет как сорняк, сама по себе. Не надо за ней ни ухаживать, ни поливать, знай растет себе и размножается. Набрел как-то я в горах на такое поле, выкопал себе несколько клубней, здесь и посадил. — И Нектарий показал на поляну. — Вот тут она, голубушка, кормилица моя, и растет.

Константин недоумевающе посмотрел на полянку, присел, рассматривая растение, и сказал:

— А ведь и не подумаешь, что это может быть съедобным. Никогда раньше не слышал я о таком растении.

— А ты выдерни-то, радость моя. Потяни посильнее, но не резко.

Константин взялся за стебли и вытянул из земли клубни, которые были похожи на картофелины, только с наростами.

— Попробуй, Костюшка, — посоветовал пустынник.

Константин очистил ножом поверхность, откусил и принялся изучающе жевать.

— Ничего, — улыбнулся он. — Кушать можно, сладковатая, правда, и немного вяжет.

— Ее, радость моя, можно и варить, и тушить, и запекать в углях, как обычный картофель! — победно произнес Нектарий. — Так что кушать у тебя всегда будет.

— А что же вы, отче, при мне грушу эту не кушаете? Я что-то не замечал.

— Я, по правде сказать, Костюшка, давно ничего кроме воды не употребляю. — Старец посмотрел на Константина так, будто извинялся перед ним.

— ???

— Знаешь, может быть, слышал, радость моя, выражение: «питаться Духом Святым». Вот так и меня Господь сподобил этой благодати: не заботиться о животе своем. — Нектарий помолчал, о чем-то размышляя, а потом добавил. — Не знаю, как тебе по-научному объяснить, но в человеке как бы сокрыты дремлющие двигатели, вы их называете реакторами. Вот они— то и способны давать нескончаемую энергию. Но в обычной жизни эти двигатели не используются, не умеют их люди запускать, а порой даже и не подозревают, что они вообще существуют. Топливо в эти реакторы поступает из космоса, а там-то его неведомая сила! — Старец блеснул глазами и махнул головой, указывая на небо.

Константин слушал пустынника и, прикинув возраст Нектария, задался вопросом, как тот может знать о реакторах. И старец в который раз, услышав мысленный вопрос, ответил:

— Я, Костюшка, могу и ваши газеты читать, и даже телевизор смотреть. Только не делаю этого, слишком много пакости и зла там присутствует…

Прошло не менее месяца, пока Константин не обжился в новом месте. И только после этого старец Нектарий наконец завел разговор, который давно уже ждал Константин, но сам не решался начинать, понимая, что всему свое время, и когда старец посчитает нужным, сам все поведает.

Однажды вечером пустынник Нектарий неожиданно начал рассказывать о себе:

— Я, радость моя, Костюшка, еще в прошлом веке, в юности добрался до святой горы Афон. Там и начал свое служение Боженьке.

— Сколько же вам лет, отче? — спросил Константин.

— Не знаю точно, радость моя, со счету сбился, но думаю, что более ста годков уж точно прожил.

Нектарий задумался на мгновение и спросил:

— Как ты думаешь, радость моя, что главным является в служении Господу?

Константин, немного поразмыслив, ответил:

— Наверное, исполнение заповедей, всех правил церковных.

— Нет, радость моя, согласно учению древних отцов — молитва является матерью служения. — И Нектарий продолжал таинственно и проникновенно. — Я ведь тоже так думал, Костюшка, но на Афоне встретил старца Дисидерия, открывшего мне тайну молитвы, которая к тому времени по существу была утеряна. Ведь как вы все думаете сейчас? — Пошел в церковь свечку поставил, службу отстоял и все тут?

— Ну почему? — возразил Константин. — И молитвы читать дома нужно.

— То-то читать! — укоризненно покачал головой Нектарий. — Ее уметь творить надобно, а такому искусству научить могут только высокодуховные учителя, которых к тому времени, как я попал на Афон, и не было, кроме старца Дисидерия. Этот чудный старец знал тайну молитвы, а называется она исихазм, что означает состояние мистического покоя и безмолвия, когда человек освобождается от всех мыслей и весь сосредоточивается на душе своей, на своем сердце, где хранится огонь бессмертия. В эти моменты на молитвенника нисходит Дух Святой, и он соединяется с Богом.

Старец замолчал, давая Константину обдумать его слова. И Константин понял, что сейчас пустынник открывает ему свою самую сокровенную тайну,

— Сейчас уже никто об этом не знает, утеряно это искусство погружения в безмолвие, — скорбно произнес Нектарий. — Вот и привел тебя Господь ко мне, дабы передал я тебе это искусство, радость моя. Так что слушай меня и внимай, Костюшка, немного мне жить осталось. Торопиться надо.

— Что же надо делать, отче, чтобы научиться этой молитве?

— Высшую ступень молитвы достигнуть может лишь тот, кто живет в любви к ближним своим, кто смиряется перед всеми грозами бытия, — произнес Нектарий и подал Константину четки. — Возьми, радость моя, от меня подарок. Читай ежедневно Иисусову молитву по четкам и так шаг за шагом будешь подниматься по лестнице к Богу, пока не соединишься с Ним. Величайшие отцы древней Церкви, такие, как Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоустый и другие, были приверженцами этого мистического созерцательного учения. Они в совершенстве владели созерцательной молитвой. — Старец поднял палец вверх, что означало особую значимость произносимых им слов. — Учение это называется имяславие, то есть соединение с Богом через произнесение имени Иисуса Христа. А молитвенное правило называют умным деланием, то есть занятием ума — произнесением Иисусовой молитвы: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного.

Константин держал в руках четки Нектария и ему казалось, что они горят огнем и сейчас ему обожжет пальцы.

— И что же будет, если молитву умную эту творить? — спросил Константин.

— Молитва эта — источник всякого духовного блага, и как сады, напиваясь водою, способны произращать плоды для вкушения людям, так и молитва эта наполняет нашу душу духовною полнотою. Дает нам возможность исполнять всякую добродетель во славу Божию и во спасение нашей души. Умное делание —есть в полном значении слова самая существенная и истинная жизнь нашего духа. И если мы не ощущаем в молитве потребности, какую чувствует в телесном дыхании живой человек, то это доказывает только мертвенность наших душ. Подобно тому, как мертвец не имеет нужды в дыхании, пище и питии.

В пещере воцарилась возвышенная тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в очаге. Нектарий смотрел на огонь, и на его смуглом, морщинистом лице играли огненные блики.

— Учись, радость моя, имяславию, — сказал Нектарий. — Так же, как ты дышишь, так и молитва должна непрестанно струиться в существе твоем!

Константин понял торжественность момента и ответственность, которую возложил на него афонский пустынник. Он почувствовал, что сейчас старец передал ему самую важную тайну в мире как эстафету, чтобы теперь он нес ее дальше. Константин упал на колени перед Нектарием и поцеловал руку старца.

— Спасибо, отче!

— Неси, Костюшка, свет молитвы, береги и сохраняй тайну эту до нужных времен.

— Скажите, отче, а что с вами дальше было?

— А дальше началась на Афоне смута, у старца Дисидерия много учеников появилось, вот и разделился Афон на приверженцев и врагов имяславия. Старец Дисидерий еще задолго до возникших споров с несколькими монахами покинули святую гору и переселились на Кавказ. Император Александр 11 пожертвовал в 25 верстах от города Сухума участок земли, на котором и был основан Новый Афон. Там раньше был древний храм апостола Христа Симона Кананита. Старец Дисидерий, хотя и был приписан к братии Ново— Афонского монастыря, но любил глубокое уединение.

Вместе с ним все время был старец Иларион, который тщательно записывал все изречения старца. А потом и книгу написал по этим высказываниям «На горах Кавказа». В 1907 году на деньги Великой княгини Елизаветы Федоровны и была издана эта книга. Ох, и начался после этого сыр-бор! — сокрушенно сказал Нектарий, махая головой. — Иерархи церкви осудили книгу, называли имяславие «хлыстовщиной», а монахов, следующих древним традициям умного делания, — еретиками. Имяславцы же стали испытывать всяческие притеснения со стороны духовных и мирских властей. В общем, прислали на Афон летом 1913 года военный пароход с солдатами, которых прежде напоили, а потом и пустили на погром монахов. — Нектарий тяжело вздохнул и подбросил в огонь сушняка. — Солдаты окатывали имяславских афонцев сильнейшей струей холодной воды, били прикладами по голове и по чем попало, таскали за волосы, бросали оземь! .. — У Нектария выступили слезы, и голос его задрожал от воспоминаний ужасных картин. — Колотили, Костюшка, беспощадно! Ударяли ногами, железными кочергами, сбрасывали с лестниц четвертого этажа, кололи штыками… Убитых оттаскивали в просфорню. В ту же ночь было похоронено четверо невинно убиенных… Наконец, с колотыми, резаными ранами иноков загнали на пароход и повезли в Одессу. Там их остригли и отправили кого в тюрьму, кого на поселение, кого куда. Начались для иноков-имяславцев страстные годы. Им запрещали служить, погребали по мирскому обряду, а порой и без отпевания. А ведь многие, Костюшка, прожили на Афоне не один десяток лет. Даже к Царю— батюшке в Царское Село ездили на аудиенцию имяславцы. Государь принял посланников милостиво и выслушал всю их историю. Государыня Императрица Александра Федоровна была настолько растрогана, что не удержалась от слез. Государь письмо написал иерархам, да те не приняли во внимание. — Нектарий замолчал, раскачивая головой. — Не вняли ни Государь, ни церковная власть предупреждению, что если не восстановят поруганную честь Имени Господнего, то навлечет это на народ и страну великий гнев Божий и тяжкие кары.

— Так вы считаете, отче, что Россия наказана за поругание имяславцев, а в их лице и Имени Божьего?

— Да, радость моя, по сути, высшие члены российской иерархии с Богом боролись, что и было предзнаменованием близости антихристовых времен. Именно это и навлекло на Родину Россию-матушку гнев Господень!

В пещере возникла наэлектризованная, концентрированная атмосфера. Будто все рассказанное старцем: люди, цари, беды, войны — пронеслось перед глазами и оставило след своего присутствия.

— А что с другими имяславцами случилось, которые осели вокруг Нового Афона? — спросил Константин. — Вы тоже с ними были?

— Да, Костюшка, меня тоже на том пароходе при— везли в Одессу. Мы с братьями на Новый Афон подались. Расселились в долине Псху, в 80 километрах от Сухума. Как Советская власть пришла, мы образовались в артели, чтобы неприметными быть, хозяйством занимались, огородами, садами, пасеки были. Только в период репрессий с 28-го по 31-й годы выследили нас. И больше трехсот молитвенников приняли мученическую кончину.

— Как же вам удалось выжить? — не удержался Константин от вопроса.

— А я, радость моя, на пасеке тогда работал, далеко в горах. Вернулся в артель, а там большевики бесчинствуют, ну и сбежал я… Скрылся, одним словом, в глуши лесной, в чаще гор. Вот с тех пор и проживаю здесь.

— Почему же, отче, в мир не возвращаетесь? — спросил Константин. — Сейчас у нас храмы отстроили, люди в церкви потянулись, вера в народе возрождается.

— Вера? — переспросил пустынник. — Вера у вас возрождается, храмы понастроили, а смута какая в стране? Сколько нищих, бездомных, сирот, войн, разделений, беспутства?! — старец взволновался не на шутку.

— Ну не все сразу, нужно детей закону Божьему научить, тогда и изменится все к лучшему.

— А знаешь ли ты, радость моя, что когда религиозными началами забивали головы, в семинариях воспитывались наиболее активные безбожники — вожди большевистские?

Константин осекся и был удивлен столь неожиданным суждениям пустынника, который продолжил:

— Не вера у вас, а видимость одна, не религия, а игра. Иерархи-то злато-серебро так возлюбили, что кроме него ничего знать не хотят. Какие хоромы настроили себе, на дорогих машинах разъезжают.

— Ну, не все, — возразил Константин.

— Посмотри, Костюшка, война давно идет на русской земле, а никто ее не замечает, кроме тех, кто страдает и гибнет на ней. Так у вас власти про войну говорят, что, дескать, это не война, а бунты, которые нужно подавить, и дело с концом. А они не подавляются, а напротив, разжигаются. И сюда, на Кавказ, война пришла. Вот и получается, что, по твоему разумению, вера возрождается, а зла прибавляется. Разве так может быть?

Глава 13. СИЛА ПОЮЩЕГО СЕРДЦА

Через два дня старец слег и не поднимался более. Константин хлопотал вокруг него, суетился, но старец увядал у него на глазах.

— Все, Костюшка, радость моя, кончился мой земной путь, — говорил, смущенно улыбаясь, Нектарий. — Жизнь моя совершила свой оборот, и закончилось странствие.

— Да что вы, отче, еще поживете, у вас вон сколько сил! — подбадривал Константин пустынника.

— Тебе, радость моя, я духовную эстафету передал, теперь мне можно и на покой. Я ведь почему так долго жил? — спросил Нектарий. — Потому, радость моя, мне Господь годков-то без размеру прибавлял, что некому было мне знания передать, а вот ныне я свое дело сделал, тебе его отныне и продолжать.

И без того сухое тело Нектария стало совсем высохшим. Константин не отходил от умирающего пустынника. Обтирал лицо и грудь студеной водой, бегал за сушняком, стараясь надолго не оставлять старика. Вскоре Нектарий начал бредить, и Константин понял, что старец вновь переживает прожитое: он говорил об Афоне, иноках, называл имена, звал кого-то, молился. На дворе лето было в самом разгаре, природа буйствовала, а старец умирал. Почему так несправедливо, думал Константин, все живет, радуется, веселится, а тут смерть, как несуразно и несправедливо! Контраст между умирающим старцем и поющей, веселящейся природой был разительный.

Когда Константин зашел в пещеру с ведром воды, принесенной из источника, пустынник ожил и поблагодарил его:

— Спасибо тебе, Костюшка!

— Да что вы, отче, я готов на все, лишь бы вам лучше стало!

— Смирись, радость моя, всему свой черед, пора и мне переселяться в небесные обители, где нет ни плача, ни вопля, ни болезни, — произнес, улыбаясь какой-то неземной улыбкой, пустынник. — Я ведь, Костюшка, умер уже, да вот попросил Создателя еще один денечек подарить, чтобы попрощаться.

У Константина выступили слезы, и старец увидел их.

— Не плачь, радость моя, не надо! — произнес проникновенно пустынник, и в его глазах появились отблески неземного блаженства. — Если бы ты знал, какая там радость и благодать ожидает праведника! Ничто земное не сравнится с нею! — Старец прикрыл глаза и, немного помедлив, продолжил. — Я ведь, Костюшка, увидел новое небо и новую землю, а еще новый город Иерусалим! И ангельское пение… И радость там такая! — старец глубоко вздохнул и произнес высказывание библейского пророка Исайи: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его!».

Старец вдруг приподнялся, глаза его горели все тем же неземным блеском, он будто смотрел сквозь Константина куда-то вдаль. И Константин понял, что сейчас он слышит последние наставления великого молитвенника, и опустился на колени у ложа, стараясь запомнить каждое слово старца, запечатлеть в памяти каждую мысль мудреца, сделавшего уже один шаг в вечность.

— Запомни, радость моя, что молитве, по сути, невозможно научить, так как у каждого человека этот религиозный опыт единственен и неповторим, как пер— вый крик при рождении и последний выдох перед смертью. Каждый человек обращается к Богу по-своему, свойственному его уму, душе, умению и знаниям. Поколения сменяются поколениями, и каждое взращивает и постигает свой опыт богообщения и богопознания. Как природа, которая и тысячу лет назад была та же, да каждый год обновляется и становится новой. Как солнце, которое каждый день одно и то же, да каждое утро восходит по-своему, неповторимому. Оттого, радость моя, человек, по существу, одинок и, в одиночестве должен взойти к Богу, по своему опыту, потому как общего религиозного опыта нет. Человек, который стоит в храме и не имеет своего опыта молитвенности, присутствует в храме формально, как и у вас сейчас происходит в миру. Храмов понастроили, народ их наполнил, а опыта ни у кого нет, вот тебе и видимость создается, будто вера возродилась, а зло в мире торжествует. Соборная молитва, радость моя, это как хоровое пение, когда каждый в отдельности научился этому искусству, потом и вместе собираются для совместного пения. А представь себе, если соберутся те, кто петь не умеет, не научился, какое хоровое воспевание получится? Набьются в храм люди и воображают, будто все остальные молятся; на самом же деле — не молится никто; все только притворяются, будто молятся, и принимают других, не молящихся, за молящихся. Вот и получается всеобщий самообман, всеобщая эйфория, что, дескать, обряд совершается, а внутренне на самом деле все пусто и мертво. От мертвых слов и лицемерного обрядоделания к Богу не восходит ничего, кроме неправды и фарисейства. А это означает, Костюшка, что никакие внешние действия: ни коленопреклонение, ни возжигание свечей, ни каждение, ни земные поклоны, ни крестное знамение, ни воспеваемые слова, ни воздетые руки сами по себе молитвы не составляют и не свидетельствуют о ее совершении.

Люди уже давно разучились по-настоящему молиться и собственно уже и не знают, что это такое. А ведь молитва, радость моя, подлинная совершается без внешних проявлений, без слов, телодвижений, в неподвижности и молчании. И я тебе больше скажу, что даже человек, считающий себя не верующим, не думающий о Боге, обращается порой к Божественному то ли сознательно, то ли случайно или непроизвольно, и выходит, что по существу своему человек этот подлинно молится!

Тут Константин не выдержал длинной и сокровенной речи старца и спросил:

— А как же язычники, дохристианские народы или люди нехристианской веры?

— Дух Божий, радость моя, от сотворения мира никогда не покидал языческие народы, а ведь они составляли почти все человечество. В народах тех, не видевших Христа, были свои молитвенники и праведники, имели они свою живую религиозность, свою вдохновенную мудрость, и как сказал Апостол Иоанн Богослов, «всякий, делающий правду, рожден от Бога». Потому, радость моя, те люди, дохристианские, которые жили, делая правду, были христианами до Христа! Это относится и к Будде, и к Сократу, и к Платону, Сенеке и Марку Аврелию. Потому в притворах древних христианских храмов помещали иногда изображения Аристотеля, Платона, Сократа.

И люди нехристианской веры, если они искренни, если подлинно религиозны, то по духу своему могут быть ближе ко Христу, нежели тот, кто именует себя христианином.

— Как же правильно молиться, отче? — спросил Константин.

— Евангелие нам завещало, прежде всего, тайную, ОДИНОКУЮ молитву в «комнате с закрытой дверью». Люди-то сейчас в мире как думают? Что молитва — это умственное перебирание определенных слов, да и то произносят их только по праздникам, утром и вечером, перед едой и после еды. Или думают, что молиться надо только в церкви, а дома не обязательно.

А молитва, радость моя, это как дыхание, это — сердечный жар, духовный свет, льющийся из недр души постоянно. Человек может думать о чем угодно, заниматься делами, есть, пить, спать, напряженно работать или предаваться отдыху, а внутренний свет неугасимой молитвенной лампады будет неизменно источаться и освящать вокруг себя все своею любовью и радостью. Будто дыхание Божие воцаряется внутри человека, и человек видит Бога, Его присутствие в каждой травинке, песчинке, твари бытия.

Настоящая молитва перестает просить, ибо человек начинает понимать, что Господу и так уже все известно и Он уже заботится о детях Своих. Истинная молитва благодарит Господа за все: за печаль и за радость, за каждое мгновение жизни, что бы оно ни приносило.

Ты должен, радость моя, научиться молиться каждым дыханием своим, зрением и слухом, молчанием и пением, стоном и вздохом, на поле и в лесу, в скорби и печали, на троне и в темнице, в саду и на пасеке, и в отшельничестве, и в странничестве, и в воспитании детей, и в любви. Я вот раньше, когда только начинал иноческую жизнь, все по правилам молился, как положено, а потом, как стал пустынником, так и счет дням потерял и не знал, какой сегодня день, праздничный или нет. Вот и пришло мне тогда откровение Божие, что каждый день нашей жизни — праздник, и потому радоваться, молиться и праздновать нужно, радость моя, каждый день, каждый час, каждое мгновение. И когда я понял это, то стали меня посещать Откровения — как бы небо стало обучать меня подлинной молитве. Эти озарения приходили от молнии в черном небе, от тихого заката, то ли от щебета птиц или аромата цветов. Смотрю порою на травинку, а по ней жучок ползет — и вот меня будто на крыльях в небесное блаженство уносит. Или ветер задует, листья деревьев зашумят, а во мне вдруг божественный дух пламенеет и возгорается. Такое с каждым человеком случается. Увидит снежные горы или улыбку ребенка, и сердце захолонет, будто какие-то невидимые крылья его подхватывают и несут к свету, солнцу и любви. Плохо, что впоследствии человек забывает или не обращает на это внимания, думая, что случайно это произошло, — тогда и перестают эти небесные лучи спускаться с небес в сердце.

Тогда и постигнул я, радость моя, открылся мне секрет непрестанной сердечной молитвы, когда воспламенятся в душе моей духовный жар и свет: открой свое сердце и слушай в покое и чистоте — и Господь пошлет тебе и знания, и опыт, и научит тебя подлинной, непрестанной молитве и самой жизни божественной, которая станет подобием молитвы.

Потому, Костюшка, величайшими молитвенными пламенниками были пустынники и отшельники, годами и десятилетиями пребывавшие в уединении. Именно они раздавали всему миру огонь своего сердца, они и зажигали сердца людей.

И последнее скажу тебе, радость моя. Есть три ступени восхождения в молитвенности, так вот самая высшая степень называется — сила поющего сердца. Это есть самая тайная, самая сокровенная и драгоценная сила в мире. Она все может: и видеть насквозь, на расстоянии и во времени, и в пространстве телу позволяет переноситься, и даже мертвых оживлять. Стремись к силе поющего сердца — вот тебе мой наказ последний! А теперь подойди ко мне, радость моя, — сказал торжественно старец. — Благословляю тебя на путь пустынника, на то, чтобы ты достиг высшей ступени молитвенности — силы поющего сердца, и нарекаю тебя новым именем Макарий.

И Нектарий наложил руки на голову Константина, который закрыл глаза и внимал всем существом всему, что происходит вокруг и внутри него. Он чувствовал космическую значимость этого момента, он понимал, что, по сути, пустынник Нектарий передает ему эстафету молитвенности, которую старец нес более века. Константин осознавал, что сейчас за пустынником Нектарием стоят невидимые молитвенники, которые через него передают ему сокровенные знания. По телу Константина будто пропустили слабый электрический ток. От головы до пят он ощущал легкое покалывание и головокружение. Потом из рук старца пошло такое тепло, от которого в душе Константина наступило столь сладостное и благодатное состояние, какого он никогда в своей жизни не испытывал. И новоиспеченному пустыннику Макарию хотелось, чтобы это никогда не кончалось, чтобы это продолжалось вечность.

Вскоре старец убрал руки, лег и закрыл глаза. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. И Макарий понял, что наступают последние минуты жизни старца. Он сделал шаг в пещерный проем, желая собраться с мыслями и подышать свежим воздухом, как тут же попятился назад. У входа в пещеру на поляне сидело множество зверей, возглавляемых медведем — Бурым! От неожиданности Макарий опешил и сам себе сказал:

— Да что же это!

И вдруг отозвался Нектарий.

— Что там, Костюшка? — спросил хриплым голосом старец.

— Там, отче, что-то невероятное. Там целый собор зверей: и олени, и волки, и лисица, и косуля, и кабан, зайцы и даже тур! А в центре ваш знакомый Бурый. Целый звериный табор!

— Да, Макарушка, это моя братия лесная пришла попрощаться с дедушкой. — Старец вдруг заговорил о себе в третьем лице. — Много годков прожил я с ними. Эти твари Божьи стали мне и моим обществом, и друзьями, и приятелями. С ними мы делили и радость, и горе, и нужду, и благоденствие. Вот и выходит, что на свете этом есть у меня только ты да зверушки.

Нектарий помолчал и попросил:

— Вынеси-ка меня на двор, Макарушка, я с лесной братией попрощаюсь.

Макарий осторожно взял старца на руки, вынес на поляну и положил на траву, как просил Нектарий. Звери стояли не двигаясь, так, что можно было подумать, что они не настоящие, а просто чучела. Только Бурый подошел к старцу и лизнул его руку.

— Видишь, Макарушка, какая у меня смиренная братия? — произнес Нектарий и улыбнулся. — Вот так и в раю было, радость моя! Жил человек в согласии с природой и со всякой Божьей тварью. Так и будет в будущем веке всеобщего Воскресения. — Старец сделал паузу, а потом повел рукой и продолжил. — Прими, Макарушка, мою обитель как из рук Самого Господа Бога. И не переживай, радость моя, я всегда буду с тобой, только не здесь, на земле, а там, на небесах…

Пустынник Макарий стоял с опущенной головой перед бугром свежевскопанной земли, под которой покоился чудный старец Нектарий. Из дуба он вырубил две перекладины и связал их ветвями плюща — получился лесной крест. Плющ своими листьями украшал его. На кресте сидели синички, которые прежде всегда сопровождали старца. Лесная братия постепенно рассеялась, остался лишь Бурый. Когда спустились сумерки, пришла Царевна и заползла на холмик. Она сидела и раздувала шею. Макарию показалось, что у нее в глазах выступили маленькие капли слез.

Потом стало вовсе темно. На небе высыпали звезды. Было очень тихо и безлунно, лишь мерцание звезд напоминало о движении в мироздании. Макарий долго— долго смотрел на звезды, и вдруг он увидел, как зажглась, вспыхнула новая звезда. Это душа старца взошла на небо, подумал пустынник Макарий. Он смотрел в небо, его рука перебирала четки, подаренные Нектарием, а губы шептали молитву…

Часть III. ЖИЗНЬ БЕЗ ПРЕДЕЛА

Глава 1. ДОРОГА В НЕВЕДОМОЕ

Самое странное, что после необыкновенной встречи под дубом с Часовней и Колоколицей я вовсе не размышлял о невероятности этого происшествия. Для меня гораздо важнее было то, ЧТО они мне поведали, а не сам факт такого необычного события. Ведь в жизни каждого человека случались и более необъяснимые явления, однако весь вопрос в том, как к этому отнестись, на какую полку своего сознания разместить данный эпизод: на полку чуда или на полку — для чего это произошло, чему учит, на что наталкивают меня невидимые, высшие силы данным удивительным вмешательством?

Когда я смотрел на фундамент, оставшийся от сгоревшей часовни, то сердце еще продолжало тоскливо ныть, однако я все чаще поднимал свой взор к небесам, чтобы представить, что сгоревшие странники сейчас там, в синих просторах Поднебесной. Иногда я заходил «вовнутрь» часовни, закрывал глаза и молился, представляя, словно все на месте, будто меня окружают стены, иконы, корни, украшенные цветами. Однако это не утоляло боль, так как, во-первых, чувствовалась искусственность в таком воображении, а во-вторых, открыв глаза, действительность еще более резала душу своим неумолимым драматизмом. Вокруг меня был пепел, в душе моей тоже был пепел.

Порой невидимая добрая рука редкого прохожего оставляла в середине пепелища цветы в банке. Через некоторое время чья-то злая рука переворачивала банку и забирала цветы.

Действительно, правы были странники, посетившие меня под дубом, нет смысла бороться за формы, нужно воздвигать внутри себя то, что уже ничья рука не поломает и не осквернит.

Я стал все чаще ходить в лес и старался проходить мимо сгоревших строений без чувства горечи и сожаления. Однако и в лесу я не мог отделаться от прошлого, ведь все тропинки были пропитаны атмосферой того отрезка моей жизни, когда я крепко, а порой до фанатизма цеплялся за форму. Нужно было что-то изменить, необходимо было сделать шаг в сторону с пути, который уже мною пройден и завершен. Но как это сделать? — думал я. Ведь было постоянно такое ощущение, что я двигаюсь по наработанной колее и никак не могу с нее свернуть. Такое бывает зимой на дороге, когда машины накатают снежную колею, потом она замерзнет, и если в нее въедешь, то никак невозможно свернуть в сторону, так как колеса скользят и не могут взобраться на ледяной барьер. Рулишь вправо, а едешь по колее, или вообще можешь бросить руль и тебя будет вести по ледяным желобам.

Начать новую жизнь именно потому и тяжело, что прежде всего нужно сильно оттолкнуться от старого, чтобы началось новое. Однако и новое начинается не сразу, а как бы попадаешь в пустоту, потому что оставил прошлое, но еще не дошел ни до чего. Да и вначале не видно нового, будто проваливаешься в неизвестность и не знаешь, как жить без ориентиров. Все это начинало во мне остро осознаваться и наконец ко мне приходило понимание, что такое путь без пути. И как трудно жить по-новому, когда, .как в сказке, надо идти туда, не зная куда, и делать то, не зная что.

Вольно или не вольно, но мои походы по горам, как правило, проходили по одним и тем же маршрутам. Годами нарабатывались эти направления, но теперь я решил пойти куда-нибудь туда, где я раньше никогда не бывал. Это было трудно, потому что мне казалось, что я исходил уже здесь все тропинки, дороги и ничего нового не увижу. Однако нужно было почувствовать себя как-нибудь по-иному, чтобы ничего не напоминало мне о прошлом. Я искал новые пути, и когда пытался свернуть куда-нибудь в сторону, то внутри у меня возникало неодолимое желание вернуться назад, пойти так, как всегда, будто какая-то невидимая сила управляла мною. Но однажды я победил эту силу и пошел по совершенно незнакомой дороге. Она была старой, заросшей травой и заваленной упавшими деревьями. Я ступал сначала с трудом, хотелось повернуть назад и последовать по проторенным дорогам, но я все-таки заставил себя делать шаги в неизведанное, и с каждым шагом мне было продвигаться все легче и легче, а на душе становилось спокойнее и умиротвореннее. Будто я погружался в загадочный, незнакомый мир, и это пробуждало во мне новые, свежие чувства. Очевидно, что за один раз я не одолел эту дорогу, она пролегала по вершинам гор на десятки километров, но каждый день я все дальше и дальше углублялся в неизведанное, пространство горных пространств. И каждый раз я чувствовал, что во мне нарождается и крепнет новое, светлое мироощущение, что не все так плохо, как мне казалось прежде, жизнь гораздо больше любых стен, которые я выстроил. Даже если эти стены самые прекрасные и самые просторные, потому как бытие всегда больше и невероятнее, нежели может представить и охватить человеческий разум. Я стал понимать, что в прошлом я познал лишь часть истины, а принял ее за всю. Когда-то эта часть мне казалась бесконечной и великолепной, но потом я вырос и уже не стал помещаться в прежние рамки и нормы. Я вырос, и старая одежда трещала на мне по швам: то, что раньше меня грело, защищало, укрывало от ненастья, сейчас стало душить, давить и угнетать. Нужно было сбросить это ветхое облачение и остаться совершенно обнаженным. А это, видит Бог, как трудно, ведь для этого, требуется великое доверие к Всевышнему, истинная открытость и подлинная искренность.

Разум всегда стремится навязать жизни законы своей логики, старается создать ту или иную схему, план, разложить все по полочкам, как в библиотеке раскладывают книги по разделам. Однако реальная жизнь не может вписаться ни в одну из этих пусть даже самых совершенных схем. Истинное бытие рано или поздно взламывает любые теории и конструкции, как река ломает лед в весеннюю пору, превращая стройный монолит льда в произвольные куски, которые несут бурные весенние воды по своему усмотрению куда хотят и делают с ними что хотят.

Когда я сделал шаг в неизведанное, то мне казалось, что я куда-то падаю, проваливаюсь, и мне хотелось закричать, за что-нибудь ухватиться, позвать на помощь. Но я продолжал падать, и не было никаких видимых опор, подсказок, поддержек. И я понял, что нужно просто привыкнуть к этому ощущению бесконечного парения, что это и есть — путь без пути. Подобно тому, как ручеек пробивается к океану, чтобы с ним слиться, сквозь ущелья и завалы, мимо камней и скал, по лесу и полям. У ручейка нет никакой карты, нет правил, нет знаков, кроме внутренней потребности добраться до океана. Так же как ручей бежит без пути, чтобы объединиться с океаном, так и я должен струиться к Божественному, чтобы слиться с Ним. Нет маршрутов, нет рамок, нет установок, есть лишь только сердце, которое нужно слушать, и душа, которая скажет либо «Да», либо «Нет».

Меж тем я осваивал в лесу новую дорогу, и однажды она вывела меня на огромное раздолье. И это было чудо! Такой беспредельной красоты я не видывал прежде, и самое удивительное, что она была неподалеку от тех мест, которые я исходил вдоль и поперек.

Это было бескрайнее поле, раскинувшееся на вершине горы, откуда открывался неописуемой, несказанной красоты вид на ближние и дальние горы. Это была господствующая высота и здесь царило такое ощущение, что ты приблизился к небу. Облака плыли так низко, что казалось, их можно потрогать руками. Они уносились в сторону юга над полями, и от них по земле скользили тени. Потом они касались вершин и оставляли им «дань» — разорванные клочья на вершинах. Куда ни глянешь — на многие десятки километров просторы гор, полей, неба. Вон там горный хребет, перед ним озеро небесно-голубого цвета, а вот здесь проходит ряд гор, на которых можно разглядеть деревья. А здесь горы похожи на мятую перину, по которым накатами пенится изумрудный лес. А сзади, вон там, полосатые от пашни, волнистые простыни полей с рваными концами, наступающими на зелень. А в этой стороне вовсе бесконечность, синь, туманы, холмы, поселки, горы, вновь поселки.

Раздолье было густо покрыто пахучими травами, в середине стояло одинокое дерево, около него сходились почти под равными углами три дороги. На дереве жила стайка птичек. Это была дикая яблоня с раскидистыми кряжистыми ветвями. Присмотревшись к этому мужественному дереву, которое смело расположилось вот здесь на вершине, не боясь ветров и ненастий, я заметил на нем несколько зеленых пучков — веток омелы. Смела, как известно, самое священное растение древней, загадочной касты посвященных — друидов. До сих пор о них почти ничего не известно, ибо у них не велись никакие, записи, а знания передавались только устно, потому как жрецы опасались, чтобы их высшие тайные знания не стали общедоступными. Эти посвященные обладали даром Слова, которое предрекало будущие события. Причем это было не столько пророчество, сколько само воплощение будущего по воле жреца. Друиды пользовались таким огромным авторитетом, что даже король имел право говорить вторым, после жреца-друида. Но самое удивительное то, что сами друиды приняли тайные знания у более древних и еще более загадочных и совершенно не известных племен, которые именуются «строителями мегалитов». Именно предшественники друидов за много тысячелетий до заселения территории Галлии кельтскими племенами построили мегалитические сооружения: дольмены, менгиры, кромлехи. О тайных школах «строителей», находящихся на территории современной Шотландии, упоминается в ирландских сагах. Причем язык этих загадочных последователей культа камней и скал не был близок ни к одному из древних индоевропейских языков. Откуда они пришли, каковы были их знания, как они воздвигали эти многотонные сооружения, что до сих пор не под силу современной технике? — по всей видимости останется загадкой.

Я смотрел на дерево, на кусты омелы и думал о том, что наследниками жрецов-друидов стали барды, которые еще сохраняли знания и способности некогда великой касты посвященных. Тут я неожиданно вспомнил о своем предке, шотландском барде и пророке, мистике и прозорливце Томасе Лермонте, о его таинственной, удивительной судьбе, о его пророчествах и необычном исчезновении. Вальтер Скотт, вдохновленный легендами о Томасе, даже сочинил балладу «Томас Стихотворец».

Все это я принял как добрый знак.

Около этого дерева я и лег на траву, раскинув руки. Из леса доносилась одинокая песня соловья, обрамленная непрерывным треском цикад. Порывы ветра приносили голос кукушки. Белая бабочка резво порхала с цветка на цветок. Большой жук пулей примчался откуда-то, сделал надо мною круг и исчез в зеленой долине.

Я просто смотрел в небо, наблюдал, как плывут облака, и вдруг я стал растворяться в этом великолепии. Меня понесло в синие дали и это было удивительно прекрасно и чудесно. Внутри меня одна за одной спадали цепи, оковы, одежды, рамки, установки. Я погружался в абсолютно чистую и целомудренную первозданность. Это было подобно тому, что я становлюсь ребенком. Мне вдруг захотелось попрыгать и покувыркаться, как это было в детстве. Ум сначала меня сдерживал, что, дескать, так нельзя, не положено взрослому мужику предаваться детским шалостям, но я, преодолев его запреты и указания, вскочил и стал носиться как безумный по росистой траве. Это был праздник тела и души! Неописуемый восторг охватил все мое существо, и я уже полностью отдался во власть своей пробужденной природы, которая так долго дремала, с тех пор как закончилось мое детство. Каждая клеточка моего существа восхищалась и вибрировала, требуя выброса этой безумной радости наружу. Я был похож на вулкан, у которого началось извержение. Если бы кто-нибудь увидел меня в эти моменты «извержения», то он вправе был подумать, что я сошел с ума. И это была истина, ведь я действительно вырвался из умственных догм, правил, конструкций, которые уже не— сколько лет меня держали в своей власти, как паук держит свою жертву в паутине. Я вдруг ощутил себя птицей, которая вырвалась на волю. И я в полном смысле летал и упивался свободой.

После бега, прыжков, кувыркания и танцев я ложился на траву и даже порой засыпал. Мне снилось нечто такое веселое, что я пробуждался от смеха, продолжая смеяться наяву, забыв, однако, что мне приснилось и вызвало такое веселье.

Конечно, описанное мною выше происходило не сразу, но всякий раз, посещая это чудное и таинственное место, я делал шаг вперед, шаг в новое состояние сознания и в конечном итоге достиг полного внутреннего раскрепощения. Я сумел разверзнуть свое сердце — жизни, природе, небу, Всевышнему, и в него стало вливаться небесное блаженство и светлая радость.

Боль, пережитая от того, что сгорели мои святыньки, я сначала воспринимал как просто боль и ничего более. Сейчас я понимал, что это была боль потуг, ведь я рождался в новую жизнь, с новым сознанием, новым временем и пространством. Всевышний выталкивал меня из прежней утробы наружу, в бытие, которое было без утроб, стен, рамок и оболочек. В жизнь, где между мною и Богом уже ничего не стояло и не препятствовало непосредственному общению с Ним. А для этого нужно было стать ребенком — это и был главный ключик к пониманию того, что такое путь без пути. И я чувствовал, что во мне зарождается какая-то детскость, что было необъяснимо, ведь это происходило помимо моей воли. Главное, что от меня требовалось, так это не мешать тем процессам, которые КТО— ТО совершал в моей природе. Я наблюдал за всем этим преображением, творящимся во мне, как бы со стороны.

Постепенно во мне выросло стойкое ощущение того, что здесь, на этом удивительном раздолье, присутствует Учитель небесной мудрости, который и руководит моим обновлением. Я не знал, как он выглядит, я просто чувствовал сознательную, добрую силу, исходящую с небес.

Кстати, Ассоль в этом месте испытывала чрезвычайное беспокойство, она постоянно жалась ко мне и волновалась, желая, чтобы мы ушли отсюда поскорее. Возможно, господствующие здесь энергии были для нее слишком сильны и потому вызывали в ней тревогу. Кроме тех состояний, которые неизменно посещали меня в этом месте, возвращаясь домой, я заметил три странности: во-первых, мои ручные часы, которые побывали в зоне преображения, отставали от домашних на полчаса, а то и на час. Вторая странность отмечалась на следующее утро: когда я начинал бриться, то вдруг обнаруживалось, что брить-то нечего, лицо было чистое! Видимо, в этой зоне действовали какие-то силы омоложения не только духа, но и тела. А третье было то, что когда я попадал в мирскую жизнь, то видел все происходящее вокруг как бы в замедленной съемке, порой медлительность, с какой все вокруг меня двигалось, говорило, соображало, начинала раздражать. "Хотелось воскликнуть: "Вы что, все спите на ходу? Очнитесь! ".

Я чувствовал, что нащупал и следую по новому пути, причем сделал я это именно там, где все уже представлялось исхоженным и познанным. Оказалось, что жизнь больше, чем мои часовни, мои тропы, мои переживания и представления. Всевышний срывал с меня одну за другой шоры, оковы, разрушал стены, в которые я заключил Его, даже если это стены храма, монастыря или часовни.

Это было похоже даже не на восхождение, а возвращение к первозданности, первоистокам, это была дорога в детство!

Ведь дети — ангелы Божии во плоти. Все им радостно, все им весело, все им улыбается и поет, весь мир для них — сказочное царство. Они любят без причины и условий, Царство Божие у них открыто и обнажено, как чистые реки в весеннее половодье. Синева неба отражается в их животворной душе, как в талой воде, солнце играет: в их глазах, как в хрустальных лужицах. Для них поют птицы, распускаются и благоухают цветы, пчелки собирают нектар, муравьи трудятся, для них все живет, поет, танцует и копошится. Любовь струится из их душ без напряжений и знаний, без границ и условий.

Посмотрите, как спит малыш! Как он раскинул ручки и ножки, расслабился и стал мягким, как пух, текучим, как вода, нежным, как цветочек. От него исходит точно лучик тепла или аромат детства. Он пахнет молоком, мамой и цветами. Ему что-то снится, и он улыбается во сне и даже смеется — вот так чудо! Небесные ангелы вокруг него, спящего, кружатся хороводом и любуются, поют ему колыбельные песни и веселят во сне. Он весь в Божьей Благодати!

А вот спит этот же младенец, но через тридцать— сорок лет. Что с ним стало? Почему он так тяжело дышит, стонет и вздрагивает во сне, почему он вскакивает и что-то бормочет про себя? Как сковано его тело, куда ушли искренность, расслабленность и легкость? Кто так изуродовал тебя, малыш? Что с тобой сделали взрослые, умные и порядочные воспитатели!? Может быть, ты заболел? Что это за болезнь, от которой становятся взрослыми?

Я стал вдруг понимать, что на земле свирепствует эпидемия взросления, ходит инфекция мудрости, распространился вирус ума, от которого всем горе. Но из тысячи книг не сложится один одуванчик, как из ста мудрецов не сложится одна детская улыбка, а сто ворон не пропоют как один соловей, и сто луж не заменят одно море.

Ребенок ничего не знает о мире, он не философ, ибо он даже и слов еще не знает, но он — мистик, он живет уже в Царстве Небесном и знает Его, дышит и любуется Им. Поэтому за ним можно идти, следовать, как за проводником, доверившись полностью.

Ребенок присутствует здесь и сейчас, взрослый никогда не живет в настоящем, он всегда где-то в будущем или в прошлом. Мы утеряли самую важную способность: быть здесь и сейчас, жить сегодня, радоваться каждому дню, дарованному нам Господом. Мы не замечаем восходов и закатов, мы не слышим шума лесных деревьев, не внимаем шелесту степных трав. Наш взгляд на мир проистекает через очки — призму наших дел, забот, планов, приобретенного жизненного опыта. А настоящее, часы и дни уходят безвозвратно, оставляя легкий туман, в котором все перемешалось. Мы живем бессознательно, то есть не сознаем себя в настоящем, а только представляем себя в будущем, когда мы, может быть, станем счастливыми, или в прошлом, когда нам было хорошо. А ведь нет ничего важнее, чем то, что происходит сейчас, и в этом секрет счастья, в этом секрет Богопознания и Богобытия. Счастливым можно быть только сейчас, а не завтра и не послезавтра. Такое Богобытие нам определил сам Господь Иисус Христос «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?.. И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них… Итак, не заботьтесь и не говорите: „что нам есть?“ или „во что одеться?“. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам».

Это — совершенно новое, непонятное для ума Богобытие и потому его трудно осознать и трудно принять, потому что с годами мы лишь прибавляем себе забот и «тяжелеем» мудростью, беспокойствами и волнениями о хлебе насущном. Дети не заботятся ни о чем, им все равно во что они одеты, какую еду им предложат: они все примут и все поймут. Восприятие детское глубоко мистично, оно не от мира сего, они всегда полностью всей своей сущностью присутствуют в каждом моменте бытия, в каждом часе и дне своей жизни. Они смотрят на пчелу, которая копошится в цветке и вся припорошилась цветочной пыльцой: и для них пчела и цветок — это вся вселенная, удивительная, животворящая, таинственная. Мы же, смотря на пчелу, можем думать лишь о том, что она должна принести нам мед. Это — разные точки зрения на одно и то же. Царство Божие как бы присутствует во всем и везде, но для этого нужно снять очки. Мы, взрослые, живем как бы в мире, который нам видится черно-белым не потому, что он таков в действительности, а потому, что носим дефективные очки со стеклами, которые не пропускают цвета. Древние говорили, что если найдете старца, подобного своей душой и жизнью младенцу, живите с ним и учитесь у него, ибо таковой достиг совершенства.

Когда мы были маленькими, то мы ничего о себе не думали и не знали, мы даже и не подозревали, что можно и нужно вообще думать, тем более мы не знали, что о нас думают другие. Мы были настолько малы, что могли коснуться земли, не нагибаясь, смотреть на цветы, не опуская головы, дотронуться до жука, собирающего цветочную пыльцу, просто протянув руку. Мы не ведали, есть ли Бог и как Он называется, потому как Господь Сам присутствовал в нас. Его не нужно было искать, звать, молиться, каяться и смиряться, так как ребенок еще не сотворил между собою и Всевышним той стены греховности, житейской мудрости, лукавства, не создал границы, отделяющей человека от Всевышнего, которую потом придется преодолевать, чтобы вернуться к Создателю. В детстве еще все открыто, стоит руку протянуть, а для этого слова и понятия не нужны, не нужно знать языка, ибо любовь и есть самое большое и истинное Слово Божие. У ребенка внутри еще присутствует тишина, мир и покой, небо его души чисто и прозрачно, без единого облачка, без туманов и туч, поэтому он слышит шелест жизни, как лопаются почки на деревьях, как из глубины земли пробираются травы, как шуршит ползущая гусеница. Он еще не знает, откуда все берется и куда все исчезает, потому что он видит только радость и сказку, которая его окружает, а настоящая сказка не кончается никогда, она только переходит из одной в другую, на то она и сказка.

Ребенок растет и распускается, как цветочек, он не ведает, как это правильно делать, он не прилагает к тому никаких усилий. Он не старается выглядеть лучше или быть похожим на кого-либо. Он не знает, как он совершает то, что мы, зная, не можем делать, потому как знание это — только приближение к двери, за которой открывается истина. Мы, большие люди, похожи на засохшие, искусственные цветы, мы пытаемся походить на тот или иной стандарт цветения, но у нас ничего не получается, потому как если тюльпан попытается расцвести розой, то выйдет что-то весьма искаженное, больное. Но в природе никакой розе не придет в голову стать тюльпаном и никакому тюльпану не придет в голову стать розой, и это — верно, потому что у них нет головы, им нечем думать, они текут и струятся по жизни, как определил им Творец. Так и люди, каждый — неповторимый, уникальный цветок! Посмотрите на детские фотографии, разве вы увидите и сможете отличить будущего тирана от монаха, нищего от богатого: все умилительны, все ангелочки, все лучики. Как происходят дальнейшие превращения во взрослого — это таинство сотворения нового мира, мира сознания человека, и здесь слишком много факторов, которые одних делают святыми, а других преступниками. Но это будет потом, а сначала они все просто колокольчики Поднебесной.

Глава 2. МЕСТО СИЛЫ

Отныне мои мысли и желания были направлены лишь на одно — скорее попасть на мое удивительное раздолье, где дух мой воспарял в небеса, тело молодело, где происходили неведомые, сокровенные процессы в моей природе. Я перестал брать с собой Ассоль, ведь она не давала мне спокойно предаться своим упражнениям, постоянно жалась ко мне, волновалась и призывала быстрее вернуться домой.

Я стал чувствовать себя учеником, будто некий небесный Учитель проводил со мною занятия и от меня требовалось лишь чаще приходить сюда и глубже расслабляться. Кстати, я уже не ходил, ведь сюда пешком было не менее двух часов ходу от дома, я бегал. Причем этот бег был не просто бегом в общепринятом смысле. Сначала — да, я начинал не спеша бежать, а затем постепенно погружался в некое медитативное сознание, когда я уже в подлинном смысле не бежал, а плыл по земле. Дыхание успокаивалось, мысли уносились куда— то высоко в небо, ноги просто скользили по старой, заброшенной дороге. В таком состоянии я мог перемещаться весь день и не знать усталости. Было такое ощущение, что в это время организм переключался на другие источники энергии, которые поступали из воздуха, из окружающей природы: деревьев, трав, камней, кустов. Чувство голода не возникало совершенно, хотя я мог не есть и весь день. Только ум напоминал, что так быть не может, что это ненормально и давно уже пора иметь зверский аппетит. Но я принимал новую реальность, погружался в нее и не обращал внимания на свой разум, переполненный установками, правилами и инструкциями.

Порой мне казалось, что я даже не бежал, а как бы парил над поверхностью земли. В одном месте этой старой, заброшенной дороги лес подступал очень близко, и вот однажды в этом месте ко мне также близко подступило необычное переживание. Словно небо устремилось в мое сердце, будто вся музыка земли влилась в мою душу. Я уже бежал не по лесной дороге, а по аллее, где справа и слева раскинулись заросли цветущей сирени. Ее было «море» и запах ощущался не теми органами, которыми мы воспринимаем обычно, а проникал куда-то очень глубоко. Потом появились поля роз и горы вокруг. Это был фейерверк, который разворачивался и снаружи, и внутри. Двери моей души отверзлись нараспашку, и поток необычных переживаний понес меня на своих бушующих водах, как щепку. Этого становилось так много, что я уже стал пытаться остановить эти благодатные потоки. Я уже стремился закрыть отворенные двери, ибо этого становилось больше и больше, и это было похожим на океан, который начал вливаться в маленькое озерцо — мое сердце.

Все предыдущие состояния, которые в свое время открывали для меня необъятные просторы вселенной, сегодня были представлены как небольшой мирок, свернутый до величины небольшой полянки между гор. Нынешнее просветление превосходило на порядок все, что было доселе. Но если в предыдущих небесах я чувствовал себя песчинкой, то здесь я был столь мал, Что этому не найдешь сравнений.

Вернулся домой я через три часа, но мне казалось, что меня не было около двух недель и что в это время я побывал в каком-то далеком путешествии, вернувшись совсем другим человеком. Все вокруг было прежнее, а я был другим, во мне было столь много незнакомого воздуха, музыки, пространств, что я стал для бывших оболочек чужим. Я был дома и делал все дела как обычно, но внутренне я все еще был там, куда занесли меня небесные потоки. Может быть, это можно сравнить с тем, когда мы возвращаемся из отпуска домой. Мы заходим в привычные, родные стены, а все наше существо еще нежится в морских водах и греется под ласковым, южным солнцем. Наша оболочка присутствует здесь, а все внутреннее еще там — за сотни, тысячи километров от дома.

Я будто побывал в иных небесах, в иных мирах, где столько радости и счастья, что оно способно разорвать твое маленькое сердце. Может статься, это и есть «море стеклянное, подобное кристаллу», о котором упоминает апостол Иоанн в Откровении? (Откр.4). Будто море это — сложенные друг в друга изумительно чистые стекла, каждое из которых — голубое небо, и чем дальше погружаешься в это море, тем большие просторы открываются, тем неба становится больше. Много небес и каждое последующее неизмеримо больше предыдущего.

Честно говоря, я тщательно скрывал свои новые открытия, свое место, тем более, что мне казалось, и сам дух этого места указывал мне на то, чтобы я хранил тайну. Одного я не знал, как называется все ЭТО, к чему все ЭТО отнести, описано ли где-нибудь нечто подобное? И вдруг я вспомнил, что много лет назад я читал книги Карлоса Кастанеды, который описывал встречи с мистиком Доном Хуаном, владевшим знаниями исчезнувших цивилизаций майя, ацтеков, тольтеков. Я вспомнил, что этот мистик — Дон Хуан, чудом сохранивший знания народов, живших много тысячелетий назад, говорил о месте СИЛЫ, где могут происходить различные чудеса, где из недр земли струится энергия преображения подобно смерчу, уходящему в небесные дали. Именно так, это и есть место силы! Мне открылось такое место! Данное объяснение было столь неожиданным, что я принялся изучать эти американские цивилизации. Однако мой ум постоянно задавал один и тот же вопрос: «Все это касается Цен— тральной Америки, при чем же тут Кавказ?» И действительно, какое отношение имел поселок Горный к цивилизациям майя, ольмеков? Я терялся в догадках, рассматривал в справочниках необычные города, каменные головы, пирамиды и чувствовал, что приблизился к некоей разгадке места, в котором со мной происходили удивительные процессы преображения. Прочитав всю литературу, имеющуюся у меня в наличии, я понял только одно, что до сих пор никто не знает, какой народ был прародителем первой индейской цивилизации. Причем создавалось стойкое убеждение, что эта працивилизация обладала высочайшим уровнем культуры, духовности и знаний. Ведь даже наследники этой таинственной працивилизации строили города, которые поражали своим масштабом, гигантские скульптуры, высеченные из камня, не поддавались никакому разумному осмыслению, как их делали и тем более как их перемещали. Но самое интересное то, что все последующие цивилизации, взращенные на основе працивилизации, как бы нисходили вниз, теряя культуру, знания, погружались в хаос, человеческие жертвоприношения и в конце концов были стерты с лица земли испанскими конкистадорами. Ольмеки — самая развитая и самая древняя известная цивилизация в Южной Америке, существовавшая за две с половиной тысячи лет до тольтеков, майя и ацтеков. Ольмеки — основатели первой цивилизации в Центральной Америке, но никто не знает, откуда они сюда пришли и где они получили знания. Самое главное то, что ольмеки пришли в Центральную Америку, уже обладая всеми знаниями, навыками, культурой. И вдруг мне попадает случайно в руки маленькая заметка-вырезка из какого-то журнала, где высказывается предположение, что ольмеки пришли в Америку из легендарной Атлантиды. Это было очень интересно, но опять-таки, какое отношение Атлантида имеет к горам Кавказа? А кроме того, ко мне пришел еще один вопрос-догадка: а не та же самая працивилизация построила мегалиты в Англии, Ирландии, Испании и Франции и передала свои знания друидам? Везде наблюдается один исток, единая загадочная цивилизация.

Честно говоря, я недолго мучался этими вопросами, так как для меня гораздо важнее было то, что происходило со мной. А я так же продолжал посещать свое место силы, где отдыхал, делал физические и дыхательные упражнения, расслаблялся, медитировал. Причем всегда там мне становилось жарко, даже когда была зима и на горах лежал ослепительно бриллиантовый метровый слой снега. Я раздевался и вставал обнаженным навстречу ветру, потом бегал, кувыркался в снегу и чувствовал, что в моем существе пробуждается какая-то древняя сила, первозданная энергия, дух вечности. Кроме того, в теле появлялась необычайная гибкость и пластичность, которую можно даже выразить одним словом — женственность.

Здесь происходило со мной еще одно необычное явление — я начинал зевать. Причем зевота посещала меня на определенном уровне расслабления и покоя, после ряда упражнений и релаксации. Но сказать «зевота», значит, ничего не сказать, потому что в реальной жизни так не зевают. Это было какое-то извержение из глубины, из самого основания моей природы. При этом хотелось издавать стонущий до кричащего, громкий звук: «А-а-а». Это продолжалось не менее получаса, и каждый очередной позыв как бы проникал все глубже и глубже в мое существо и извлекал оттуда печали, стрессы, тревоги, скорби. Челюсть, казалось, сейчас отвалится, и мышцы на скулах начинало ломить от боли так, что хотелось открывать рот с каждым разом все шире и шире. И с каждым мгновением я чувствовал, что покой, подлинный покой и мир проникают внутрь меня и занимают то место, которое прежде было заполнено загнанными в глубь души невыраженными переживаниями, невысказанными чувствами, непрощенными обидами, волнениями. Этот мрачный слой души присутствует у каждого человека, просто его не определишь, что он вообще существует, пока не вступишь в поле такого истинного покоя, который проникает до клеточного уровня нашей природы. Этот осадок, состоящий из негативных, душевных переживаний, аккумулируется на дне души как вредный слой и оказывает постоянное давление на нашу природу, не позволяя ей свободно дышать, радоваться и быть счастливой. После зевоты наступал такой покой и расслабление, что физически ощущалось, как умиротворение и освобождение доходило до пят. Начинало появляться такое чувство, что вдыхаешь воздух не только в грудь, но он проникает еще ниже, до ступней. Все тело входило в пульсацию, ритм природы и вселенной.

Подобное расслабление и освобождение от внутренних завалов негативных эмоций я испытывал только в одном месте — в глубинке нашей северной Руси, где я прикоснулся к тому потоку жизни, который пронизан вечностью и неизменностью уже в течение многих тысяч лет. Будто времени для тех мест не существует, цивилизация обходит те места стороной, и это удивительно. Потому что там можно встретиться с настоящей сказкой: сказочными деревушками, домиками, в которых живут сказочные люди. По вечерам я посещал очень древний монастырь, я входил в полумрак вечности, насыщенный запахом ладана и воска. Свечи едва освещали внутренность храма. Справа стоял монах и читал молитвы, которые разносились, как мелодия прыгающего ручья по камням. Я становился на колени, опускал голову на деревянный пол и начинал безумно зевать, а потом нестерпимо хотелось просто лечь на пол и заснуть. И порой я начинал дремать в таком положении.

Однажды на своем месте силы я погрузился в очередное глубокое состояние покоя и безмятежности. Я сидел в позе лотоса, и взор мой был направлен на заходящее солнце, и вдруг мое сознание как бы оторвалось от тела, и я уже видел себя со стороны, сверху, с высоты птичьего полета. Но увидел я не себя, а седовласого старца в набедренной повязке, с закрытыми глазами, погруженного в состояние глубокой медитации — самадхи. Его тело было красным от жара, огня, который горел внутри этого человека. Но самое удивительное было то, что он сидел не на вершине той горы, где я находился в тот момент, а на вершине огромной пирамиды! Она была конусная, с тремя уровнями — уступами. Верхняя площадка, где находился старец, составляла в диаметре около ста метров, а основание, наверное, не менее километра. Это видение продолжалось не более десяти секунд, но было очень ярким и впечатляющим. Когда я возвращался домой, то эта картина продолжала стоять перед глазами, пока меня вдруг не осенило — так гора, на которой я занимаюсь, и есть виденная мною в медитации пирамида! От этой мысли меня бросило в жар, я вспотел и раскраснелся не менее, чем тот отшельник. «Ну, уж это слишком! — сказал я сам себе. — Так недалеко и до сумасшествия». Но остановить возникшее предположение было уже невозможно. И как я ни пытался прогнать от себя эти мысли, ничего не получилось, если не напротив, усилилось желание проверить эту невероятную гипотезу.

Несколько дней я потратил на изучение моей горы: продирался сквозь заросли держидерева, из которого, кстати, сплетали терновый венец Христу-Спасителю, катывался на спине в глубокие ущелья, шел просто по лесу через завалы поваленных деревьев, перепрыгивал через ручьи, но, в конце концов, я завершил круг и понял, что моя гора в сущности — засыпанная землей древняя пирамида, имеющая круговую горизонтальную проекцию с тремя полками!

Конечно, я никому не собирался рассказывать о своем открытии, потому как, во-первых, это была моя тайна, и я не хотел, чтобы кто-нибудь другой попал в это место силы, а во-вторых, меня вновь бы посчитали в лучшем случае чудаком. Кроме того, я боялся, что если сюда придет другой человек, то «вулкан» может зарыться и превратиться в обычное, просто красивое и живописное место. Ведь местные жители, судя по отпечаткам шин, порой проезжали по этим трем дорогам то ли на охоту, то ли за дровами, то ли на сенокос. Им, конечно, было и невдомек, что здесь на самом деле происходит, точнее они не искали того, что искал я. Вероятно, и для меня, будь я в другом состоянии духа, находясь на другом отрезке духовной эволюции, тоже ничего бы здесь не открылось, и я просто бы прошел мимо.

После исследования моей волшебной горы мне приснился еще более странный сон, чем мое открытие. Мне снилось, что вокруг этой огромной пирамиды-горы раскинулся прекрасный белокаменный город. Я видел его жителей в великолепных, цветастых одеждах. Они мирно прогуливались по тенистым аллеям города, который утопал в зелени, виноградниках, цветах. На многочисленных лужайках, в парках паслись олени, косули, лошади. Со всех сторон к пирамиде были проложены каналы, по которым текла вода. Парки чередовались с дивными садами, деревья в которых ломились от плодов. Повсюду порхало множество птиц, и в воздухе стоял благодатный, звонкий птичий гомон. Во всей этой картине царили покой и умиротворенность. Потом увидел того же самого старца, который пригрезился мне во время медитации на месте силы. Он сидел в неподвижной позе лотоса там же, на вершине пирамиды, и вокруг него стояли молодые люди, которые обмазывали его тело какой-то смолистой темной жидкостью. Рядом находилось три чана из желтого металла, наполненных этой пахучей смолой. Мне вдруг показалось, что эта смола пахнет можжевельником. Тело старца блестело бронзой в лучах яркого солнца. Перед ним стояло блюдо с какими-то черными ягодами величиной с вишню. Один молодой человек открыл старцу рот и положил туда пригоршню этих ягод. После этого молодые люди взяли из другого чана еще более густую смолу и замазали старцу глаза; рот, уши. «Как жетон будет дышать? — содрогнулся я. — Он же задохнется!» И в ту же минуту произошло нечто ужасное. Мне показалось, что весь мир вздрогнул. Налетел внезапный вихрь, и здания поехали по земле, начали падать стены, рушиться колонны, рассыпаться черепица. Всех людей охватила жуткая паника, по городу разнесся всеобщий крик ужаса. Люди искали спасения, но нигде его не могли найти. На них падали камни разрушающихся домов, храмов, зданий. Вдруг солнце застлала черная туча и стало темно, будто наступили сумерки, я взглянул на запад, где было солнце, и обомлел — гигантская черная волна надвигалась на город! Она была столь огромна, что поднялась выше гор. И я побежал, я стал карабкаться на пирамиду, туда, где сидел старец. Сзади я слышал сначала крики, стоны, грохот разрушений, а потом все утонуло в реве воды. Она прибывала — а я бежал изо всех сил наверх. Вода уже пенилась у моих ног, и лишь одна мысль волновала меня в те безумные мгновения: а вдруг вода поднимется выше пирамиды? И вот я уже на вершине, а вода все прибывает, вокруг только бушующий черный, беспощадный океан. И я закричал, взмолившись к Господу, ибо понял, что это конец. Я проснулся именно в это мгновение. Холодный пот и дрожь испытанного только что ужаса наполнили мое существо. Уснуть после такого сна уже не представлялось возможным.

Я оделся, вышел на двор, где мирно и сладко сопела Ассоль, лежащая на боку, а на небе спокойно мерцали звезды. Я сидел, гладил довольную собаку, и картина пережитого стояла перед моими глазами. Но самое главное, что теперь я понял, почему юноши замазали старику отверстия. Он знал, что на город надвигается катастрофа и готовился к ней!

Глава 3. МУДРОСТЬ КАМНЯ

Все то, что происходило со мной в последнее время, вызвало во мне множество чувств, мыслей и размышлений. Я вдруг обрел новое зрение и стал смотреть на все, что меня окружает, глазами, которые проникали в недра ушедших веков и тысячелетий. Горизонт моего сознания расширился, а мои клетки, в которых записана вся информация от сотворения человека до настоящего времени, стали вспоминать, как было раньше. Как древний человек жил, думал, мечтал. И я понял, что человек древности мог разговаривать с птицами и деревьями, был способен слышать различные голоса природы, леса, гор, степей, животных. Все ему внимало, все для него было живым, таким же, как и он сам. Исполняясь чувствами благодати и радости, он слагал песни и стихи, баллады и притчи. Вся земля пропитана духом людей древности, которая тщательно хранит свои тайны и не открывает их не потому, что не хочет, а потому, что мы утеряли способность этого общения, забыли язык, на котором разговаривают с природой, с землею, с морем, с небом. Мы ходим по старым, заросшим дорогам, пробираемся сквозь колючий кустарник, обходим упавшие деревья, и нам только кажется, что в этих глухих, пустынных местах мы одни, на самом деле земля имеет память о прошлой жизни. Даже вот этот камень, обросший изумрудным мхом, лежащий невдалеке от нашего пути, знает много, но молчит. Нужно просто подойти к нему и тихо посидеть около него, отрекшись от себя и внимая тому покою и неподвижности, в атмосфере которых он «живет» уже миллионы лет. Тогда можно будет услышать голоса, звучавшие десятки, а то и сотни веков назад, ощутить дух древних людей, музыку их бытия, воздыхания их сердец. Они любили и смеялись, грустили и плакали, сидели у огня и рожали детей, смотрели на звезды и поверяли им тайны своей души. В нашем прошлом есть что-то совершенно удивительное, поистине фантастическое, но скрытое от нас — тайна, которую можно открыть, если захотеть.

Однажды нашел я в лесу на склоне моей горы-пирамиды огромный старый камень. Его поверхность поросла мхом и его не сразу можно было увидеть. Он лежал здесь, среди деревьев, очень тихо и смиренно. Мне показалось, что от него исходит какая-то мудрость, будто он хранит некие знания, но их можно услышать, если только внутри себя настроиться на абсолютное безмолвие и неподвижность.

Я остановился и долго стоял возле него, пока не начал ощущать мир и покой; истекающие из камня. Мне казалось, что я слышал его голос. Камень был очень старым и помнил, как он был сначала огненной массой, а потом остыл. Он вмещал целые миллиарды лет неподвижного существования и хранил все, что было за это время накоплено вокруг него. Он был спокоен и беззлобен, бьют ли его или плюют на него, он не волнуется и не обижается. Слишком много времени он живет на свете, чтобы реагировать на обиды. Что ж человек так мечется и страдает, не находя себе места? Что ж так тревожит его, что волнует и не дает отдыха и покоя сердцу? — размышлял я и понял, что нужно быть таким же, как этот камень: стоять на своем месте, смиренно принимая все удары и несправедливости мира, тогда будет и сила, и радость, и покой всему.

Сам не заметил, как я водрузился в центре камня в позе лотоса, как закрыл глаза и начал делать дыхательную гимнастику. И с каждым вздохом в мой разум вносилось что-то новое, свежее и волнующее. И вдруг я понял, что мне нужно. написать книгу, и даже сразу было дано ее название — «Азбука жизни». Эта книга должна была помочь всем духовно ищущим людям России обрести свое место в жизни, найти в ней такое же твердое основание, покой и силу, какими обладал этот каменный мудрец, С удивлением для себя я стал различать посылаемые напутствия. Мне даже было дано видение обложки будущей книги, тезисы ее главных тем. И я, не откладывая в долгий ящик, сел за написание книги, мысль о которой и главные идеи которой были получены во время этой удивительной медитации на старом камне.

Честно говоря, меня уже давно волновала эта тема. Ведь известно, что человек, следующий духовным путем, как правило, в материальной жизни не имеет опоры. Эта можно сказать болезнь коснулась и меня, когда я почти все свое время уделял духовному, в то время как материальное положение становилось все хуже и хуже. Из этой ситуации должен быть выход обязательно, иначе, если у птицы одно крыло не развито, она не полетит. Я знаю многих удивительно светлых, тонких, духовных людей, которые влачат жалкое существование. Конечно, можно игнорировать деньги, презирать богатство, но ведь вопрос состоит не в богатстве, а в том, чтобы заработать себе на хлеб насущный и в то же время не потерять свое духовное зерно. Именно тому, как развить духовному человеку материальное крыло, и была посвящена «Азбука жизни».

Я писал ее в городе, как говорится, в той обстановке, где нужно найти свое дело, свое место, занять его и зарабатывать на жизнь. Раз в неделю я приезжал в Горный и бегал на свое место силы, совершал погружения, сидя на камне-мудреце, где получал новые откровения, которые потом ложились на бумагу. Работа эта была чрезвычайно увлекательна и интересна. Для того чтобы запоминать все то, что открывалось мне на моей горе-пирамиде, я брал с собой диктофон, на который наговаривал полученную информацию. Причем ее было так много, что одного посещения места силы хватало для того, чтобы потом целую неделю перерабатывать услышанное сверху в текст «Азбуки жизни».

Тем более, когда я чувствовал, что написал все, что думал, и оказывался в тупике, я немедленно отправлялся на гору, где невидимая, внутренняя стена разрушалась и давался ответ что и как дальше писать. Потому эта книга удивительна тем, что она надиктована мне свыше. Я думаю, что всякое подлинное творчество именно таким образом и совершается. И чем более чист, прозрачен проводник, тем больше в него вливается свыше музыки, красоты, поэзии, знаний, откровений. Поэтому всякое истинное творчество не от мира сего, а от неба.

Как только я закончил работу над книгой, так немедленно отправился в Москву, чтобы ее издать. Важно было проверить: работают ли те принципы, изложенные в книге, в реальной жизни или это просто пустые возгласы и красивые призывы. И принципы, а значит, и вся книга, сработали. Я приехал в Москву с дискетой, не имея никакого представления, как издаются книги, куда обращаться, с чего начать, из чего состоит технологический процесс издания, а главное, где взять деньги на издание. Ровно через месяц после моего приезда я получил в одной из ведущих типографий Москвы готовый тираж! Это была победа! И это было не столько мое достижение, сколько это была надежда всем духовным людям России в том, что они смогут найти в этой безумной, жестокой жизни твердое основание для себя, для своей тонкой, мятущейся души, для своего уникального, хрупкого таланта, который есть у каждого. Я доказал, что есть путь гармонии между небесным и материальным, которые, не ущемляя друг друга, взаимно проникают друг в друга и сосуществуют в одном человеке. Все люди России действительно могут укрепить свое материальное крыло и способны жить в равновесии между небом и землей, не занимая вечно денег у знакомых, не думая каждое мгновение, где взять средства на хлеб насущный.

Я, честно говоря, всегда мечтал иметь достаточно средств, чтобы жить в горах, вдалеке от сутолоки мирской, где можно было бы полностью отдаться внутренней работе, духовному деланию, но Всевышний не позволял мне осуществить эту сокровенную мечту. Как всякий нормальный человек, я расстраивался и даже сетовал на Всевышнего, что Он не дает мне возможности уйти от суеты мира, не дает возможности погрузиться в тишину сердца и безмолвие разума. Но потом я понял, что таков путь человека. Сначала он в одиночку поднимается вверх, к свету, а потом должен спуститься вниз, чтобы привнести во тьму тот свет, который обрел в душе своей. И так постоянно: подъем сменяется спуском, эволюция переходит в инволюцию. Таков удел даже святых, отшельничество или затвор которых в конце концов прерывался повелением высших сил — открыться людям и помогать им. И в этом, конечно, есть свой глубочайший смысл, ведь нельзя накопленное духовное богатство хранить в себе, нужно его раздать. Да и, в конечном счете, высшее предназначение жизни каждого человека это сначала помочь себе, то есть обрести небесную благодать, а потом помогать людям, трудиться на благо всего человечества, чтобы жизнь стала светлее, добрее и радостнее. Если единицы будут пребывать в радости, мире и покое, а все остальные будут страдать, мучиться и переживать, разве таким образом изменится жизнь человечества в целом? Если мы скроемся от мира, станет ли мир от этого лучше? Другое дело, что нельзя изменить мир, прежде чем ты изменишь себя.

Кроме того, когда человек слишком погружается в духовное, то его душа настолько утончается, становясь до того хрупкой и нежной, что после этого почти невозможно жить среди людей. Когда ты спускаешься с гор или выходишь из леса и попадаешь в город, то злоба, гнев, алчность, которые ты особо чувствуешь и воспринимаешь, начинают буквально истязать твое существо. Злое слово, а тем более матерное вызывает физическую боль и моральные мучения. Хочется закричать: «Люди, вы сошли с ума!» и быстрее бежать из этого ада и больше никогда сюда не возвращаться. Раньше я именно так и поступал, но Всевышний вновь и вновь возвращал меня в жизнь, принуждал вернуться в ад, чтобы именно там и трудиться над возделыванием хотя бы маленьких участков рая. Он как бы говорил мне: «Ты обрел духовную благодать? Молодец! Теперь раздай ее людям и научись обретать эту же самую благодать в темноте, невежестве и сутолоке». И действительно, легко быть счастливым, спокойным и радостным в лесу, на горах, в одиночестве, в окружении первозданной природы, а вот то же самое испытывать там, где буйствуют грубость, алчность и пороки, кажется почти невыполнимым и недостижимым. Потому суть духовной жизни заключается не только в достижении света, красоты и любви, но и в том, чтобы принести и раздать эти жемчужины людям.

В пустынях иногда меня посещали столь беспредельные состояния благодати, любви и блаженства, что если бы нормальному человеку дать попробовать всего лишь сотую долю этого блаженства, то он бы не выдержал того напора, который мог бы разорвать его сердце, так же, как от слишком большой радости можно умереть. И после этих неземных переживаний — возвращаться в город, общаться с сотнями людей, толкаться в толпе, автобусах, метро — это была пытка, но нужно было терпеть и строить фундамент в материальном мире.

Свыше мне было дано наставление навести мост между двумя, казалось, несоединимыми полюсами: между небом и землей. Кроме того, нужно было писать о глубочайших понятиях такими словами, чтобы они были доступны всем. Необходимо было трансформировать бесконечно сложное в бесконечно простое — это была для меня сверхзадача, и я ее, кажется, выполнил. Одна старушка назвала «Азбуку жизни» энциклопедией мудрости, и это действительно так. И самое интересное то, что я сам этой же мудростью пользуюсь поныне. Ведь, по сути, я был лишь инструментом, через который шел поток небесных знаний. И я знаю, что в этой книге заложена (опять-таки не мною) тайна бесконечного открытия нового. То есть я написал гораздо больше, нежели сам способен понять и постигнуть. К тому же всякому читающему азбуку с доверием было обещано высшими силами приятное событие, подарок — и это действительно происходило.

Некоторые читатели сказали, что книга на самом деле очень сильна и удивительна, но она слишком жесткая. И я отвечал, что да, книга жесткая, но это — жесткость хирурга, который старается как можно быстрее, точнее, а значит, безболезненней выполнить нужную операцию. Если мне нужно удалить зуб, то я обращусь к тому врачу, который сделает это профессионально, то есть удалит быстро и умело, а не к тому, кто будет тянуть лямку, боясь мне причинить боль. Для многих она стала настольным справочником, руководством к действию. Судьбы тех, кто принял ее сердцем, менялись на глазах: люди находили новую перспективную работу, решали проблемы, кажущиеся неразрешимыми, делали первые шаги навстречу своей новой и счастливой жизни. Я видел, как книга меняла судьбы людей, преображала их существование. И я радовался и удивлялся вместе с ними так, будто сам до конца не верил, что книга может воистину что-либо изменить. Я чувствовал себя лишь посредником, паромщиком, который переправлял с небесного берега на земной высшие знания.

Однако были и те, кто принял книгу с резко негативной реакцией, с осуждением и даже ненавистью. Моя знакомая, которая помогала мне распространять книгу, сказала, что она по реакции на «Азбуку» сразу видит, хочет ли человек действительно изменить свою жизнь, готов ли он на реальный и решительный шаг или ему нравится, что он имеет, и он не желает покидать свое убежище, даже если оно — затхлое и удушливое болото.

С книгой, еще пахнущей свежей типографской краской, я пришел к своему камню-мудрецу, положил на него книгу и поклонился со словами: «Спасибо тебе, камень! Все, что было сказано мне от тебя и через тебя, я исполнил!». И мне вдруг вспомнилось, что многие русские святые молились именно на камне, и именно на камне они получали свыше откровения, напутствия, просветления. В частности, святой Феодосий Кавказский, прежде чем строить церквушку, семь дней и семь ночей молился на камне, после чего ему явилась Царица Небесная в радужном сиянии и указала место, где возвести храм. Сейчас храма уже нет, однако на этом месте все так же есть лужайка вечнозеленого барвинка — растения, которое символизирует святость. А вот камень остался, лежит себе как ни в чем не бывало, и тысячи людей приходят к нему, чтобы прикоснуться к святости, чтобы сочетаться с сокровенными знаниями.

Все помнят и знаменитый камень святого Серафима Саровского, на котором молился подвижник тысячу дней и ночей!

Мой камень ничего не ответил мне, казалось, что он уже достиг того рубежа мудрости, когда не радуются радостям и не печалятся печалям.

Глава 4. НА ГОРАХ КАВКАЗА

После выхода в свет «Азбуки жизни» я вернулся в Горный. Можно было сказать, что все у меня в порядке, я пережил потерю своих деревянных странников, открыл новый путь и этого достаточно, чтобы успокоиться. Однако я не забыл имя Иларион, о котором мне таинственно намекнули Часовня и Колоколица в тонком сне под дубом. Кроме того, глубоко внутри себя я чувствовал, что мне чего— то недостает. Да, я нашел для себя новую дорогу, но я был на ней очень одинок. Мне было, конечно, хорошо, но порой все-таки проскакивали лукавые мысли о том, что, возможно, я заблуждаюсь, может быть, я просто все выдумал и погрузился в мир собственных иллюзий и фантазий. Вероятно, что для другого неважно было иметь дополнительную поддержку, подсказку, ему достаточно было бы лишь то, что он имеет. Меня же стало тяготить одиночество и очень хотелось найти где-нибудь или в чем-нибудь подтверждение того, что я иду верным путем, что я не заблуждаюсь, что не впал в слабоумие.

Было еще одно происшествие, которое расстроило меня и обострило чувство одиночества. Дело в том, что в ущелье, там, где раньше была пустынька святого Феодосия, мы с другом построили маленькую часовенку. Год назад это место отдали церкви, и теперь там началось крупное строительство, и часовенку нашу снесли, а на ее месте поставили каменную большую часовню. Многие, кто раньше бывал в моей маленькой часовне, горевали, что ее убрали, ибо большая благодать в ней была намолена за многие годы. Ее тоже ломали, однажды от упавшей свечи она прогорела насквозь, но огонь чудом остановился, и часовенка не сгорела. И вот теперь ее нет. Я не стал разбираться с теми, кто это сделал. Зачем лишние эмоции, к чему лишние волнения, споры и пересуды? Сколько несчастий, слез и крови пролито из-за формы? Я дал себе слово, чтобы более не бороться за формы, а посвятить свои силы содержанию. Однако когда я увидел, что моей часовни и в ущелье уже нет, то я чувствовал себя так, будто теряю своих детей.

Наступил день моего рождения. Я, честно говоря, отношусь к этому дню почти безразлично, так как для меня подлинные праздники, истинные дни рождения те, когда я совершу, а вернее завершу то или иное дело. Именно тогда я чувствую себя настоящим именинником, то есть не по дню, а по выполненной работе. Для меня настоящий праздник, когда я достигаю поставленной цели, преодолеваю тот или иной рубеж, справляюсь с трудностями и проблемами. В тот день моего рождения на душе у меня господствовала пустота, в центре которой стоял все тот же вопрос: как дальше жить и верен ли мой путь? Я заехал в церковную лавку, куда наведывался в основном чтобы купить свечи. Книги там слишком дороги для меня, и потому я почти не рассматриваю их. Но в тот день мой взгляд случайно упал на большой том в твердом переплете светло-зеленого цвета, с золотистым оформлением. Я присмотрелся и прочитал название «На горах Кавказа», автор был написан более мел тми буквами, и когда я подался вперед, то прочитал то, что необычайно взволновало и растревожило меня. Автором этой книги был схимонах Иларион! Сердце мое забилось в какой-то истомленной радости, а в голове возникла мысль, как молния на темном небе: неужели это и есть тот самый Иларион, о котором говорили Часовня и Колоколица?! И радость от встречи с этой книгой, да еще в день моего рождения, не омрачилась даже ценой. Пришлось ехать занимать деньги, но вскоре я держал этот красивый том с почти тысячью страниц в своих руках. Прижимая книгу к сердцу, я понимал, что это — настоящее чудо — потому что Всевышний подарил мне ее именно в день моего рождения и именно тогда, когда я вновь оказался на духовном перепутье. Я чувствовал в эти минуты руку Божью и благодарил Его за подарок, равного которому не было на свете. Вероятно, в эти минуты я был похож на ребенка, получившего любимую игрушку, которую он прижимает к себе так крепко, будто не верит до конца, что его мечта сбылась, и боится, что у него ее отнимут.

Я уже нисколько не сомневался, что это именно тот Иларион, так как название говорило само за себя, что речь идет о Кавказе. Хочу сказать наперед, что эта книга произвела на меня столь мощное воздействие, что спустя годы оно не ослабевает. И поныне я читаю эту волшебную книгу, будто песню: душа моя поет и расцветает. Я чувствую, как из нее исходит удивительно светлая, добрая жизненная сила, которая очень час— то помогала мне преодолевать уныние, отчаяние и душевную боль. Но главное, — труд старца Илариона открыл передо мною двери, в которые я стучался много лет.

Из книги я узнал историю жизни схимонаха Илариона, которая каким-то мистическим, невероятным образом пересеклась с моей жизнью Кавказ издревле был заселен пустынниками, искавшими в горах безмолвия и уединения — необходимых условий для практики умного делания, то есть достижения состояния мистического покоя. Еще в 80-х годах прошлого столетия жил на Афоне старец Иларион в Пантелеимоновом монастыре, где провел более двадцати лет своей жизни. Там у него был учитель старец Дисидерий, который передавал отцу Илариону знания и опыт внутреннего делания, учил правильной Иисусовой молитве. Потом на Афоне начались волнения, и жизнь монахов стала невыносима из-за притеснения греческими властями русских монахов. Тогда монах Иларион вместе со своим старцем отцом Дисидерием удалился на Кавказ, в место, которое император Александр 11 пожертвовал близ города Сухуми — Новый Афон. Старец Дисидерий хотя и был приписан к братии Ново-Афонского монастыря, однако тяготился общежитием и удалился в горы вместе со своим учеником старцем Иларионом, который тщательно записывал все беседы. Когда старец Дисидерий умер, отец Иларион, похоронив святое тело учителя, удалился в еще более безлюдные и дикие места, по которым странствовал еще четверть века. Схимонах Иларион обошел весь Кавказ от Каспийского до Черного морей, имея с собой лишь мешочек с сухарями, чайник и топорик для рубки дров. В 1889 году на Маркотхском хребте Кавказских гор, между Анапой и Новороссийском, в глубине гор за поселком Горным, в буковом лесу старец Иларион основал Покровскую общину, которая в 1914 году была преобразована в монастырь «Темные буки». В 1907 году была издана его книга «На горах Кавказа» и за пять последующих лет ее дважды переиздавали. Причем последнее издание составило 10 тысяч экземпляров — небывалый тираж для того времени. В своей книге отец Иларион описал свою странническую, пустынническую жизнь и учение исихазма — Иисусову молитву, знания и опыт которой получил от старца Дисидерия, Суть учения заключалась в единении с Богом через Его Имя в Иисусовой молитве. Последователей данного учения называли имяславцами, которые утверждали, что с именем Божьим, то есть при Его произнесении, привлекается сила, энергия Божия. И потому призывание Имени Божьего ставит молящегося в присутствие Самого Бога.

Книга вызвала такой взрыв в русском обществе и на Афоне, что трудно было предположить, к чему это приведет впоследствии. После выхода книги в свет религиозное общество России по сути разделилось на сторонников имяславия и его противников. Противники имяславия, то есть имяборцы, во главе с высшей церковной властью осудили книгу, назвав ее хлыстовщиной. Имяборцы заявляли, что имя Божие, то есть имя Иисус Христос — лишь пустой звук и не относится ни в каком отношении к Самому Богу, а потому в имени Иисуса не пребывает сила и энергия Божия. В этот богословский спор втянулись все религиозные и духовные деятели России и не только. Сторонниками имяславия были: великая княгиня Елизавета Федоровна, священники Павел Флоренский и Павел Булгаков, философ А. Лосев, богословы М. Новоселов, В. Лосский, профессора математики Д. Егоров и Н. Соловьев и многие другие. Дошло дело и до царя Николая 11, который вместе с Александрой Федоровной приняли имяславцев в Царском Селе. Государь и государыня были очень растроганы судьбой монахов-имяславцев, обещали помочь, но по сути ничего уже сделать не смогли. Кстати, старец Григорий Распутин был сторонником имяславия. Вскоре (1913 г.) начались гонения на монахов-имяславцев, которых избивали пьяные солдаты на Афоне (некоторые при этом умерли от побоев), а потом их насильно вывезли с Афона в Россию, где продолжали притеснять и преследовать, требуя отречения от имяславия.

Старец Иларион в то время доживает свои последние годы в горных пустынях за поселком Горным. Он очень скорбит, что его книга вызвала столь негативную реакцию у церковных властей. В 1915 году он пишет письмо в Священный Синод, в котором просит уведомить его, верны ли дошедшие до него слухи, что он отлучен от церкви? Ответа старец так и не дождался. Перед кончиной старец говорил, что он крайне обижен духовной властью, которая осудила его книгу, но вот за что, так она и не ответила. Последние слова старца о судьбе России становятся пророческими. Он говорит, что борьба с Богом высших членов российской иерархии навлечет на страну и народ великий гнев Божий. В 1916 году пустынник Иларион, автор книги «На горах Кавказа», закончил свой земной путь и был похоронен в горах под часовней.

Спор неразрешен и поныне, и поныне старец Иларион не оправдан и несет свой тяжкий крест.

К истории старца Илариона важно добавить то, что в 1910 году к нему сюда, в Горный, из Иерусалима приехал старец Феодосий, с которым они общались еще на Афоне. Старцы жили вместе в пустыне, возле монастыря «Темные буки», а после кончины отца Илариона отец Феодосий переместился со своей маленькой общинкой ближе к поселку Горному. Именно там ему явилась Матерь Божия, там располагается поныне его чудотворный источник, там и стояла моя маленькая часовня.

После прочтения этих потрясающих для меня событий я ответил себе на один важный вопрос, который прежде крайне волновал меня: почему старец Феодосий выбрал именно поселок Горный из всех мест России? Ведь отец Феодосий пробыл на Востоке 90 лет, тридцать из которых провел на Афоне, а 60 лет он молился у Гроба Господня в Иерусалиме, и вот его выбор пал на Горный, Теперь этот вопрос решился, но встал другой: почему старец Иларион из всех чудесных, удивительных и волшебных мест Кавказа, которые он с такой любовью и восторгом описал в своей книге, избирает для окончательного приюта именно Горный? Края загадка, тайна кроется в этих местах?

Глава 5. ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ СТРАННИКА

Я шел по лесным тропинкам. Нещадно палило солнце, но здесь в тени деревьев еще сохранялась благодатная прохлада. Сзади, свесив язык до земли, плелась Ассоль. Как только в колее, выбитой вездеходами, встречалась лужа, так собака плюхалась в грязь и наслаждалась влагой. А когда мы переходили через горную реку, так она заходила в воду и шла вверх по течению, исступленно утоляя жажду. Потом, найдя углубление в воде, ложилась в него и лежала, с укором посматривая на меня, дескать, не вздумаю ли я покинуть это райское место и двинуться дальше? Я тоже раздевался и ложился на спину в ледяной хрусталь. Вода обжигала опаленное и разгоряченное тело так, что ломило в висках и кружилась голова.

Потом я сидел на каменистом берегу и наслаждался тишиной в ожидании, когда обсохну. А еще смотрел на эти старые, затерянные горные тропы и думал, сколько же по них хожено, свидетелями каких удивительнейших событий они, наверное, являются? Сколько людей прошло по ним, о чем они думали, о чем мечтали, что их беспокоило и что их радовало? С детства я мечтал о дальних странах, о новых людях, о приключениях, о встречах с чудесами. Сколько мысленных путешествий я совершил по Гималаям и Тибету, по Азии и Америке! В своих фантазиях я уносился в далекую, загадочную синюю даль в поисках таинственной страны Шамбалы или как по-русски ее называют Беловодье. Как мечтал я о Севере, о ледяных пустынях с космическим холодом и бездонным небом, в котором проваливается и исчезает душа, мысли, сердце, а остается лишь только состояние торжественного блаженства и бесконечной радости. Но все так и осталось в мечтах…

Есть только вот этот кусочек Кавказа, который уже местные жители окрестили лермонтовскими, то есть моими местами. Именно здесь и проходит самая главная часть моей жизни. Сколько уже моих мыслей, тревог и переживаний помнят эти тропинки. Каждый камень здесь мне знаком, каждое дерево мне близко, каждая гора мой тайный друг, каждый ручеек мой приятель.

Немного отдохнув у речушки, мы отправились с Ассоль дальше в путь, искать могилу старца Илариона, а я все продолжал думать о своей жизни, о превратностях судьбы и о том, что, может быть, здесь, в этих горах, и есть тот самый Тибет, те самые Гималаи, Беловодье, о которых я так долго грезил и которые так и остались лишь в мечтах? Возможно, вот эта гора, на которую мы начинаем подниматься, и есть мой Эверест, хотя бы рядом с которым я всю жизнь мечтал побывать? Смотришь кино, читаешь книги: люди где только ни побывали, чего только ни видели, сколького они сумели достигнуть, а вот мне все это не удалось претворить в жизнь, Может статься, настоящая жизнь обошла меня стороной? Вероятно, я чего-нибудь не понимаю, и, возможно, что я на самом деле ничем не обделен, все у меня есть и я счастлив, но только не осознаю того. Не ценю то, что у меня есть, потому как смотрю всегда куда-то вдаль, туда, за горизонт. А эта даль как раз у меня под ногами, и чудеса тут у меня, как говорится, в полном комплекте. И я почему-то вспомнил Михаила Юрьевича Лермонтова, который безумно любил Кавказ, но душа его томилась, металась, как невольная птица, желающая вернуться в обитель своих предков — в далекую, суровую Шотландию.

Пришел я в эти места, можно сказать, случайно, хотя случайного в жизни ничего не бывает, а всем руководит великий Учитель и Ведущий наших судеб. Его действия, конечно, как бы не видны, и ты сам вроде бы принимаешь решения, но в итоге, оглянувшись назад на пройденный путь, осознаешь, что тебя постоянно ВЕДУТ. Я обошел все окрестности Новороссийска в поисках уединенного местечка, где можно было бы купить какую-нибудь халупку подешевле, и там находить покой и одиночество. Выбор пал на Горный. Домик еле-еле купил, денег не хватало. Потом решил часовню построить, чтобы можно было в ней лучше сосредоточиваться на небесном. Построил. Затем дошел до меня слух, что в ущелье, в трехстах метрах от моего дома, был скит и жил в нем удивительный монах Феодосий. Решил и там, в ущелье, около колодца, поставить хотя бы крохотную, но часовенку святому. Впрочем, смысла ставить там часовню не было, так как место было столь безлюдным и глухим, что возможно лишь раз в году там кто-нибудь из местных жителей проходил с козами на пастбища. Построил часовню святому Феодосию. Лет через пять место стало более известным и в него начали притекать паломники, потом все больше и больше, пока это место не отдали церкви и оно стало всегда многолюдным и суетливым. А какая раньше там была благодать! Сядешь на ствол поваленного дерева около колодца, и с неба сладость, как манна, вливается прямо тебе в душу и сердце. Сидишь и забудешь обо всем на свете, все тревоги, волнения как туман утренний рассеиваются, и остается только нежность, любовь и красота. Не успеешь оглянуться, а уже и стемнело, и ночь плотной пеленой окутала все ущелье. В темноте лишь виден проем в часовенку, где торит лампадка. И кажется, что это двери куда-то в другое пространство, другое измерение. Так чудно и странно! Вот так сидеть в непроглядной темноте, в которой лишь только эти открытые двери. Однако пора возвращаться домой, и если не захватил фонарика или на крайний случай спичек, то путь к дому, который я проделываю за пять минут при свете, может затянуться до часа блукания по лесу, а то и больше. Однажды вот засиделись мы с приятелем допоздна, а потом в буквальном смысле продирались в совершенно незнакомой местности. Горы не допускают оплошности и расхлябанности. Здесь нужны особые знания и чутье, иначе так заплутаешь в трех соснах, что до утра будешь бродить.

Все это я вспоминал, когда шел искать место последнего приюта старца Илариона, так же как и десять лет назад искал место святого Феодосия. Не мог тогда я подозревать, что из-за того, кто первый открыл скит отца Феодосия, будет столько споров, склоки и грязи в мой адрес. Будто важно — кто первый? Важно то, что это сделано. Я стремился уйти от суеты, от людей, а все это достало меня здесь еще в большей степени, нежели в городе. Да и как можно было тогда предположить, что дикое, пустынное ущелье станет местом, по которому ежедневно сейчас проходят сотни людей? Вот тебе уединение и покой, вот тебе и строительство часовен — благое дело, одну сожгли, а другую просто убрали.

Я шел и все думал об этом, вернее, мысли сами приняли такую направленность, хотя мне не хотелось думать о грустном. Я вдруг почувствовал, что моя судьба и путь очень схожие жизнью того человека, могилу которого я сейчас иду искать. Он так же, как и я, боготворил эти горы, природу Кавказа, море, которые с глубокой нежностью и искренностью ребенка воспел в своей книге. Он так же, как и я, любил одиночество, пустынничество и стремился к ним всей душой. Он так же старался помочь всем людям в их духовном пути и для этого написал книгу, а я построил часовни. Он так же, как и я за часовни, так он за свою книгу нес до конца своей жизни крест — поношение, поругание, осуждение в магизме, сектантстве и хлыстовщине. Меня ведь тоже называют одни колдуном, другие сектантом, третьи экстрасенсом. Мы оба стремились к покою, а приобрели только беспокойство. Уходили в пустыни затем, чтобы достигнуть сердечной благодати, небесного мира, а и в пустыню доносились голоса укора и осуждения. Может быть, если бы отец Иларион не написал книгу, а я не строил бы часовни, и не было бы всего этого? Впрочем, разве можно скрывать то, что имеешь, ведь очень многим людям мои часовни на всю жизнь осветили душу, а книга отца Илариона многим помогла найти себя в этой жизни. Может быть, подлинное сотворение блага и должно сопровождаться нападками противников и только лишь пустое или темное творится в этом мире беспрепятственно?

Я вдруг вспомнил детали покупки мною книги «На горах Кавказа» в церковной лавке; Тогда я не обратил внимания на эти незначительные мелочи, а вот сейчас они обнажили суть произошедшего. Дело в том, что когда я попросил продавщицу показать мне эту книгу, она ответила странным образом, что, дескать, книга не продается, потом замялась и все-таки книгу подала. Я вспомнил странное выражение ее лица, она будто волновалась и беспокоилась по непонятному поводу. Пока я разглядывал книгу, она добавила, что эту книгу ей разрешили продавать только не новоначальным.

— Как это? — спросил я.

— Настоятель церкви сказал, что тем, кто только начинает свое вхождение в веру, эту книгу нельзя читать.

— Странно, а как он вам рекомендовал отличать новоначальных от опытных? — не без иронии произнес я.

Продавщица засмущалась и ничего не сказала. Я тогда был слишком поглощен радостью от такого удивительного подарка, чтобы раздумывать над этим коротким диалогом, а вот сейчас вся эта сцена резанула мое сердце, ибо я почувствовал, что до сих пор на старца идут потоки притеснения и осуждения. Это состояние мне было настолько близко и понятно, что я действительно чувствовал боль старца Илариона. И вот что интересно: в церковной лавке продают книгу, которая официально осуждена, а автор отлучен от церкви! бизнес делает свое дело и здесь. Эта мысль меня развеселила, и я улыбнулся. Ассоль немедленно отреагировала на перемену моего настроения и подскочила с намерением поиграться со мной, испачкала грязными лапами мои штаны. Я ее успокоил, что сейчас я не намерен играть, и та побежала прыгать по полю, на которое мы как раз вышли только что из леса, Открывшееся поле когда-то обрабатывалось, на нем что— то сеяли, теперь, как многие земли в России, его забросили, и оно заросло высокой по грудь травой. Пахло мятой, летало множество бабочек. Собака бегала в траве и ее не было видно, только по наклону трав можно было определить, где она сейчас. Иногда она делала высокие прыжки, чтобы осмотреться вокруг. Вот Ассоль вспугнула крупную птицу — сарыча, спрятавшуюся в траве, та вспорхнула, и Ассоль рванулась ее догонять. А впереди, как раз на пути собаки паслась семья лошадей. Я, предвидя, что сейчас произойдет, рассмеялся уже за несколько мгновений до того, как Ассоль буквально наткнулась на этих прекрасных животных, и от неожиданности перепугавшись, дала стрекача. Вернувшись ко мне, еще долго лаяла на лошадей, высказывая тем самым свое негодование по поводу того, что они ее так напугали.

Вновь мы углубились в лес, и начался крутой подъем. На тропинке золотилась медянка — маленькая змея. Ее длина всего тридцать сантиметров, а толщина с ученическую ручку, но от ее укусов возникает болезненная опухоль. Местные жители частенько страдают от нее, не замечая ее из-за размеров, когда собирают землянику или пасут скот. Лечатся от укуса наложением компресса из кислого молока. Я же, когда мой путь лежит по траве, всегда три раза крещу дорогу со словами: «Огради, Господи, силою честного и животворящего креста и сохрани от всякого зла». Помогает, пока Бог миловал. Вообще здесь в лесу, за многие мили от дома, цивилизации я чувствую себя наиболее спокойно и комфортно. Меня часто спрашивают, не боюсь ли я быть в лесу, а я отвечаю, что если меня что-то и страшит, так это — город, где зла сконцентрировано столько, что хоть топор вешай. А здесь, в лесной глуши, я как у себя дома. Я даже не чувствую, что вокруг меня лес, здесь все мое, но не по принадлежности материальной, а по любви духовной. Только здесь я и нахожу истинный покой и умиротворение. Я люблю здесь все, и природа мне так же отвечает любовью. Эти тропинки, деревья, ручьи и травы я бы расцеловал за их доброту, красоту и незлобивость.

Я стоял над медянкой, потом слегка подтолкнул ее веткой и сказал: «Ну что? Ползи в свою норку». И она медленно двинулась в сухую листву и заползла в дырочку под камнем. А я стоял и думал, что вот змея — «райское» поистине существо по сравнению с человеком. Никого сама не трогает, а напротив, завидев человека, старается быстрее скрыться. Самое плохое, что она может сделать, так это укусить, да и то в целях самозащиты, когда ей причинят боль, наступив на нее. Сидит себе скромно, как пригреет солнышко выползает на тропинки, камни, чтобы погреться, а потом опять прячется в своей норе. Она не заставит платить непомерные налоги, не потащит вас в суд, не украдет у вас ничего, не выгонит из дому, не разденет вас догола, оставив в нищете, не будет требовать с вас дани. Да и не только змеи, но и все животные, даже самые хищные, — голуби по сравнению со зверочеловеком, который может изничтожить все живое лишь потому, что ему бес ударит в мозги.

Осталось совсем немного до того места, где, как я предполагал, похоронен старец Иларион. Еще десять лет назад, когда я только знакомился с окрестностями поселка, местная жительница тетя Валя Жук приводила меня на то место. Там глухой лес, старая заросшая дорога, в одном месте прямо у дороги растет большой бук, а ниже из-под корней этого бука бьет источник. Родник величиной с хозяйственный таз и глубиной по колено. Вода кристально чистая и ледяная. Сверху источник прикрыт куском шифера. Вокруг небольшая круглая полянка диаметром метров десять. От полянки резко вниз уходит склон, а потом вновь ровное место, сплошь заросшее деревьями и кустами. Именно на это место и показала мне тетя Валя, утвердительно заявив, что здесь была прежде монастырская часовня. Тогда я исследовал поверхность земли и обнаружил остатки домашней утвари, то, что осталось от лопат, грабель и других инструментов. Но самое что интересно, так нашел я там церковную лампаду. До сих пор я храню ее у себя. Тогда тетя Валя рассказывала, что еще отца ее крестили в этой часовне. Конечно, глядя на эту заросшую пустошь, трудно было себе представить, что когда-то здесь струилась жизнь, лилась молитва, стояла часовня, жили монахи. Я не могу сказать почему, но был убежден, что именно на этом месте, под исчезнувшей часовней был погребен старец Иларион.

Я ступал по пустынным и затерянным тропинкам и думал, сколько же тайн хранит эта удивительная земля. Ведь только за последние десять лет сколько здесь святынек обнаружилось. Я вспомнил тетю Валю Жук — старожилку этих мест. Невысокого роста, подвижная, всю жизнь женщина провела и проводит в трудах, но всегда веселая и приветливая. Родила ее мама прямо около железнодорожного полотна. Потом пришли сюда немцы, всех вывезли. После войны тетя Валя вновь вернулась в Горный, но уже ничего из строений здесь не осталось, все было сожжено и взорвано. Тетя Валя почти мне как мама, по духу, конечно, и относится она ко мне как к своему сыну. Поговорите с ней по душам и вы откроете в ней глубокого мистика, живущего по Божьим законам, которые записаны у каждого русского человека на скрижалях сердца. Таким людям не надо знать тонкостей обряда, они живут тем, что у них изливается из души, и они получают небесное откровение совершенно спокойно, без усилий, ибо у них путь свету не закрыт засовами и оковами цивилизации. Если заболит что-то, сорвет она листик, приложит к больному месту и попросит его в простоте и любви своего сердца исцелить, и листик слышит просьбу и помогает. «В лесу нет ничего, что бы не было целительным, каждая травка, каждое растение может дать человеку оздоровление, ведь все это Господь создал для человека», — говорит она. Она беседует с животными, со змеями, с травами, с природой, ветрами, солнцем и птицами. И в этом ничего нет языческого, а, напротив, через эту красоту только, возможно, и познается истинная любовь Божия к людям, Его забота и нежность, благодатно и обильно разлитые по земле. Жители поселка завидуют ей, как у нее ладно и споро все получается, как она одна успевает и огород в порядке держать, и за стадом следить, и сена накосить, и дрова заготовить, и закрутками всякими запастись, и по дому управиться. Соседи не без ехидства ей говорят:

— Тебе, Жучиха, помогает кто-то. Мы вон всей семьей еле справляемся, а ты одна все успеваешь!

— А кто вам сказал, что я одна? — перехватывает она укоры соседей. — Мне Господь и Матерь Божия помогают. И природа-матушка поддерживает. Так что не одна я, у меня много помощников! — открывает она свою тайну благоденствия и улыбается с легким прищуром.

А те лишь кивают головой, не понимая о чем идет речь и тем самым подразумевая, что Жучиха правду не говорит и, наверное, не скажет никогда. А ведь тетя Валя пойдет в лес и никогда пустой оттуда не возвращается, даже там, где другие ничего не найдут, она все равно что-нибудь да высмотрит. И ведь действительно у нее есть тайна, да вот только непонятна она тем, кто не знает, что такое любить Всевышнего, природу, землю, животных. И все она делает с такой легкостью, простотой и незлобивостью, что позавидуешь. А по горам так ходит, что не угонишься за ней. Сгонять десяток километров по горам, что в магазин пройтись, а ведь ей уже седьмой десяток. Когда смотришь на нее, то кажется, что она действительно из земли слеплена, так же как Господь первых людей из глины слепил. И корни у нее глубокие, цепкие, выносливые, в землю— матушку проникают, и питает ее земля своими животворящими соками, дает ей силы, радость и расторопность.

Однажды тетя Валя утром гнала стадо на пастбище по лесу. Поднималось солнце и сквозь ветки пробивались его косые лучи. «В одном месте, — рассказывала она, — почудилось мне будто солнце светит в глаза и сбоку образовался прозрачный шар. Я потерла глаза, думала, что круг появился от лучей солнечных, но шар не пропал, а стал еще более четким и в нем были различимы силуэты двух людей, которые смотрели друг на друга подобно тому, как люди сидят в купе поезда, за столиком, и мы смотрим на них через окошко с перрона. Я испугалась и упала на землю. Так и лежала, не знаю, долго ли. Время как бы не ощущалось, а когда подняла глаза, то видение исчезло. И главное, стадо не разбрелось, а тут, около меня и пасется. Что это было, сама не знаю».

Есть в лесу места, целые районы, где присутствует какой-то необычный запах, и самое удивительное, что только туда попадаешь, как в тебе происходят какие-то необыкновенные перемены. Конечно, это состояние приходит не как снег на голову, но все же настроение меняется, хотя и неприметно. На душе вдруг ни с того ни с сего становится спокойно, радостно и благодатно. Что это за места такие необычные? Есть у меня такое не одно на примете: такой же лес, такая же тропинка, а вдруг в душе сломается какая-то застрявшая «косточка», которая доселе приносила ноющую боль и не давала дышать полной и свободной грудью, и сердце вдруг освобождается от оков, внутри исчезает зажим и становится как-то легко и свежо. Сначала я думал, что это просто совпадение, а потом это повторялось, и теперь, я даже знаю видимые границы этих необыкновенных зон.

Это только кажется, что в лесу нет никого, на самом деле тут вовсю кипит жизнь невидимая. Порой подступит такая беспричинная тоска, что хоть в петлю голову суй, жить не хочется! И так внезапно нападет такой тихий ужас: вокруг птицы поют, солнышко светит, цветы кланяются и трава шелестит на ветру, а тебе белый свет немил, смотреть на него не можешь. Когда вдвоем в лесу, таких напастей не испытаешь, а когда один остаешься, нужно быть бдительным и бодрым, чтобы не одолела напасть тоски и уныния. «Нет! — заключил я свод своих раздумий. — Горный — не просто зона, а целая страна зон. Целый кладезь тайн и загадок, которые открываются по мере расширения твоего сознания, по мере возрастания твоего духа».

Вот так же, как и сейчас, я несколько лет назад шел к безвестному месту, где был скит отца Феодосия, сейчас это место уже обжито и известно не только в России, но и за рубежом. Схимонаха Феодосия уже причислили к лику святых, а вот пустыннику Илариону, видимо, не дождаться этого. Впрочем; нужно ли ему это прославление? Ведь он давно прославлен на небесах. Кстати, сейчас, после выхода в свет книги «На горах Кавказа», которая говорит о близком знакомстве этих двух старцев, потянулись голоса, что, дескать, и отца Феодосия нельзя было прославлять, так как он тоже принадлежал к имяславцам.

Ну вот мы и пришли наконец. Ассоль жадно пила воду из ручейка, вытекающего из источника, а я принялся его чистить. Листьев много нападало за годы, пока я здесь не был. Руки заломило от холода, но, наконец, дело сделано. Мы вдоволь напились и пошли вниз, на место, где когда-то стояла часовня. А здесь еще больше все заросло. Я пошел в сторону в поисках подходящего дерева для креста. Потом начал рубить. И пока я изготавливал крест, думал о том, почему все-таки книга старца Илариона вызвала такой ажиотаж и такое сопротивление у иерархов церкви? Здесь причина была не на поверхности, а где-то глубже. По лесу раздавался глухой стук топора. Щепки разлетались по сторонам, пахло свежим деревом, а я вдруг вспомнил святого Нила Сорского, его жизнь и судьбу. Еще в XV веке стал вопрос о том, чтобы обители, монастыри не имели своих сел и монахи жили бы трудами рук своих. Пустынник Нил Сорский был проповедником «нестяжания» и всю жизнь свою он положил для того, чтобы организовать обитель нестяжания. Он говорил, что вся братия должна питаться только от трудов своих, как бы трудно ни было.

Тогда возник спор, каким путем идти церкви. Святой Нил спорил о земном устроении Церкви со сторонниками «стяжания», которое представлял Иосиф Волоцкий. Пустынник потерпел поражение, нестяжатели были наказаны, и Церковь пошла путем стяжания, что уже тогда предопределило исход дела Божьего на земле. Церковь становилась зеркальным отражением мирской власти, с которой по сути всегда потом боролась за первенство на земле, и иногда у нее это получалось, то есть иногда побеждал крест, иногда корона. Монастыри стали превращаться в крупные земледельческие хозяйства, которые наживались за счет жестокой эксплуатации крестьян. Началась эпоха тотального обогащения церкви. Митрополит, например, имел ежегодный доход 350 тысяч рублей, а патриарх до 700 тысяч, причем на устройство богаделен, больниц и другие дела милосердия тратилось не более пяти процентов от дохода. Церковные феодалы воздвигали себе роскошные палаты, украшали храмы, золотили купола, обрамляли образа драгоценными каменьями, а в душах тем временем разрасталось запустение, которое разверзлось, как вулкан, в семнадцатом году.

Как раз перед грозой — революцией — вдруг появляется книга отца Илариона как напоминание об истинной церкви, которая должна быть действительно нестяжательной и должна быть таким чистым лучом света, который бы своею подлинностью и целомудрием ориентировал людей на идеальное, совершенное и гармоничное. В этой книге даже дается устав иноческого общежития по примеру устава преподобного Нила Сорского.

Какой-то юродивый отшельник предлагает путь пустынничества и умного делания! Да разве могли простить ему посягательство на имущество и власть? «Вы же, батюшка, покусились своей книгой на „святое“, — мысленно произнес я. — Неужто могли ваши труды одобрить те, под которыми вы своей книгой подрубали сук? Нет, никогда они вас не признают, не примут ваш путь до тех пор, пока привязанность к мирским благам будет превалировать над любовью к небесному».

Я стоял в глухом лесу перед крестом. Околонего горели воткнутые в землю три свечи. А я представлял, как прожил свои последние годы старец Иларион. Как он написал письмо в Синод с просьбой ответить ему, правда ли, что его отлучили от церкви? Его боль. Боль человека, земное имущество которого составляли лишь топорик, чайник и сухари, который отдал всю свою жизнь молитве и старался раздать ее людям. Он ждет письма, а его нет. Старцу никто не пишет. А он ждет до последней минуты, до последнего вздоха. Горы Кавказа лишь окружают его и скорбят об уходе пустынника. Горы Кавказа — и его друзья, и его слушатели, и его жизнь. «Но ведь книга ваша, батюшка, ваш труд не пропал даром, — утешил я пустынника мысленной речью. — Как она мне помогла как меня она поддержала и преобразила! Спасибо вам!» И вдруг невесть откуда налетел порыв ветра и задул свечи. И я понял, что старец услышал меня и как бы сказал: «Благословляю тебя на путь пустынничества и умного делания. Ступай и помни, что Господь всегда и везде с тобой. Господь с тобою навсегда!».

С легким сердцем и просветленной душой мы возвращались домой. Я шел по лесу, по горам, раздольям и чувствовал, будто надо мной вырастает огромный храм, купол которого — все небо. Его стены — это воздух, его фрески — облака. Я стал как бы слышать грандиозный колокольный звон, разносящийся по всей земле русской. Теперь я чувствовал, что мне не нужно ничего строить, ничего искать, я уже всегда в храме, куда бы я ни пошел, где бы ни находился, я всегда внутри него — столь он огромен. Вся планета — это святилище, где непрерывно творится таинство, священнодействие Всевышнего. Земля, по которой я иду, — это не просто кусочек планеты, затерянный в горах и лесах Кавказа, а это — и Афон, и Иерусалим, и Беловодье. Как легко и блаженно стало на сердце, хотелось петь и отдать свою любовь всему на свете!

Когда-то я пришел в Горный. У меня не было ни денег, ни знаний, ни особых надежд, ни планов на будущее. Я просто умел любить и радоваться, а все остальное прикладывалось само собой. Да, впрочем, к любви ничего не нужно прикладывать, она сама по себе самодостаточна и полна.

Потом я построил одну часовню, вторую, потом третью, затем я построил звонницу. За каждое действие я нес наказание, подвергался различным духовным, физическим, нравственным пыткам и считал, что во всех этих бедах виноват я сам и мне нужно больше молиться и исповедывать свои грехи, чтобы вернулась прежняя благодать. Я старался это делать, но ничего не менялось, все оставалось по-прежнему.

И вот ничего не осталось. Просто глухая горная пустыня и ты, лишенный всех надежд, всех земных опор, полностью разуверившийся в людях, учителях, близких.

Господь таким страдальным путем обнажал мне истину, срывал одну иллюзию за другой до тех пор, пока ничего не осталось, кроме моей усталой души и Его. Нас осталось двое, а это уже много.

Ну что ж? Когда-то я начинал все сначала, все с нуля, теперь нужно также начать жить так, будто с тобою ничего не произошло, словно не было позади этих тягостных, темных дней и ночей, падений и катастроф. Нужно жить сначала.

Сажать, как когда-то я мечтал, сад, огород. Тайно молиться, слушать птиц, внимать природе, цветам, небу, солнцу, ни на кого не надеяться и никого не слушать. Не отворять своей души, не открывать своих святынь. Нужно уйти в сторону, уйти в себя, вернуть свое состояние детства и искренности, но только не обнажать их никому.

Колесо моей жизни сделало полный оборот длиной почти в жизнь: я вернулся к тому, с чего начал. Я вернулся к Богу, я вновь обрел Его здесь, здесь, где, казалось, я все потерял. Теперь я понимаю, что для того чтобы найти Бога, нужно все потерять. Потому как теряется всегда только не истинное, ложное, обманчивое, а остается только вечное — Господь. И когда тебе кажется, что ты стал нищим и обездоленным в этой жизни, вдруг обнаруживаешь, что стал сказочно богат в иной жизни. Ты нашел богатство нетленное, небесное, которое вливается водопадом в сердце и не оставляет в нем места более ничему, кроме любви. А этой любви так много, что она ищет тех, кто может принять ее.

А сегодня я иду в сумерках по пустынной дороге, затерявшейся в горах Святой Руси, и понимаю, только сегодня я понимаю и чувствую, что время проходит через меня, через мое сердце. Я ощущаю, что моя жизнь вернулась из дальних странствий ко мне и теперь я на месте, я в самом центре всех событий. Теперь все происходит не где-то очень далеко, в других городах и странах, а все самое важное, великое и значительное совершается здесь, во мне, в этой глухой пустыне, на старой, заросшей тропинке. И на сердце у меня необычайно сладко, благодатно оттого, что я чувствую и понимаю, что я достиг предела жизни, достиг эпицентра ее счастья. К этому невозможно более ничего приложить и прибавить, ибо это состояние — полнота всей жизни, ее любви, мира и покоя. Даже если бы меня дома ждал роскошный особняк, «Мерседес», счет в швейцарском банке, то это нисколько бы не изменило этого чувства, потому что для него нужна только вот такая пустынная дорога, ветер с гор, сумерки и еще самое главное — сердце, которое стучит само по себе и любит само по себе, ведь рядом со мною всегда Господь, я почти слышу Его дыхание и вижу Его сквозь эту синюю дымку, окутавшую сказочные, волшебные горы Кавказа.

Часть IV. ДЕЛЬФАНИЯ

Глава 1. ТОЙ ЧУДНОЙ ОСЕНЬЮ В ГОРАХ

Пришла чудесная, воистину молитвенная осень в наши края. Деревья скумпии окрасились в удивительные, сказочно бордовые цвета с множеством красноватых оттенков. Просто праздник красоты и грусти! Всегда чувствуется именно осенью, а не на Новый год, что минул еще один год твоей жизни. Прозревается в этот период не только ушедший год, но и вся прожитая жизнь — такова уж осень. Таково ее глубинное, мистическое значение, смысл. Это пора переосмысления, переосознания себя и всего, что вокруг тебя происходило. И видится прошлое в каком-то ином, нежели чем обычно, ракурсе, будто это чистое, свежее осеннее небо, в котором можно провалиться, — растворяет и поглощает все плохое и оставляет только хорошее, доброе и светлое. И тогда вдруг та обыденность и непримечательность, какая виделась в своей прожитой жизни, вдруг преображается, одевается в праздничные, торжественные, свадебные тона. И говоришь себе: «Боже мой! Как же хорошо раньше было! Как беззаботно и безоблачно! Разве мог ты предположить тогда, что все это минует и больше не повторится? Ты все время смотрел в будущее, ожидая там наступления лучшего, а оказалось, что самым прекрасным может быть только настоящее!».

На небе появлялись необычные облака, они были огромны и похожи на белоснежные замки, сотворенные неведомой рукой. Иногда мерещилось, что на небесах происходили фантастические сражения, поражающие своей грандиозностью и красотой.

В тот прекрасный день осени мы с Ассоль отправились в лес за грибами. В наших краях грибы можно собирать ничего не опасаясь: в поселке никогда отравлений, а тем более смертельных случаев не было. Хотя в других местах, находящихся от Горного всего-то в десятке километров, такие трагические случаи были, и не раз. Каждый год местное телевидение оповещает о запрете употреблять грибы, но Горный Бог хранит, и здесь можно смело пользоваться и наслаждаться лесными дарами. Впрочем, в автомобильных авариях на трассе, проходящей через поселок, Горный завоевал дурную славу. Ученые даже проводили исследования по этому поводу и выяснили, что здесь находится аномальная зона, которая воздействует на водителей порой роковым образом.

Есть тут у нас удивительные грибы — коралловые. Вид их несколько угрожающ: у них мясистое основание, а вверх простираются щупальца. Однако это только наружность странная, а на вкус грибы просто пальчики оближешь. В любом виде: и в жареном, и вареном их вкус напоминает вкус куриного мяса. Одна только проблема — найти их в лесу, грибы привередливы и растут только в определенных местах. Кстати, местные грибники никогда вам не покажут свои угодья, потому что сбором грибов они как-то поддерживают свое существование, продавая их в ведрах у оживленной трассы Краснодар — Новороссийск.

Заблаговременно я подготовился к длительному походу и приготовил наше фирменное горненское блюдо — жареный на растительном масле хлеб. Кроме того купил молока, залив его в пластмассовую бутылку, взял несколько яблок и головку чеснока. Ассоль, разгадав, что я намереваюсь идти, а не бежать, с радостью устремилась в лес по знакомому маршруту. Дело в том, что последнее время она напрочь отказывалась со мною бегать по горам. А все оттого, что два раза мы совершили слишком большие марш-броски, после которых она была без ног, и теперь, только я за поводок подводил ее к лесу, как она садилась на задние лапы и упиралась, как я ее ни тянул, в полном смысле как осел — с места не столкнуть! Но в этот раз она сразу смекнула, что марафона не предвидится и можно насладиться спокойной прогулкой по лесу.

Мы вышли незадолго до обеда и бродили по лесу до тех пор, пока солнце не начало садиться. Коралловых грибов мы так и не нашли, но удовольствия получили немало, ведь мы насобирали полный рюкзак осенних опят, наткнувшись на один плодовитый склон. Там было много старых пней, и по сути в районе окружности диаметром пятьдесят метров я набрал полный рюкзак этих чудных семеек в шляпках. Порой одна такая общинка на килограмм тянет. Собирать опята одно наслаждение! Грибы я из рюкзака осторожно выложил в пакеты, которые спрятал в земляных углублениях, засыпав листьями. На обратном пути возьмем, а сейчас пойдем налегке дальше в лес.

Несколько омрачила наше путешествие встреча с могильными курганами. Поначалу можно и не обратить внимание в густом лесу на эти бугры, может показатьси, что они естественного происхождения, но на самом деле это древние могильники. Взобравшись на ближайший курган, мы увидели раскрытую могилу и разбросанные кости с черепом. Конечно, в наших краях есть немало охотников, ищущих таким образом ценности. Иногда мне приходилось видеть здесь незнакомых мне людей с рюкзаками, шедших быстрым, уверенным шагом, будто они хорошо знали эти места. Эти гробокопатели не подозревают, какой грех на душу берут такими кощунственными действиями, даже страшно об этом думать. Тем более что грех этот или, как называют в народе, проклятие, может лечь не только на самого искателя могильных богатств, но и на его семью, близких и весь род.

Я собрал череп, кости и аккуратно сложил их обратно в могилу, которая представляла собой полуметровое прямоугольное углубление, выложенное по стенам плоскими камнями. Поискав еще здесь поблизости человеческие останки, также опустил их в каменное ложе, накрыл могилу большим камнем, и мы двинулись дальше.

Мы находились в красивом ущелье, по низу которого струилась речушка. Вдоль русла по одной стороне был обрыв, а по другой пологий склон, по которому шла живописная парковая аллея, усыпанная разноцветными листьями. А чуть ближе к реке, вдоль аллеи, на открытых местах тянулись заросли гигантских лопухов высотой по грудь с чередующимися полянами крапивы. Сразу видно, где такие плотные заросли крапивы, там прежде было жилье человеческое. В этих местах столько встречается лечебных трав, что один травник-целитель, побывав тут, сказал, что здесь будто специально разбита плантация лесных лекарей. И действительно, повсюду, куда ни кинешь взгляд, что-нибудь лечебное да растет: и зверобой, и девясил, и мята, и ромашка, и шиповник, ежевика, подорожник, полынь, пустырник, валериана, солодка, татарник, тмин, тысячелистник, заросли хвоща, хмель, цикорий, чабрец, череда, чистотел, шалфей, ятрышник, мелисса, репяшок, мордовник, медуница, лаванда и так далее — всех жителей этого целебного царства не перечтешь. Леса кавказские — реликтовые, так как сюда на дошел ледник, и многое растет здесь в своем первозданном виде. Если спуститься к реке, то можно увидеть в некоторых местах обрывистого берега слои голубой глины, которая известна своей целительной, оздоравливающей силой. Об этом заповеднике природных лекарей я стараюсь не распространяться, чтобы не было здесь лишних хождений.

Я уже было решил поворачивать домой, как увидел красивую, грациозную косулю на лесной аллее в ста шагах от нас! Я остановился и как завороженный стал смотреть на это необычное явление лесного прекрасного зверя. Ассоль вначале вроде бы попыталась приблизиться к ней большими прыжками, впрочем, соблюдая дистанцию безопасности и издавая угрожающий рык, но косуля стояла на своем месте и никак, не реагировала на собачьи угрозы. В конце концов Ассоль вернулась ко мне и занялась своим излюбленным занятием вынюхиванием.

Присев на корточки, в течение получаса я наблюдал за косулей. Она неспешно нюхала траву, смотрела в разные стороны и почти не передвигалась с одного места. Меня эта встреча поразила потому, что, сколько я ни ходил в этих краях, никогда не встречал косулю. Я сразу воспринял ее чудное появление как очередное знамение, как послание свыше, только вот о чем нам хотела сказать эта великолепная царица лесов нужно было еще разгадать и осознать. Это животное очень изящное, стройное и чрезвычайно пугливое, оно никогда не подпустит к себе человека близко. Во всем ее облике струилась нежность и гибкость, мягкость и доброта: красивая коричневая шерсть лесной обитательницы лоснилась своею чистотой. С достоинством и осознанием своего изящества она наклоняла голову к земле, а потом так же степенно и плавно разворачивалась. Движения ее были гармоничны, будто это был танец. Она была прекрасна и величественна.

Потом она развернулась и грациозно пошла в лесную гущу. Ассоль тоже двинулась за лесным зверем, я, не давая себе отчет, последовал за собакой. Между нами дистанция была всего-то шагов пятьдесят. Куда же мы идем? — спросил я сам себя, пробираясь через колючий терновник. — Домой пора, иначе стемнеет скоро. Но впереди себя я видел пушистый, закрученный хвост Ассоль, от которой я не ожидал такого поступка, ведь она идет так уверенно, будто знает, что делает.

Мы шли в гору, затем начали спускаться, иногда выходили на тропинки, порой шли по порожистым промоинам, а потом вновь пробирались напрямик по лесу. «Елки, да ведь нам нужно возвращаться! — твердил я про себя и поспевал за Ассоль. — Как мы домой путь найдем, ночь совсем на подходе?» И действительно, на горы опустились сумерки, и вскоре в темноте я ориентировался лишь на белесое пятно — собачий хвост. О косуле я уже не говорю, потому как даже не знал, есть ли она там впереди или Ассоль уже идет куда-нибудь по своему разумению. Надежда найти дорогу домой у меня была лишь на Ассоль. О ее чудесном ориентировании я узнал случайно, когда однажды заблудился, собирая грибы. Сам того не заметив, забрел в такую глушь, что лишь отвлекшись от поиска грибов понял, что попал туда не знаю куда. Что делать? Шагал тогда то в одну сторону, то в другую, ничего не найдя такого, что бы подсказывало, куда держать путь домой. Уже отчаявшись выйти на знакомую тропинку, решил испытать четвероногого друга и сказал ей:

— А ну, Ассоль, вперед, ищи. Домой!

И она куда-то засеменила. А вот куда, одному Богу известно. Я за ней, а она по таким буеракам и ущельям повела, что только успевай под ноги глядеть. Ей-то нипочем эти трудности, а я порой на крутых склонах на заднем месте съезжаю, на подъемах на четвереньках карабкаюсь, да еще норовлю за собаку схватиться, чтобы помогла выползти. В общем, идем неизвестно куда, все незнакомо, и вскоре я подумал, может, она просто гуляет. И только я уже совсем отчаялся по поводу своего проводника, как вдруг мы выныриваем из кустов на свою знакомую тропинку! Вот уж молодец Ассоль! Я ее погладил тогда со словами:

— Умница ты моя! Нашла дорогу.

А она тоже довольна, что хозяину услужила, хвостом вертит. Потом я уже не раз пользовался ее умением, да так, что иду просто по лесу, даже не пытаясь ориентироваться, и Ассоль неизменно из любых пустынь выводит назад.

Ночь наконец набросила свой непроницаемый бархат на леса и горы, что я даже перестал видеть собачий хвост, и потому старался быть поближе к Ассоль. Луны не было видно. Куда мы все же идем? — думал я. — Одно только хорошо, что хлеб жареный и молоко в рюкзаке мерно постукивают по спине. Днем кушать вовсе не хотелось, а с утра я никогда не ем. А тем более в лес выберешься, надышишься воздухом, насладишься ароматом трав, напьешься воды родниковой, и ощущение голода перестает появляться вовсе. А вот уже ближе к вечеру так захочется кушать, что, как говорится, быка бы жареного съел. Ну, ничего, в конце концов придем же когда-нибудь, — успокоил я себя. И зря, потому что мы все шли и шли. Тогда я прямо на ходу в темноте нащупал на рюкзаке веревки, развязал и нырнул рукой в поисках хлеба. Вот, хоть теперь легче жить стало, сказал я себе, когда в желудке появились первые признаки удовольствия. Вместе с первыми ощущениями насыщения возникло и чувство покоя. Ну, идем неведомо куда, ну и что? Это ведь даже интересно, ибо что может быть увлекательнее путешествия? А выбраться как-нибудь сумеем. Я прикоснулся к пушистому собачьему хвосту в желании подтвердить основание такого умиротворенного настроения тем, что рядом со мной верный и надежный друг. Я вспомнил, как однажды на дальней пустыньке мы сделали фотографию возле каменной часовни, Ассоль была с нами. Когда проявили пленку, то на снимке вместо собаки миролюбиво сидело загадочное светящееся существо с двумя крыльями! Не знаю, как объяснить— такое явление, впрочем, любые снимки в Горном преподносят сюрпризы: то видится светящийся контур старика-монаха, то не— понятные отсветы различных причудливых форм, то лучи, то радуги, которые обычный глаз, естественно, не видит, когда снимает. Вообще Ассоль, как, видимо, и все собаки, имеет свои странности и тайны. Странности у нее бывают такие, например, идем днем по лесу: светло, тихо и мирно вокруг. Вдруг она резко останавливается и начинает рычать, будто увидела нечто страшное, я уж знаю ее рык страха. Стоит как вкопанная, я вперед, вглядываюсь, что же так могло ее напугать? — Ничего! Сам ведь тоже напрягся: «Ну, чего ты, дурочка, испугалась и меня в страх вогнала? Нету ничего!» — скажу я ей с укором, а сам иду вперед. Ассоль еще поволнуется, порычит и быстрее ко мне мимо того места, в котором ее что-то так устрашило. А тайны у собаки такие есть, о которых мало кто знает. Был у меня в жизни один очень критический период, выхода не виделось никакого, такая тоска и безнадежность навалилась — жить не хочется, белый свет немил. Вышел я тогда из дома в ночь, обнял собаку, гладил ее и все свои скорби поведал четвероногому другу, а потом попросил ее мне помочь по-своему, по-собачьи. Конечно, причуда это была, от безысходности вот так обратился с просьбой к зверю. Всю ночь Ассоль после этого вела себя как-то странно: волновалась, выла, скулила, и не знаю, что произошло, но решилась моя проблема, чудом все изменилось и преобразилось. А вот как, до сих пор понять не могу. Но главное в этой истории то, что животные обладают гораздо большей мудростью, энергией и знаниями, чем возможно предположить, Просто никто не подозревает об этом, а в древние времена на собаку больше полагались, нежели сейчас, ей больше доверяли, и самое главное, от нее зависело многое, а порою и жизнь людей.

По ущельям началось движение прохладных потоков воздуха, смешанного с туманом, настоянным за день на травах и осенних цветах. Воздух стал пронзительно свеж и резок. Вдруг я наткнулся на Ассоль и чуть не упал на нее. Мы остановились, вокруг полная и непроглядная темнота.

— Ну что, пришли? — спросил я Ассоль. — Тут ведь ничего не видно. Что дальше делать будем?

Меж тем Ассоль уселась на землю и принялась выгрызать колючки, застрявшие в лапах и в шерсти. Я тоже опустился на землю и достал всю нашу провизию. Спички у меня, слава Богу, были, и костер в случае необходимости можно было развести. Извлекши из рюкзака хлеб и бутылку молока, я прежде всего решил покормить Ассоль, так как сам уже перекусил на ходу. Естественно, что налить молоко было не во что, и я обильно смачивал им куски жареного хлеба, которые собака проглатывала почти не пережевывая. Затем и я сам поел хлеба, запивая молоком.

Когда мы шли, то шумом своих шагов заглушали остальные лесные звуки, а когда притихли, то стало слышно все, что делается в сухом осеннем лесу. То ветка хрустнет, то шорох в траве донесется, то птица прокричит каким-то тоскливым голосом. Я лег на спину и вытянул усталые ноги, которые гудели от долгого напряжения. Ассоль развалилась рядом, надо бы разжечь костер, подумал я, да только ведь не холодно, а до утра можно так передремать. Я смутно представлял, где мы находимся, да и не хотелось ни о чем думать. Я глядел в темноту, потом закрыл глаза, рядом слышалось сопение Ассоль, которая продолжала из себя выдергивать колючки. И я задремал. Разбудило меня сдавленное рычание собаки, я открыл глаза и увидел, что на ночном небе высыпали звезды и появился лунный месяц, который освоил все вокруг легким серебром. Ассоль все продолжала рычать, но как-то странно, по крайней мере, я не мог определить, что ее беспокоит. Найдя подходящую палку, я двинулся вперед, туда, куда смотрела собака, со словами:

— Опять ты мне голову морочишь, что там? Пойдем, посмотрим.

Я стал пробираться сквозь заросли грабинника и через два десятка шагов увидел завораживающую картину: оказывается, мы расположились на вершине горы, а под ней, как открылось нашему взору, была долина, тисненная с двух сторон горами, на вершине одной из которых мы остановились. Но самое поразительное было на равнине. Я увидел круг разнообразных зверей, в центре которого находилась фигура, по всей вероятности, человека, слегка светящегося, с длинными волосами. Яркий месяц освещал эту фантасмагорию, и я отказывался верить своим глазам. Что это? — взволнованно думал я и перебирал все мыслимые и немыслимые объяснения открывшемуся мне зрелищу. — Это что-то невообразимое, чтобы звери собрались в такой круг и спокойно сидели! А кто же это в центре?

Я силился рассмотреть фигуру человека, одиноко и неподвижно стоящую в центре круга, но ничего не получалось. Тем более что по небу проплывали облака и, отбрасывая тени на долину, на некоторое время закрывали эту странную картину. Мне кажется, я различил, что среди зверей были зайцы, лисицы, волки, олени, шакалы, кабаны. Другие фигурки были слишком малы и похожи на японские миниатюрные скульптуры нэцкэ. И как будто я разглядел и нашу проводницу — косулю, которая вот вышла из круга и приблизилась к человеку. Человек поднял руку перед собой и погладил подошедшую вплотную косулю. Не знаю, сколько времени продолжалось такое неподвижное стояние, но вот человек вдруг взмахнул руками, и звери стали разбегаться в стороны. Это движение было похоже на движение войск после взмаха руки воеводы. И через несколько минут на поляне стало пусто, только все, так же виднелась неподвижная одинокая фигура человека. Косуля гоже покинула долину, только чуть позже остальных зверей.

Повелитель зверей! — дал определение я человеку, оставшемуся стоять в центре поляны, и стал спускаться со склона вниз. За мной двигалась Ассоль. Я не знаю, почему я пошел на это поле, может быть, потому, что мне хотелось рассмотреть этого таинственного человека поближе? Конечно! Кто этот человек, что он тут делает, зачем и каким чудным образом ему удалось собрать этих зверей? Вопросы мелькали в моем сознании, как деревья за окном вагона, который стремительно несется вперед. Я тоже почти бежал, насколько это было возможно ночью, хватаясь за стволы деревьев и цепляясь в особенно крутых местах за кустарники. Ведь я опасался, что человек скроется и я не увижу его вблизи.

Мы заходили со спины таинственного повелителя зверей и были уже в низине, когда наконец я понял, что это была женщина! Совершенно обнаженная, с длинными волосами, стройная, литая фигура стояла неподвижно. Лишь волосы слегка волновались от редких ночных долинных поветрий. Сердце взволнованно стучало, я подбирался к ней, как охотник к своей добыче, стараясь не выдать себя, пригибаясь к земле и ступая как можно тише. Как вдруг очередное облако проплыло над нами и спрятало женщину в тени, вернее, должно было спрятать, так как, взглянув на нее, я обнаружил, что она светится сама по себе! Честно говоря, мурашки уже давно ползали по моей спине, но при виде светящейся фосфором обнаженной женщины волосы на моей голове встали дыбом. Я присел от волнения, сердце стучало быстро, стало жарко, капельки пота, стекая со лба, попадали в глаза, резали и застилали их пеленой. Я вытер майкой лицо и увидел, что женщина, находящаяся от нас в ста метрах, пошла. Я двинулся за нею, Ассоль за мною. У нее была мягкая, скользящая походка, она шла так, будто ноги не касались земли. По крайней мере в теле не было видно напряжения, словно она была невесома.

Я просто крался за ней и не думал, зачем и почему я это делаю. Сначала я старался пригибаться, боясь, что она вот сейчас обернется и увидит меня, но она не оборачивалась, и потому я вскоре выпрямился и шел в полный рост. Тем более, в согнутом состоянии долго' идти невозможно. Вскоре мы свернули в лес и пошли по тропинкам, а это уже радовало, потому что не нужно продираться сквозь лесные кущи, как это пришлось делать, когда мы следовали за косулей, во-вторых, можно было идти почти не слышно, а в третьих, на тропе мне ее было хорошо видно. Впрочем, даже когда луна вовсе спряталась за облака, женщина светилась в темноте, и я прекрасно ее видел.

Ассоль на редкость была спокойна и семенила в трех шагах сзади меня. Мы продвигались скорым шагом, я старался держать дистанцию как можно больше, чтобы не выдать себя, но в то же время не так далеко, чтобы не потерять из виду эту загадочную, светящуюся женщину. Вскоре мы стали идти все быстрее и быстрее, я уже начал передвигаться легким, бесшумным бегом, стараясь не топать. Однако как ни старался я быть осторожным, все-таки в одном месте не заметил торчащую ветку, зацепился ногой и упал вперед на руки, производя треск и шум. С земли я взглянул на нашу проводницу, испугавшись, что вот сейчас она обнаружит нас и скроется в темноте леса, тем более, что скрыться от нас ей, по всей видимости, не представляло труда, так как она шла уверенно, будто лес знала как свои пять пальцев. После моего падения женщина остановилась, и я думал, сейчас обернется, но она лишь слегка повернула голову в нашу сторону, а потом вновь отвернулась и пошла вперед, но более медленно, будто размышляя над чем-то. Или, может быть, мне показалось, но она стала пристраиваться к моему шагу, чтобы мне не приходилось бежать. Впрочем думать можно что угодно в эту фантастическую ночь, следуя по неведомым горным тропинкам за обнаженной, светящейся женщиной, повелевающей лесными зверями.

Мимо меня протекали очертания незнакомых гор, я понимал, что теперь уже зашел слишком далеко от своих мест, тем более что еще и косуля добавила путешествие в неведомые края. Все-таки я присматривался вокруг себя, силясь обнаружить что-нибудь знакомое, что подсказало бы, где мы находимся. И вдруг после очередного подъема и начала спуска перед моим взором открылось то, чего я ожидать никак не мог. Впереди, внизу, между горами, как в огромной чаше, виднелась глянцевая гладь моря! «Это ж куда мы дошли?!» — воскликнул я шепотом.

— Ассоль, впереди море! — сказал я собаке, которая еще, вероятно, не видела этого.

Хотя, возможно, она уже давно услышала, а я вот только ощутил запах моря, приносимый ветром. Кроме того потянуло ароматом можжевельника. В лицо нам доносились потоки теплого воздуха, а сзади нас настигали холодные порывы ветра с гор. Сразу как-то на душе стало веселей, тем более что на востоке появились первые отсветы наступающего утра. Мы спускались вниз к морю, и грудь наполнялась морскими настроениями, волнениями, которые всегда пробуждаются в душе, когда встречаешься с морем.

Наконец мы завершили спуск и попали в заросли молодняка и кустов выше человеческого роста, море скрылось из виду, но по моим расчетам до него было не более ста — двухсот метров. Ноги ощутили мягкость песка, да это уже пляж, подумал я. Вот мы поднялись на холм, деревья расступились и стали редкими, песок стал более глубоким, и мы остановились в пятидесяти метрах от берега моря. Женщина стояла на берегу к нам спиной и смотрела вдаль. (Я было уже начал волноваться, что мы потеряем ее, когда с горы спускались в низину, а она скрылась впереди). Восток уже излучал белесый свет, и женщина была хорошо видна, свечение, какое мы наблюдали ночью от ее тела, исчезло. Она подняла руки к морю, и я увидел, что недалеко от берега в темнеющих водах появились черные перекатывающиеся дуги с отблеском — дельфины!

Я не знаю, сколько их было, их спины появлялись то тут, то там, и они стайкой приближались к берегу. Я вновь перевел свой взгляд на стройную женскую фигуру, которая теперь в утреннем, предрассветном освещении вырисовывалась своей четкой обнаженной смутлостью, гибкостью и силой. Темные пышные волосы закрывали половину спины и подчеркивали первозданность и в то же время женственность фигуры. Затем женщина наклонилась и что-то положила или что-то взяла, лежащее возле ее длинных и стройных ног, после чего она выпрямилась, взмахнула руками, как птица крыльями, и, сделав два шага в воду, оттолкнулась и нырнула в морскую синеву. Я сделал несколько шагов к берегу, чтобы рассмотреть ее в воде. Вот она уже появилась среди дельфинов, и кажется, она повернула голову в воде и посмотрела назад, в мою сторону, и тут же скрылась под водой.

Я подбежал к воде и вглядывался туда, где женщина должна была по моему разумению показаться вновь на поверхностью, но она не появлялась, а дельфины меж тем уходили все дальше в море, пока вовсе не скрылись из виду.

Я сел на галечный берег и стал ждать, ведь должна же она когда-нибудь вынырнуть! Что с ней? Куда она исчезла? Откуда взялись дельфины? Не утонула ли? В глазах рябило от напряжения. Вот ударил первый солнечный луч из-за гор, и я зажмурил глаза, подумав, что увидеть первый луч восходящего солнца — к счастью. Только к какому? Что же это было? Кто эта незнакомка? Почему она обнаженная? Что это был за звериный сбор на поляне? Куда она испарилась? Всплывали вопросы один за другим. Я прилег на гальку и закрыл усталые и воспаленные от бессонной ночи глаза. В голове гудело, а в ушах раздавались гулкие стуки сердца. Все тело ныло — как приятно растянуться на берегу! Только жестко, камни давят в спину и голову, но нет сил менять позу и двигаться. Воздух был прохладен, но мягок своей морской насыщенностью. Слегка шуршали галечные камни, движимые легкими всплесками набегающей волны…

Я проснулся, когда пронзительно-лучистое осеннее солнце уже припекало. Незаметно я погрузился в такой глубокий сон, что, открыв глаза, не понял, где нахожусь, как я очутился на берегу моря. Бог мой! Так мы всю ночь провели в лесу, следуя сначала за косулей, а потом за этой таинственной женщиной, которая исчезла в море. Может быть, все это мне приснилось? Тогда как я попал сюда? И вдруг, бросив взгляд на гальку, я увидел лежащую на ней перламутровую раковину, какие держат в домах на видном месте для украшения. Таких в Черном море согласно моим представлениям не встречается, их находят в океанах. Я взял эту чудную жительницу океанских глубин и вспомнил, что женщина, прежде чем нырнуть, зачем-то наклонилась, тогда я не разглядел, что она сделала, а вот теперь я вижу, что она оставила раковину. А может быть, раковина здесь лежит сама по себе? Тогда зачем наклонялась женщина? Механически я поднес раковину к уху и прижал ее. Но отличить шум в раковине от шума естественного волнения морского прибоя было невозможно, как невозможно было отличить, что из того, что произошло за эту ночь, было настоящим, а что привиделось…

Глава 2. БОЛЬШОЙ УТРИШ

Я стал осматривать лагуну, в которой мы находились, и вдалеке, километрах в пяти от нас, увидел выступающую отмель в море, на которой высился маяк. Что-то знакомое показалось мне в этом пейзаже. Я ведь от Геленджика до Анапы по берегу моря проходил пешком, и память у меня хорошая. Так ведь это Большой Утриш! — осенило наконец меня. — Вот аж куда нас занесло! И лагуну я эту знаю, здесь однажды отдыхал с друзьями, целую неделю жили в палатке. А в противоположной стороне виден в голубоватой дымке выступающий мыс поселка Малый Утриш. Ба, да родные все места! И сразу как-то легче стало на сердце, ведь впервые за последние сутки появилась какая-то определенность, и это сразу принесло мне покой, умиротворение и радость.

Большой Утриш — крохотный рыбацкий поселок, известен туристам тем, что в нем разместился дельфинарий, музей, растут очень старые древовидные можжевельники. Есть там даже крохотная бухточка, в которой стоят яхты и рыбацкие суденышки. Метров на триста в море уходит коса, на которой стоит вышка — маяк. Коса эта, по народному преданию, образовалась в результате землетрясения, когда верхушка горы обрушилась в море, рассыпавшись в этот мыс. Гора эта, и сейчас довольно высокая для этих мест, прижимает поселок к морю. На этой горе, кстати, множество змей. Однажды с приятелем забирались на нее, так встретили сразу трех. Цивилизованные отдыхающие довольствуются прелестями поселка и местным пляжем, а те, кто стремится к дикому отдыху, кто любит природу, устремляются в эту лагуну с палатками и провизией. Пешком, наверное, часа три добираться по берегу до лагуны, других путей сюда нет, естественно, кроме горных троп.

Ассоль как ни в чем не бывало, прикусив кончик языка, сладко похрапывала на боку в десяти метрах выше меня, там, где галька переходила в песок и сразу начиналось редколесье. Она лежала на мягком песке в лунке, — вот уж знает, где прилечь, а я на камнях мучался, бока ныли, надавленные камнями. Я разделся около собаки, бросил рюкзак, сложил одежду и раковину, найденную на берегу, и воскликнул:

— Ну что, вставай, уже утро. Пойдем купаться!

Ассоль подняла морду и уставилась на меня непонимающим взглядом, дескать, что ты кричишь? А я вновь повторил свой призыв.

Ассоль, море! Пойдем купаться!

А вот и море! Я быстро побежал и с разбегу залетел в живую, лазурную прохладу, которая еще хранила тепло летнего солнца. Ассоль осторожно пошла за мной, проплыла небольшой круг и, возвратившись к берегу, стояла по живот в воде, пыталась лакать воду, но, почувствовав соль, перестала. Затем выскочила на берег и стряхнула с себя влагу, образовав на мгновение радужный фейерверк. Вслед за тем начала носиться по песку как сумасшедшая, зарывалась в него и с наслаждением валялась на спине, поднимая лапы вверх. В море я лег сразу на спину и расслабился, стремясь к тому, чтобы тело привыкло к температуре и чувствовало себя комфортно, ведь вода, прямо скажем, не летняя. Этот прием адаптации я знал давно, ведь если не отдаться той среде, которая тебя окружает, то будешь чувствовать дискомфорт и тогда уже не до купания. Через минуту я ощутил себя так, будто вода была равна температуре моего тела. Потом я еще долго плавал и чувствовал себя первобытным человеком, ибо только море, только вечнозеленая лагуна, только обрывы гор и никого вокруг, ни одной живой души! Что же сейчас вокруг меня есть такого, что подскажет, который сейчас век? — Ничего! Чем дальше плывешь в открытое море, тем более чистой и нежной становится вода. Она здесь не то что на пляжах города или пригородов, тут открытое море, и вода здесь особенная, мягкая, пенистая и даже ласкающая. Делаешь глубокий вдох и ныряешь в глубину и за тобой тянется белый шлейф из пузырьков воздуха. Затем выскакиваешь на поверхность за глотком воздуха, а в глаза сквозь брызги ударяет солнце всеми цветами радуги. И вновь вглубь, где не видно дна, а лишь голубая бездна. Я крутился, как змея, и чувствовал себя дельфином. Потом лег на спину, отдыхал и слышал, как стучит сердце, как на глубине ударяются камни друг о друга.

Потом мы пошли прогуляться по берегу в сторону Новороссийска. Очевидно, что я все время с надеждой и ожиданием смотрел на море, может быть, загадочная женщина все-таки появится? Ведь не приснилась же мне вся эта феерия! Чудная раковина из теплых океанов оставлена ею на берегу — зачем? А может быть, и для кого? — Стоп, так можно дофантазироваться и до невесть чего! — заключил я и решил посвятить себя упоению береговой природой и морем; коль сюда нас занесло, так нужно с пользой для души и тела провести время.

Под ногами обточенные и отшлифованные водой голыши. Слабая и мягкая вода раскалывает крепкие, твердые камни и делает из них то что хочет. Это подтверждает старую китайскую мудрость, думал я, что самый слабый побеждает самого сильного. Вот они, могучие горы, стоят будто навечно, а каждый год замечаются очередные обвалы. Нам преградили путь огромные каменные глыбы, уходящие в море. Будто каменный городок наполовину погрузился под воду. Я замедлил шаг и остановился. Ассоль бегала по берегу, но не теряла меня из виду. Эти глыбы — кубы и параллелепипеды, с гладкой поверхностью и с величиной ребра до двух метров. Если складывать из них пирамиду, то даже подгонять не нужно. Стало вовсе жарко, я разделся и осторожно вошел между камней в воду. Дно скользкое. Я старался удерживать равновесие, и когда вода была уже по колено, лег на живот и, отталкиваясь руками от дна, продвигался на глубину. По животу и груди терлись водяные растения, многие приезжие их боятся и купаются там, где их нет. Наконец можно и нырнуть. А под водой сказочное царство! Разноцветные кусты слегка колыхались от волнений воды, поблескивали чешуйки рыбок на солнце, медузы, как подводные неопознанные объекты, сжимались и отталкивались от воды, крабы, завидев меня, прятались под валуны. Я подплыл к большому камню, сплошь обросшему водорослями, похожему на голову столетнего мудреца, и забрался на него. Стоял на камне, верхняя плоскость которого вровень с поверхностью воды, и если взглянуть на меня издалека, то можно подумать, что я стою на воде — камня не видно. Смотрю на эту дикую природу, и все более подкатывает чувство чего-то забытого, древнего и вечного. Мир людей все более уходит на задний план, а наружу из недр генной памяти моей природы высвобождается состояние первобытности. Может быть, древние предки то же самое чувствовали, что и я сейчас? Что же это за исконное ощущение? Это что-то не от меня, не из того, что я знаю и пережил в этой жизни, это больше меня, больше моей жизни, это — некая вечно струящаяся жизнь, не прекращающаяся никогда. «Живу я или умираю, но я существую всегда», — вспомнил я восточную мудрость. Ныряю с камня в воду и плыву к другому камню, их много здесь, они будто образовали маленький подводный городок, где каждый камень — дом. На камнях полно мидий — морских ракушек, я набрал их в рюкзак и потом разложил на берегу, чтобы подсохли, а мы пошли дальше.

Справа море, слева обрывистые горы, впереди чайки выстроились в ряд на галечной насыпи и внимательно смотрели в синюю даль. В этих крутых, почти вертикальных склонах встречаются громадные выемки и пустоты, похожие на амфитеатры, а также небольшие углубления в скалах, где можно даже устроить себе жилище. Очертания обрывов были очень живописны и в них виделись то голова слона с хоботом и сломанными бивнями, то профиль старца, то еще что-либо. На середине обрыва закрепилось низкорослое деревце. Видно, что оно всеми силами старается противостоять и ветрам, и дождям, от которых осыпается почва. Оно одно, но оно цепляется за землю, за жизнь свою, углубляя свои корни. Всю жизнь это деревце будет. бороться, тогда как остальные, растущие в благоприятных местах, не знают ни этих трудностей, ни тревог, ни противостояния. Сколько же мужества и стойкости в природе, и сколь слаб человек по сравнению с ней! У этого деревца есть чему поучиться, подумал я.

Подошли к месту, где скала почти горизонтальными слоями уходит в море. Будто они рукотворные: гладкие, пологие террасы скрываются в синеве морской. По ним можно даже съехать в воду. Под водой справа и слева от террасы будто специально засажены кусты морских растений. Далеко ли ведут эти тротуары и для кого они сделаны? Что там, в морской пучине, за неведомое, древнее царство?

Прогулявшись, мы вернулись в свою лагуну и на очаге, аккуратно сделанном из камней туристами, жарили мидий. Лист железа здесь был кем-то заботливо оставлен. Ассоль глотала маленькие круглые кусочки мяса не разжевывая и постоянно смотрела на меня, как бы говоря, что ничего не почувствовала и что тут кушать? Потом мы пошли по берегу в сторону Большого Утриша и наткнулись на маленький, но такой радостный и живой водопадик, который образовывал ручей; стекающий с горы. Как приятно пить родниковую воду, которая всего-то в пятидесяти метрах от соленой воды. Как благодатно здесь все устроено великим Творцом! Так бы и остался здесь жить навсегда! Живописнее места на Черноморском побережье я не встречал.

Когда солнце начало склоняться к закату, мы поднялись на вершину высокой горы, которая одним свои склоном обрамляла нашу лагуну. Тропинка была еле различима и тонкой змейкой пролегала вдоль крутого обрыва. В некоторых местах подбиралась столь близко к пропасти, что мы шли в обход, продираясь через кусты терновника и держидерева.

Наконец мы стояли на вершине, вниз к морю уходил крутой обрыв, с края которого от ветра и размывов дождей падали вниз огромные камни, угрожая тем, кто мог идти по берегу моря. В этих местах море наступает на сушу, и постепенно мягкая и слабая вода разрушает сильные и твердые камни. Вид нам открылся удивительный и фантастический. Бескрайняя даль моря, поющее и звенящее солнце особенно на закате, когда оно погружается в водную бездну. Много воздуха, много моря, много гор. Так и хотелось оттолкнуться и полететь подобно чайкам, парящим на той же высоте, на которой находились мы. Здесь как бы сходились три стихии природы: воздух, горы и море, каждая из которых достигала своей наибольшей остроты и выражения.

Я долго всматривался в морскую сиреневую даль в надежде увидеть нашу чудную незнакомку, но, насколько хватало обозрения, ничто не нарушало покоя поверхности моря. Потом вдруг стало ветрено, потянулись темные тучи, и мы спустились вниз. Я лег на песок и старался уснуть, но мысли, образы, картины будоражили воображение и не позволяли найти точку покоя.

Ночью начался сильный ветер. На море, слышалось, заходили большие волны и с грохотом обрушивались на берег. В тех местах, где мы ходили днем, сейчас уже не пройдешь, думал я, так как волны докатываются до самых обрывов гор и не оставляют и маленькой тропки, чтобы пройти по берегу. За полночь грохот с моря усилился и наконец превратился в артиллерийскую канонаду. Я не мог даже задремать и около пяти утра поднялся и пошел к морю. А там черная бездна пыталась поглотить берег и разнести вдребезги все, что встретится на пути. Волны вставали как черные стены, поражая воображение и заставляя каждый раз содрогаться все мои внутренности. Порой казалось, что это уже не волны, а древние чудовища проснулись от долгой спячки и восстают из глубины веков и недр моря, чтобы поглотить пришельца. Белая пена покрывала весь берег, и все бурлило, кипело, шевелилось. Я ощущал себя настолько малым и ничтожным перед этой стихией, что мерещилось: сейчас меня, как щепку, вот-вот захватят эти страшные чудовища и унесут во тьму бушующей бездны. Во время ударов волн о берег, казалось, трясется земля и содрогаются горы.

Как только начало светать, я разорвал свою майку на множество узких полосок, и мы отправились в обратный путь. Стало очевидно, что ждать здесь больше нечего и пора возвращаться домой. На душе стало как— то тоскливо и одиноко, может быть, из-за погоды. День был ветреным, сырым и пасмурным. Через каждые пятьдесят — сто шагов на ветках деревьев я завязывал лоскуты своей майки, чтобы потом можно было найти сюда обратно дорогу. Хорошо, что майка была старой, дырявой, а главное, черной, — значит, неприметной.

Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь другой, ориентируясь по моим завязкам, прошел по моей тропе, на которой я столкнулся, может быть, с самой невероятной и удивительной тайной в своей жизни.

Ассоль, молодец, — дорогу запомнила. Днем этот путь выглядел совсем иначе, нежели ночью, порой даже казалось, что я вообще впервые иду здесь и никогда прежде моя нога по этим тропам не ступала.

К вечеру мы были в Горном мокрые до нитки, потому что попали под проливной дождь.

Глава 3. ИЛЮША

С Илюшей я впервые встретился, когда возвращался на машине из Новороссийска в Горный. Мальчик лет девяти, сухощавый, загорелый, стоял с пустым ведерком на перевале «Волчьи ворота» там, где обычно жители ближних поселков торгуют грибами и ягодами.

— Тебе куда? — спросил я, приоткрыв дверь.

— До Нижней Баканки подбросите?

Нижняя Баканка — поселок, находящийся на трассе Новороссийск — Краснодар, за Горным в девяти километрах.

— Я до Горного, — ответил я.

Мальчик встрепенулся:

— Ну, довезите хотя бы до Горного, а дальше я как-нибудь доберусь.

Мальчик сидел на заднем сидении, ведро держал на коленях, я посматривал на него через зеркало заднего вида.

— Грибы продавал? — спросил я.

— Опята, — пояснил он.

— Сколько сейчас ведро стоит?

— Тридцать рублей.

— А в школу ты ходишь? — спросил я, вспомнив, что сегодня рабочий день.

Мальчик застеснялся и, помедлив, неуверенно произнес:

— Некогда мне ходить, работать нужно.

Я понял, что мой вопрос поставил его в неловкое положение. И стал внимательнее присматриваться к нему. Лицо его было открытым, и мне показалось, искренним, только весь он как-то двигался, озирался, будто ждал откуда-то подвоха, удара или еще какой-нибудь неприятности.

— Родители есть?

Мальчик кивнул головой.

— Пьют? — спросил я и понял, что попал в цель, так как он вновь утвердительно кивнул головой.

— И бьют?

— Да нет, — возразил он, а потом добавил. — Ну, иногда бывает. Да мне-то ничего.

У меня на сердце стало сразу скверно и гадко. Когда мы проехали Горный, мальчик встрепенулся, озираясь по сторонам, воскликнул:

— Дядя, мы Горный проехали!

— Я тебя до Баканки довезу.

Когда он собрался перед выходом заплатить мне за подвоз, я достал пятидесятирублевку и дал ему. Это настолько ошарашило его, что он потерял дар речи:

— Это мне? За что?

— Да бери, говорю, — настаивал я.

— Но я же ничего не сделал, это я вам должен заплатить! — сопротивлялся мальчишка.

— Бери и не спорь.

Я смотрел, как он скоро идет по переулку, исполненный восторга и удивления. Я завел машину и подкатил к нему, и он, увидев меня, будто испугался того, что я передумал и сейчас заберу у него свои деньги. Я открыл окно и жестом подозвал его к себе.

— Тебя зовут-то как?

— Меня — Илья, — ответил он, находясь еще в недоумении от полученных денег и в ожидании того, чего же я еще от него хочу.

— А меня Владимиром, — представился я.

— Дядя Вова, — подтвердил он.

— Ты вот что, Илья, я живу в Горном. Там на горе есть два больших тополя, как раз около них мой дом.

Он стоял и силился представить, где же это.

— Ну, знаешь, где раньше часовни были, такие деревянные на горе? Их еще с трассы было видно.

— Которые спалили? — оживился мальчик.

— Да, которые сожгли, — сказал я.

— Так это вы их построили?

Я утвердительно качнул головой.

— Я слышал о вас, у вас фамилия, кажется, знаменитая такая. И он назвал.

— Верно. В общем, познакомились, теперь заходите ко мне в гости, будет время. Или когда помощь нужна будет. Не стесняйся.

Мальчик смотрел мне вслед, и, мне кажется, он был еще больше удивлен, только вот чем, не знаю. А мне все так же было скверно на душе от того, что вот таких детей по России неведомо сколько и никому они не нужны: ни родителям, ни государству, никому. Растут сами по себе. А мы еще пророчествуем о возрождении России, о ее расцвете. Чудес не бывает, вернее чудеса — это результат труда человека, его любви, доброты его сердца, излитые и проявленные в мир и прежде всего на детей.

Илюша стал ко мне изредка приезжать, мы познакомились ближе. Он рассказал, что живет с не родными родителями, а где его настоящие, он не знает. Откуда он, как попал в эти края, тоже не может объяснить. Причем мои расспросы о его прошлом настолько смущали Илью, что я перестал говорить об этом, чтобы лишний раз не расстраивать мальчика. Его подобрала одна бездетная семья, в которой пили и жена, и муж. Порой у них были запои, когда они беспробудно пили, ругались и спали. Тогда Илюша приходил ко мне жить. Но через неделю возвращался домой, говоря, что все-таки беспокоится о родителях, хотя они и не родные.

— Они же погореть могут! — восклицал он. — Напьются, сигарету не затушат, и вот беда может случиться.

— Тебе учиться нужно, Илюша.

Да ничего, я и так обойдусь, — храбрился он.

— Так обойдусь, — передразнил я. — Нужно свое место в жизни искать, иначе туго будет, и потом будешь жалеть, что не учился.

А я буду в лесу жить, свое хозяйство разведу, пасеку, огород. Я работать люблю и природу люблю, и лес.

— Природа природой, а образование необходимо, без образования сейчас ничего не добьешься. Я вот в город съезжу и попробую тебя в школу устроить. У тебя документы какие-нибудь есть?

— Нет ничего, дядя Вова. И потому вы зря только свои силы тратить будете. Меня без свидетельства о рождении нигде не примут.

— Так давай тебе как-нибудь оформим свидетельство. Документ тебе все равно нужен, как же без документов?

— Не надо документов, — сказал он утвердительно. — Вон птицы и звери в лесу живут без документов и ничего тут. Я с ними и буду жить. Вот только подрасту.

— Так то звери, — возмутился я. — Ты же — человек, а не зверь!

— Так звери, дядя Вова, лучше, чем некоторые люди.

По лицу мальчишки заходили волны обид, которых в его совсем еще крохотной жизни уже, видимо, было немало.

Я не знал, как возразить на такой вывод, который он извлек из своего уже не ребячьего опыта.

— Вы вот начнете меня оформлять, а меня возьмут да и упрячут в дом-интернат для бездомных, а я туда не хочу, — дом-то у меня имеется.

— Почему ты решил, что упрячут?

— А как же иначе? Я знаю, слышал, для того чтобы оформить что-нибудь, столько разных бумаг нужно, что не соберешь. А пока вы будете меня оформлять, так и заберут меня. Будут держать взаперти, а я не хочу.

Я молчал, а он тоже сидел с недовольным видом.

— Я все равно оттуда убегу! Буду жить один в лесу. В лесу не страшно. А еще лучше в море, с дельфинами, — мечтательно произнес Илья и по его лицу было видно, что предела фантазии у мальчика нет.

Тогда я еще не знал, что вскоре, когда все-таки вопреки желанию Ильи я попытаюсь его куда-нибудь пристроить, подтвердится народная мудрость: устами младенца глаголет истина. Я обошел множество кабинетов, разговаривал с чиновниками, и во мне нарастало ощущение того, что вся эта система бытия похожа на жирную свинью, которая лежит в своей грязи и обжирается тем, что приносят ей маленькие, затравленные, бесправные, нищие люди, и которая вот-вот лопнет от жира, удовольствия и упоения своей властью. Возвращаясь из города разочарованный и утомленный, я вдруг вспомнил напутствие старца Арсения о детях, которых он называл колокольчиками Святой Руси. Старец вещал, что тому, кто будет печься о детях-сиротах — ВСЕ грехи прощены будут! И что сейчас на земле нет более значительного и благодатного деяния для спасения души человеческой, нежели забота о сиротах. А я в своих размышлениях пошел еще дальше, подумав о том, что же ожидает того, кто пройдет мимо, не протянет руки помощи, не проявит милосердия к сиротам? И тут мне вспомнились слова Христа о том, что как мы относимся к детям, так мы относимся к Нему. И потому я сделал вывод, что худшего греха на свете, нежели обидеть сироту — нет.

Я ничего не сказал Илье о своих бесплодных хлопотах, а просто присматривался к мальчику, в котором были некоторые странности, говорящие в пользу той жизни, какую он бы хотел для себя избрать. Во-первых, он мгновенно сдружился с Ассоль, та его сразу признала за своего, хотя на нее это не похоже. Во— вторых, Илюша как-то чудно ладил и дружил с каждым зверьком, с каким он встречался. Да они и сами к нему липли и слушались его. У него из кармана как правило кто-нибудь выглядывал, то белку он где-то нашел, и она сидела покорно у него в кармане, постоянно показывая шуструю мордочку, пока Илюша не отпустил ее в лес. В сумке у него порой сидел ежик, которого он брал на ночь в дом, и тот всю ночь топал по полу, мешая спать. Потом у него появился уж, которого он кормил молоком и говорил, что он может с ним разговаривать. По вечерам на поляну, где прежде стояли часовня и колоколица, он носил остатки пищи, чтобы кормить зайца, который регулярно приходил из леса и ел с рук мальчика. Птицы также клевали хлебные крошки с ладони Илюши. Я, честно говоря, смотрел на такое общение с удивлением и вопрошанием, где он мог этому научиться, и как-то спросил его:

— Илюша, где ты научился так обращаться с животными?

Он густо покраснел и проникновенно спросил: — А вы никому не скажете?

— Даже если бы захотел — некому, ты же знаешь, что я редко с людьми встречаюсь и то исключительно по делу.

— И все-таки дайте слово никому не рассказывать, — настаивал он.

— Обещаю! — торжественно произнес я.

— Хорошо, я вам верю, — успокоился Илюша и, мгновение подумав, рассказал свою тайну. — Я ведь, дядя Вова, помню себя с того момента, как я оказался в лесу. Стою, вокруг меня большие деревья. Я заплакал и стал звать маму. Мама не приходила, никого вокруг не было. Тогда я просто пошел куда глаза глядят. Скоро ночь наступила, мне стало страшно и одиноко. И вдруг раздался шум как будто грома, сверкнула молния, и я подумал, что начинается гроза и сейчас пойдет дождь. Я хотел спрятаться под большое дерево, но на его ветвях вдруг увидел яркий шар, в котором парила молодая девушка. Она была очень красива, на ней была белоснежная одежда, и она была очень добра и ласкова. Я сразу это понял, почувствовал.

— Не бойся, Илюша, я не причиню тебе зла, — сказала она.

— Откуда вы? — спросил я.

. — Я с неба, — ответила она.

И вы знаете, дядя Вова, я не удивился и даже не оробел. Наоборот, мне было жутко в лесу одному, а вот с этой девушкой стало совсем не страшно. Тогда она мне сказала:

— Я научу тебя не бояться леса и разговаривать со зверьми, они будут тебя понимать и слушаться.

Я спросил:

— Тетя, а вы что, царица зверей?

Она весело так рассмеялась и произнесла:

— Не только зверей, но и людей.

— А почему же мне никто про вас не рассказывал и вас я никогда раньше не видел?

— Я, Илюша, живу там, на небе, — и она показала пальцем вверх. — Многие люди знают обо мне, другие не верят тому, что я существую.

— Почему же вы не показываетесь людям так, как мне? Тогда бы все поверили, что вы царица с небес.

— Я показываюсь, мальчик мой, но не часто, потому что люди должны верить, не видя меня. Каждый человек должен для этого сделать свой маленький шаг, усилие, чтобы отворить свое сердце, и тогда можно со мною встретиться.

— А я вот ничего не отворял, — признался ей честно я.

— Иногда, радость моя, я открываюсь людям, особенно тем, кто попал в беду. Я люблю, Илюша, каждого человека. Даже если он недобрый и злой, за каждого переживаю, каждому протягиваю руку помощи, но показываюсь наяву редко, чтобы люди сами поняли, кто им помогает, и жили в добре, радости и согласии.

— Спасибо вам, царица небесная, — сказал я ей с благодарностью. И царица небес, дядя Вова, дала мне кулечек сухариков, которые я тут же съел, после чего мне стало совсем нестрашно находиться в лесу даже одному, и звери стали моими друзьями. Потом царица исчезла. Наверное, улетела на небо. А меня вскоре нашли охотники, которые и отвели меня в поселок Баканку. — Илья погрузился в приятные воспоминания и произнес:

— Сухарики были такими вкусными, какие я в жизни никогда не кушал, — и немного помолчав, Илья завершил свою повесть. — Наверное, нет ничего вкуснее на свете, чем сухарики царицы с небес!

Я думал о рассказанном, не зная, как можно поверить во все это. А с другой стороны, можно ли поверить мне, если я поведаю о той фантастической ночи сбора зверей под предводительством загадочной женщины? Молчание нарушил Илюша:

— Дядя Вова, а вы где работаете?

— Я в лесу тружусь, — ответил я с юмором.

— Вот видите! — Я тоже так же, как и вы, буду жить! — радостно загорелся он от того, что его желание жить на природе вдруг обрело реальную основу на моем примере.

— Да нет, Илюша, я пошутил. Вернее, на природе— то я живу, но я — писатель. Книги пишу, — пояснил я.

Мальчик посмотрел на меня удивленными глазами:

— А покажете?

— Вот, на, посмотри. — И я протянул ему книгу «Праздник навсегда!».

— Интересно было бы почитать.

— Вот-вот, почитать, — укорительно сказал я. — А читать-то ты толком не умеешь.

— А я научусь, обязательно. Вы мне поможете?

— Конечно, — сказал я и подумал, что давно уже надо было начать уроки.

Илюша, наконец, осилил название книги, которую он держал в руках, и сказал:

— Красивое название, только как понять: «навсегда»? Разве может быть праздник каждый день? Ведь праздник только по праздникам бывает?

Точная мысль мальчика, честно говоря, порадовала меня, только я не знал, как объяснить, что праздник может быть каждый день, как объяснить это тому, у кого и праздников-то, я имею в виду настоящих праздников, возможно, никогда и не было.

— Понимаешь, Илья, — произнес я в раздумье. — Если человек будет жить в согласии со своей душой, с природой, зверями и людьми, то каждый день у него будет таким радостным и добрым, будто настоящий праздник.

— А разве так можно жить, чтобы со всеми дружить?

— Это, конечно, трудно, но можно. Просто нужно научиться прощать людей и любить все, что нас окружает.

— А я вот, дядя Вова, не поверите мне, но люблю все, что меня окружает. Только людей не люблю. Они такие злые. За бутылку самогонки или за деньги готовы даже убить.

— Людей необходимо прощать, а это — ты прав — самое трудное. Но если все же сумеешь простить, то будешь счастлив каждый день и каждый час.

— А вы так можете?

— Я стараюсь, Илюша. Но иногда не получается. И злюсь порой, и людей ругаю, и даже нехорошие слова про них говорю. Про себя, правда, но это не имеет значения, думаешь ли только, говоришь или делаешь — все одно плохо.

— По вам не скажешь.

— Ты просто меня не знаешь.

— Знаю, — утвердительно заключил Илья, и я не стал с ним спорить о себе. Зачем ему мои проблемы?

— Дядя Вова, пожалуйста, почитайте мне вашу книгу, — вдруг произнес умоляюще Илья. — Я вас очень прошу!

— Ну, если очень, то почитаю, — улыбнулся я.

Тогда Илья у меня жил целую неделю, и каждый вечер я читал ему «Праздник навсегда!». Он лежал в кровати под одеялом, и его глазки горели оттуда удивлением и восторгом, как у озорного зверька, выглядывающего из норки. А на грустных моментах повествования у него даже наворачивались слезы. Когда же мы дошли до узелкового послания, то я сказал, что ему это будет неинтересно, потому как здесь написано для взрослых. Но Илья настоял, и я прочитал ему все узлы, он внимательно слушал.

После этих вечерних чтений Илья серьезно взялся за азбуку и вскоре уже сносно читал. А потом он по— просил у меня «Азбуку жизни», и уже сам, запинаясь, осилил ее, постоянно приставая ко мне, чтобы я объяснил ту или иную мысль. Я старался перевести на его язык то, что ему было непонятно, хотя это было трудно.

Глава 4. ДВА БУМАЖНЫХ КОРАБЛИКА

— Дядя Вова, а вы сводите меня на дальнюю пустыньку? — спросил вдруг как-то перед сном Илюша, и я уловил в его голосе скрытое волнение.

— А зачем тебе? — поинтересовался я.

— Ну, сводите? — уже умоляюще произнес Илюша.

— Да, конечно, сходим, что ты так тревожишься? — Обещайте, что как только у вас появится время, сразу пойдем.

— Обещаю, Илюша, спи, — сказал я утвердительным голосом, чтобы успокоить мальчика.

Мы еще долго лежали в темноте, и я думал, что Илюша уже заснул, но он нарушил тишину тихим голосом, переходящим на шепот:

— Вы спите, дядя Вова?

— Нет, а вот ты уже должен седьмой сон видеть. — Я знаете что думаю? — Илюша сделал паузу. — Что?

— Ведь вы же сказали, что если очень верить, то мечты сбудутся?

— Если по-настоящему верить, то обязательно.

— Вот-вот! — подхватил Илья оживленным голоском. — Я верю, очень верю, дядя Вова, что я найду своих близких. Ведь должен у меня кто-то быть? — мальчик помолчал и мечтательно продолжил. — Где-нибудь, в каком-нибудь городе ходят мои мамочка и папочка. Ищут меня, но не знают, где я.

— Конечно, Илюша, у тебя обязательно кто-нибудь есть из родных, вот плохо только, что ты не помнишь своей фамилии, города, где ты раньше жил.

— Никак не вспомню, дядя Вова, сколько старался, а ничего не получается.

— Ничего, все будет хорошо, найдутся твои близкие.

— Как же найдутся, если я сам для этого ничего не буду делать? — возразил Илья. — Вы же сами писали, что ничего не будет, ничего не произойдет, если я сегодня немедленно для этого не буду предпринимать усилий.

Я улыбнулся в темноте тому, что мальчик запомнил дословно то, что он прочитал в моей книге «Азбука жизни».

— Ты прав, мой друг, нужно что-нибудь обязательно делать. Извини меня. Мы обязательно что-нибудь придумаем. А теперь давай спать.

Через неделю мы стояли в сыром полумраке каменной часовни на дальней пустыньке. Потрескивали три свечи, едва освещая иконки и наполняя воздух ароматом меда. Когда я пропевал «Радуйся, Благая Вратарнице, двери райския верным отверзающая» — строчку из акафиста Иверской Божьей Матери, Илюша подхватывал, и наш каменный лесной храмик наполнялся искренностью детского сердца, силе которого равного нет на земле.

Потом мы купались в небольшой заводи, которую выбили зимние бушующие воды, а затем грелись у костра и с удовольствием уплетали жареный хлеб, запивая молоком.

— Вы идите, — сказал Илюша, когда я перекрестился на часовню и повернулся уходить. — Я вас догоню.

Когда я обернулся, пройдя уже несколько десятков шагов, то увидел, как Илюша осторожно по воде пускает бумажный кораблик. Ах, вон оно что! Наконец проняло взрослого мужчину, который никак в толк не мог взять, зачем мальчику так хотелось попасть на дальнюю пустынь? «Вот уж недотепа! — сказал я сам себе. — А ведь мое желание тогда сбылось! — Арсения-то я встретил. Вот тебе и кораблик — детские шалости».

Я покраснел от стыда, хорошо, что ребенок не видит, и, отвернувшись, пошел вперед. Когда через минуту меня догнал Илюша, я, сам от себя не ожидая, спросил у него:

— А у тебя нет тетрадного листа или бумаги? — И почувствовал, что вновь мои щеки заливаются краской.

— Есть, дядя Вова! — участливо и радостно ответил Илюша и полез в потайной карман куртки.

— А ручка?

— Карандаш, — ответил он серьезно, по-хозяйски, дескать, все что нужно при себе имеем.

— Ты посиди здесь, а я сейчас мигом вернусь. — Да вы не спешите, я подожду сколько надо.

Нет надобности объяснять, какое желание я тогда загадал — вновь встретиться с незнакомкой — было моим главным сокровенным желанием, которое не оставляло меня с той фантастической ночи, когда ее увидел. Я смотрел на уплывающий кораблик и думал, что, может быть, второй раз моя мечта сбудется?

А когда мы возвращались домой, то торжественно молчали, каждый думал о своем, о своей мечте, и сердце каждого замирало только от одной мысли, что вдруг все-таки произойдет чудо! А потом я вспомнил об обычае, который распространен на Кавказе: около святых мест на деревьях завязывать ленточки, чтобы все беды миновали и болезни исчезли. И мне представилось, что, возможно, в будущем появится новый обычай — при— ходить сюда на дальнюю пустыньку и пускать по ручью кораблик с сокровенными желаниями. Я увидел много людей, идущих по этой дикой тропе, по которой мы следуем сейчас. Шумно будет! Суетно. Ну да ничего — решил я, в Горном еще много тайных и первозданных мест, где я смогу уединяться и предаваться молитвам и созерцанию. Только вот надо сразу предупредить многочисленных пришельцев, желающих, чтобы их мечты вот таким детским способом сбылись: исполняется лишь то, что действительно просят сердце и душа, а не то, что требует ум по своей прихоти и вожделению.

Глава 5. ДЕНЬ ЗВЕРЕЙ

После нашего более близкого знакомства Илюша как-то спросил:

— Дядя Вова, о чем вы все время думаете?

— Почему ты решил, что я думаю? — удивился я проницательности мальчика.

— А по вам видно, думаете и думаете. — Илья смотрел на меня открыто и искренне. — И даже сами с собой иногда разговариваете.

— Что же я говорю?

— Все время повторяете слова «ночь зверей».

— Это моя тайна.

— А мне вы ее можете открыть? Я же вам свою поведал.

— Нет, Илюша, этого я никому не расскажу.

Было видно, что он обиделся на меня, но я был непреклонен даже к ребенку, который, вероятно, был единственным, кто мог поверить тому, что произошло той невероятной ночью в лесу.

— Ну, хорошо, — завершил Илья. — Тогда хотя бы покажете ту ракушку, которую вы слушаете по ночам?

— Вот проказник, ты видишь то, что я делаю по ночам? — сказал я без укора. — Ночью детям положено спать, а не подглядывать.

— Значит, не покажете?

— Хорошо, ракушку покажу, — произнес я и полез в глубину шкафа, где у меня лежала завернутая в льняное полотенце та самая ракушка, которую я подобрал на берегу в лагуне. — Вот смотри, только не разбей.

Илья с горящими глазами осторожно взял в руки удивительный предмет и рассматривал его, вращая в разные стороны. Под светом лампы перламутровая поверхность раковины переливалась самыми невероятными цветами.

— Ух, ты! — восторженно произнес он. — Откуда она у вас?

— Нашел на берегу моря.

— А что, разве такие в Черном море водятся?

— Ты лучше к уху приложи и послушай.

Мальчик сосредоточенно прислонил раковину к уху и закрыл глаза.

— Ну что? — спросил я. — Слышно что-нибудь? Илья кивнул головой, не открывая глаз.

— Что слышно?

Илюша открыл глаза и тихо, почти шепотом произнес:

— Мне кажется, что в ней музыка играет! Только она какая-то очень странная, я такой раньше никогда не слышал.

— Музыку послушали, — улыбнулся я, забирая у него раковину, с которой он не хотел расставаться, — теперь давай спать.

— А потом еще дадите? — спросил Илюша, накрываясь одеялом. — Мне так понравилась музыка! Как будто там внутри маленький магнитофон спрятан.

— Буду тебе давать перед сном, чтобы ты спал, а не смотрел, чем я занимаюсь.

Мы лежали в полной темноте, я не мог сомкнуть глаз, потому как прошлые переживания оживились и взволновали воспоминания о той волшебной ночи. И вдруг в темноте раздался голос Илюши, который также был под впечатлением от красивой ракушки, издающей странную музыку:

— Дядя Вова, а где вы ее нашли?

— Я же сказал тебе, на берегу моря, — произнес я и не укорил его за то, что он еще не спит, потому что мне вдруг очень захотелось хоть с кем-нибудь поделиться своей тайной.

— Разве такие живут в Черном море?

— Такие обитают только в южных, теплых океанах. — Как же она попала на берег?

— Не знаю, Илюша, не знаю.

И действительно я не знал. Не было и дня, чтобы я не думал о случившемся той ночью в лесу. Изредка перед сном я слушал раковину, и на самом деле из нее доносилась довольно странная музыка, но я думал, что мне только кажется, а вот теперь Илья подтвердил, что это так и есть. Не знаю, как описать то, что в ней звучало, но при этом возникало ощущение присутствия некой бесконечной гармонии, беспредельного совершенства и движения навстречу чему-то очень большому, светлому и доброму. Кроме того, при этом появлялся необыкновенный запах, который пробуждал чувства покоя и умиротворенной радости. Все это было очень странно и необъяснимо, но прежде всего непостижимо для меня было, что же происходило там, на ночной поляне, почему собрались все звери вместе, что за сбор у них тогда состоялся? Эти мучительные вопросы уже как-то улеглись во мне, а вот сегодня, когда Илюша попросил послушать раковину, вновь воспоминания и вопросы разбередили душу.

— Я поведаю тебе свою тайну, — сказал я в темноту Илюше.

И я рассказал ему только то, что мы встретились с косулей в лесу и она привела нас на поляну, где было много зверей. Но я ничего не сказал ему о женщине и о том, что мы шли за ней до моря, в котором она бесследно исчезла.

— Вот и не знаю я, что это было, — завершил я свое повествование.

— А может быть, они так свой Новый год встречали? — выдвинул предположение Илья. — Может быть, мы, люди, зимой празднуем, а звери осенью?

— Ну, хорошо, Илья, давай спать.

— Нет, правда, дядя Вова! — звенел голос мальчика в темноте. — А вдруг у них раз в году такое собрание проходит, на котором они решают какие-нибудь важные свои звериные дела?

Я ничего не ответил, а отвернулся к стене и закрыл глаза. А на следующий день Илюшины, кажущиеся вначале нелепыми, фантазии натолкнули меня на предположение, которое, вероятно, приотворило дверь, ведущую к разгадке. И действительно, подумал я, а что, если этот день или ночь каким-то образом отмечен в календаре? Может быть, такие звериные собрания проходят регулярно, вероятно, даже каждый год? И когда я, вспомнив точно дату того дня, когда мы отправились в путь за косулей, исследовал календари, то сделал для себя открытие, которое грянуло для меня как гром небесный. Ведь тот сентябрьский день был днем осеннего равноденствия! Вот уж Илюша молодец — смекнул своим острым, пытливым умом.

Отныне у меня появилась зацепка, надежда на то, что я смогу вновь встретиться с таинственной незнакомкой и получить окончательную разгадку всему этому непонятному и невероятному происшествию. Эта гипотеза меня значительно приободрила, и даже Илья заметил, что я стал чаще шутить и смеяться. Я понимал, что, возможно, я и ошибаюсь, но пока у меня есть шанс, я не желаю унывать и думать о неудаче. Однако вскоре у меня возникло новое предположение: может статься, и в день весеннего равноденствия происходит такое собрание? Я осознавал, что захожу слишком далеко в своих догадках, но уж очень мне хотелось, чтобы не нужно было ждать целый год, а чтобы все произошло как можно быстрее. И теперь я с нетерпением и замиранием сердца ждал весны.

Глава 6. ПОДАРОК НА ПРОЩАНЬЕ

Я никогда не ограничивал Илью в принятии им решений. Хотя он был еще ребенком по физиологии, но по разуму это был уже взрослый человек. Он жил у меня столько, сколько считал нужным, и уходил к своим приемным родителям без задержки с моей стороны. Я помогал ему деньгами по мере возможности, одежду мы ему обновили. Он стал уже хорошо читать, и я ему купил многотомник для детей «Все обо всем», который он с удовольствием штудировал, и в некоторых вопросах уже просвещал меня, почерпнув оттуда знания. Январь и февраль он провел у своих родителей в Верхней Баканке, а в первых числах марта вдруг появился взбудораженный и взлохмаченный. И сразу с порога объявил, что его родители продали дом и они все вместе переезжают в Вологодскую область к родственникам отчима. Эта грустная весть совсем не соответствовала радостному настроению, господствующему в пробуждающейся природе.

— Что ж, Илюша, раз ты решил ехать с родителями — поезжай. Ты уже взрослый и сам знаешь, что делать. Хотя ты должен знать, что у тебя есть дом, где всегда тебя будут ждать и всегда тебе будут рады.

Я знаю, дядя Вова, спасибо вам, — сказал он и добавил, — мне, конечно, очень хотелось бы остаться с вами и жить у вас. Но тогда я не найду своих родных. Я ведь думаю, что если я поеду в другие места и там поищу своих близких, вдруг я их встречу где-нибудь? А если я буду здесь сидеть, то никогда никого не найду. Вы же сами написали в своей «азбуке», что нужно действовать.

— Правильно, Илюша, — сказал я.

— Тогда я побежал, — произнес он. — Мне пора. Мы обнялись на прощанье, и я никак не мог сообразить, что нужно сказать и сделать в этот неожиданно ответственный и грустный момент.

— Ну-ка, погоди, я сейчас, — сказал я, нырнул в шкаф и вынул оттуда завернутую раковину.

— Держи, — сказал я, протягивая ему свою драгоценность. — Дарю тебе на память и на счастье, чтобы твои родные нашлись.

— Мне?! — Его глаза расширились. — А как же вы?

— Она послужила мне, теперь пусть тебе на ночь музыку играет. Будешь слушать и вспоминать о Горном.

— Да что вы, дядя Вова, я вас никогда не забуду! Илья резво спускался вниз, я смотрел ему в спину, и в этом грустном событии меня все-таки радовало то, что в последний миг я сообразил подарить ему вещь, которая действительно была ему нужна, которая могла согреть ребенка, дать ему немного тепла и доброты своей музыкой. Ведь ему так не хватает этого в нашей жестокой жизни.

Глава 7. ОНА ПРИДЕТ?

Рано или поздно уходит холод, исчезают туманы, сырость и приходит весна. В растительном мире начинается движение соков, зелень выплескивается наружу, и теплый ветер играет первыми листочками: все потекло, запело, задвигалось и заиграло в лучах нового, весеннего солнца. Весна всегда приходит как нечаянная радость, чтобы отогреть сердца человеческие от долгого зимнего одиночества и тоски. В речушках и ручьях прибывает вода, и она радостно прыгает с камня на камень, шумит и урчит всякими необычными голосами. Природа пробуждается после сна, только человек не спал и не отдыхал все это холодное время.

Дует свежий, напористый ветер, и по просторному синему небу бегут облака, деревья гнутся и раскачивают свои тонкие руки. Вокруг развернулись живые картины, а сердце наполняется таким восхищением и радостью от прилетевшей весенней музыки, что никакие слова, стихи и песни не способны передать. Вот она! — Божия благодать, как вечный танец любви, несется по святой земле русской. Хочется просто стоять и пьянеть от таких живоносных картин бурлящего и воскресающего бытия, в котором все твое существо постепенно разливается и соединяется со всею этой землей, лесом, ветром, облаками, горами. Ты будто одно целое с этим великолепным миром, со всею этой сказкой и тайной, которая открывается и открывается без конца.

Воробьи весело, с песнями принялись за работу: носили в клювиках в свои укромные места ниточки, пушинки, тоненькие веточки и травку. Настроение у них хорошее. Посидят немножко на ветках, повытирают клювики о ветки, распушат перышки, посмотрят на меня задорно и вновь за свое дело. Вот прилетели два голубя необычной стальной окраски, походили важно по траве, поклевали что нашли и улетели. А потом прискакала сойка с громким треском и хитрым взглядом. Попыталась залезть в собачью чашку, но Ассоль рыкнула, и сойка с недовольством удалилась, прежде посидев немного на верхушке дерева и «сказав» псине все, что она о ней думает.

Я с нетерпением и каким-то затаенно восторженным чувством ждал дня весеннего равноденствия. Не знаю почему, но у меня появилось чувство, что я вновь встречусь с таинственной женщиной. Возможно, эта вера была навеяна настроениями весны, но все-таки чудеса иногда, хотя и не так часто, случаются. Уже за неделю до похода я приготовился более основательно, нежели это было в прошлый раз. Даже запасся палаткой на случай долгого проживания в лесу или на берегу моря.

Ассоль бодро семенила впереди меня и шла по тому таинственному маршруту, отмеченному завязками из моей майки, будто знала, что сегодня мы идем именно в то место, которое посетили осенней ночью предыдущего года. А в лесу уже начался праздник цветов. По сторонам старой дороги раскинулись клумбочки лимонно— желтого первоцвета, а чуть в глубину чащи — синели пролески, разбросанные по желтому ковру сухих листьев. В некоторых местах вообще не было никаких цветов, а там, где, видимо, было потеплее, тропа становилась похожа на цветочные аллеи. Как приятно и как радостно это цветение! Я опускался на колени и вдыхал аромат первых посланников весны. Однако не задерживался.

Ведь я догадывался, что таинство если и случится, то только ночью, а потому нужно придти туда, во-первых, не рано, чтобы себя не выдать, а во-вторых, не поздно, чтобы до наступления темноты можно было осмотреться и выбрать лучшее место для наблюдения. Мои расчеты оказались верными, и мы прибыли в долину когда солнце только спряталось за горизонт и по горам потянулись розово-рубиновые отсветы заката. В этот раз мы расположились в лесу, на склоне горы, в тридцати метрах от начала долины. Я нашел выемку в земле, похожую на воронку, какие оставили на земле бомбы во время войны. Сгреб туда листья, чтобы мягко было лежать, и мы залегли в своем укрытии. Я лежал на спине и смотрел на непрерывно синеющее, а потом и темнеющее небо. Лишь бы облака или тучи не нагнало ночью, подумал я, иначе мы ничего не увидим. Впрочем, женщина-то светится и в непроглядной темноте, да и фонарь у меня есть. Но еще не хватало светить фонарем и выдать себя! Впрочем, если не выдать, то ничего я не узнаю.

Я путался в планах, размышлениях и предположениях, но потом сказал себе, что бесполезное это занятие. Главное, чтобы женщина пришла, а там я буду действовать по обстановке.

Ночь была на редкость тихая. Ассоль храпела у меня под боком, и из-за ее храпа я не мог сосредоточиться на лесных звуках. Часы тянулись чрезвычайно медленно, каждые пятнадцать минут я нажимал на кнопку подсвета на часах, потому что мне казалось, что прошла уже целая вечность с последнего просмотра. Было такое впечатление, что время замедлилось и вообще остановилось. Я с завистью смотрел на мирно спящую собаку, которая живет не воображением, как мы, люди, а тем, что есть на самом деле. К тому же, честно говоря, всегда жутковато ночью в лесу, и трудно сказать, что хуже, когда вокруг тебя полная тишь, и тогда каждый шорох заставляет вздрагивать тебя, вызывая мурашки на спине, или когда дует ветер, и тогда уже ничего не различишь в какофонии шумов, и кажется, что вокруг тебя топают динозавры, которые вот-вот появятся из темноты и проглотят тебя.

Я все время посматривал на долину, лунный месяц слабо освещал сегодня местность, но все же было хорошо видно, что она пуста — ни души. Уже было два часа ночи, когда я подумал, что, наверное, я ошибся и сегодня ничего не произойдет. Да и то, что тогда случилось, стало выглядеть уже каким-то вымыслом, фантазией. Я еще раз бросил взгляд на долину, будучи уверен, что там никого не будет, ведь только что там было пусто, и не поверил своим глазам. Холод пробежал по моему телу — посередине поляны стояла светящаяся женщина! Страх буквально сковал мое тело, но я заставил себя подняться и идти. Вот кончаются деревья, и сейчас она меня увидит. Теперь я уже делаю первые шаги по траве, меня уже лихорадит и стучат зубы, но я продвигаюсь, превозмогая весь ужас, который бушует во мне. Женщина глядела на меня, а у меня подгибались ноги. Я остановился в десяти шагах от нее и пристально вглядывался в ее лицо. Она была прекрасна, стройна, глаза ее смотрели. на меня каким— то синим, мерцающим блеском. В ее фигуре присутствовало и изящество, и достоинство, и женственность, и сила.

— Не бойся меня, — сказала она тихим голосом, походящим на легкий перезвон ручья.

— Но кто ты? — прошептал я. — Меня зовут Дельфания.

— Как это Дельфания, я не знаю таких имен. Кто ты?

— Не бойся меня, Владимир, я — такой же человек, как и ты.

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил я и вдруг понял, что я не произношу слов, мы ведем мысленный диалог!

— Я видела тебя в прошлый раз, когда ты прятался вон на той горе, — и она показала рукой на, место, где мы наблюдали за ней той таинственной осенней ночью.

— Если ты человек, то как ты могла так долго плавать, что я тебя не заметил, когда ты вышла из воды?

— Я, Владимир, человек, только с той лишь разницей, что вы живете на суше, а я в море, с дельфинами.

Мне показалось, что она улыбнулась, будто ей было приятно наблюдать смену масок удивления и недоумения на моем лице.

— Ты шутишь! — сказал я почти с раздражением. — Да нет же! — рассмеялась она. — Я действительно живу в море!

Я уже был на грани нервного срыва, но ее почти детский, искренний смех, обнаживший белые зубы, чуть откинутая голова и легкое движение темных, густых волос, заискрившиеся глаза подействовали на меня несколько умиротворяюще, что во мне вдруг обвалилась стена страха, возбуждения, напряжения и мне стало так легко, будто с меня свалился многопудовый груз.

— Нет, правда, в море? — переспросил я.

— А почему бы и нет? — она светилась доброй улыбкой. — Ведь воды на планете больше, чем суши, так почему бы не поселиться в море?

— А твое странное имя что значит?

— Мама назвала меня Анной, — произнесла она, и легкая тень печали прошлась по ее лицу. — Дельфания — соединение моего имени со словом дельфин.

— Так у тебя была мама?

— Конечно, Владимир, ведь у тебя тоже была мама? — Была, — произнес я и почувствовал, что в глубине сердца потревожилась старая боль. — Только теперь ее уже нет, она умерла.

Между нами вдруг образовалась какая-то странная пауза, и я не мог объяснить, что происходит.

— Моя мама тоже умерла, — произнесла тихим голосом Дельфания. — Когда мне еще не было годика. После этих слов я понял, что происходило в пространстве между нами. Будто невидимые нити души протянулись вот здесь и сейчас между совершенно незнакомыми, совершенно разными людьми. От сердца к сердцу был переброшен мостик, основаниями которого и на одной и на другой стороне была общая боль — потеря самого близкого человека на земле.

— Знаешь, Вова, —. произнесла она и, спохватившись, спросила, — можно я так тебя буду называть?

Я кивнул головой и внутри у меня все дрогнуло, будто треснул лед, сковывающий уже столетие ручей, и теплая вода из недр души устремилась наружу. Ведь таким именем меня называла только мама, и интонация, с какой Дельфания произнесла мое имя, была очень похожа на мамин голос. Внутри меня все как-то поплыло. Я опустил затуманенный взгляд.

— Знаешь, Вова, ведь МАМА — это самое сокровенное понятие во вселенной и во всех других мирах, потому что после Творца — Всевышнего, женщина-мать — единственная, кто творит, создает жизнь на земле.

Дельфания стояла рядом со мной и, видя мое переживание, приподняла ладонь; как бы желая прикоснуться ко мне в знак сопереживания и желания успокоить, но не решилась, и ее открытая ладонь висела в воздухе.

— Спасибо тебе, — произнес я. — И понял вопреки всякой логике и здравому смыслу, что эта незнакомка — совсем не чужой мне человек, что я ей доверяю, как ни странно. Но самое удивительное то, что мне показалось, что я знал ее всегда и мы знакомы с Дельфанией с давних времен, просто очень долго были в разлуке, а вот теперь встретились.

— Что же случилось с твоей мамой? — спросил я. — Ее звали Мария, — произнесла Дельфания, опустила руку и посмотрела куда-то вдаль сквозь меня. — Ее убили. Ее застрелили плохие люди.

— Как же это случилось?

— Не надо об этом, — произнесла Дельфания и отвернулась. — Не сейчас, потом как-нибудь я расскажу тебе о своей жизни. А сейчас, — она резко развернулась, махнула головой — волосы разлетелись веером, из-под них виднелась ее улыбка искренности и игривости, — бери свою собаку и пошли. Скоро светать начнет, мне нужно успеть к морю.

Она посмотрела на мое вопросительное лицо и объяснила.

— На сушу я выхожу редко, только на сбор зверей, который происходит в ночь осеннего равноденствия.

— Но сегодня весеннее…

— А ты разве не догадался, что в этот раз я сделала исключение ради тебя! — и она посмотрела прямо мне в глаза так, что я покраснел до ушей. — Для кого же я оставила тогда раковину на берегу если не для тебя?

Я почувствовал себя так глупо, будто я был не сорокалетним мужчиной, а наивным мальчиком. И как мальчик, окрыленный новым знакомством, я бежал за Ассоль, которая скулила и лаяла из нашего убежища, оповещая весь лес о том, что ее привязали к дереву. Привязал я собаку механически, лишь только увидел незнакомку на поляне, опасаясь, что собака может кинуться на женщину, к тому же выходить на встречу с женщиной с волкодавом, по меньшей мере, неприлично. Ассоль, отпущенная на волю, выскочила на поле, подскочила к Дельфании и, став лапами на грудь, лизнула в лицо — Дельфания рассмеялась звонким смехом и устояла, хотя порой я теряю равновесие от таких нападений — выражений собачьей ласки. Потом она носилась, как собака Баскервилей, по серебристым просторам ночного раздолья, спрятанного между гор.

Мы шагали к морю по темному лесу. Я молчал, а Дельфания напевала какую-то странную мелодию, похожую на ту, что извлекалась из ее раковины. Я продолжал слышать ее внутренним слухом. Когда позволяла дорога, мы шли рядом, а когда становилось узко, то она шла впереди меня, где-то сзади легким бегом семенила Ассоль. Я посматривал на стройную, упругую фигуру женщины, и легкость, с какой она продвигалась по земле, напоминала движение балерины по сцене. Я чувствовал, что от нее ко мне передаются тонкие вибрации, и мое существо наполнялось какой-то неизведанной, счастливой истомой, и нарастало чувство прикосновения к чему-то неведомому, к миру, который можно только вообразить, к сказке, которая вдруг отворила двери и впустила меня в свое действо. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что во мне период ожидания, неизвестности, страха достиг своего апогея и почти мгновенно преобразился в озеро покоя, тихой радости и счастья. Эта женщина, которая, честно говоря, еще час назад вызывала во мне мистический трепет и ужас, теперь стала мне словно близким и родным человеком!

— Дельфания, почему ты так спешишь уйти в море? — спросил я. — Мне нельзя быть долго на суше, — ответила она. — Пять, максимум шесть часов, а потом нужно вернуться в море.

— Я читал где-то о людях-рыбах, но думал, что это просто легенды или сказки.

Дельфания улыбнулась и взглянула на меня. — Ты еще не веришь, что я настоящая?

— Нет, верю, конечно, — смутился я. — Но все равно как-то сразу трудно свыкнуться с тем, что я встретил женщину, живущую в море. Может быть, это сон? — спросил я и внимательно, испытующе взглянул на нее.

— Пусть будет сон, — рассмеялась она. — Пусть это будет самый чудесный и волшебный сон в твоей жизни!

Вот мы уже приблизились к нашей лагуне, прошли по песку и наконец остановились на гальке у моря. Светало, в воздухе появились весенние распевы птиц, можжевеловый аромат наполнил атмосферу.

— Не смотри на меня так, — произнесла она, будто мы были с ней близки. — Я вернусь сегодня ночью и расскажу тебе все, что тебе интересно. И даже больше.

Ветер залетел к ней в волосы, утренний свет осветил ее лицо и смуглое, гибкое тело.

— Подождешь меня? — спросила она.

В ее вопросе было лукавство, так как она понимала, что я отсюда, а лучше сказать от нее, не то что не уйду, но не знаю, есть ли на свете такие силы, которые могут меня от нее увести.

— Ведь это я послала косулю за тобой. И подарок тебе приготовила — раковину, которую оставила здесь, на берегу. А наклонилась для того, чтобы ты увидел, что здесь что-то лежит для тебя.

— Как? Ты уже знала обо мне?

— Нет, не знала, но после того как сгорели твои часовни все звери этих лесов только и говорили об этом пожаре. Тогда я попросила косулю разыскать и привести тебя на наше собрание.

— А я-то думал, что это все случайно!

— Случайность, Вова, это — результат действия, которое не видно.

— Так ты следила за мной?

— Можно сказать, да. Когда ты здесь купался и ходил вдоль берега, я смотрела за тобой из воды.

Я слегка покраснел от того, что она видела меня в столь экзотическом виде, так как, очевидно, купался я тогда обнаженным.

— Почему ты это делала?

— Мне хотелось узнать тебя поближе. — Она отвернулась к морю и на выдохе произнесла. — Сама не знаю почему.

А потом взмахнула руками, сделала несколько шагов в море и, воскликнув «До вечера!», скрылась под водой. Мне показалось, что мой последний вопрос своею прямотой смутил ее и ей хотелось быстрее спрятаться от меня.

Глава 8. НОЧЬ ОТКРЫТИЙ

Весь день я обустраивался на песчаном берегу, среди редколесья: разбил палатку, подправил очаг, который здесь был сложен из камней. Несколько раз ходил в лес за сушняком, где нарвал маленький букетик первых весенних цветов, а потом собирал доски по берегу моря, выброшенные штормами. Ночи все-таки были еще свежими, и следовало заготовить столько дров, чтобы можно было греться у костра до утра. После обеда я купался, вода была еще достаточно прохладной, не более 14 градусов, но солнце припекало, по-летнему. А затем лег спать в палатку. Мне снились какие-то странные сны, лишенные всякой логики и последовательности, и когда я, очнувшись, выглянул наружу, солнце наполовину село в море.

Дельфания вышла из моря, когда совсем стемнела. Она, блестящая от воды, мягкой походкой подошла к костру. Я встал и протянул ей букетик цветов, она взяла, вдохнула, прикрыв глаза, и села на бревно, лежавшее напротив меня. Я тоже сел, и мы молча смотрели на огонь.

— Хочешь кушать? — спросил я и приподнялся за кастрюлей, в которой у меня был сварен суп из сушеных грибов.

Дельфания, отрицательно махнув головой, произнесла:

— Спасибо, Вова, — и мне показалось, что она грустна. — Сегодня я расскажу тебе одну печальную историю. Это история моей жизни. Ты слушай и не перебивай, если захочешь что-нибудь спросить, спросишь потом, когда я закончу.

Я утвердительно кивнул головой.

И она начала длинный рассказ, который брал свой исток в Казахстане, где в бескрайних степях затерялся небольшой городок ее родителей. Я слушал, затаив дыхание, и лишь иногда вставал, чтобы подбросить в костер дров. На каком-то этапе ее повествования мне вдруг нестерпимо захотелось спросить, откуда она может знать то, что было до ее рождения, и как она способна помнить то, что происходило с ней, когда она была еще совсем крошкой?

— Так я попала в семью волков. И знаешь, Вова, ты можешь не поверить и даже не понять, но волки любили меня так, как редкие люди способны любить. Ведь волки создают семью раз и на всю жизнь. Еще с детства они присматриваются друг к другу, потом, когда наступает пора, они не меньше года ухаживают друг за другом и только после этого создают семью. Причем в семье нет превосходства ни волка, ни волчицы — живут на равных. А те, кто не смог обзавестись парой, помогают своим родственникам растить волчат. — Дельфания задумалась о чем-то, наверное, вспоминая жизнь в волчьей семье, а потом провела рукой по голове Ассоль, которая лежала около нее, и произнесла с улыбкой. — Отшельник очень был похож на твою собаку, только крупнее. Он погиб, но спас меня. У него было очень доброе сердце. — Взор Дельфании был устремлен сквозь пространство и время.

— Когда я подросла, то ушла жить к дельфинам. Еще когда я находилась в утробе матери, то получила посвящение на полуводный образ жизни. Мама много занималась со мной в море, дельфины учили ее искусству жить в водной стихии.

— Сколько же тебе сейчас лет? — не выдержал я и нарушил изначальный уговор.

Она улыбнулась и спросила: — А сколько дашь?

— Извини, у нас, людей, не принято спрашивать женщин об их возрасте.

— Опять ты не считаешь меня человеком.

— Прости, я не хотел тебя обидеть, но ведь по моим расчетам тебе сейчас должно быть не больше десяти лет, а на вид тебе я бы дал восемнадцать.

— Дело в том, что дельфины произвели над моим телом определенную трансформацию, с помощью которой я и могу находиться в воде так же спокойно, как и на суше. Этот процесс происходит на очень глубоком, клеточном уровне, мое тело как бы заставили вспомнить исконное прошлое, когда люди могли дышать в воде и вели полуводный образ жизни.

— Наши древние предки жили в море? — спросил я.

— А разве ты не чувствуешь память об этих предках, когда плаваешь, купаешься, ныряешь, будто ты дельфин, и море для тебя естественная среда, как и суша?

— Да, действительно, иногда ощущаю подобное, но, мне казалось, что эти состояния — просто игра моего воображения.

— Нет, Вова, память о прошлом у каждого человека хранится в генах, и если суметь, то можно увидеть прошлое всего человечества, начиная от первых людей. Так вот, процесс трансмутации в моей природе вызвал бурный рост самого организма, я повзрослела за один год на десять.

— А что же из себя представляют дельфины? У нас над ними проводят различные исследования, которые подтверждают их высокий интеллект, уникальные психические способности, но для людей они все так же остаются животными.

— Дельфины — самая древняя цивилизация разумных существ на земле. Они владеют глубокими знаниями и обладают способностями, какие не доступны людям вашей цивилизации. Они научили меня многому. Вот ты, например, подумал, каким образом я знаю о том, что я тебе поведала. Так вот, время, Владимир, на самом деле может проходить вне живого существа, а может протекать сквозь его сердце, тогда разум способен изменять время, а это позволяет заглянуть и в прошлое, и в будущее.

Последние откровения Дельфании были настолько для меня ошеломляющими, что я молчал, обдумывая сказанное, и недоверчиво поглядывал на свою ночную гостью, которая свободно оперирует такими понятиями и категориями, будто она только закончила университет.

— Всему обучили меня дельфины, их знания и стали для меня естественным, природным университетом.

— Почему же цивилизация дельфинов не продвинулась дальше в своем развитии?

— Я попробую тебе объяснить, Владимир, но для этого ты постарайся вспомнить свое детство.

— А при чем тут детство?

— При том, что дельфины не пошли технократическим путем, как вы, они развивали в себе внутренние, психические и энергетические потенции, и потому сохранились в том же виде, как и были миллионы лет назад. Они остались детьми. Высокоразвитыми разумными существами, но детьми по духу. Посмотри, как они наивны и искренни, как они играют с теплоходами, как доверчивы к людям.

Когда Дельфания произнесла слово «вы», я осознал, что передо мной сидит хотя и женщина, но представитель иной цивилизации. Мне стало как-то не по себе, и я инстинктивно съежился. Дельфания это почувствовала, встала, подошла ко мне и прикоснулась своей ладонью к моему плечу. Сквозь спортивную куртку и майку я ощутил ее тепло. Это было первое прикосновение этой женщины-дельфина. По моему телу прошелся будто волной легкий электрический ток, который ударил в ступни и вернулся обратно, приведя в некое равновесие мое внутреннее состояние, которое готово было возмутиться.

— Я понимаю, Владимир, что многие вещи, сказанные мною, могут тебя ранить, ведь я знаю, насколько твоя душа чувствительна и уязвима.

Когда она называла меня полным именем, то я понимал, что мы находимся на разных берегах бытия и между нами лежит непреодолимая пропасть. Я, честно говоря, обиделся на то, что она знает мою внутреннюю подлинную натуру. Мне было приятно прикосновение ее ладони, но обида взяла верх, и я убрал плечо. И она поняла мое состояние, предложив:

— Если не хочешь, то я не буду говорить с тобой на эту тему. Только ты, Владимир, вернее, Вова, должен понять, что часть нашего общения — это встреча представителей двух цивилизаций. Поэтому мы должны подняться над своими личностями и пообщаться на этом уровне. И я тебя нисколько не желала обидеть. — Она отвернулась и произнесла. — Скорее, напротив, мне хотелось сделать тебе что-нибудь очень хорошее, доброе и светлое.

Она стояла ко мне спиной, я встал и с дрожью прикоснулся к ее спине. Моя ладонь ощутила кожу, которая была такой же теплой, как и человеческая, только структура ее была не гладкой, а как бы покрыта гусиной кожей, но в то же время пластичной, упругой, под которой чувствовалось твердое тело.

— Хорошо, Дельфи, говори, — я действительно слишком остро реагирую, но ты же сама знаешь мою натуру, — сумел выкрутиться я из неловкого положения.

Она повернулась ко мне лицом, и мы некоторое время смотрели друг другу в глаза на очень близком расстоянии. Я ощущал ее запах, который представлял собой некий синтез запаха моря, песка, можжевельника, а главное, аромата весенних, благоухающих трав, который доносится ветром с горных склонов. Глядя в ее глаза, я чувствовал, что проваливаюсь в чистоту ее бездонных озер, и мне стало как-то не по себе. Я сел на свое место и приготовился выслушать все, что поведает мне Дельфания, без лишних эмоций и обид.

— Люди пошли путем развития технократии, продолжила она, заняв свое прежнее место и взяв в руки палку, которой водила по песку возле кострища. — Вы развили такой Великий Механизм, в котором растворились, потерялись и, в конечном счете, стали заложниками миллионов разных систем, конструкций, коммуникаций. Стоит произойти у вас какому-либо сбою: то ли энергосистемы или водоснабжения, так вы сразу становитесь беспомощными и чрезвычайно уязвимыми. Вы стремитесь развить более совершенные системы и технологии, но еще больше погружаетесь в рабство от своих же систем.

— Ты права, Дельфи, многие люди себя ощущают в этом большом, как ты назвала, механизме, беспомощными и ничтожными. Но разве есть иной путь? Мы ведь так привыкли к свету, теплу, к тому, что многое за нас выполняют машины. Да и последние достижения науки дают надежду на приближение к эре мира и благоденствия.

— Эта дорога в никуда, вы не развиваете свой внутренний, духовный мир и потому обречены на исчезновение, если не одумаетесь и не измените своего отношения и к себе, и к природе, что, впрочем, одно и то же; Ибо — как вы относитесь к себе, так вы относитесь и к природе. На земле существовала не одна подобная цивилизация, как ваша, они достигли даже большего уровня развития технологий, но они были стерты с лица земли. Они так же, как и вы сейчас, погрузились и полностью отдались во власть ума, который в конечном итоге привел к поражению. Ум потерпел крах от реальности, потому как никакие, даже самые совершенные умозрительные схемы, концепции и учения не способны вместить бесконечные горизонты истинного бытия. Разум потерпел фиаско в стремлении навязать жизни законы человеческого ума, подчинить действительность мозговым системам, доктринам и теориям. Вы утратили свойство воспринимать жизнь, космос, природу непосредственно водрузив между собою и реальностью миллионы призм: теорий, философий, учений, которые стали искажать суть вещей до неузнаваемости и противоположности. Вы не улучшили цивилизацию, вы раздули ее до невероятных размеров, она разбухла, в то время как внутри нее незримо уже давно идет разложение, что подобным же образом и привело к катаклизмам и уничтожению предшествующих цивилизаций. Философы разрабатывают модели совершенного бытия, мечтая об эре всеобщего благоденствия и процветания; политики и правители заботятся о собственном величии и славе; воины кладут свои головы на поле брани за мир, равенство и справедливость; ученые открывают законы природы, которые, в конечном счете, дают не благо человечеству, а работают против самой жизни на земле; инженеры внедряют новейшие технологии, думая, что вот-вот люди станут богатыми и счастливыми; космонавты, как заложники сложнейшей аппаратуры, смотрят на мир с орбиты Земли, а тем временем на этой маленькой планете накапливается невежество, мрак, боль, нищета и пустота. Продолжает литься кровь, господствуют алчность, сребролюбие; процветает человекоубийство, а дети, тысячи детей брошены в этот бушующий океан зла на произвол судьбы.

Дельфания стояла передо мной во весь рост, ее глаза горели звездным, светом, фигура была напряжена как стрела, и от нее будто исходили мощные энергетические волны, которые заставляли мое сознание вздрагивать и пульсировать в такт ее вибрациям. Мне казалось, что когда она говорила, будто с неба в нее устремлялся некий информационный поток, который посредством этой хрупкой девушки из моря вещал нам, людям, предупреждение об опасности, которая поджидает планету и всех людей. В эти мгновения передо мной стояла уже не женщина, а вселенский разум, который управлял ею и наставлял, что и как говорить. И я чувствовал себя виновным за все человечество.

— Посмотри, Владимир, что творится на Кавказе! Здесь идет война. Природа гибнет, звери в страхе и ужасе покидают свои родные места и бегут в ваши края в надежде найти покой и мир. А тут идет брань с природой, уничтожаются леса, по горам тянется черная труба.

— Что ты имеешь в виду? — оживился я, когда она задела мои края.

— Я имею в виду трубу, по которой пойдет нефть. Сколько уже погибло деревьев, какая опасность теперь угрожает морю! Какие беды могут постигнуть этот край, города побережья!

— При чем же здесь города?

— При том, Владимир, что Черноморское побережье Кавказа — зона большой сейсмической опасности. Здесь могут произойти землетрясения максимальной всей вселенной, причиняя ей вред. С другой стороны, добрые и светлые мысли созидают, помогают вселенной развиваться дальше.

— Ты говоришь о вселенной, как о живом организме, который растет?

— Именно, Владимир, вселенная растет и развивается! — Дельфания одобрительно сверкнула глазами, как бы радуясь тому, что мы, наконец, нашли с ней общий язык и взаимопонимание.

— Так что, вселенная подобна растению?

— Да, она очень похожа на то, как поднимается к небу цветок.

И она подняла мой букетик, который лежал около нее на бревне, и поднесла к лицу, вдыхая аромат цветов.

Я смотрел на звезды, которых здесь, на Большом Утрише, было видимо-невидимо. На такую звездность местного неба я обратил внимание еще в прошлый раз. Все смешалось в моей голове: дельфины, женщины, цивилизации, вселенная. Этого было слишком много за один раз. Я украдкой взглянул на Дельфанию, лицо которой освещалось красным светом костра, и подумал, как в такой изящной, можно сказать, хрупкой женщине помещается так много знаний?

— Я тоже думаю, что на сегодня достаточно, — подытожила Дельфания и встала, как бы намереваясь покинуть меня. — Я пойду, мне пора.

И последние ее слова вновь прозвучали уже не как представителя другой цивилизации, а как женщины, покидающей место свидания. Впрочем, может быть, мне это только показалось.

— Дельфи, не уходи, — попросил я и, набравшись смелости, взял ее за руку. — Мне так хорошо с тобой, только сразу мне трудно переварить такой объем информации и событий. Мне необходимо немного времени, чтобы освоиться. Ты меня понимаешь?

Она не сопротивлялась моей руке и произнесла, взглянув на меня уже совсем новым, каким-то застенчиво— грустным взглядом:

— Понимаю, Вова.

— Твои глаза меняются, как море, мне кажется, что они море и есть. То они строгие, то теплые, то трепетные, то грустные.

— Я пойду, хорошо?

— Мне кажется, что ты что-то утаиваешь от меня? — Потом, Вова, не провожай меня, до завтра, — сказала она и, прихватив букетик, побежала к морю.

Только я забрался в палатку и положил голову на то, что выполняло роль подушки, как мгновенно погрузился в глубокий сон, в котором происходили землетрясения, извергались вулканы, рушились горы, земля исчезала под водой морей и океанов, в которых плавали дельфины, люди, человеко-рыбы, русалки, динозавры.

Глава 9. ВСЕЛЕННАЯ, КАК РАСПУСКАЮЩИЙСЯ ЦВЕТОК?

Дни мои пролетали, как ветер, я просыпался к обеду, совершал свое молитвенное правило, бегал по горам, купался, а потом, забравшись на вершину горы и расположившись у обрыва, глядел в морскую даль. Здесь, наверху, особо чувствовалась близость неба и моря, воздуха и даже космоса.

Я смотрел в синий морской простор и ощущал, насколько он бесконечен и беспределен. И действительно, думал я, суша составляет всего одну четвертую часть планеты, а все остальное — это моря и океаны. Странно, что человек избрал для своего существования именно сушу. Почему? По логике, которую мне начала открывать девушка из моря, выходит, что море более подходило бы для жизни, нежели суша. Эта наша пресловутая логика, которая хочет все объяснить, всему дать название и все разложить по полкам своего разумения! Как много мы еще не знаем, не понимаем, насколько мы возгордились своим разумением мира, жизни, бытия, когда у нас под ногами истребляется природа, торжествуют зло и невежество, когда люди убивают друг друга, ведут себя так, будто сейчас не начало третьего тысячелетия, а период варварства в каком-нибудь доисторическом времени.

«И все-таки, кто она, эта женщина из моря?» — думал я. Порой она выглядит просто доброй и искренней девушкой, кстати, возраста неопределенного, но на вид ей лет восемнадцать. А временами она уже вышедшая из моря «инопланетянка», живущая с дельфинами в ином мире и ином измерении. В Дельфании, впрочем, как и во мне, присутствуют две личности, два существа, одно из которых представляет самостоятельную, индивидуальную частичку цивилизации, а другое — как бы вмещает в себя всю полноту свойств, с моей стороны — людей, а с ее стороны — мореан — так назовем разумных обитателей моря. А кто такие дельфины? Оказывается, параллельная цивилизация, населяющая планету уже миллионы лет, существующая бок о бок с людьми, которые и не подозревают об этом. Как все сложно и как все просто! Действительно, мы, люди, слишком увлеклись верой в наши умственные силы, оставив в стороне свои духовные ресурсы, утеряв связь с природой и, как следствие, отключив в себе внутренние, природные резервы. То нам холодно, то жарко, то хочется кушать, и еще тысячи позывов, желаний, инстинктов, держащих нас в своих лапах и не позволяющих жить в подлинном смысле этого слова. Нам кажется, что мы уже все знаем, умеем, а на самом деле мы заблудились, зашли в какой-то бесконечный тупик и не эволюционируем в подлинном смысле, а стоим на месте. Что изменилось в нашей жизни, скажем, за последние две тысячи лет? Мы покорили космос, раскатываем в машинах, опоясали земной шар системами жизнеобеспечения, а остались прежними, даже, может быть, стали еще более жалкими, беззащитными, нежели были люди древности.

Дельфания, проявляясь из темноты, двигалась мне навстречу пружинистой походкой, улыбаясь и отряхивая волосы от воды. Я стоял у берега с чувством юноши, пришедшего на свидание. В одной руке она держала что-то белое и протянула это мне:

— Это тебе, — сказала она, игриво глядя прямо мне в глаза.

— Что это? — спросил, беря в руки предмет. — Это — коралловый цветок!

— Откуда он у тебя? — удивился я и тут же осекся, осознав, что передо мною стоит не просто девушка, а полноправная жительница моря, которая, вероятно, избороздила уже многие моря и океаны.

— Ты правильно подумал, — произнесла она, двигаясь рядом со мной к костру.

— Дельфи, почему бы нам не начать разговаривать вслух?

— Ты будешь моим учителем! — произнесла она одновременно и вопросительно, и утвердительно. — Я согласна, если ты не будешь смеяться.

— Ты стесняешься меня?

Дельфания, присев на свое место, махнув головой, закрыла лицо волосами.

— Я же все-таки девушка! — произнесла она с укором.

— Я обещаю тебе не смеяться, — с серьезностью в голосе произнес я.

— Хорошо, тогда я буду во время беседы произносить звуки, а ты будешь меня поправлять.

Зря я обещал быть сдержанным, ибо как только она попыталась произнести мое имя, которое звучало наподобие «О-у-а», я засмеялся. А Дельфания тоже заулыбалась и сказала:

— Ну, хорошо, смейся сколько хочешь, — а потом добавила надув губки, — когда-нибудь и я над тобой посмеюсь.

Действительно, передо мною сейчас сидела юная красивая девушка со всеми свойственными этому возрасту порывами и эмоциями. Мы постепенно в процессе многочисленных бесед освоили звуковое произношение, и уже через несколько дней Дельфания свободно произносила слова, только растягивала гласные и получались некие распевы слов.

А в тот вечер я держал в руках ее подарок из южных морей и мне было тепло и даже сладостно на душе, будто я приближался и приближался к чему-то очень большому, очень радостному и бесконечно счастливому. Присутствие Дельфании действовало на меня таким образом, что я словно начинал смотреть на мир ее глазами и ощущал все вокруг ее чувствами.

— Ты бы знала, как много я мечтал о том, чтобы побывать в теплых морях, посмотреть коралловые острова и даже фантазировал о том, чтобы найти какой— нибудь живописный островок с бескрайним песчаным берегом и остаться там жить навсегда. Конечно, это только лишь мечты, но порой так хочется скрыться в этой голубой дали, где нет серости, невежества, зла. Построить там дом на берегу океана и с веранды наблюдать за приливами и отливами.

Меня понесло в страну грез, а Дельфания глядела на меня, и глаза ее искрились светом тех закатов, о которых я мечтал, сидя у костра. И меня уже было не остановить.

— Ты бы приплывала ко мне на остров, и мы бы долго сидели с тобой у моря под звездами и говорили, говорили или просто молчали. Это ведь тоже так хорошо — молчать, когда и без слов все понятно и ясно.

— Ты очень похож на своего знаменитого предка, он тоже любил Кавказ, но его душа всегда металась, мучилась, стремилась куда-то вдаль и не находила себе ни покоя, ни приюта.

— Откуда ты можешь знать о моем предке? — спросил я.

— Все, что происходит на земле, Владимир, записывается в планетарный банк информации, просто нужно уметь им пользоваться и тогда узнаешь много, очень много, не открывая ни одной книги. И я хочу тебе сказать, что здесь тоже очень чудесное и удивительное место, кроме того, у него чрезвычайно сильная энергетика, которая может творить чудеса.

— Наверное, ты права, здесь действительно прекрасно и волшебно, а одно чудо здесь уже произошло — я встретил тебя. Видимо, справедливо твое замечание о моей душе, которая всегда куда-то рвется вдаль, за горизонт, когда все сказочное рядом, — произнес я, а потом неожиданно спросил напрямую и посмотрел в упор. — Дельфи, ты возьмешь меня с собой?

— Взять я тебя с собой не могу, Вова, ты же знаешь, что твое место на земле. Здесь многим, очень многим нужна твоя помощь, поддержка, твои дела, которые помогают людям поверить в светлое, в доброе и радостное. Но не расстраивайся, — успокоила она меня, увидев мое разочарование. — Обещаю тебе устроить маленькое путешествие по морю!

— Ловлю на слове! — оживился я. — Когда? — Будь терпелив и чудо случится!

— Прекрасное изречение, нужно его запомнить или даже записать. Ведь, как знать, может быть, потом я напишу о тебе книгу. Впрочем, мне не хотелось бы рассказывать всем о моем сокровенном. Для меня все это слишком дорого, — произнес я.

— А почему ты думаешь, что твое сокровенное не может стать и для других дорогим и сокровенным? Людям нужны твои книги, ведь в вашей жизни так мало добра и чудес, что жизнь многих превратилась в беспросветное и мрачное существование.

— Ты, Дельфи, вновь права, однако я не хочу о тебе разносить весть по всему свету, еще начнут ловить тебя сетями, как в фильме «Человек-амфибия».

— Если ты не расскажешь обо мне, то о чем ты напишешь книгу?

— Действительно, без тебя не обойтись… Кстати, что тогда происходило на поляне, почему собралось столько зверей?

— Ты верно высчитал, что день большого сбора зверей происходит ночью в день осеннего равноденствия.

После этих слов я подумал, что эта догадка была не моей, а Илюшиной. Кстати, где он и что с ним? — мелькнула мысль.

Тем временем Дельфания продолжала:

— Этот день — время подведения итогов года, когда решаются вопросы договорных взаимоотношений в животном мире для соблюдения гармонии земной природы с космосом.

— Ты говоришь, словно звери могут договариваться, и даже если так, то о чем?

— Мир животных гораздо разумнее, нежели кажется, миллионы лет звери живут на планете, соблюдая законы мироздания, и потому в природе поддерживается определенное равновесие. Кстати, день осеннего равноденствия находится под знаком Весов, который и отвечает за равновесие в природе. Животные, Владимир, могу договариваться и делают это гораздо лучше, нежели люди.

— Ты утверждаешь, что они собираются и каждый высказывает свое мнение? Кроме того, как или кто их созывает, откуда они знают, куда и когда нужно приходить?

— Конечно, они не беседуют между собой, как мы с тобой. Как бы тебе объяснить? — Дельфания закусила губу. — Весь растительный и животный мир планеты объединены в некую глобальную энергоинформационную сеть, которая в свою очередь связана с солнечной информационной системой и которая тоже в свою очередь имеет канал взаимодействия с галактической, и так далее.

— Что-то наподобие Интернета?

— Вот именно! — оживилась Дельфания. — Ты нашел верное сравнение. Все живые и растительные существа связаны в планетарном Биоинтернете. Каждая травинка, каждый жучок, мотылек посылают свои волны в эту сеть, а из этой сети им поступает информация от главного источника. Поэтому все в мире очень связано, красиво и гармонично. Сейчас ваши ученые уже нащупывают это взаимодействие, даже открыли, что связь осуществляется с помощью биофотонов. Например, в лесу каждое дерево, каждая травинка и кустик живут не в борьбе друг с другом за влагу, свет и воздух, а во взаимодействии и взаимопомощи. Взрослые деревья уступают место под солнцем молодым деревьям.

— Знаешь, Дельфи, я вспоминаю такой странный случай, когда я однажды пришел в одну контору. Там в метре от окна стоял горшок, в котором росло красивое комнатное растение, стелющееся, с мелкими листочками. Как только я оказался в помещении, так сразу почувствовал, что от этого растения исходит некий поток жизни, нежности и покоя. Тогда я сказал работникам, что у них очень красивое растение. Они удивились моему замечанию и вдруг обнаружили, что его уже не поливали целую неделю, и к тому же посетовали на то, что давно собирались его поставить ближе к свету, но руки не доходили. Тогда я все думал, почему я вдруг обратил на растение внимание, ведь в кабинете было многолюдно, суетно, и у меня было неотложное дело, то есть мне было ни до чего постороннего. А вот теперь я понимаю, что, возможно, оно послало мне сигнал с просьбой о помощи.

— Люди древности умели, Владимир, не только чувствовать растения, цветы, деревья, но и разговаривать с ними. Вспомни, в народных сказках герои разговаривают и с деревьями, и с речками, и с животными, и с горами, и это не выдумки, это действительно было так.

— Я читал о шаманах, об их способностях с завязанными глазами находить дорогу, причем в этом им помогают травы, цветы, кочки, хозяины тайги, рек и озер, с которыми они разговаривают как с разумными существами. Это удивительно, с одной стороны, а с другой, странно, что обычные люди не способны слышать животный мир и растительную природу.

— Ты и сам знаешь, что люди по своей воле оторвались от природы, спрятались в городах за бетонными стенами и не живут в подлинном смысле, а существуют, и не по законам вселенной, а по правилам, которые придумали сами для себя. Вы утеряли свои исконные способности, оградившись от реальности приспособлениями, которые не только вам не помогают жить, а делают все более и более зависимыми от себя. В силу этого у вас бесконечно растут проблемы, и это будет продолжаться, пока вы не зайдете в окончательный тупик. Лишь только духовное обновление может спасти вашу цивилизацию. Вы лишились самого главного природного инстинкта — инстинкта самосохранения, и потому не видите и не слышите, что земля, природа, космос стонут от людских беззаконий и злодеяний.

— Ты знаешь, я вспомнил, как птицы, например, утки отлетают на юг, когда тысячи пернатых точно по мановению невидимой волшебной палочки одновременно взмывают вверх. Это и есть команда из Биоинтернета?

— Не только птицы, но и муравьи, и волки, и цветы — все живое, Владимир, имеет глобальную связь с единым управляющим центром планеты.

— То есть существует не одна, а некая иерархия компьютеров, каждый из которых отвечает за свой уровень вселенной?

— Вселенная, Владимир, бесконечно красива, стройна и разумна. В прошлый раз я обещала рассказать тебе устройство вселенной. Так вот, основа вселенной — это разум или Бог, как кому нравится называть. Бог — самый первый и самый главный программист, который разработал модель вселенной и запустил информацию.

Честно говоря, я слушал, открыв рот и уже не удивляясь глубоким познаниям Дельфании и вообще не отвлекаясь ни на что постороннее. Мне казалось, что я сижу в большой аудитории природного университета, где женщина-профессор читает лекцию под названием «Модель вселенной». Над нами тихо и спокойно мерцали россыпи звезд, которые с каждым пояснением «профессора» из морских долин, становились все ближе и понятнее.

— Ты помнишь, как написано в вашей самой главной книге — Библии — о том, как Бог создавал вселенную?

— Помню в общих чертах, но мне казалось, что там изложено как бы иносказательно, условно.

— Нет, Владимир, как ни странным может тебе показаться, но в Библии дано абсолютно точное изложение модели вселенной. Помнишь, как вначале Бог сотворил небо и землю, которая была безвидна, пуста, и только Дух носился над водою. Это означает, что прежде всего Всевышний создал абсолютное ничто, над которым носился Дух — то есть информация.

— Я читал о том, что физики пришли к выводу, что все появилось из абсолютного ничто, хотя это трудно понять, а тем более представить.

— Действительно трудно вообразить, что такое абсолютное ничто, в котором спрятано абсолютно все. Именно из этого ничто по установленной Богом программе извергся свет — то есть энергия, которая стала распространяться во все стороны, но не хаотично, а по определенной программе, в определенных направлениях и в строго заданных структурах, похожих на пчелиные соты.

— Хорошо, более-менее понятно, ну а что имеется в виду, когда говорится, что создал Бог твердь?

— Твердь — это и есть информационно-энергетические структуры, подобные стоякам в вершинах шестиугольника, по которым вселенная расширяется и развивается. Стояки еще можно назвать хребтом тела вселенной. Можно даже сказать, Владимир, что вселенная выращивается, как растут цветы. Из центра берут начало эти стебли — и они растут, словно ребра шестигранной пирамиды, и этих пирамид очень много. Вокруг каждого стояка образуются галактики, которые подобны детским пирамидкам, на стержни которых нанизываются колечки. Вот эти колечки и есть звездные системы — галактики.

— — Недаром древние строили пирамиды, видимо, они знали, что эти сооружения являют собой некое изображение структуры вселенной.

— Конечно, Владимир, пирамиды вселенной своими вершинами упираются в разумный центр мироздания.

— Неужели это так? Как красиво и как просто, мне же всегда вселенная казалась хаотичным движением звезд, которые образовались в результате глобального взрыва.

— Ну ты сам подумай, может ли взрыв создать что-нибудь?

— Вообще-то нет, но ведь нас так учили. Я помню, что еще в Библии говорится о каких-то водах, которые Бог отделил друг от друга. Там, кажется, была вода над твердью и вода под твердью.

— Во вселенной есть две основы информационных процессов: литий два о — информационная основа всех звездных процессов и аш два о — информационная основа всех биологических процессов.

— Дельфи, постой, для меня это все слишком сложно. Можно как-нибудь попроще?

— Попроще, Владимир, пойми главное, что вначале движется информация, которая создает энергию, из которой получается материя за счет уплотнения энергии. Представь, например, что море — это энергия, так вот, чтобы получить такой камень, — и Дельфания взяла в руки булыжник, — нужно уплотнить это море.

— Ты хочешь сказать, что материя получается из энергии?

— Конечно!

— Я знаю, что материя содержит в себе колоссальную энергию, об этом написано даже в древних трактатах, например, в ведах.

— Правильно, Владимир, только чтобы получить материю, нужно было прежде уплотнить в девяносто миллиардов раз энергию. Поэтому и содержится столько энергии в материи.

— Дельфи, прости, но это слишком заумно, объясни мне вот что, как образовалась жизнь на земле?

— Вода — и есть аккумулятор информации, в ней записана программа создания жизни, и как толЧко этой воды становится достаточно на планете и на планете к тому же образуются подходящие условия, в воде начинают происходить процессы образования простейших одноклеточных организмов.

Дельфания, увидев на моем лице сосредоточенность, продолжила:

— Представь, что море — это некий разум, который в определенное время и при определенных условиях начинает действовать — то есть создавать клетку, и так далее.

— Но откуда в море, в воде может быть разум? Это ведь просто вода?

— Из главного центра управления вселенной поступает информация в море, оно — как бы компьютер, который связан с главным компьютером. Главный компьютер посылает информацию и управляет всеми процессами на земле.

— Знаешь, Дельфи, ты извини, но как-то в твоей интерпретации исчезает романтика, поэтичность что ли? Только ты не обижайся, но меня, мой разум и душу режут слова, когда ты говоришь «компьютер», «программы», «энергия»! Во всем этом будто нет души, нет сокровенности, нет тайны, что ли? Не знаю. Я чувствую себя роботом, которым управляет хотя и очень умный, но бездушный программист, как ты называешь Бога. И Библия становится не таинством, а учебником по физике.

Я встал и начал прохаживаться около костра. Мне нужно было собраться с мыслями, ибо то, что рассказала Дельфания сегодня, разрушало мое представление о вселенной.

— Если, как ты говоришь, вселенная — красивый цветок, почему же мы видим ее как хаотично разбросанные звезды, галактики?

— Мы смотрим на нее под углом, сбоку, и потому она кажется нам хаотичной. Если бы могли посмотреть на нее сверху, то увидели бы прекрасный шестилепестковый цветок, сотканный из звезд.

В воздухе запахло напряжением, не знаю почему, но раздражение наполнило мое сердце без остатка. Мне хотелось услышать что-нибудь действительно красивое и поэтичное, а услышал я нечто бездушное, делающее меня песчинкой, которую высший разум ведет куда Ему нужно и делает со мной что Ему нужно. Возможно, она и права, но изменить взгляд на вещи, который устоялся уже многие годы в моей голове, было трудно. Я отвернулся от Дельфании, которая молчала, пока я расхаживал и складывал сушняк, чтобы чем-то занять себя и успокоиться. А когда я обернулся, то еще больше расстроился — место Дельфании было пусто. «Вот глупец! — ругал я себя, — в который раз твоя вспыльчивость приводит к неприятностям», — и бежал к берегу в надежде, что Дельфания еще не ушла в море. Я бежал, понимая, что все-таки обидел ее, понимая, что во мне уже как-то незримо и незаметно зародилось чувство. Чувство, которое ни с чем другим не спутаешь и которое приходит тогда, когда его действительно совсем не ждешь.

Я стоял у темного моря и кричал: «Дельфи! Прости! Вернись!».

Глава 10. ОДИНОЧЕСТВО

Не нужно объяснять, что весь следующий день я провел в ожидании вечера в страхе: вдруг она так обиделась, что теперь вовсе не придет? Было уже совсем темно, я стоял у берега и вглядывался в черную даль. Луна то появлялась, то исчезала из-за облаков, скользящих по небу. Дул несильный ветер. По морю гуляли барашки. Я думал о том, что и раньше мне казалось, что море — это некий глобальный разум, в котором хранятся таинственные знания, но только было не ясно, как к ним прикоснуться. Присутствие некоего разума или вообще присутствие чего— то в этой бездне воды особенно ощущалось именно в вечерние и ночные часы, когда перед тобой разверзалась черная бесконечность: то тихая и неподвижная, то свирепая и беспощадная. Миллиарды лет назад Земля была покрыта водой, в которой совершилось самое главное таинство вселенной — зарождение жизни. Как это было? Как начались первые химические реакции, которые привели к появлению клетки? Тут я вспомнил, как российский ученый, занимающийся проблемой превращения неживой материи в живую, сказал, что пришел к однозначному выводу: живая клетка создавалась не по частям, а целиком сразу. А это значит, что КТО-ТО заранее должен был разработать модель создания жизни, а потом и запустить программу, когда для ее исполнения, будут подходящие условия. Выходит, море — не только лаборатория, где происходит собственно сам процесс сборки клетки, но еще и аккумулятор информации-программы, по которой будет совершаться сборка матрицы живой материи. Действительно, интерпретация, которую дала Дельфания, не имеет ничего общего с тем, что я слышал и читал прежде, а главное, ее модель вселенной воистину стройна, гармонична, расставляет все по своим местам. После ее объяснения мироздание выглядит и разумным, и красивым, и понятным. Да, исчезает тайна, которая позволяет витать фантазии в бесконечных просторах, но, возможно, всякая раскрытая загадка приносит с собой не только радость победы от достижения очередного рубежа знаний, но и некое разочарование, потому что теперь все объяснено, разложено по полкам, формулам, рецептам. Успокаивает лишь то, что секретов этих достаточно во вселенной, а значит, всегда будет о чем помечтать и всегда будет почва для фантазии и поэзии.

Я стоял, и мысли потоками двигались в моем сознании так, что, вернувшись на землю и взглянув на часы, я увидел, что уже далеко за полночь, а Дельфании все нет. Сердце заныло и стало так пусто и одиноко на душе, что захотелось выть на луну. Неужели обиделась? Или что-то иное не позволило ей сегодня прийти? Почему вчера она исчезла так внезапно и без объяснений? Спать не хотелось, стало прохладно, я вернулся к очагу, в котором тлели угли. Ассоль разлеглась у палатки и видела десятый сон. И в который раз я позавидовал ей, не знающей душевных мук и человеческих переживаний. Я оделся потеплее, взял коврик и вернулся к берегу. Потом сел на коврик в позе лотоса, закрыл глаза и начал делать дыхательные упражнения, чтобы сбросить внутреннее напряжение и заполнить пустоту в сердце верой и надеждой. Затем я стал кон— центрироваться на море и как бы посылал в него луч мысли: «Дельфания, где ты? Что с тобой? Почему ты не пришла сегодня? Ты обиделась?».

Вдруг я услышал треск, доносящийся из моря, и открыл глаза. В темноте, в тридцати метрах от берега, я увидел спину дельфина, который высовывал морду на поверхность и издавал характерный звук. Он, видимо, максимально приблизился и ходил передо мной взад и вперед. Я взволнованно встал, вслушиваясь в его звуки, и следил, насколько это было возможно, за его движениями. «Что ты хочешь мне сказать? — спрашивал я дельфина. — Что-то случилось с Дельфанией? Что с ней?» Я спрашивал, а дельфин плавал и трещал. Я ничего не понял из его «слов», однако я был убежден, что он приплыл сказать мне что-то о Дельфании. В это мгновение я посетовал на то, что не взял у Дельфании уроков по дельфиньему языку. Еще над ней смеялся, когда она училась разговаривать.

Дельфин вскоре скрылся в темноте, а я вернулся в палатку, и в моих ушах стоял голос дельфина. Не знаю откуда, только у меня появилось такое чувство, что с Дельфанией все в порядке, но произошло нечто из ряда вон выходящее, что заставило ее не только так поспешно, без прощания исчезнуть, но и не позволило сегодня прийти. Что случилось?

Глава 11. ТРАГЕДИЯ В МОРЕ

— Их было трое, — рассказывала Дельфания, сидевшая у костра с печальным лицом, слегка ссутулившись, положив руки на колени, и не сводящая взгляда с огня. — Двое взрослых мужчин и мальчик, сын одного из мужчин. Они отправились на рыбалку. Поднялся ветер, и их понесло в открытое море. Пропитания у них почти не было. В первый день они съели все, что было. Их искали вертолеты, но из-за тумана найти не могли. Через три дня они начали голодать. В прошлый раз, когда мы с тобой сидели у костра, я получила сигнал от дельфинов, которые мне сообщили о бедственном положении людей, затерявшихся на лодке в море. Я сразу поспешила на выручку, — Дельфания посмотрела на меня. — Тебе я ничего не сказала, потому что надо было спешить и не было времени отвечать на твои вопросы, куда и зачем мне нужно немедленно уйти. Все эти пять дней я была у лодки. —, Она вновь отвела взгляд и уставилась в одну точку в огне костра. — Я не могла им показаться, Вова, ты меня понимаешь? Это могло бы вызвать у них шок и усугубить и без того бедственное положение.

Я махнул головой в знак согласия и почувствовал, что ей сейчас очень нужна моя поддержка.

— Я была все время рядом с лодкой и старалась вступить с людьми в мысленный контакт, чтобы под— держать и подсказать, что самое главное — не нужно пить морскую воду. Мужчины не слышали меня. Только мальчик доверился моему совету. Понимаешь, Вова, — Дельфания напряглась, — взрослые закрыты для тонких контактов, я ничего не смогла сделать. Хотя мальчик и убеждал их не пить морскую воду, но они не послушались его и через два дня умерли. — Дельфания посмотрела на меня, и в ее глазах блеснули слезинки. — Они могли не умереть, ведь у них было гораздо больше сил, но они сдались. Они не поверили мальчику и умерли. Среди мужчин был отец мальчика. Понимаешь, что значит для ребенка увидеть медленную смерть отца?

Я чувствовал, что мое тело начинает пробирать трепет от ужаса, который происходил там, в море, несколько дней назад.

— Я была все время рядом с мальчиком и вела с ним диалог, поддерживала его, а когда он попросил меня показаться, то я вынырнула и забралась в лодку. Он прижался ко мне, как котенок к своей матери, и дрожал. Я пела ему песни и убеждала, что скоро его найдут пограничники, обнаружат с вертолета. В лодке было два трупа, и я рассказала ему, что его папа сейчас на небе, а тело здесь. Он спросил меня, а как там, на небе, и я показала ему его папу. Мальчик закрыл глаза, и я своей волей направила его внутренний взор туда, где живут души умерших. Его папа был очень рад, что увидел сына, сказал, что с ним все в порядке, что ему на небе очень хорошо, а самое главное, сказал, что очень гордится своим сыном, его волей и мужеством, что он уже стал настоящим мужчиной. А напоследок попросил, чтобы тот берег свою маму. — Дельфания замолчала. — Вскоре нас обнаружили пограничники, как я и говорила.

Я сел рядом с Дельфанией и обнял ее одной рукой за плечи, а она сидела все так же, только наклонила голову ниже. А потом развернулась ко мне и уткнулась лицом в мое плечо. Ее тело вздрагивало, и я прижал ее к себе двумя руками. Я чувствовал запах ее волос, от которых исходил аромат моря и свежего ветра, несущего тонкое благоухание каких-то неведомых, экзотических цветов. Я ничего не думал и ничего не чувствовал, кроме боли, которая передавалась от Дельфании ко мне.

— Оставайся сегодня у меня, — предложил я.

Дельфания, ничего не отвечая, залезла в палатку и легла рядом со мной. Я лег не раздеваясь, только накрыл и себя, и Дельфанию одеялом. Ее голова лежала на моей руке. Она поджала ноги и сложила руки, как в молитве, и прикасалась ко мне только своим лицом, которое было повернуто ко мне. Я слышал ее дыхание, чувствовал ее тепло, вибрациями исходившее от ее тела, я вдыхал пьянящий аромат ее волос. Момент был драматический, но мои чувства были сильнее любой драмы и обстоятельств, и я не мог сказать себе: стой, не думай, не чувствуй, не люби — потому как все это было уже больше меня и сильнее меня.

Потом она сказала:

— Я сделала все, что могла. Ты веришь мне, Вова? — Я верю тебе, Дельфи, и знаю, что ты сделала все, чтобы спасти этих людей.

— Взрослые закрыты. Их сердца заволочены житейской мудростью, рассудком, и потому я была бессильна. Я не могу насильно пробить те стены, какие воздвигнули взрослые в своей душе между собой и миром, между своим сердцем и природой, между душой и тонкими энергиями мироздания. Я могла бы очень многим помочь, но люди не, слышат меня. Только дети способны откликнуться на голос из моря.

Я, опершись на локоть, приблизился к Дельфании, прикоснулся губами к ее лбу и ничего не говорил, так как слова были ни к чему — ей нужно было высказаться. Я долго не отнимал губ ото лба Дельфании, пока не почувствовал, что ее тело сбросило напряжение взведенной пружины и расслабилось. Я слышал, как ее дыхание стало более ровным и глубоким. И тогда я спросил:

— Дельфи, а со своей мамой ты можешь общаться? Дельфания долго молчала, и мне показалось, что она не услышала меня, погруженная в свои печальные раз— мышления, но она вдруг неожиданно нарушила тишину и произнесла:

— К сожалению, нет, Владимир. Этого мне не дано. — Почему, ведь ты способна другим устроить встречу с умершими?

Другим могу, а свою маму мне не дано видеть.

Не знаю. Здесь скрыта какая-то тайна.

Это было весьма странно, но я не стал ее расспрашивать об этом. И немного помолчав, задал вопрос, который в данный момент более всего волновал меня:

— Дельфи, а мне ты можешь помочь увидеть мою маму? Как она ТАМ, что с ней?

Дельфания приподнялась, закрыла мне ладонью глаза и… когда я их открыл, было уже утро. Солнышко просвечивало через палатку. Дельфании не было. Я чувствовал, что здесь под одеялом еще хранится ее тепло, и мне не хотелось вставать, потому что тогда все рассеется. Я долго лежал, обдумывая все, что происходило со мною, вернее, с нами в последние дни, и вдруг я вспомнил сон ушедшей ночи.

Я находился в комнате квартиры, в которой мы раньше жили еще при жизни мамы. Все в помещении было разбросано. Страшный беспорядок, валялись подушки, различные вещи, и я всеми силами с поспешностью и раздражением старался разложить все по своим местам. И вот пришла мама, она села посреди комнаты и улыбалась блаженной улыбкой, вся светилась и благоухала. Я воспринял ее приход нормально, будто она не умирала, а просто куда-то отлучилась, а вот теперь вернулась, видимо, из гостей, подумалось мне. Я продолжал уборку, а она сидела и светилась счастьем, что я даже не выдержал и вспылил: «Что ж ты мне не поможешь, видишь, какой у нас беспорядок!?». А она мне говорит, не обращая внимания на мое негодование: «Ты знаешь, сынок, я была в таком прекрасном месте, что невозможно даже описать… Ох! Ты бы знал, как там хорошо, как там сладостно!». После этих слов я оторвался от дела и внимательно посмотрел на маму, и тут только увидел со всею ясностью, что она была удивительно молода, свежа, красива и вся сияла каким-то неземным счастьем и любовью. И я подумал, уж не влюбилась ли она? И сказал ей, исполненный уже радостью за нее: «Мама, ты так выглядишь, будто помолодела, и похожа теперь на влюбленную девушку! Зачем же ты пришла? Я бы сам справился. Оставалась бы, раз тебе там так хорошо». Она ответила, что ей нужно было придти. Я ей тут же предложил: «Тогда давай я тебя отвезу обратно на машине», — выглянул в окно и обомлел. Весь наш двор был полон отъявленных бандитов, вооруженных и возбужденных, что я воскликнул: «Боже мой! Мы ведь не то что уехать, мы даже не сможем выйти из подъезда, как на нас нападут». Но мама продолжала светиться и улыбаться, совершенно не реагируя на мои переживания, и я вновь посетовал на нее, что, дескать, надо же было так влюбиться, чтобы потерять даже страх за свою жизнь… На этом сон закончился.

Сон был странен тем, что в нем присутствовали две совершенно противоположные составляющие: мир, в котором я жил, и мир, из которого пришла она. Я лежал, размышляя, что бы все это значило, и постепенно приходило осознание того, что хлам в доме, который я пытался убрать, — есть сегодняшняя моя жизнь, когда разум помрачен более мирскими заботами, нежели спасением души. Бандиты на улице, которые не позволяют выйти из дома, — так это и объяснять не надо, наша жизнь сплошной бандитизм и убийства. Ну, а самое главное, мама пришла ко мне во сне, чтобы сказать, что там ей действительно так хорошо и благодатно, как невозможно выразить.

— Спасибо, Дельфания! — произнес я вслух.

Теперь я действительно спокоен за маму. И вот ведь странно, люди боятся смерти, а жизнь наша норой подобна аду, а там, в небесном жилище — покой, радость и благодать. Древние изрекали: «Откуда мне знать, не будет ли моя нынешняя смерть лучше, чем прошедшая жизнь?». А преподобный Серафим Саровский как-то сказал иноку: «Ах, если бы ты знал, какая радость ожидает душу праведного на небеси, то ты решился бы во временной жизни переносить всякие скорби, гонения и клевету с благодарением. Если бы сама эта келия наша (при этом он показал на свою келию) была полна червей и если бы эти черви ели плоть нашу во всю временную жизнь, то со всяким желанием надобно бы на это согласиться, чтобы только не лишиться той небесной радости, какую уготовал Бог любящим Его».

Но моя келия-палатка в то утро была полна не червями, а пьянящими запахами и вибрациями Дельфании, — и на душе было так сладостно и спокойно, как ни— когда я себя не чувствовал.

Глава 12. ЗАГАДКИ НЕБА И ЗЕМЛИ

— Дельфи, это ты тогда прислала дельфина ко мне? — спросил я, когда вспомнил того странного дельфина, кружившего у берега в то время как Дельфания спасала мальчика в лодке.

Мы сидели у костра, и я жарил кефаль, которую принесла мне Дельфания, нанизав ее на прутья. Жир капал в огонь, и раздавались маленькие взрывы с шипением и дымом.

— Его зовут Дейф, он мой верный друг. Разве он тебе ничего не сказал? — спросила она не без лукавства, прищурив глаза.

— Знаешь, я еще не научился понимать язык дельфинов, кстати, может быть, научишь?

— Все дело в том, что у человека, как известно, два полушария, левое отвечает, за работу правой стороны человека, и оно является основой логики и рационалистического мышления. Именно этим путем и пошла ваша цивилизация. Правое полушарие — это область мозга, которая связана с интуицией, озарением, то есть связывает человека с духовным, тонкоматериальным миром. У дельфинов развиты оба полушария, кроме того, у них работает то, что вы называете третьим глазом. Поэтому чтобы услышать, что говорят дельфины, не нужно знать их языка, а необходимо войти в состояние покоя, внутреннего безмолвия, остановки мысли.

— А ведь, знаешь, я попытался войти с тобою в контакт именно таким образом, и вдруг приплыл дельфин, — произнес я. — И мне показалось, что я понял, что Дейф хотел мне сказать. По крайней мере, я почувствовал, что с тобою все в порядке.

— Ты переживал за меня? — спросила Дельфания, бросив на меня лучистый взгляд.

Я покраснел, не знаю, увидела ли она мое смущение. — Я подумал, что ты обиделась на меня, когда я возмутился тем, что ты рассказывала о вселенной.

— Я знаю, Вова, но истина есть истина, ее нужно уметь принять, хотя для людей это трудно, потому как они любят жить в тех представлениях, к которым привыкли и которые им удобны, хотя эти воззрения зачастую ложны и обманчивы.

— В чем же наше самое главное заблуждение?

— У вашей цивилизации не просто заблуждение, вы выбрали путь в никуда. Представь себе птицу, у которой вовсе не действует одно крыло, — так вот вы похожи на такую птицу. Ваше правое полушарие не востребовано, а ведь именно посредством его можно установить контакт с высшим разумом. Кроме того, сейчас в семьях как правило рожают одного ребенка, а именно первый ребенок склонен к материальному осмыслению мира, то есть у него в основном функционирует левое полушарие мозга. А вот вторые, третьи дети приходят в мир, когда у них уже есть старший брат или сестра, с авторитетом и положением которого приходится бороться младшим. В этой борьбе младшие дети вынуждены как бы подключать свое интуитивное, правое полушарие, чтобы найти неординарное решение, сделать нестандартный ход. Жизнь вынуждает их искать выходы в иррациональных, духовных областях бытия, то есть за пределами логики и разума. Потому эти дети всегда более талантливы и духовны. Их души ближе к небу, к природе, к космосу, откуда они и черпают вдохновение и озарение, знания и энергию. Кстати, четвертые дети чаще всего становятся гениями.

— Ты хочешь сказать, что вскоре мы начнем жить в мире первенцев, и тогда миром будут править рациональные личности, потому как у них развито только левое полушарие?

— Конечно! Разве ты не осознаешь, что путем технократии, то есть логики, целесообразного восприятия бытия, уже двигаться некуда? Люди, стремясь подчинить все и вся своим низменным интересам, уже настолько измучили природу, что планета может сбросить с себя неразумных и неблагодарных жильцов. Извини, Вова, тебе, может быть, неприятно это слышать, но скажи, на кого похож человек, у которого половина тела не работает?

— На инвалида? Ты хочешь сказать, что наша цивилизация — инвалид?

— Ты сам ответил на мой вопрос. Вы больны, Вова, у вас атрофирована половина мозга, как раз та часть, которая и устанавливает контакт с Всевышним, вселенной, природой, планетой. Вы выпали из общего гармоничного потока мироздания, и во всех уголках вселенной разносится тот дисбаланс, вибрации, волны дисгармонии, какие вы излучаете.

— Ты хочешь сказать, что дисгармония имеет сваю частоту?

— Каждая мысль, чувство, состояние сознания излучает свой, определенный поток волн, и когда они совпадают с общим ритмом вселенной, то это помогает ей развиваться, а вселенная в свою очередь обеспечивает и поддерживает это разумное существо необходимой информацией, знаниями и энергиями. Если же эти волны негативны, то во всех уголках вселенной возникает напряжение, которое возвращается бумерангом к источнику этих отрицательных излучений. Ведь на земле уже не раз происходили такие катаклизмы, которые разрушали высокоразвитые цивилизации. Понимаешь, Владимир, закон мироздания очень прост — нужно жить в согласии с окружающими тебя людьми, животным и растительным миром, иначе программа развития вселенной уничтожит все, что становится с нею вразрез. Конечно, не сразу, прежде посылаются предупредительные сигналы, которые напоминают людям, что нужно одуматься и остановиться.

— Дельфи, расскажи о тех цивилизациях, которые, как ты говоришь, были стерты с лица земли, когда они отступили от законов мироздания.

Дельфания вдруг как-то странно посмотрела на меня, и я заметил это, хотя все внимание мое было нацелено на очистку рыбы от костей.

— Знаешь, Вова, я давно хотела тебе сказать, но не решалась, боялась, что ты обидишься.

Я оторвался от своего занятия и внимательно посмотрел на Дельфанию, в голосе которой появилась непонятная интонация. Я поднял ладонь и торжественно произнес:

— Обещаю, Дельфи, никогда и ни на что не обижаться!

— Дело в том, что меня прислали к людям дельфины. Они поручили мне вступить в контакт с людьми и передать им послание о том, что нужно делать, чтобы спасти от гибели не только самих себя, но и всю планету.

— Тебя прислали дельфины? — вырвалось у меня и я неприлично открыл рот.

— Да, Вова, этот так. Сначала я действовала неосторожно, наивно полагая, что мне нужно просто встретить человека и рассказать ему все, что поручили мне дельфины. Но эта наивность чуть не стоила мне жизни. — И Дельфания правой рукой потерла левое плечо.

— Что случилось?

— Я шла по лесу и встретилась с человеком, у него было ружье. Только потом я поняла, что это был человек, убивающий зверей, — охотник. Я хотела вступить с ним в контакт, а он просто взял и без какой-либо причины выстрелил в меня. Я убежала.

Дельфания улыбалась, будто извинялась за свою глупость.

— Потом я поняла, что нужно искать человека, который бы смог услышать меня и понять.

— Поэтому ты прислала за мной косулю? — высказал я предположение.

Дельфания утвердительно кивнула головой.

— Бог мой, он же мог тебя убить! — выговорил я с негодованием и подошел к Дельфании, чтобы взглянуть на то «гостеприимство», память о котором навечно осталась на ее плече. Ведь я догадался, что сейчас она потирает шрам от пули.

Я отстранил руку Дельфании и увидел на ее плече белую бороздку — шрам и провел по ней пальцем.

— Какая ты наивная, Дельфи! — произнес я. — Отчего же ты раньше мне не сказала? Почему ты думала, что я обижусь?

— Не знаю, Вова, прежде, до той встречи с охотником, мне казалось, что я знаю людей и они поймут меня. Ведь я хотела им поведать то, что убережет их от гибели, а потом поняла, что совсем не разбираюсь в людях и что с ними нужно быть очень осторожной. Ведь они… — Дельфания замерла на мгновение, как бы обдумывая, как правильно выразить свою мысль, — …люди стреляют в людей без причины, так же, как они убивают зверей. — Она вновь замолчала. — Они убили мою маму и Отшельника.

Мне стало жаль эту жительницу морей с душою ребенка, у которой злые люди забрали не только самого близкого человека на земле, но и ее саму чуть не лишили жизни.

— Дельфи, неужели ты и меня боялась? — спросил я. — Ведь у меня не было никакого оружия.

Дельфания пожала плечами.

— Не знаю, Вова, но мне было страшно, когда ты тогда ночью шел за мной.

Я хотел изменить сумрачную атмосферу, которая вдруг возникла между нами, и попытался развеселить Дельфанию.

— Ну, если ты боялась, то у меня коленки тряслись и волосы встали дыбом, когда я тебя увидел! Нет, что ни говори, но ты меня напугала до ужаса. Ночью в лесу посреди поляны стоит женщина, да еще и го… — Я проглотил ненужное слово и нашелся, как исправить ошибку. — Да еще и горит, то есть светится.

И я достиг своей цели, так как Дельфания посмотрела на меня уже с улыбкой.

— Что же хотели сказать дельфины людям? — продолжил я беседу, чтобы подальше увести Дельфанию от грустных воспоминаний. — Почему они не могли с ними выйти на контакт, если, как ты говоришь, дельфины могут передавать мысли?

— Ты же знаешь, как люди относятся к дельфинам. Они их ловят и изучают, как подопытных кроликов. Вот там находится тюрьма для дельфинов, — и Дельфания указала в сторону поселка Большой Утриш.

И я понял, что она имеет в виду дельфинарий.

— Дельфины стараются выйти с людьми на контакт, но люди не могут их услышать, потому как они разучились чувствовать на тонком уровне. А когда я ушла жить в море, то у дельфинов появился как бы посредник, который способен был установить с людьми связь. Оставалась лишь задача найти человека, который бы не стрелял, а поверил бы и принял послание.

— Дельфи, поверь мне, что я очень внимательно тебя слушаю и обещаю сделать все, чтобы послание дельфинов дошло до всех людей.

И Дельфания начала говорить так, что по тону ее голоса я понял, что это и есть то, о чем нам, людям, хотят поведать мореане — цивилизация дельфинов.

— Пятьдесят тысяч лет назад здесь, на этом побережье от Анапы до Геленджика, расцвела самая крупная и самая продвинутая цивилизация в мире. Именно она и дала возможность другим людям планеты совершить сильный рывок в своей эволюции. Люди этой суперцивилизации обладали глубокими знаниями, потому что всегда находились в непрерывном общении с Высшим разумом. Более того, они, Владимир, вели полуводный образ жизни и могли свободно перемещаться по мировому океану и разносить свои знания во все уголки земли.

— Постой, Дельфи, я вспоминаю шумерскую легенду, которая повествует, что их научили письменности, обработке металлов, сельскому хозяйству именно полулюди-полурыбы. А также загадку ольмеков, инков, майя и других народов, которые вдруг окультурились и пришли к расцвету благодаря знаниям, полученным от загадочных белых богов, вышедших из моря. И, кстати, что меня поразило, так это открытие известного путешественника Тура Хейердала, обнаружившего, что бородатые божества индейцев принадлежат к кавказозоидной расе!

— Посланники главной працивилизации, располагавшейся здесь, на берегу Черного моря, создали по всему миру дочерние центры знаний и культуры, о которых ваша наука почти ничего не знает. Вы имеете сведения только о последних цивилизациях, которые выросли на фундаменте дочерних центров культуры. Действительно, в легендах многих народов сохранилась память, что знания принесли им бородатые боги с белой кожей, выходящие из пены моря. Именно посланники обучили диких людей земледелию и астрономии, календарю и письменности, математике и искусству, ремеслам и строительству. Во все концы света распространяла кавказская суперцивилизация свои достижения, посылая своих жрецов — посвященных, которые стали для диких людей богами, ибо уровень их эволюции для дикарей был поистине божественным. Ведь современники працивилизации жили подобно зверям в пещерах, расселинах скал, в горах. Они не имели религии, не умели строить дома, тем более города. Питались черепахами, кореньями, фруктами, человеческим мясом, не ведали, как возделывать землю. У них не было одежды, так как они не умели выделывать ткани и шить. Поэтому их одеждой были шкуры зверей и листья деревьев. Естественно, они не имели никаких социальных организаций, не знали морали. Не умели жить с одной женщиной, не создавали семей. Потому благодаря учителям — посланникам працивилизации по всей земле произошел мощный эволюционный скачок сознания, культуры и появилось множество развитых цивилизаций.

— Почему же, Дельфи, главная працивилизация появилась именно здесь, на Черном море? — спросил я и огляделся вокруг, будто все, что меня окружало, вдруг стало выглядеть совсем по-иному, нежели я привык видеть. — Здесь что, какое-то особенное место?

— Не просто особенное место, — произнесла Дельфания, и в ее голосе появилась некая торжественность, потому как то, что она говорила, имело, по всей видимости, большое значение. — Земля, Владимир, как я тебе уже говорила, — единый, живой организм. Каждый регион планеты несет особые функции, подобные органам тела человека, и потому имеет свою программу жизнедеятельности, которую получает из центра разумного ядра вселенной. Центр транслирует информацию не напрямую, а через созвездия, которые исполняют роль ретрансляторов — промежуточных передатчиков. Так вот Черноморское побережье Кавказа, а точнее именно участок от Геленджика до Анапы, в планетарном организме земли несет функцию женских половых, а вернее, детородных органов. Именно здесь и зарождалась та працивилизация, о которой я тебе рассказывала. Люди этой суперцивилизации могли общаться с морем, из которого принимали космические сигналы, потому что море — это, как ты уже знаешь, одновременно и огромный приемник, и аккумулятор космических информационных потоков, а главное — лаборатория, в которой происходит сотворение живых организмов. Люди працивилизации дружили с дельфинами, зная, что дельфины — первая разумная цивилизация земли. Они обладали различными экстрасенсорными способностями, что позволяло, в частности, преодолевать гравитацию и строить гигантские, мегалитические сооружения. Отсюда, с побережья, были направлены экспедиции и на Урал, и в Тибет, и в Индию, и на Ближний Восток, и в Европу, одним словом, во все части света.

— Как же они назывались, атлантами или лемурийцами?

— Я не могу дать тебе название, ибо подлинного имени этой суперцивилизации пока не существует. В вашей истории много путаницы: Атлантида, Лемурия, Гиперборея и другие понятия представляют собой переплетение истины с вымыслом и фантазиями. Но по сути в этих гипотезах есть моменты истины, то есть то, что отражает те свойства, какими обладали люди працивилизации. — Дельфания на мгновение замолчала, как бы давая мне время на осмысление, и добавила. — Потому, Владимир, именно на берегу моря не только возникла сухопутная жизнь, но и появилась самая величественная цивилизация в мире. Кстати, тот коралловый цветок, который я тебе подарила, — прародитель всех животных существ на земле. — И Дельфания бросила на меня торжествующий взгляд, как бы предполагая, что сейчас удивит меня.

Я достал драгоценный подарок и стал рассматривать его с нескрываемым удивлением:

— Ты хочешь сказать, что коралл — животное?

— Конечно!

— А я думал растение, — произнес я растерянным голосом, одновременно силясь представить, как из коралла могли получиться все живые существа земли. — А каково тогда происхождение людей? Мы произошли от обезьяны? Впрочем, мне не верится, что обезьяны — наши предки, к тому же в ископаемых останках гоминидов отсутствует самое решающее звено, которое подтверждает эволюцию гоминидов в человека.

— Человек произошел от одного вида живых существ, наделенных интеллектом, которые покинули море, вышли на сушу и родили первых людей, поэтому ваши ученые никогда не найдут решающего звена между обезьяной и человеком, потому как ищут то, чего вообще нет, а во-вторых, не в той цепочке эволюции. Кстати, часть этих животных вернулась в океан и трансформировалась в дельфинов.

— Ты утверждаешь, что эти загадочные интеллектуальные существа, о которых ты говоришь, стали едиными предками и для людей, и для дельфинов?

Дельфания утвердительно кивнула головой, а я подумал, что это уже слишком, в то же время у меня не было никаких аргументов ни поверить, ни поспорить. — Что же случилось с працивилизацией дальше?

— Постепенно жители працивилизации отошли от законов мироздания и погрузились в собственные пороки и грехи, что привело к войнам, разрушениям, смуте и всеобщему нравственному падению и обнищанию. Они утратили связь с высшими силами, и в конце концов планета «возмутилась» — произошло смещение оси земли, что вызвало глобальные стихийные бедствия: страшные землетрясения, извержения вулканов, сильнейшие смерчи, гибель целых материков. С запада до небес поднялась огромная волна и покрыла почти всю землю, погребя под собой не только самую могущественную прежде цивилизацию, но и дочерние цивилизации, которые были воспитаны главной працивилизацией.

И тут я вспомнил тот ужасный сон, в котором я увидел черную волну, скрывшую солнце и погрузившую во тьму прекрасный город. И странного старика, которому ученики заклеили все отверстия в теле. Я тут же поведал Дельфании свой сон, рассказал о месте силы, о пирамиде, замаскированной временем, а вероятнее более всего, потопом под обычную гору. И Дельфания сказала:

— Ты видел не просто сон, а гора та действительно была прежде пирамидой, расположенной в центре одного из главных городов працивилизации. То, что ты подключился к планетарному информационному потоку на вершине этой пирамиды, позволило увидеть тебе многотысячелетнее прошлое именно этого места.

— А что же это был за старик и зачем ему замазали глаза, уши?

Дельфания замялась, и я понял, что ей не хочется отвечать на мой вопрос, но я вновь повторил его.

— Я не могу пока сказать тебе, Вова, что это за старик и зачем ему залепили все отверстия. Одно лишь только могу сообщить, что он жив.

— Жив? Как жив? Ты шутишь, Дельфи? Где же он?

— Он там, — Дельфания указала рукой на море. — В подводной пещере. Но только о нем больше не спрашивай меня.

— А дольмены, кто их построил? И вообще, для чего созидали древние люди мегалиты?

— Пирамида имеет несколько назначений. Во-первых, она собственно является миниатюрной моделью развития вселенной. Я же тебе рассказывала, что во вселенной есть разумное начало, центральный разум, из которого во все стороны простираются лучи, то есть энергоинформационные потоки, на которых образуются спиралевидные галактики, которые как бы нанизываются на эти лучи, как на твердый хребет. Слой за слоем звездные системы нарастают на стержнях-хребтах. Если сделать срез этих потоков или взглянуть на них сверху, то мы увидим, что лучи проходят по вершинам шестиугольника и похожи на пчелиные соты. Чем дальше от центра, тем больше этот шестигранник. То есть можно сказать, что модель вселенной представляет собой множество шестигранных пирамид, вер— шины которых упираются в единый разумный центр, откуда во все концы вселенной направляется информация и энергия.

— Ты сказала о шестиугольнике, почему же на земле строили пирамиды четырехгранные или круглые, и вообще, откуда древние люди могли знать о строении вселенной?

— Я же тебе говорила, что для того чтобы получить любую информацию, не нужно строить космические корабли и куда-либо лететь, достаточно подключиться к всемирному информационному потоку, из которого можно извлечь любые знания. Древние умели это делать, но им не была дана полная модель вселенной, потому что, зная всю истину, они могли употребить полученные силы во вред, что сорвало бы землю со своей орбиты, и тогда действительно планета погибла, ее бы выбросило в космос и разорвало на множество частиц.

— А не связаны ли эти шестигранники с шестью днями творения, которые понадобились Богу для создания вселенной?

— Шесть дней творения и есть шесть лучей энергоинформационных потоков, которые являются хребтом или твердью вселенной.

— Но ведь и число антихриста, о котором говорится в откровении апостола Иоанна, содержит три шестерки?

— Высшие знания могут быть направлены как во благо, так и во зло. Всякий раз, когда человечество овладевало знаниями, оно при этом имело самые благие намерения, но в конце концов познанное оборачивалось против человека и самой жизни на земле, потому как знания без духовности несут гибель и разрушения. Три шестерки означают троекратное обретение сил и знаний, то есть таких знаний, которые могут уничтожить все живое на земле. Это наступит тогда, когда люди научатся управлять энергиями третьего — самого высокого уровня, но при этом духовность их будет равна нулю. Тогда действительно может наступить конец света, то есть гибель планеты, которая сорвется с орбиты и распылится в космосе.

— Ты не досказала о пирамидах и дольменах.

— Пирамиды исполняли роль приемника вселенской информации и энергии, — продолжила Дельфания. — Пирамидами заведовала высшая жреческая каста, но когда они отступили от законов мироздания и погрязли в грехах и пороках, то низшая каста жрецов, все-таки храня верность законам вселенной, решила покинуть города. Удалившись в глухие, отдаленные места, они начали строить дольмены, мегалиты, с помощью которых хотели спасти цивилизацию и отвратить грядущие катаклизмы. То есть они хотели восстановить нарушенный энергетический баланс земли с помощью переработки отрицательных энергий посредством дольменов — своеобразных информационно-энергетических трансформаторов. Но было уже поздно, планета потеряла равновесие, и катастрофа настигла людей. И еще в пирамидах хранятся тела умерших жрецов, которые ожидают той поры, когда наступит эра всеобщего воскресения, о которой говорил посланник Всевышнего — Христос.

— Они что, знали, что на землю явится мессия — Иисус и Он будет проповедовать всеобщее воскресение из мертвых, за многие тысячелетия до Его сошествия на землю?

— Конечно, Владимир, они многое ведали, и потому, кроме всего прочего, пирамиды были предназначены для хранения останков избранных, чтобы когда на— ступит всеобщее воскресение, Христос не забыл о них и воскресил их в новом теле.

— Что же ожидает нас?

— Для этого и послали меня дельфины, чтобы я помогла вам отвратить грядущую катастрофу, которая так же, как и прежние цивилизации, может и вас уничтожить.

— Что же нам делать, Дельфи? Ведь ты же сама знаешь нынешнее нравственное состояние цивилизации. Можно сказать, что символом нашей эры является тот человек с ружьем, встретившийся тебе в лесу, который стреляет без причины.

— Мне пора, — вдруг сказала Дельфания и встала. — На сегодня достаточно.

От ее слов я почувствовал боль в сердце, потому что мы так много говорили сегодня обо всем на свете и, может быть, действительно о важном, а скорее суперважном, но мы совершенно не говорили о главном, о том главном, что стучалось и рвалось наружу из души моей.

Дельфания медленно шла к морю впереди меня своей пружинистой походкой, и сегодня впервые я смотрел на колебательные движения ее бедер с томлением, доходящим до сладостной боли. Луна еще более отчетливо высвечивала своим серебряным светом красоту, гибкость и привлекательность ее фигуры.

— Дельфи, — произнес я просящим, но сухим голосом, — не уходи так быстро, давай прогуляемся немного.

Она ничего не ответила и не обернулась, а лишь повернула и пошла вдоль берега моря, что означало, что она согласилась и что она о чем-то сосредоточенно думает, потому как не ответила на мой вопрос.

Дельфания шла впереди, мягко ступая по гальке, и я подумал, что, возможно, ей больно идти, ведь я в обуви, а она босиком. Впрочем, и не только босиком. Я двигался сзади в трех шагах и не стремился догнать ее, внутри у меня все дрожало и трепетало. Ветер гулял теплыми потоками вдоль скал и порой дул нам в лицо, донося до меня ее запах, который волновал и беспокоил так, что казалось, что в мире нет ничего, кроме этого запаха, что весь я, всем своим существом растворяюсь в этом оргазме ароматов, который уносит на своих крыльях в страну бесконечного, несказанного счастья. Что у нее сейчас в душе? Ах, все бы на свете отдал за то, чтобы узнать, о чем она сейчас думает! Может быть, о цивилизациях, катаклизмах, посланиях, дельфинах, да и мало ли о чем может думать она, эта непонятная и загадочная женщина, вышедшая из пены морской, как Афродита. И вдруг. Дельфания резко остановилась, развернулась, и я по инерции чуть не наткнулся на нее. Наши лица сблизились.

— Я не знаю, что со мной, Вова, — сказал она почти шепотом, опустив глаза. — У меня в сердце будто распускается цветок. Большая алая роза. Вот здесь, — она указала рукой на солнечное сплетение. — Она растет и растет, и я не знаю… — Дельфания отвернула голову в сторону, смотря под ноги.

Я чувствовал ее дыхание, видел, как взволнованно поднимается ее грудь, и я обнял ее, прижав к себе. Она напряглась и затрепетала в моих объятиях, как пойманная птица.

— Дельфи, я люблю тебя, — тихо произнес я и, не понимая, а точнее уже не владея ни мыслями, ни поступками, осторожно прикоснулся своими губами к ее губам. Губы Дельфании были солеными и влажными, ее волосы порывом ветра закрыли наши лица.

Она еще больше напряглась, и ее тело на миг стало твердым, как дерево, руки были скрещены на груди и упирались в мою грудь, как бы определяя для меня барьер допустимого. Но я не отступал и еще глубже стал целовать ее. И тогда вдруг Дельфания стала мягкой и податливой, Она обхватила меня руками и разрешила моему поцелую продолжиться так долго, как мне этого хотелось. Потом она выскользнула из моих объятий и мигом, сделав несколько быстрых прыжков к темной воде, исчезла в море.

Я стоял в темноте, за мной высились отвесные скалы гор, впереди темная бездна моря, легкий ветер гулял по горам и морским раздольям. В моей голове смешалось все, что сегодня и до этого говорила мне Дельфания, но все это было покрыто, как потопом, — водой — моей любовью, действительно походящей на потоп, который залил не только все мое существо до основания, до каждой клеточки, но и всю землю, все— ленную и все миры, какие есть в Поднебесной.

Глава 13. НОЧНЫЕ ВЗЛЕТЫ И ОТКРОВЕНИЯ

— Проголодался? — спросила с улыбкой Дельфания, глядя на то, как я поглощаю запеченную мною в костре ставриду, которую она сегодня принесла мне на угощенье,

— Еще как! — приговаривал я, прожевывая хрустящую рыбу. — Видишь ли, я не взял с собой денег, не думал, что так надолго задержусь. Но, честно говоря, моя самая сокровенная мечта — это вот так жить где-нибудь в лесу или на берегу моря, а может быть, даже на острове, затерянном в океане, вдали от суеты мирской и людской. Боже мой! Какое счастье: созерцать закаты и восходы, слушать пение птиц, наблюдать за природой, облаками, красотами, в которые каждый день наряжается мир и которые никогда не повторяются. Наблюдать, как растут цветы, вдыхать их аромат, а главное, чтобы у меня внутри, в моей душе воцарился наконец безбрежный покой, как на озере в тихую погоду. И тогда небо отразится в моей душе! — Я прикрыл глаза, пытаясь представить Дельфании как можно более ярче свою мечту, а она лишь засмеялась и сказала:

— Ты прямо поэт, вот-вот заговоришь стихами.

— Ты не понимаешь, Дельфи! — погрустнел я. — Ты странствуешь по морским просторам, наслаждаешься свободой, природой и тебе трудно представить, что такое наша безумная жизнь с тысячами, миллионами своих условностей, обязательств, правил, установок. Я ненавижу учреждения, бумаги, справки, квитанции и так далее. А никуда от этого не денешься. Сколько раз я пытался вырваться на волю так, чтобы напрочь оторваться от цивилизации, но будто неведомая сила вновь и вновь возвращает меня и тыкает носом в то, что более всего я ненавижу. Я чувствую себя бессрочным пленником цивилизации, которая цепко держит меня в своих кандалах. Это прямо-таки проклятие!

— Да нет, Вова, просто ты должен знать, что высшие силы тебя не отпустят, как ты выразился, на свободу, пока ты не сделаешь свою работу среди людей. Потому как всякий человек, который идет духовным путем, свыше получает определенную миссию, ибо Всевышний именно руками этих людей и совершает на земле Свой план. Посему не отчаивайся, ты получишь желанное одиночество и свободу, но лишь после того, как поможешь другим подняться на более высокую ступень духа.

— Ты коснулась, Дельфи, темы, болезненной для меня, ведь ты, я так понял, не хуже меня знаешь, каково сейчас духовное состояние общества, — произнес я и подбросил в огонь несколько палок. — Честно говоря, я разуверился в том, что небесное людям вообще нужно. Знаешь, еще в конце девяностых годов в России был такой подъем, что я необычайно воспрянул духом и поверил, что наша страна действительно пробуждается и начинает новый, подлинно духовный путь. Но потом все это прошло, да и люди постепенно так были зажаты новым, а точнее диким экономическим порядком, что им сейчас не до высших материй, лишь бы, как говорится, на кусок хлеба заработать. А меж тем небольшая кучка людей безмерно обогатилась, и с такой скоростью, что западным бизнесменам и во сне не приснится. Ведь на западе заработать можно лишь на том, что в конечном счете улучшает и развивает их экономику, повышает производство, а у нас все разрушается, а кучка людей обогащается. Так что, Дельфи, я не вижу перспективы.

— Ты не прав, Вова, я знаю ЧТО более всего заставило прийти к такому разочарованию, но поверь мне, в России скоро все изменится. Скорее МОЖЕТ измениться, если те, кто слышит, чьи сердца не затуманены мраком, пороком и невежеством, будут для этого трудиться.

— Я уже все это слышал, — выговорил я с неким раздражением. — И я тоже пытался что-то изменить, но все остается по-прежнему, если не хуже.

Я помолчал, и Дельфания также притихла, давая мне время высказаться, так как видела по моему лицу то, что притронулась к больному месту моей души. — Хорошо, — наконец прервал я молчание.

Что ты мне предлагаешь делать для этого?

— Ты должен делать, Вова, то, что делаешь — писать книги. Это твоя главная работа, а точнее, призвание на земле. Твои книги будут пробуждать в людских сердцах веру в добро и любовь, в возможность счастья и новой радостной жизни.

— Дельфи, ты наивный человек! Кому нужны мои книги? Видела бы ты книжные прилавки — чего там только нет! И в первую очередь раскупаются боевики, детективы, криминал и так далее. Мои книги на прилавках — как глас вопиющего в пустыне. Я вот уже две книги выпустил — и что? — спросил я и сам же ответил. — Ничего! Есть книги и поинтереснее, чем мои, и вообще…

— Ты недооцениваешь себя, Владимир, у тебя талант, во-первых, а во-вторых, у тебя есть одна особенность, о которой ты не подозреваешь, потому что не можешь увидеть себя со стороны и разобраться в себе.

— Ты меня заинтриговала, Дельфи, так как мне казалось, что во мне нет ничего особенного.

— А вот и есть! — проговорила Дельфания с игривой улыбкой, пытаясь вывести меня из мрачного состояния духа. — Ты опережаешь время на семь, а то и на десять лет. Ты, например, что-нибудь делаешь и ждешь от людей, общества реакции, то есть понимания и признания, — его нет и ты уходишь в сторону, бросаешь свое дело, думая, что оно никому не нужно и что ты ошибся в правильности своих действий. Но ведь проходит несколько лет, и вдруг то, что ты отринул, становится нужным всем и важным для всех. Вспомни, как ты строил часовни, которые сначала были никому не нужны, а потом стали необходимы всем до такой степени, что тебя даже стали оттеснять от твоего труда.

Я поджал губы, понимая, что она права.

— Так и с твоими книгами, которые, как ты говоришь, никому не нужны, хотя я в это не верю, потому что и сейчас их читают, и уже сегодня, даже, может быть, в этот самый вечер они помогли какому-нибудь человеку найти себя и поверить в доброе и светлое. Если ты бросишь на полпути свое дело, не дождавшись пока оно разовьется и не даст результатов, то ты будешь глупцом, который посадил фруктовые деревья и, не дотерпев до того времени, когда они принесут плоды, оставил их и ушел, почитая, что ждать фруктов — безнадежное занятие.

Дельфания посмотрела на меня так выразительно, как учительница на ученика, и я не обиделся на слово «глупец», потому как она действительно была права.

— Ты никогда не задумывался, почему именно здесь ты живешь? — спросила Дельфания и бросила на меня странно острый взгляд.

— Бог ведает, Дельфи. Но если честно, то что-то всегда влекло меня именно в эти края. Впрочем, вся моя жизнь проходит под каким-то влиянием свыше. Я чувствую это воздействие, и прежде всего в том, что я воспринимаю мир не так, как все. Более остро, глубоко, что ли? Откровенно говоря, Дельфи, это мое сверхвосприятие — просто мой крест. Не пожелаю никому иметь такую психику и чувствительность. Люди живут и знать не знают, ведать не ведают об этом, порой и мне так хочется быть, как все! — заключил я не без грусти.

Дельфания вдруг подошла ко мне и в знак утешения положила мне руку на плечо.

— Не надо, Дельфи, меня успокаивать.

— Совсем не собиралась тебя жалеть, — произнесла она и посмотрела на меня с торжественной улыбкой, что было не подходяще для данного момента. — Хочешь, я расскажу тебе твою главную тайну? — Слово «твою» было произнесено с ударением.

— Какая еще может быть тайна? Мне кажется, уж о себе я все знаю, — произнес я и некоторое мгновение спустя нарушил тишину. — Но если у тебя есть что-то интересное, я слушаю.

— Кое о чем ты уже догадывался, но не смог выстроить логическую цепь.

— Дельфи, не говори загадками.

— Хорошо, — произнесла она и, заняв свое обычное место у костра, с более серьезным выражением лица продолжила. — Ты знаешь, что твои шотландские предки — барды — были наследниками друидов.

Эта тайная каста жрецов обладала многими чудесными знаниями и свойствами. С особым почитанием они относились к природе, лесу, деревьям, горам — потому и у тебя такое страстное желание жить среди первозданной природы.

— Действительно, я чувствую природу, горы и лес. А с деревьями я общаюсь как с разумными существами, которых считаю своими добрыми друзьями.

— Это естественно, ведь друиды все свои занятия и тайнодействия проводили в священных лесах и относились к деревьям как к одушевленным существам, наделяя их чертами людей. На самом деле жизнь растений глубоко таинственна и мистична. Друиды знали, что у каждого растения есть своя душа, и потому чувствовали с деревьями особую духовную связь, родство. На самом деле в любом человеке глубоко в физиологии спрятано ощущение родственности с деревьями. До вас дошел уникальный гороскоп друидов, в котором каждому человеку в зависимости от времени рождения предписывается то или иное дерево.

— Странно, Дельфи, я ведь этого не знал, но пользовался силой, мудростью и целительной энергией деревьев.

— Как раз в этом ничего странного нет, коли твои предки этим искусством владели в совершенстве. Эти знания перешли к тебе вместе с генами. Но на самом деле друиды свои знания не записывали, а сообщали из уст в уста, и потому у своих учеников вырабатывали феноменальную память. Кроме того, они владели даром Слова, то есть умели изменить по своему желанию будущее. Тебе передались некоторые сверхъестественные качества твоих предков. Именно потому ты и смотришь на мир по-иному нежели все, оттого и ощущаешь на себе давление высших сил, которые ведут, направляют тебя в определенное русло, понуждают к тому или иному действию, поступку, шагу. Но даже не это главное. Важно то, что твои предки — друиды получили знания от дочернего центра культуры, который основали посланники черноморской працивилизации в Шотландии.

— Ты хочешь сказать, — взволнованно произнес я, — что я имею преемственность от черноморской працивилизации?

— Несомненно, Владимир! Но главное то, что ты завершил виток спирали и поселился там, откуда пятьдесят веков назад твои прародители отправились в далекое путешествие в Шотландию.

— Бог мой! Выходит, здесь, именно здесь и есть моя исконная прародина?

— Вот именно, ты вернулся к истокам, и в этом есть тайный смысл твоей миссии на земле.

— Воистину ты меня поразила. Может быть, поэтому и у Михаила Юрьевича Лермонтова была особая, страстная любовь к Кавказу, хотя душа всегда рвалась в Шотландию?

— Конечно, это так. К тому же в нем проявился божественный дар его предков, которые вещали стихами.

— Хорошо, Дельфи, но какова тогда моя миссия?

— Ты должен реализовать свой дар предвидения, но тебе не хватает терпения и если хочешь смирения, чтобы не оставлять начатое, а довести до конца.

— Ты права, Дельфи, я не могу долго ждать, быстро разочаровываюсь, бросаю, а потом смотрю — через пять лет другие на том, что я отставил за невостребованностью, воздвигли такие здания, что мне и не снилось.

— У тебя дар Слова, Владимир, и твоя миссия — писать книги и раздавать людям тепло, радость, надежду. Конечно, идти впереди реальности на несколько лет действительно тяжело, потому что тебя не понимают, не оценивают сразу. Но ты должен смириться, потому что дар не бывает легким, всем провидцам было тяжело и одиноко на земле. И знай, сколько бы ни было книг на прилавках, какими бы они ни были красивыми и мудрыми — твое место никогда и никто не сможет занять. Твое место в мире — только твое и ничье больше, и потому не сравнивай себя ни с кем. И помни, что все подлинно великие дела делаются вначале неприметным образом.

— Ты хорошо говоришь, но твои слова в разум бы богатым, чтобы они больше помогали, ведь для издания книг мне приходится просить, а это так неприятно и унизительно!

— Когда ты просишь, Владимир, представляй, что ты просишь не для себя, а для всех людей, для тех людей, для которых ты пишешь, работаешь, и тогда тебе будет легче. А богатые люди России вскоре поймут и уже начали осознавать всю лукавость приобретенных ими ценностей, потому что деньги не принесли им ни покоя, ни радости, ни счастья, ни удовлетворения. Более того, тот, кто взял больше, чем ему нужно, будет болеть, мучиться и страдать, ибо деньги — энергия, и если ее сверх меры, то она начинает разрушать владельца. Многие состоятельные люди, Владимир, уже начинают понимать, что с ними что-то не в порядке, и это только начало, так как у них начнутся очень серьезные нарушения не только в теле, но и в психике. Если они не одумаются и не отдадут лишнее бедным, малоимущим, и прежде всего детям, а особенно сиротам, то закончат свою жизнь уже не в своем уме и даже не у себя дома, а в лечебницах для душевнобольных. Они нарушили законы мироздания, аккумулировали слишком большую энергию в свою собственность, и эта энергия начинает разъедать их изнутри. Это очень серьезно, Владимир, и поверь мне, что многие вскоре поймут, что их благополучие, власть, сытость — иллюзия, и она начинает разрушаться, рассыпаться, как песочные замки.

— А как же Запад, ведь там собран вообще весь капитал мира, а значит, куда более, чем в России, там нарушены законы мироздания?

— Разве ты не видишь, что Запад в прямом смысле начал вымирать. Женщины там перестают рожать и вскоре вовсе потеряют такую способность. Потому из России так много воруют детей и переправляют их за границу для бездетных семей. Кроме физического вымирания, в первых годах нового тысячелетия на Западе разразится мощный экономический кризис — это будет началом краха цивилизации" основанной на рыночной экономике, так как этот период завершен и человечество должно найти новую, более человечную и духовную форму бытия. Россия и есть та страна, которая откроет всему миру этот новый путь, а самое главное, именно Россия станет мировым родильным центром. Как раз здесь, где мы сейчас с тобой сидим, будет создан и построен один из трех родильных центров. Именно здесь начнет зарождаться новая цивилизация планеты, причем зарождаться она будет и в духовном, а главное, в физическом смысле.

— Подожди, Дельфи, что ты имеешь в виду под родильными центрами?

— Дело в том, что у працивилизации, о которой я тебе рассказывала, были на Черноморском побережье Кавказа родильные центры, где будущие матери и отцы проходили предродовую подготовку, после чего женщины рожали в море.

— Почему именно в воде, мне кажется, это как-то неестественно?

— На самом деле рождение ребенка — это божественный акт, к которому нужно готовиться всему обществу, а в первую очередь родителям. Древние знали, что от того, как они относятся к рождению детей, зависит их будущее, и они рожали по сути посвященных, то есть детей, которые уже в утробе матери через определенные упражнения и занятия подключались к энергоинформационным каналам вселенной и получали знания, навыки, необычайные свойства, еще не появившись на свет. Для этого была создана особая каста жрецов, которые ведали водными родами и которые знали, каким образом можно развивать ребенка, находящегося в утробе матери. Потому рожденные младенцы могли жить не только на суше, но и в воде. Вода, как я тебе говорила, — матрица жизни, сама по себе вода рождает саму жизнь и потому рожать в воде, а особенно в море — значит изначально посвящать младенца в сферу духа, знаний, божественных энергий. Ваше общество настолько развращено, что оно уже не способно воспитать здоровых телесно и нравственно детей, потому для России уготовлен лишь один-единственный путь — рожать посвященных детей, которые станут основой новой цивилизации для всей планеты.

— Почему ты говоришь, что мы не можем воспитывать детей, ведь у нас много людей, наделенных знаниями, многие открывают в себе паранормальные способности?

— Видишь ли, Владимир, древние тоже ведь обладали паранормальными способностями и куда более высоким уровнем, нежели вы, но употребили эти знания в конечном счете во зло. Ведь энергия сама по себе — ни плоха, ни хороша — она просто энергия, однако куда ее направит тот, кто ею владеет, зависит от нравственности человека. У вас сейчас действительно есть люди, умеющие управлять тонкими энергиями, но ведь немало среди них и тех, кто не выдерживает испытания данной властью и скатывается в омут пороков. Это очень опасно, Владимир. — Дельфания взглянула на меня, блеснув глазами. — Это может привести к неконтролируемым потокам энергии, недаром в древности знания получали лишь те, кто проходил определенные испытания. Этих людей специально готовили, укрепляли их дух, очищали сознание от низких помыслов. — Дельфания задумалась. — Но даже эти меры суровой предосторожности не оправдали себя, так как жрецы не выдержали и поддались соблазнам.

— Дельфи, я прошу прощения за прямоту, — произнес я, смущаясь и краснея. — А ты умеешь управлять этими тонкими энергиями?

Дельфания взглянула на меня довольно странно, будто я действительно произнес какую-то чепуху, и я поспешил отступить:

— Извини, я просто спросил.

— Не извиняйся, Владимир, я знаю, что ты, пока не увидишь своими глазами, не поверишь. Я покажу тебе то, что ты хочешь, но предупреждаю, что для тебя это будет впечатляющим зрелищем.

Я уже понял по решительному голосу Дельфании, что отступать поздно, да к тому же и немалое любопытство имело место в моем разуме. Она встала и, глядя в сторону моря, распахнула руки. Порыв ветра вдруг налетел с моря и всколыхнул ее волосы. Она прикрыла глаза и сквозь зажатые губы стала напевать какие-то звуки. Потом махнула руками, и ужас сковал мое тело — я понял, насколько предупреждение Дельфании о впечатляющем зрелище было правомерно: она поднялась в воздух! Сначала на полметра, затем все выше, выше. «О-о-о, Бог мой!» — вырвалось непроизвольно из моей груди и волосы зашевелились на голове. Потом она полетела, я видел ее светящееся в темноте тело, которое совершало в воздухе на высоте третьего этажа дома различные пируэты. А затем она полетела на гору, достигнув вершины за несколько мгновений, остановилась там и помахала мне оттуда рукой. Я опустил глаза, потому что меня затошнило и закружилась голова. Я зажмурился и сделал глубокий вдох, чтобы как-то уравновесить внутреннее состояние потрясения. Я вздрогнул и чуть не вскрикнул, когда на своей голове почувствовал ее руку.

— Ты испугался?

— Прости, Дельфания, мне нехорошо, — выдавил я не глядя на нее.

Она гладила меня по волосам.

— Ты меня прости, Вова, я не хотела тебя напугать. Дать тебе воды? — спросила Дельфания и поднесла мне бутылку с водой.

Я сделал несколько глотков, тошнота прошла, и я поднял голову — Дельфания задорно улыбалась!

— Ты еще смеешься! — возмутился я.

— Прости меня, Вова, я пошутила, — проговорила она и рассмеялась. — Девушкам надо прощать!

И мне действительно стало на душе легко, спокойно, потому что я видел, что сейчас передо мной вновь стояла во всей своей обнаженности и простоте девушка, у которой в душе, как она говорила, распускается роза.

— Хочешь, еще что-нибудь тебе покажу? — спросила она, вся светясь каким-то счастьем и радостью. — Будем считать сегодняшний вечер вечером чудес и волшебства. Представь, что ты в цирке, а я — актриса.

— Может быть, не надо, Дельфи? — взмолился я, на сегодня мне уже достаточно аттракциона с полетами.

— Никаких полетов! — заключила торжественно она и подняла палец. — Только еще один небольшой фокус.

— Ну, хорошо, — сдался я. — Только маленький и не страшный.

— Совершенно маленький и нисколько не ужасный, — произнесла Дельфания и потянула меня за рукав. — Пойдем со мной.

— Хорошо, но только не улетай, — двигаясь за Дельфанией, пробурчал я.

— Видишь вон тот камень? — спросила Дельфания, указывая рукой вперед.

Я всматривался туда, куда она показывала, и увидел темный, гладкий камень, лежащий в трех метрах от моря, наполовину врытый в гальку. Дельфания подняла правую руку, распрямила ладонь и направила, как я догадался, невидимый луч тонкой энергии, исходящий из ее ладони, на камень. Я пристально вглядывался в камень и вновь, как и несколько минут назад, когда Дельфания поднялась в воздух, мурашки поползли у меня по спине — камень шевельнулся! Я сделал несколько шагов вперед, как бы до конца не веря в такую возможность и думая, что мне просто показалось, но тут камень оторвался от своего ложа, галька, которая уплотняла его нижнюю часть, ссыпалась в образовавшуюся лунку с характерным шумом. Мой взор прилип к висящему предмету, будто это был не камень, а неопознанный летающий объект. Вот он поднялся еще выше, а потом полетел в сторону моря, пока я не перестал его различать в темноте. А затем раздался всплеск и появилось белое пятно, я догадался, что камень рухнул в воду.

Через полчаса мы были в палатке. Я лежал на спине, положив голову на руки, с закрытыми глазами. Дельфания сидела рядом и гладила меня твердой, но нежной ладонью по волосам и лбу.

— Дельфи, ты ведьма? — спросил я каким-то не своим, охрипшим голосом.

— Ты меня боишься?

— Нет, но иногда я вдруг чувствую, что между нами какая-то бесконечная пропасть. И тогда я понимаю, что мы с тобой люди из разных миров, и мне становится трудно.

— Нет, Вова, мы с тобой из одного мира, просто некоторые вещи для тебя пока непонятны и потому вызывают чувство ужаса. А на самом деле нет ничего сверхъестественного, а есть лишь уровень познания.

— Хорошо, я согласен, но все-таки объясни, как тяжелые предметы, в том числе и тело, становятся легкими, летающими.

— Тебе, наверное, когда-нибудь снилось, что ты летаешь?

— Конечно, и даже не так редко, — оживился я, приподнялся, всматриваясь в лицо Дельфании, которое было едва различимо. — Причем интересно то, что во сне я как бы знаю, как летать. Я делаю какое-то внутреннее усилие и начинаю взмывать вверх, а порой даже снится, что преподаю в школе полетов и даже выступаю на соревнованиях по виртуозности парения. А иногда поднимаюсь так высоко, что город внизу превращается в небольшое светлое пятно. Дух захватывает, ужас и восторг! И чувство полета настолько прекрасно, что невозможно передать.

— Ну, вот видишь! — произнесла радостным голосом Дельфания, потому как понимала, что сегодня немало шокировала меня своими способностями. — В древности люди умели не только летать по воздуху, но жить в воде и проходить сквозь твердые предметы, быть невидимыми, и память об этом хранится в твоих генах и в генах любого человека. Нужно только вспомнить то, что очень крепко забыто.

— Дельфи, но ведь это только сон, какое отношение это имеет к реальности?

— А такое, что ты попробуй наяву вспомнить то чувство, с которым ты во сне отрываешься от земли, пробуди в себе то усилие, какое ты предпринимаешь для полета; и сконцентрируйся на нем.

— Тогда я могу взлететь?

— Естественно! Человек своим сознанием может изменить направленность энергии, и тогда предметы теряют свой вес. Ведь вес — всего лишь сила притяжения земли, но ведь есть и другие силы притяжения — солнца, звезд, галактики. Чем более духовной жизнью живет человек, тем более легким делается, потому что он тянется к небу, солнцу, звездам, Богу и становится под сень высших сил и энергий. Потому святые во время горячей молитвы порой теряют вес и взмывают в воздух. После смерти душа праведника за время чистой и доброй жизни такую обретает легкость, что она без усилий улетает в небеса. Душа же грешника, напротив, становится тяжелой, как камень, и погружается внутрь земли, где бушует огонь, который переплавляет все грехи, пороки, чтобы вновь сделать душу чистой.

— Я слышал о том, что американские ученые определили вес души, — сказал я. — Но это касается человека, а каким образом неодушевленные предметы, камни, например, можно сделать невесомыми?

— На самом деле, Владимир, во вселенной нет неодушевленных предметов, даже у камня есть свое сознание. Нужно направить на него концентрированный луч энергии, который как бы меняет сознание камня, то есть перенаправляет его в высшие, божественные потоки энергии, и тогда он станет легким. Таким образом древние строили мегалитические сооружения.

— Я вспомнил такой трагический случай, когда ребенка придавила бетонная плита и мать сумела приподнять ее и спасти ребенка, хотя эту плиту мог сдвинуть лишь подъемный кран.

— В моменты наивысшей опасности или глубоких переживаний человек спонтанно входит в особое состояние сознания, которое меняет направленность, полярность энергий и сил. И потому люди порой способны делать невозможное, сверхчеловеческое.

Я вновь лег, а Дельфания сидела, обвив руками колени, и смотрела в проем палатки, где виднелся ночной пейзаж, освещаемый луной.

— Дельфи, — вдруг спросил я пришедшее только что мне на ум как озарение. — Почему же ты не могла использовать свои способности для спасения людей, потерявшихся в море?

Дельфания, видимо, уже знала, о чем я подумал, и, вероятно, приготовила мне ответ еще до того, как я произнес свой вопрос вслух.

— Есть граница, Владимир, через которую нельзя переступать. Конечно, я могла бы перенести эту лодку с людьми на сушу, но тогда бы я нарушила закон невмешательства в естественный процесс развития вселенной. (Я чувствовал, что задел больное место Дельфании, что ее и без моих расспросов гнетет та драма в море.) Закон невмешательства гласит, что можно помогать людям, предлагая самим выбирать свой путь, но нельзя насильно их толкать в лучшее. Каждый должен выбрать сам. Эти двое взрослых мужчин могли бы жить, если бы послушались мальчика и не стали пить морскую воду. Я знаю, что это выглядит несправедливо с твоей точки зрения, но ведь на земле все трагедии происходят по воле людей. Всевышний может вмешиваться и предотвращать драмы, но тогда человек потеряет свободу выбора, ту свободу, которую ему подарил Создатель в надежде, что человек станет Богу сотворцом на земле. Ведь и Христос пришел на землю не столько творить чудеса, чего от Него более всего ждали люди, а для того, чтобы призвать человечество к правильному выбору своих мыслей, действий, поступков: любви, чистоте, милосердию, царствия небесного. Люди его распяли. Он мог уйти, исчезнуть, раствориться, одним взглядом испепелить своих мучителей, но Он не сделал этого. Он позволил людям выбрать даже собственную смерть.

— Мне кажется, Дельфи, что за две тысячи лет, которые миновали со времени проповеди Христа, на земле ничего не изменилось. Когда я читаю Евангелие, то будто там написано о нашем времени: все так же процветают сребролюбие, неверие, зло и всевозможные пороки. А порой видится, что мы за двадцать столетий нисколько нравственно не улучшились, а напротив, проваливаемся в бездонную пропасть и никакого просвета впереди.

— Я знаю, Владимир, твои разочарования, но мир может измениться, у него сейчас вновь появляется возможность сделать свой выбор — именно для этого и послали меня дельфины к людям. С 2003 года наступает великая эра Водолея, который изображен на астрологических картах как мужчина, льющий воду из двух сосудов: один с мертвой, а другой с живой водой. И это не аллегория, а выражение сути процессов, которые будут происходить на земле в этот период. В эту эпоху действительно на землю с небес прольются потоки жизни и смерти, возрождения и уничтожения. И каждому будет предоставлена возможность выбрать добро или зло, свет или тьму, любовь или ненависть. Тому, кто будет совершать усилия и стремиться к гармонии, совершенству и любви, пошлются свыше новые силы, новое сознание, новый дух. Те же, кто не желает ничего менять, кто возлюбил тьму более, нежели свет, будут уничтожены потоком мертвой воды. Понимаешь, Владимир, — произнесла в задумчивости Дельфания, — Всевышний не наказывает людей. Потому что сами по себе грехи, пороки, злодеяния, нарушение законов мироздания рождают столь мощную разрушительную энергию, которая прежде всего уничтожает сам источник зла и невежества.

— Что же будет, Дельфи? Расскажи подробнее, хотя мне не очень верится, что в мире может действительно что-нибудь измениться к лучшему.

— Ваша цивилизация прошла уже два глобальных цикла. Первый — дохристианский, когда люди постигали Всевышнего чувствами, ощущениями, озарениями. Второй цикл — это период разума, когда на землю пришел Христос и люди познавали Бога умом. В эту эпоху и произошел сильный рывок в области научно— технического прогресса, который, как ты сам видишь, завел вашу цивилизацию в тупик. Не спорю, каждый цикл имел свое позитивное предназначение, как ступени, ведущие к подлинной вершине совершенства. И вот сейчас наступил переломный момент утверждения последней и самой важной для эволюции цивилизации эры — Святого Духа, когда люди призваны открыть в себе подлинные духовные ресурсы, развить высшие сферы своего сознания и ими воспринимать Всевышнего. В этот период будут происходить два совершенно противоположных процесса: темное — будет темнеть и уничтожаться, то есть для этих людей собственно и наступает конец света, а светлое — будет светлеть, то есть для этой части человечества наступает эра всеобщего воскресения. Невежество будет умирать, а все божественное, напротив, будет расцветать и преображаться. Именно эти светлые люди и заложат фундамент самой духовной и просветленной цивилизации на земле. Это будет время, когда люди не будут спрашивать: «Где Бог?». Потому как каждый будет знать и видеть Его, разговаривать с Ним и совершать дела божественные, достойные неба.

— Честно говоря, трудно поверить во все это, — произнес я. — Хотелось бы, Дельфи, очень хотелось, чтобы это было!

— Но самое главное, Владимир, что центральное место в образовании, а точнее зачатии в прямом смысле новой цивилизации посвященных призвана сыграть именно Россия. И это потому, что территория России находится под влиянием и управлением созвездия Водолей. А как я уже тебе говорила, символ Водолея — разделение света и тьмы, правды и лжи, добра и зла. Именно здесь, на побережье от Анапы до Геленджика, будет рождаться новая цивилизация, новая культура, новое сознание. Россия — страна будущего, куда устремятся люди из других стран, потому что только здесь сохранится нормальная жизнь. Уже сейчас люди всего мира чувствуют это, пусть инстинктивно, но все взоры прикованы к России, отсюда ждут того животворящего потока сил, энергий, духа, который выведет все человечество из тупика, из духовного, материального и экологического кризиса, в котором оказалась цивилизация. Россия сбросит все вуали иллюзий, создаваемые разумом, которые закономерно привели все человечество к плачевному итогу. Россия откроет землянам новый путь к эре подлинного благоденствия и процветания, из России пойдет радикальное обновление и одухотворение всего мира.

— Дельфи, возможно, не случайно посередине этой полоски земли, где, как ты говоришь, будут организованы родильные центры и зародится новая цивилизация посвященных, расположен город Новороссийск, имя которого символизирует в себе новое, то есть как бы имя говорит само за себя, что отсюда начнется воссоздание всей России и впоследствии всего человечества?

— Не бывает случайностей, Владимир, имя — это энергия, хотя порой и потенциальная, непроявленная, — произнесла Дельфания и посмотрела на меня. — Так что ты живешь, Владимир, в эпицентре зачатия глобальных процессов. Здесь начинает зарождаться своеобразный смерч, в котором сошлись в схватке два потока — свет и тьма, огонь и лед, истина и ложь. Отсюда два рукава — живой и мертвой энергии будут раскручиваться и расходиться по всей России и всей земле: уничтожая все невежественное и воскрешая все устремленное к свету и небу. Кто тянется к совершенству, тот поднимется на еще больший уровень света; кто мешает эволюции, быстро исчерпает ту меру зла, которую он творит на земле, и будет уничтожен своим же злом.

Дельфания замолчала, давая мне осмыслить сказанное. Я силился представить, что нахожусь в эпицентре рождения новой цивилизации, потому как вокруг была полная тишина, слегка бродил легкий ветерок, иногда кричала ночная птица. И тоска незримо проникала в мою душу, как утренний туман вползает в ущелье.

— Сколько раз в своей жизни, Дельфи, я верил, что наконец-то все изменится, человечество преобразится, и мы все станем жить лучше, но всякий раз меня постигало глубокое разочарование и надежды мои рушились.

— Нельзя изменить мир, Владимир, не изменив себя. Я знаю, что в своей жизни ты не раз делал попытки создания в лесу, в горах обители, общины, где люди жили бы в согласии с природой, космосом, своим высшим "Я". То, что ты считаешь неудачами, — на самом деле тот драгоценный опыт, который поможет сотням и тысячам других людей. Ты идешь впереди, и то, что для тебя привычно и обыденно, другими только начинает постигаться. Я знаю, как ты рвешься вперед, но нужно уметь и оборачиваться назад, возвращаться в прошлое, чтобы найти общий язык с людьми, а самое главное, понять, на каком уровне сознания находятся окружающие тебя люди, дабы, во-первых, не мерить их по себе, во-вторых, находить с ними общий язык, а в-третьих, помочь им в их эволюции.

— Я, кстати, так и сделал, Дельфи, когда писал книгу «Азбука жизни», и уже изначально поставил себе задачу, как бы спуститься с вершин на бренную землю и изложить свой опыт насколько возможно просто и доходчиво.

— Но даже при этом, Вова, ты опередил время минимум на пять лет! — произнесла Дельфания, раскрыв передо мной ладонь с разжатыми пальцами.

— Не знаю, Дельфи, порой мне кажется, что я неисправимый мечтатель и фантазер.

— Не кори себя, Владимир, придет время, и твоя «азбука» станет учебником жизни.

— Бог ведает истину, Дельфи, не хочу говорить о книгах, лучше расскажи мне еще что-нибудь о нашем будущем. У тебя это красиво получается. Мне кажется, что ты такая же фантазерка, как и я. Может быть, это нас и сближает?

— Пусть будет так, Вова, только обещай мне запомнить и потом изложить в своей книге все, что пере— дали через меня дельфины людям.

— Я запомню все, Дельфи, и обещаю зафиксировать на бумаге каждое твое слово, хотя мне все равно никто не поверит. Впрочем, я придумал для себя новый имидж — писатель, который сочиняет сказки для взрослых, — возможно неуместно пошутил я.

В палатке тихо и неуютно, я смотрел на Дельфанию, которая сидела ко мне боком, лицом к выходу.

— Ты не веришь мне? — вдруг спросила Дельфания тихим голосом, в котором улавливались нотки грусти.

Я стал на колени перед Дельфанией, взял нежно ее лицо в ладони и повернул к себе. Я осязал теплоту ее дыхания, от которого у меня кружилась голова и огнем загорались щеки.

— Не то, Дельфи, — сказал я, глядя ей в глаза. — Сейчас я знаю одно, что люблю тебя. И это самое главное. Я тебя на самом деле очень внимательно слушаю и, конечно, я исполню все твои наставления, напишу обо всем. Но знаешь, мне кажется, что все, что с нами происходит — наша встреча, ночные разговоры, похоже на чудный сон, который, я боюсь, в любое мгновение прервется, и я останусь как и прежде один. И вообще со мной происходит всегда не то, что со всеми, и если что-нибудь из ряда вон выходящее — так обязательно меня это посетит… Вот и сейчас меня угораздило влюбиться в женщину из моря.

Дельфания взяла мои руки в свои ладони и сжала их.

— Ты знаешь, Вова, ведь меня тоже угораздило, — произнесла она и приложила свою ладонь к моим губам. — Ведь я не могла предположить, что со мной может произойти такое. Я должна была лишь передать послание дельфинов и вернуться в море. А теперь… теперь во мне все распускается и расцветает в сердце роза. Она — большая, алая, на ней хрустальные капельки росы. Это — моя любовь. Ты слышишь ее аромат?

— Я слышу твой запах, Дельфи, он со мной всегда. Он когда тебя нет, он не уходит даже во сне, он живет во мне. Я пьянею от него. В нем как бы вся боль, переживания и страдания моей жизни, преобразованные в противоположность. Ведь, честно говоря, в своей жизни я не раз влюблялся, переживал глубокие чувства, но то, что я испытываю к тебе, это нечто иное. Это чувство выше меня, оно как мощный горный ветер, который подхватывает осенний листок и несет его в бесконечность. Я растворяюсь в этом вихре, иногда мне даже страшно, потому что в меня вливается слишком много счастья. Если ты говоришь, что у тебя в сердце расцветает роза, то у меня в душе бескрайние поля роз, сирени, ландышей, тюльпанов. Все птицы земли поют в моем сердце, каждая клетка моего существа вибрирует несказанной радостью и блаженством. Все это не от мира сего. И мне даже кажется, что на самом деле это не я, а кто-то другой, и вся эта сказка происходит не со мной.

— Милый мой человек, ты еще найдешь свою любовь на земле — я знаю, — сказала ласково Дельфания. — У тебя будет семья, любимая и любящая жена, много деток, которых ты будешь безумно любить и лелеять. Все у тебя будет чудно и хорошо, я знаю.

— Вот видишь, Дельфи, а убеждала меня, что ты не колдунья. Я не желаю сейчас говорить и думать о будущем, я хочу быть рядом с тобой. Мне нужна ты и больше ничего я не хочу слышать. Я тебя нашел и не желаю тебя потерять.

— А вот и нет, Вова! — развеселилась Дельфания. — Это я тебя нашла и не спорь со мной.

— Тем более! — ухватился я за слово. — Ты нашла меня не для того, чтобы оставить.

Дельфания еще крепче сжала мои руки.

— Ты знаешь, Вова, что у каждого из нас своя жизнь, своя дорога и мы должны будем расстаться, чтобы последовать по своему пути. Так что если кому и нужно грустить, так это мне, ведь в море я не найду себе суженого.

— Умоляю тебя, Дельфи, не говорить об этом, даже если у нас останется всего лишь одно мгновенье быть вместе, я хочу прожить его так, будто у нас вся жизнь впереди, словно у нас в запасе целая вечность.

— Не думай, что мне легче. Ведь тому, кто уходит, труднее, нежели тому, кто остается. Но я сумею, я — сильная! — произнесла Дельфания так, будто убеждала себя в этом. — И знаешь, ты можешь всегда общаться со мной мысленно, на расстоянии — просто сядь, расслабься, настройся на море, и тогда я услышу твои мысли и отвечу тебе. А если тебе будет трудно, то приходи сюда, на это место, стань около моря и позови меня — я приду.

— Ты говоришь так, будто мы уже расстаемся! Дельфи!

Я высвободил свои руки и подался вперед, Дельфания молча и послушно легла на спину, обняла меня и закрыла глаза. И последнее, что я увидел перед тем как мы слились в поцелуе, это небесный блеск ее глаз. Они сверкнули изнутри такой голубизной, что я закрыл глаза, ибо начал проваливаться в эту бездну искренности, чистоты и красоты. Я чувствовал, что Дельфания каждый раз открывает для меня дверь в себя все шире, и я все глубже погружаюсь в бесконечное пространство ее существа, в котором для меня распускаются и благоухают цветы и в котором для меня начинают петь все птицы земли. И это было только начало, начало путешествия в сказку волшебной любви, которая, зародившись на земле, продолжалась в бескрайних раздольях моря, солнца, ветра, волн и радужных брызг.

Глава 14. ЭВЕРЕСТ ЛЮБВИ

— Сегодня я исполню свое обещание, — сказала Дельфания, стоя на берегу, когда мы прощались перед ее уходом в море.

Восток окрашивался красками розовой неги, которая распространялась по всей земле, и мне казалось, что в это утро весь мир заливается светом неземной любви, которая исходила из моего сердца, соединялась с нежностью сердца любимой и превращалась в космическое тайнодействие, заполняющее всю Поднебесную праздником несказанной любви.

— В полдень приплывет Дейф, который доставит тебя ко мне. Не бойся его, — произнесла Дельфания, целуя меня на прощанье. — Сегодня будет наш день, Вова. Только НАШ, слышишь?

И она посмотрела на меня так, что ноги подкосились у меня от волнения и даже страха. Страха оттого, что счастья может быть много, так много, что мне и не пригрезится в самом сладчайшем сне. И это счастье может поглотить меня без остатка, растворить, не оставив ничего от меня. Но я был готов двинуться навстречу этой приоткрывающейся бездне блаженства, даже если это будет стоить мне жизни.

— Дельфи, я люблю тебя, — сказал я, ощущая ее сухие и слегка припухшие от поцелуев губы. — У меня все болит внутри. Я не могу так больше.

— У меня тоже, — произнесла она и опустила взор. На ее щеках заалел румянец. — Я тоже тебя люблю и ничего не могу сделать с собой. Как я ни боролась, но это чувство сильнее меня, оно сильнее всего, что я переживала прежде. Я ведь думала, что я знаю все, но оказалось, что я не знаю главного.

Дельфания посмотрела на меня, и у меня закружилась голова оттого, что я также не подчиняюсь тому сверхчеловеческому состоянию, которое захватывает все клетки моей природы, не оставляя места более ничему. Это было даже не просто особым чувством, а нашествием вселенской любви, которому ничто не могло противостоять в моем существе. Все защиты, крепости, обороны моей природы треснули и разрушились, и мое тело, разум, душа полностью капитулировали без сопротивления.

— Дельфи, нет таких слов, чтобы выразить, что я переживаю, — прошептал я. — Когда я говорю «люблю», то понимаю, что смысл этого слова слишком ограничен и слишком приземлен. Тому, что я испытываю, нет слов и определений в человеческом обиходе. Это нечто иное, не от мира сего. Может быть, это потому, что ты — не земная женщина? Не знаю. Ничего не знаю, Дельфи. Это состояние можно, наверное, сравнить с болезнью, которая как лихорадка проникает все глубже в меня, захватывая все больше меня, и разумом я хочу несколько затормозить распространение «болезни», а ничего не получается, потому что чем сильнее я заболеваю, тем сладостней мне становится. Пусть будет так. Пусть это продолжается, я не хочу выздоравливать. Мне уже кажется, что меня вовсе нет, как личность я растворился в этом небесном восхождении. Я ощущаю себя ветром. Просто ветром, который несется по долинам и горам, степям и лесам и приносит с собой радость и веселье, танец и песни. Это — и безумно, и чудесно.

— Тогда я буду морем! — улыбнулась Дельфания. — Ветер и море сошлись и слились в головокружительном вихре любви! — рассмеялась она. — Ну все, до свидания, Ветер.

— До встречи, Море! — крикнул я вслед Дельфании, исчезающей в морской рябистой пучине.

До обеда я лежал с закрытыми глазами в палатке и мне казалось, что не сплю, ибо я все время чувствовал, что бодрствую, и мысли, чувства, переживания нескончаемым водоворотом носятся в моей голове, а я только наблюдаю за их стремительными, карнавальными хороводами. Однако проснулся я от того, что весь взмок от пота, потому что солнце уже основательно грело и в палатке стало душно, как в парилке. Выскочив наружу, я в страхе взглянул на море, опасаясь, что проспал, что дельфин пришел и, не дождавшись меня, уплыл в море. Но лишь только я увидел темную дугу, появляющуюся на поверхности в пятидесяти метрах от берега, как на сердце отлегло. И я побежал к воде, сбрасывая на ходу одежду. Ассоль, увидев убегающего хозяина, кинулась за мной догоняя. Я обернулся, когда уже отплыл на несколько метров в глубину, собака стояла на берегу и скулила. Ей, конечно, было невдомек, что это с ее хозяином происходит и куда так можно бежать сломя голову. Ведь она не знает, как можно действительно потерять голову, разум и еще Бог весть что, когда приходит любовь.

— Сидеть и ждать! — крикнул я ей и сильнее поплыл вперед к дельфину.

И самое странное, что у меня не было никакого страха, не было даже намека на опасения, как же я там в морских просторах буду себя чувствовать и плыть, ведь я же не мореанин, я просто безумный человек, который влюбился в жительницу морских долин и спешит на свидание.

Сцепив руки в замок, я ухватился за спинной плавник Дейфа, который услужливо поднырнул под меня. И как только он это почувствовал, стремительно ринулся вперед, поднимая брызги, летящие мне в лицо. Я щурился, закрывал глаза и лишь ощущал, как вода струится вдоль моего тела — мы неслись вперед, и это было необыкновенным путешествием. Я не думал ни о чем, а лишь наслаждался движением и ветром. Мы мчались все быстрее и быстрее, опускаясь и поднимаясь над поверхностью моря. Тело дельфина, сильное и мощное, несло меня вперед, и мне казалось, что у него столько энергии, что он может вместе со мной выпрыгнуть, как это обычно делают дельфины, играя и резвясь. Я доверял ему и благодарил за такой необычный извоз.

— Умница, Дейф! — кричал я сквозь ветер, и брызги, залетающие мне в рот, поглощали звуки.

От этого доброго и умного животного исходила такая энергия мира, покоя и уверенности в своей могучей силе, с одной стороны, а с другой, такая непосредственность и искренность, что я был готов плыть с ним хоть на край света. Весь мир для меня превратился в тотальное движение, которому нет конца. Я чувствовал себя ребенком, которому снится великолепная и необыкновенная сказка. Когда я повернул голову назад, туда, где должны были быть горы, Большой Утриш, лагуна, то увидел лишь бесконечный горизонт, простирающийся во все стороны, — это было бескрайнее открытое море. Вскоре к нам присоединилась стая дельфинов. Они кружили вокруг нас, выпрыгивали в воздух, то опережая, то приближаясь к нам. Видимо, Дейф пытался их обогнать, но со мной ему этого не удавалось, хотя скорость мы развивали фантастическую, от которой захватывало дух, и сердце трепетало от восторга и неожиданных состояний свободы, скорости и любви.

Вдруг мы замедлили движение и остановились, я отцепился от Дейфа и с облегчением размял руки, которые затекли от непрерывного напряжения. И тут из глубины прямо передо мной вынырнула Дельфания.

— Добро пожаловать на праздник в царство мореан! — произнесла она сияющим взором, протянула мне руку, за которую я ухватился и потянул на себя. Мы сблизились, я попытался обнять Дельфанию и поцеловать, но она остановила меня.

— Не торопись, мой любимый, все у нас впереди. Тебе нужно адаптироваться. Сейчас я помогу тебе, а ты слушайся меня и выполняй все, что я скажу тебе.

— Покоряюсь твоей воле, — крикнул я, резвясь вокруг Дельфании. — Ты же царица морей! Я в твоей власти и потому слушаю и повинуюсь, моя царица.

Я лег на спину, закрыл глаза и расслабился, исполняя все, как указывала Дельфания. Сердце еще не пришло в норму, и я старался восстановить дыхание. Когда я наконец полностью расслабился, снизу почувствовал Дельфанию, которая обхватила меня со спины и тихо произнесла мне на ухо:

— Вспомни то чувство, с каким ты летаешь во сне. Думай только о нем и не бойся, я тебя держу. Все остальное я сделаю сама.

Не знаю, что имела в виду под всем остальным Дельфания, но я чувствовал спиной ее упругие груди, тепло ее живота, а мои ноги лежали на ее ногах. Я постарался сконцентрироваться на состоянии полета, и это получилось у меня лишь потому, что я лежал на Дельфании и у меня была надежная, а главное, нежная опора. Потом я ощутил, что по моему телу от головы до ног пошли волны энергии и с каждым перемещением этой волны в моем существе что-то менялось. Я становился более легким и пластичным, а в мышцах пробуждалась неведомая доселе мне сила, бодрость и упругость. Этого становилось все больше, и мне уже показалось, что я вообще ничего не вешу, и если я сейчас оттолкнусь со всей новой силой, пробудившейся во мне, то смогу взлететь. Потом вдруг Дельфания сильно оттолкнула меня от себя и крикнула:

— Ну вот и все. Приветствую тебя, мореанин Владимир!

Я открыл глаза и мгновенно начал осваивать и пробовать свое тело, ставшее каким-то чудным, новым, а главное, податливым, легким и необычайно энергичным. Я нырнул в глубину и быстро пошел на снижение с большой скоростью, затем стремительно вынырнул с таким порывом, что меня выбросило в воздух, где я сделал кувырок и вновь погрузился в пучину. Это было восхитительно и поразительно! Я двигался не столько за счет усилий мышц, сколько в силу некой реактивной энергии, родившейся в моей природе. Бог мой, что я начал вытворять! Я выпрыгивал над поверхностью, кружился в воздухе, потом в воде, уходил в глубину, догонял рыб, кувыркался и мне хотелось все больше и больше отдаться этой фантасмагории движения. Дельфания сначала не была видна, а потом она присоединилась ко мне, и мы вместе совершали синхронное плавание и прыжки. Тем временем вокруг нас дельфины образовали кольцо диаметром метров пятьдесят и плавали по кругу, сохраняя ровность и направленность движения. Живая карусель вращалась по часовой стрелке; вспенивая воду и прыгая поочередно, дельфины водили настоящий хоровод. Я слышал их стрекот и в воздухе, и в воде. Когда я нарезвился вдоволь, тогда взял Дельфанию за руки и мы сделали свой хоровод, скорее это был танец. Потом я привлек ее к себе и спросил:

— Твои мореане заключили нас в круг, что это значит?

— Понимаешь, Вова, — шептала мне на ухо Дельфания, обхватив меня руками. — Вы, люди, делаете ЭТО просто так, будто совершаете обыденное дело. Вы низвели космическое таинство до развлечения, которое стало грубым, а порой отвратительным, потому что творится оно не по любви, а по инстинктивным позывам. А ведь ЭТО — мистический танец единения двух существ, символизирующий соединение каждой души с Создателем. Всевышний дал живым существам этот дар, чтобы они восходили в нем на более высокую ступень духа. Блаженство, которое дано нам с тобой испытать, лишь предваряет то блаженство, которое можно постигнуть в высших сферах небесного бытия. ЭТО — трамплин в вечное блаженство.

Дельфания прижалась ко мне так сильно, что кровь ударила в виски.

— Любимый мой, — шептала она и целовала мое лицо, глаза, шею.

Сердце мое стучало быстро и сильно, отдаваясь во всех частях тела. Я стал безумно целовать Дельфанию, и поцелуй, начавшийся над поверхностью, продолжался в воде, потому что мы вращались в каком-то спонтанном движении. В воде я мог находиться без воздуха достаточно долго и это стало для меня естественным. Однако когда очередной раз мы появились на поверхности, и я, приоткрыв глаза, увидел вокруг нас дельфиний хоровод любви, то слегка отстранил Дельфанию и прошептал ей:

— Я не могу так, они на нас смотрят, — кивком головы я указал на дельфинов. — Я смущаюсь. Скажи им, чтобы они ушли.

Дельфания рассмеялась так весело и так игриво, что ее смех передался мне и заразил меня.

— Глупый! Это же так естественно для них! У дельфинов нет стыда, они не подвержены человеческим порокам. Стыд — последствие греха, — объясняла Дельфания, взирая на меня своими лучистыми глазами цвета морской воды. — Ну, хорошо, — заключила она и озорно-заговорщицки выговорила, — давай сбежим от них!

— Как сбежим? Разве можно обогнать дельфинов? — Мы перехитрим их. За мной!

И Дельфания, взяв меня за руку, увлекла в глубину. Потом она отпустила меня и стремительно поплыла впереди, указывая путь к месту, где мы будем совершенно одни. Мы неслись в подводном пространстве так, будто вода не создавала никакого сопротивления. Мимо нас проносились рыбы, глядя на нас своими выпученными от испуга глазами. Два существа пронзали глубоководное пространство, они были исполнены такой безумной любовью, которая рождала такую же безумную энергию, дающую этим существам возможность совершать чудеса перемещения в подводном мире. Вскоре мы вынырнули и теперь продолжали бегство по поверхности моря. Я не оглядывался назад, а смотрел только вперед — на волосы Дельфании, на ее смуглую спину, отливающую золотом в лучах солнца, на взмахи ее рук, похожие на взмахи огромной птицы. Солнце светило нам в глаза, ослепляя и превращая все это движение в бесконечно блаженную музыку любви, моря и солнца.

Наконец мы остановились и долго лежали на спине, переводили дух, держась за руки и рассматривая небо, по которому скользили нежно-белые причудливые облака. Вокруг нас не было ни единой души, а лишь только синяя живая бесконечность моря. Вода была кристально чистой и нежной. Было ощущение того, что море действительно живое, что оно нас ласкает, держит, защищает и что нет ничего надежнее в мире, чем эта изумрудная трепетная постель. Море стало для нас бескрайним ложем, охраняющим любовные ласки и игры влюбленных.

— Дельфи, иди ко мне, — произнес я, потянув ее за руку и повернув голову в ее сторону.

— Постой, Вова, не спеши, — ответила Дельфания, не глядя на меня. — Сначала нужно, чтобы соединились наши души, а потом и тела.

— Разве так бывает?

— Только так и должно быть, радость моя: вначале ЭТО должно произойти на духовном уровне, а потом и на физическом.

— Хорошо, только я не знаю, как соединяются душами. Ты научишь меня?

— Научу. А ты, — Дельфания помедлила и голосом, в котором улавливалось волнение девушки, никогда не знавшей мужчины, спросила, — научишь меня, как ЭТО делается у вас?

Я ничего не ответил, а лишь сильнее сжал ее пальцы.

— Стань напротив меня, любимый, — сказала Дельфания, — возьми мои руки в свои. Теперь смотри мне в глаза и постарайся мысленно войти в меня и передать мне свою любовь. А я войду в тебя. Это очень легко.

Я, завороженно пламенея от нарастания неизведанных для меня состояний, делал все, что говорила Дельфания: мы раздвинули пальцы и соединили ладони, потом подогнули ноги, будто сидели на невидимых стульях, и наши колени уперлись друг в друга. Я глядел в ее бездонные глаза и погружался в их бесконечность. Затем я стал чувствовать более отчетливо внутреннюю пульсацию ее существа, трепет ее сердца, ритм дыхания, и вдруг я вошел в нее. Я действительно оказался внутри своей любимой! Это было столь поразительно и невероятно, что нельзя выразить. Но потом произошло еще более фантастическое и потрясающее — я почувствовал, как в меня вошла Дельфания! Каждой частичкой своей природы я вдруг ощутил всю космичность чувств Дельфании ко мне. Она просто любила меня, каждую клеточку моего существа, каждую частичку моего тела, каждую мою мысль, каждое дыхание мое, каждое биение моего сердца. Эта неземная любовь проникала в меня, проходила через все мои внутренние органы и выходила наружу. Нет таких слов и никакого подобия в земной, человеческой жизни. В ее чувствах не было горячности, страсти, яркости, прелести, это была сама вечность, сама вселенная. Ароматы ощущений, которые наполнили меня, исходили прямо из ее сердца, я был поражен благодатью и блаженством, которым нет ни начала ни конца. Этого было так много, что я не мог приложить свои чувства, свою любовь к этому состоянию, ибо переживания Дельфании были настолько велики, всепоглощающи и несказанно благодатны, что я просто не способен был к ним ничего прибавить; как море, в которое сколько ни вливай пресной воды, не станет пресным и даже ничуть не изменит свою соленость. И самое поразительное то, что в этом потоке любви Дельфании оказывалось, что мне не обязательно любить, а только нужно принять то, что УЖЕ есть, а все остальное приложится, потому как принять ЭТО — неизмеримо более всего того, что я мог бы из себя произвести, хотя мне казалось, что моя любовь бесконечна. Любовь Дельфании была источником сознания нового порядка, нового характера, новой жизни. Ты входишь в такую нежность, ласку, искренность, что не нужны усилия. Дельфания была подобна ребенку, который смотрел на меня своими открытыми, доверчивыми глазами, сияющими чистотой и невинностью, и этот взгляд обнажал мою душу, раздевал ее до основания, захватывал в вихрь безумной, тотальной, всепроницающей любви, несущейся через всю вселенную, через каждую душу, через каждую клетку, молекулу, атом, частицу. Весь мир тогда предстал для меня большой, вневременной и внепространственной Любовью и Нежностью.

Солнце пустило по морю ярко-розовую дорожку заката, когда мы лежали на спинах и отдыхали.

— Теперь твоя очередь, — почти неслышно произнесла Дельфания с бронзово-темнеющим лицом.

Я не заметил, как исчезло солнце, как выглянули звезды — единственные свидетели смотрели на двух существ, соединившихся в блаженном экстазе в бескрайних морских просторах…

* * *

Дельфания проводила меня до лагуны, где по берегу, завидев нас, с радостным лаем носилась Ассоль. Бедняжка совсем истосковалась и изнервничалась, оставшись одна.

— Возьми, мой любимый, — сказала Дельфания, протянув мне предмет, который напоминал раковину, но очень необычную, а главное крупную. — Я дарю тебе жемчужную раковину. В ней самая большая жемчужина, какую я нашла в океане. Это мой тебе подарок за ту радость и счастье, которые ты мне подарил.

Я молчал, исполненный еще кипевшими во мне переживаниями, состояниями и чувствами только что испытанного блаженства любви, и не совсем понимал, о чем идет речь. И, может быть, поэтому Дельфания говорила, делая после каждого предложения паузу.

— Ты мечтал стать независимым, чтобы уйти от мира и жить в одиночестве. Эта жемчужина — целое состояние. Твоя мечта сбылась: ты свободен и теперь можешь жить так, как тебе захочется.

После прощального поцелуя, который мог длиться вечность, если бы Дельфания сама не прервала его и не выскользнула из моих объятий в море, я медленно добрел до палатки, собирая в темноте по пляжу разбросанную днем одежду. Заполз вовнутрь, сунул раковину под то, что служило мне подушкой, и, только прикоснувшись к ней головой, начал погружаться в сладостно-красочное забытье, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете и в то же время не осознавая, что стал сегодня к тому же и миллионером.

Глава 15. НЕПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

Весь день я отрешенно бродил сам не зная куда, стараясь каким-то образом переварить, что произошло вчера днем, хотя мой разум был не способен это осилить, как невозможно измерить бесконечность школьной линейкой. Я чувствовал, что все внутренности мои воспалились и трепетали, как листья на ветру. На меня свалилось нечто такое, что человеку с его ограниченной психикой трудно вместить. Вероятно, только ради этого одного дня безумной любви и стоило жить. А быть может, за это можно отдать и жизнь. Это было неземным переживанием, это было бездной небесной любви, в которой не было ни малейшего штриха страсти, пошлости, низменности, животности. Это было трамплином в сказку искренности, добра и красоты. Это было больше меня, больше моей жизни, моих мыслей, естественно, больше моего тела, души, да и всего, что называется и относится к моей личности. Будто я, сделанный из соли, вошел в океан и растворился в нем, потеряв частицы твердой соли — моего существа, воплотившись и проникнув в миллиарды капелек этого океана. И меня стало так много, что я был во всем и все было во мне. Но самое главное, что при всем этом я чувствовал, что Дельфания, войдя вчера в меня, так и осталась во мне. Я мог быть с ней каждую минуту, каждое мгновение я мог упиваться и наслаждаться ее беззаветными и бескорыстными до безумия чувствами любви, ощущать ее тело, ее губы, грудь, волосы, дыхание. Я получил возможность чувствовать трепет ее сердца, будто оно было в моих руках и вибрировало со всею искренностью и доверительностью, отдавшись мне навсегда. Каждая клетка Дельфании была во мне и была в моей полной власти. Это не передать. Не выразить ту тотальную самоотдачу, какой меня наделила эта женщина из моря. И, Бог мой, насколько убого и сумрачно выглядело все то, что я испытывал прежде в земных чувствах к женщинам, ибо даже самое яркое переживание походило на тлеющий огонек по сравнению с этим космически безумным пламенем солнца. Я был выброшен в энергии иного, вселенского порядка. Это был исконный огонь, который присутствовал в каждой молекуле, частице, крупице мироздания, именно он и был основой вселенной. Он шел из моего сердца, из каждой клетки моего тела и сливался со всеми огнями мира.

Наверное, я сошел с ума, думал я, обнаруживая себя то на берегу моря, откуда уже не видна была моя лагуна, то в глухом лесу, откуда знала выход только Ассоль, покорно следуя за мной и не догадываясь, что ее хозяин стал совершенно иным, нежели был прежде. Я старался все-таки собрать себя в некое подобие того, что прежде называлось мной; при всем том я хотел вернуться на землю, потому что нельзя было долго давать своей нервной системе и психике такую бешеную нагрузку. Нужно было за что-нибудь зацепиться моему разуму, за что-то приземленное и человеческое, но ничто его не увлекало и не занимало: все прежние ценности, основания потеряли значение, цену; смысл.

Первый признак моего возвращения в человеческую оболочку появился тогда, когда я заметил, что уже наступила ночь, с гор тянуло холодком, сыростью и мне стало зябко. Я быстро разжег костер и смотрел на огонь, который казался таким ветхим и слабым по сравнению с пламенем моей души, что это даже стало меня раздражать. И тут вдруг я сунул руку в огонь, через мгновение горячая боль прорезала ладонь, и я со стоном вырвал ее из пламени. Я бегал вокруг костра и стонал, Ассоль вскочила и заскулила, увидев меня, неистово мятущегося и неизвестно чего желающего. Я, наконец сообразив, ринулся к морю, и в обуви зайдя по колено в воду, сунул в темную прохладу раздираемую от боли ладонь. Последовало облегчение, и я сказал себе: «Слава Богу! Пусть будет боль, пусть будет так. Я не готов, Дельфи, выдержать твою любовь. Мне нужно отдохнуть, ведь я человек. Боль мне даст отдых. Боль сейчас только и способна заставить меня вновь почувствовать себя человеком со всеми слабостями, ограниченностями».

Я вернулся к костру и, помочившись на ладонь, замотал ее первой попавшейся под руку тряпкой. (В этом положении урина была лучшим целительным средством.)

Теперь была боль — и это было постоянным импульсом приземления, якорем, который привязывал мое существо к привычной и знакомой материи.

Не знаю почему, но я знал, что Дельфания сегодня ночью не придет. И не пытался найти этой паузе в наших встречах объяснения, потому что для нас, а более всего для меня необходимость побыть одному и осмыслить все случившееся была очевидна и естественна. И вдруг я вспомнил о подарке: «Да ведь я обладатель состояния!», достал раковину из палатки, сел у огня и раздвинул створки. Там красовалась своею блестящей белизной жемчужина величиной с голубиное яйцо. Я отложил раковину в сторону и принялся катать драгоценный шарик между пальцев необожженной руки.

— Ну что, Ассоль? — произнес я, и собака подняла голову, глядя на меня сонными глазами, дескать, зачем будить спящую собаку.

— Теперь мы с тобой богаты. Интересно, сколько стоит эта жемчужина? — рассуждал я вслух. — Ну что ты дрыхнешь, поди сюда, посмотри на это. Здесь сокрыто для тебя столько еды, разных вкусностей, что и представить себе не можешь!

Ассоль лениво поднялась и, изобразив помахивание хвостом, подошла ко мне. Я сунул ей под нос жемчужину, и она, понюхав и не найдя в ней ничего и близко напоминающего съедобное, а значит и не представляющее интереса, вернулась на свое место.

— Ничего ты не понимаешь в богатстве! — возмутился я. — За те деньги, которые дадут нам за эту жемчужину, мы до конца жизни будем жить припеваючи.

Я пошел и лег в палатку, продолжая крутить жемчужину в здоровой руке. Я смотрел на догорающий костер, на блики, играющие на брезентовом полотне моего жилища, и стал представлять, что же я буду делать со всеми своими деньгами. Боль обожженной ладони теперь мешала сосредоточиться, но вскоре я ее уже не замечал, потому что начал мысленно делать покупки. Начал я с мелочей. Вначале я купил себе новый компьютер, лазерный принтер и сканер, о чем я давно мечтал. Но тут произошло нечто странное, потому что как только я уже поставил все это вожделенное приобретение в комнате, как оказалось, что не испытываю того восторга и радости, какие, мне прежде представлялось, я буду испытывать, если это случится. Тогда я продолжил занятие и принялся закупать более дорогие и существенные вещи, которые, как виделось, действительно должны были повлиять на мои ощущения. Однако, рассматривая изменение своей жизни после приобретения столь нужных вещей, обнаруживалось, что по сути ничего не менялось. Нет, конечно, появлялись очевидные удобства, но самое главное, что принципиально ничего не происходило — все оставалось по-прежнему. Это стало раздражать, ведь на глазах рушились мои мечты. Выходило, что и на старом компьютере можно было писать книги, да и без принтера и сканера можно было обойтись — не так уж мне они и нужны. Потерпев фиаско от первых покупок, я сменил воображаемый магазин и начал одеваться в самые лучшие одежды. И когда наконец я купил себе много разной красивой, а главное, дорогой и удобной одежды и представил себя в ней, то чуть не плюнул от злости, потому что выглядел я как разряженный петух! Господи, да зачем мне все это добро?! — рассуждал я. Чтобы покрасоваться перед людьми? Что может быть пошлее и невежественнее, нежели рисоваться своею одеждой?! Да и вообще к одежде я равнодушен. Тут я быстро вернул все купленное в магазин и вздохнул с облегчением, ощущая себя в старом и привычном для меня облачении свободно и комфортно.

Нет, что-то тут не то, продолжал я рассуждать. Нужно купить что-нибудь грандиозное, тогда я, возможно, почувствую радость. Тут я немедленно приобрел себе шикарный дом на морском побережье в Испании или где-нибудь на островах. Немного побродив по комнатам и полюбовавшись новым видом, я тут же затосковал по своему морю и по своим местам, дорогим моему сердцу. Пришлось вернуться на Родину и купить дом на берегу Черного моря, с бассейном, теннисным кортом, баней и так далее. Однако оказалось, что бассейн мне не нужен, ибо что может быть лучше естественного бассейна — моря? Теннисные корты, просторные комнаты, баня? — Тем более. Ведь блаженнее хорошей пробежки по горам до седьмого пота и купания в горных родниках на земле ничего нет! И тут меня вообще стал тяготить этот большой дом. Зачем он мне? Разве моя маленькая, перекосившаяся глинобитная лачужка в Горном с печуркой, кривыми стенами и потолками хуже? Да уютнее и сказочнее моего домика нет ничего на свете! — стал я вдруг выступать в защиту своего домика, будто стоял на кафедре и передо мной было много тех, кто спорил со мною. Несколько часов я провел в таких мучительных размышлениях, борениях, спорах и пересудах. Я покупал себе дорогую машину, а через минуту уже понимал, что она мне не нужна, я приобретал тысячи разных полезных в быту вещей, но через две минугы обнаруживал, что позарез они мне не нужны. Это превратилось в конце концов в настоящую пытку, потому как что бы я ни приобретал, что бы ни покупал — как обнаруживалось, что в принципе у меня и так уже все есть и что никакая покупка реально не изменит моей жизни, не осчастливит и не порадует так, как казалось мне прежде. Я обошел все самые красивые и дорогие магазины, набрал горы покупок, а вслед за тем возвратил все на место.

В итоге в конце ночи я поднялся на вершину горы, наполовину съеденной морем, и стал у кромки обрыва, когда на востоке появилось розовое свечение. Последний раз я взглянул на жемчужину, которая украла у меня сегодняшнюю ночь, измотала нервы, а главное, обнажила всю иллюзорность богатства, которой живет почти все человечество, чем и я был, оказывается, заражен.

— Люди скажут, что я безумец! — сказал я сам себе, когда с неистовой силой швырнул жемчужину в сторону моря. — Пусть я буду безумцем — для меня это дело привычное и обыденное. И то, что я выбросил целое состояние в море, нисколько не противоречит, а напротив подтверждает мою ненормальность.

Мне вдруг стало так легко, радостно и спокойно, будто я только что сбросил с себя цепи, покинул узилище, и свобода, эта сладкая, бесконечно радостная свобода, вновь ворвалась в мою жизнь, как свежий воздух в душное помещение, и вернула все на свои места. Я понял, как безмерно я люблю то, что имею! Что я самый счастливый человек на земле, но не подозреваю об этом, вернее, конечно, иногда понимаю, но не осознаю в полной мере того, насколько я счастлив.

Весь день я проспал как убитый. Сны были яркими и тяжелыми: то я видел себя с Дельфанией в море, то я бродил по магазинам, делая гору покупок, которые, когда я их доставлял домой, превращались в старые вещи, картонные коробки и оберточную бумагу. Потом я нырял за жемчужиной, но мне попадались лишь крабы и консервные банки. Я открыл глаза, когда снаружи уже начало смеркаться и разбудило меня чье-то присутствие — это была Дельфания. Она лежала рядом и, опершись на локоть, глядела на меня.

— Как ты меня испугала, Дельфи! — произнес я охрипшим голосом, который после сна еще не принял свой нормальный тембр и еще не подчинялся моей воле.

— Я наблюдала, как ты спишь, — улыбнулась она. — Нельзя смотреть на людей, когда они спят. Это дурная примета.

— Я не верю в приметы, я люблю тебя. Что у тебя с рукой, почему она обмотана?

— Попытка сдержать эмоции.

— Дай мне взглянуть. Я исцелю тебя, я умею.

— Уже все в порядке, и я не хочу, чтобы ты ее лечила. Это будет мне памятью о тебе, — сказал я, хотя понимал, что ответ мой был глуп, ибо и без шрама на руке я не то что не забуду эту пришелицу из моря, но даже теперь не знаю, как буду жить без нее. — Не смотри на меня, у меня заспанный вид, я пойду умоюсь.

— Я сама тебя умою. Я принесла водоросли, которые освежают и омолаживают. Ты лежи и не вставай. Я все сделаю сама.

Я согласился принять оздоровительные процедуры от рук Дельфании. Она растирала растение в ладонях, а потом появившейся при этом влагой массировала мое лицо, грудь, руки, спину. Постепенно бодрость и жизнь вливались в мое тело и мышцы. И когда я почувствовал себя в тонусе, то есть способным общаться, я сказал:

— Я выбросил твою жемчужину в море. Прости меня, Дельфи, но я совершил это не потому, что не принял твой подарок, а оттого, что я отказался от богатства.

Дельфания слушала меня без эмоций, продолжая массировать.

— Понимаешь, я понял, что это богатство не мое, оно может принадлежать кому угодно, но не мне. Как ни странно, но я не смог на него приобрести ничего такого, что действительно изменило бы мою жизнь и сделало меня счастливым. Я думал об этом всю ночь, покупал все блага земли, но они оказались пустышками перед тем истинным счастьем, которое я порой постигаю в душе своей где-нибудь в тиши природы, созерцая красоту мироздания и наслаждаясь подлинным богатством — просто жить и любить все, что вокруг меня. Я благодарен тебе, Дельфи, ты подарила мне вместе с этой жемчужиной, может быть, целую жизнь, но эта жизнь была не моей. Ты вознесла меня сразу на вершину Эвереста, но я не поднимался на него, не терпел трудностей, не рисковал жизнью, а значит, эта вершина не моя. Я выбросил жемчужину потому, что осознал, что не заработанное богатство отнимет у меня мою жизнь, которую я люблю и которой я безмерно дорожу, ибо в моей жизни есть истинное сокровище, которое не купишь ни за какие деньги, потому что его можно только выстрадать душой, его можно заработать только сердцем. К тому же я понял, что на самом деле я несказанно счастлив и богат, по существу, у меня есть все и даже больше и это не отнимешь у меня, не очернишь, оно не обветшает и никогда не обесценится. Я люблю свой маленький домик — он для меня как настоящий замок, у меня есть мои леса, мои горы, мое море, мои ручьи, речки, зверушки, мой участок планеты, который, по сути, является моим домом.

Пока я произносил эту взволнованную речь, мои щеки раскраснелись от притока горячей крови, пульсирующей в жилах.

— Я постиг, Дельфи, как ни странно, именно тогда, когда стал богатым, что деньги не способны улучшить жизнь, они могут только раздуть ее до невероятных размеров, но не сделать ее более глубинной, качественной. Напротив, деньги превращают жизнь в безвкусное, пресное и бессмысленное прозябание. Кроме того, Дельфи, я чувствую тонкую, мистическую связь со всем русским народом и потому я не способен иметь счастье прежде, чем всем будет лучше. Не могу я быть состоятельным, в то время как другие нищенствуют — это не для меня. Либо мы все вместе станем жить лучше, либо я буду жить на том же уровне, что и мой народ.

Дельфания молча растирала меня, я же говорил и не смотрел на нее.

— И знаешь, Дельфи, как ни странно, но я вдруг понял ложность общепринятого и популярного среди людей умозаключения, что все упирается в деньги. Люди часто сетуют именно на недостаток денег как на главную причину их бед, неудач, неудовлетворенности и несчастья. Оказалось, что все упирается не в деньги, а во что-то другое…

— Верно, Вова, все упирается не в деньги, а в сознание людей. Ведь денег на земле столько, что всем хватит. Однако сами по себе деньги ничего не значат, а значит лишь уровень сознания того человека, который ими обладает и направляет то ли на общее благо, то ли на свои нужды, на удовлетворение собственных животных инстинктов.

— Вот именно! — подхватил с радостью я. — Думать, что деньгами можно изменить жизнь — величайшая иллюзия в мире! Я уразумел это. Только возвышение сознания может подлинно преобразить жизнь, сотворить ее действительно радостной, плодотворной и счастливой.

— Как хорошо ты выразил суть, — произнесла Дельфания и повторила. — Величайшая иллюзия в мире! Но я тебе скажу более того: если разрушить это величайшее заблуждение, то цивилизация просто рухнет, потому как именно эта иллюзия является главным мотивом и стимулом ее движения. Но это движение не есть эволюция в истинном смысле, а есть погружение в, бездну греха и порока. Люди в стремлении к деньгам настолько мельчают, что кроме жажды богатства, которая становится уже единственным инстинктом, у них в уме ничего нет. Цивилизация людей превращается в царство жалких, бездушных карликов.

— Деньги должны работать на человека, а не человек должен становиться их рабом и слепым орудием, — подвел черту я.

Мы замолчали оба, исчерпав обсуждаемую тему. А потом я повернулся на спину и произнес, глядя прямо в глаза Дельфании:

— На самом деле я самый богатый человек на земле, Дельфи. У меня есть — ты!

Я положил руки на ее плечи и сделал усилие, чтобы притянуть Дельфанию к себе. Она не поддалась.

— Дельфи! — прошептал я. — Почему ты молчишь? Ведь ты есть у меня?

— Не говори больше ничего, — сказала Дельфания, наложив свою ладонь мне на губы. — Ты тоже есть у меня, хотя мы не можем быть вместе… — Дельфи приоткрыла рот, обнажив белые зубы, и сжала крепко мою ладонь. — Но мы будем вместе всегда, даже когда далеки друг от друга, потому что мы можем всегда чувствовать друг друга. Ведь ты, наверное, понял, что быть рядом физически это еще не значит действительно быть вместе. А для двух истинно любящих сердец расстояние не имеет значения.

Дельфания гладила своей нежной ладонью по моим волосам, будто успокаивала меня, а скорее себя готовила к разлуке, которая, наверное, уже неотвратимо приблизилась. Тем временем стало совсем темно, и я перестал видеть ее лицо.

— Дельфи, мне будет трудно расставаться с тобой, — наконец нарушил я тишину, наполненную предстоящей разлукой.

— Мне тоже, Вова, но это не навсегда. Думай о своем творчестве. Пиши книгу, занимайся своим делом. Подумай, скольким людям нужны твои истории! Подари им праздник, подари им любовь. Нам Всевышний ниспослал счастье и блаженство не только для того, чтобы мы ими насладились, но и для того, чтобы мы могли раздать их всем нуждающимся. Твоя книга будет наполнена новой энергией преображения, красоты и нежности. Те, кто будут читать ее с подлинной искренностью и обнаженным сердцем, изведают такую благодать и радость, какую не испытывали прежде. С этими читателями будут происходить истинные чудеса, их мечты будут сбываться, невзгоды уходить, а болезни исчезать навсегда. Это будет настоящий праздник. Праздник, который пройдет через всю вселенную, чтобы постучаться в те сердца, которые в него еще верят и ждут.

Я хотел было возразить, но Дельфания не дала мне вставить ни слова сомнения, заранее зная, что я произнесу.

— Прежние системы отработали свое, наступила новая эра, и теперь старое более не действенно, придут новые методики, на порядок сильнее и результативнее. Разве ты не заметил, что люди много читают книг, но мало что из этого выносят для себя, никак не меняясь, а те, кто вроде бы и стараются — не получают ожидаемого эффекта, результата. Твои книги станут началом новой эры, нового тысячелетия. Они станут лучом нового сознания, ибо прежнее уже не действует, потому что отработало свое. Ты отказался от богатства, которое я тебе подарила, но ты получишь гораздо больше — у тебя появится возможность привлекать и направлять на добро и созидание энергии нового космического уровня. Потому больше контролируй себя, следи за своими мыслями и поступками, чтобы не направить свою силу на разрушение.

— Дельфи, — все-таки вставил я слово, — прошу тебя!

— Нет, Владимир, не перебивай меня, выслушай до конца. Цивилизация вступает сейчас на новый этап эволюции. Как эмбрион в утробе матери проходит стадии вначале сгустка клеток, затем рыбы, а потом дельфина, так и сейчас человечество переходит от образа рыбы к образу дельфина. Дохристианское время похоже на период, когда эмбрион имел неопределенную форму, затем наступила эпоха, главным символом которой были рыбы, а сейчас устанавливается эра, символом которой станет дельфин. Предыдущие две тысячи лет протекали под знаком рыб, что означало мужское начало, то есть доминировали: разум, сила, воля. Отныне вступает в силу женская эпоха, в которой будет главенствовать тонкое, интуитивное, духовное, собственно, все, что свойственно женской природе. Этой эпохой будут управлять Великие Дамы. Вода становится главным символом новой эры, а вода — это женственность, любовь, нежность, продолжение рода. Дельфины будут помогать в родах, исцелять многие болезни, содействовать духовной эволюции. Идите к морю, настройтесь на высшее и придут помощь, поддержка, знания, исцеления, любовь и счастье.

Наступила тишина, нарушаемая лишь поднявшимся ветром, принесшим холодный воздух с севера, и унылым криком ночной птицы. Дельфания напряглась, и я тоже стал прислушиваться к странным звукам ночи.

— Похолодало, — сказал я. — Будто осень наступила, я надену куртку.

Но Дельфания, не дослушав меня, метнулась наружу — я последовал за ней. А там распростерлось во всей неповторимости ночное небесное покрывало, усыпанное звездами.

— Какая красота! — произнес я, осматривая небосвод. — Сколько звезд! А вон там, смотри, Дельфи, звезда падает.

И на последней фразе я осекся, потому что звезда не падала, а производила какое-то странное движение: она то летела вниз, а потом вновь резко взмывала вверх, и так повторялось несколько раз. Когда я взглянул на притихшую Дельфанию и приблизился к ней, чтобы увидеть ее лицо, то обомлел. Дельфания была бледна мертвенно-снежной белизной, она завороженно всматривалась в звезду, которая никак, казалось, не могла упасть, будто ей что-то мешало завершить полет.

— Что с тобой, Дельфи? — спросил я, но не получив ответа, повторил более громко. — Да что случилось?

Дельфания поднесла палец к губам, тем самым дав мне понять, что я должен замолчать. Я больше не задавал никаких вопросов и наблюдал за Дельфанией, которая стала делать замысловатые пассы руками и говорила что-то в пустоту, будто кто-то ее мог услышать сейчас кроме меня.

— Ищи, Мегги, ищи! — расслышал я наконец отчетливый, громкий и взволнованный призыв Дельфании, улетавший в темноту.

Кто такая Мегги и что вообще происходит, я так и не мог взять в толк. Между тем Дельфания все больше вращала руками и все громче и настойчивее произносила призывы в пустоту звездной ночи. Она закрыла глаза, опустилась на колени и сложила руки крестообразно на груди.

— Мегги, ищи. Голос, Мегги, голос! — произносила Дельфания. — Не уходи, стой, голос! Не уходи!

Все это действо было столь непонятным с одной стороны, но с другой имевшим некую непонятную глубинную энергию и смысл, что мне передалось это волнение и напряжение. Дельфания наконец опустила голову к себе на колени, волосы закрыли ее лицо, спина вздрагивала. Я приблизился к Дельфании и услышал, как она плачет.

— Молодец, Мегги, умница, — шептала сквозь всхлипывания Дельфания. — Спасла девочку.

— Дельфи, что с тобой, тебе помочь? — взмолился я.

— Нет, Вова, все уже хорошо, — произнесла Дельфания, смотря на меня еще более лучистыми от слез глазами. — Все хорошо, она жива. Она будет жить! Она такая же, как и я.

Я не стал задавать больше никаких вопросов, а лишь стал на колени и прижал ее к себе. Дельфания положила мне голову на плечо. И мы в таком положении долго стояли на берегу пустынного моря, вокруг нас была колючая ночь и много мерцающих звезд. Мы были лишь крохотными точками на планете, которая неслась в космосе в неведомые дали, и наши сердца синхронно бились не только друг с другом, но и со всем миром, и со всей вселенной.

Глава 16. МИР ЛЮДЕЙ

С рассветом мы с Ассоль отправились в путь домой. Сначала мы бежали, пока еще в воздухе царила утренняя прохлада, но когда начало припекать солнце, пришлось сбавить скорость и перейти на шаг. Вчера при расставании с Дельфанией я сказал, что мне нужно отлучиться на день. Давно я собирался это сделать, нужно было посмотреть все ли дома в порядке, тем более, что я потерял счет дням, а возможно, и месяцам с тех самых пор, как встретился с Дельфанией. Но все— таки главным побудительным моментом в возвращении было желание сделать Дельфании подарок. Уже несколько дней я ломал голову над этой задачей, которая оказалась на деле труднее, нежели можно было себе представить. И все-таки я нашел решение. Перебрав сотни различных вариантов подарков, я почему-то остановился на одном-единственном. У меня был небольшой колокольчик размером с куриное яйцо, который мне подарили паломники, побывавшие на святой горе Афон. Несмотря на свою малость, он издавал пронзительно-мелодичный звон, что даже ушам становилось больно. Очевидно, что обычные подарки, которые дарят женщинам, были в данном случае не уместны, потому как моя любимая не ходила по земле, не носила одежду, была безразлична к сладостям, украшениям, о парфюмерии вообще речи быть не могло. В общем, колокольчик — это единственная вещь, по моему разумению, которую Дельфания могла бы унести с собой в море.

Чем ближе мы подходили к человеческому жилью, тем более внутри у меня нарастало чувство напряженности, будто цивилизованное бытие уже сюда доносило невидимые негативные энергии, особенно ощущаемые после долгого пребывания на лоне первозданной природы. Сколько же я отсутствовал, какое сегодня число, а вернее, месяц? По моим подсчетам прошло около двух недель, однако изменения в природе: припекающее по— летнему солнце, изумрудные ковры трав, сочная зелень на деревьях — подсказывали, что уже миновал как минимум месяц.

Да и важно ли, сколько прошло дней? Ибо может миновать целая жизнь, но в ней так ничего подлинного не произойдет. А вот один лишь день с Дельфанией подобен, может быть, не одной, а многим жизням. В моей душе еще звучала та музыка космической, неземной любви, которую пробудила во мне эта морская волшебница. Бог мой, какое это счастье и блаженство! И как не хочется возвращаться в эту жизнь, которая похожа вовсе не на жизнь, а на бред больного рассудка, помраченного страстями и похотями, алчностью и пороками. Может быть, зря я выбросил жемчужину? Может статься, нужно было оставить ее для того, чтобы навсегда уйти от мира и жить там, на берегу моря? Впрочем, зачем там нужны деньги?

Вскоре послышался шум автомагистрали, стук колес проходящих поездов, в воздухе появились запахи цивилизации. Бог с ними, с запахами, и вообще со всеми этими движениями, успокаивал я себя. Я лишь возьму колокольчик, посмотрю все ли в порядке и скорее — на Большой Утриш.

Первое, что резануло меня, так это отсутствие замка на входной двери домика. Что бы это значило? Воры побывали? Так у меня и брать-то нечего. Я, сбросив рюкзак перед входом, быстро вошел в комнату с чувством волнения.

Илюша лежал на кровати, укрывшись одеялом. Вид его был столь удручающ, что я сразу даже не узнал его. В доме был оставленный мною порядок, только повсюду виднелась пыль.

— Что с тобой, Илюша, как ты здесь оказался? — спросил я проснувшегося мальчика, который смотрел на меня нездорово блестящими глазами, под которыми виднелись темные впадины, а правый глаз вовсе заплыл из-за, как виделось, ушиба.

— Как хорошо, что вы пришли, дядя Вова! — произнес он и попытался встать, но я его остановил.

— Вы ходили на сбор зверей? Вы нашли их?

— Нашел, Илюша, у меня все хорошо, но прежде расскажи, что с тобой приключилось?

Илюша рассказал, как он с родителями отправился в путь. Как его родители прямо в поезде запили так, что, выйдя на одной станции искать спиртное, отстали от поезда. На вокзале у родителей украли деньги, и тогда они заставили мальчика попрошайничать. Так они прожили месяц, пока не раскопали в вещах Илюши раковину и не обменяли ее на бутылку водки.

— А потом я сбежал от них к вам. Вы меня простите, дядя Вова, что не сберег ваш подарок! Я даже боролся за него, — следы борьбы виднелись на его лице, а на глазах появились слезы.

— Успокойся, Илюша, все будет хорошо! Мы еще найдем раковину.

— Правда, найдем? А вы знаете, где ее можно разыскать? Ведь честно говоря, я больше всего переживал за раковину. Она для меня была самой дорогой вещью на земле.

— Давай лучше подумаем, как тебе подлечиться. Сейчас я слетаю в магазин, куплю что-нибудь покушать. А затем съезжу в город за лекарствами, витаминами и фруктами. А ты меня будешь слушаться и выполнять все, что я тебе скажу. Потом подумаем, как быть дальше. Сейчас отдохни и ни о чем не думай, ты у себя дома и здесь тебя никто не обидит.

Я ехал в город, с трудом возобновляя навыки управления машиной и приноравливаясь к забытым состояниям движения на трассе. Все, что двигалось вокруг меня, казалось, происходит будто в замедленной съемке. Это было странно и необычно. Может быть, во мне произошло нечто такое, отчего реальность поменяла свое обыденное для меня восприятие? Но это не главное, подумал я. Более всего меня, грешным делом, расстраивало не состояние Илюши, а то, что сегодня я уже не вернусь в лагуну к Дельфании. Не вернусь туда и завтра, и вероятно, нам суждено увидеться не скоро, потому что пока не встанет на ноги и не окрепнет Илюша, уйти я не смогу. А состояние мальчика, столько пережившего, нужно восстанавливать начиная с души. Одно ясно, что Илюша пережил глубокий стресс и его нужно отвлечь. Только вот чем или как? Решив эту задачу, можно будет здоровье его поправить, ведь от природы он крепок и вынослив.

В городе я сделал все нужные покупки, приобрел несколько газет, чтобы вконец не отстать от жизни, и к вечеру вернулся в Горный. Сделал Илье необходимые оздоровительные процедуры, покормил, напоил чаем, и тот быстро уснул. Сам лег в другой комнате, зажег настенный светильник и принялся рассматривать газеты. И первое, что поразило меня, это дата выпуска газет. Оказалось, что уже конец мая, то есть я отсутствовал целых два месяца! Меня бросило в пот; Что же произошло, почему я не заметил столь быстрого течения времени? Но когда я взглянул на заголовок одной большой статьи, то переключился на другое сообщение, что ввело меня в еще большее волнение и поглотило предыдущие откровения. Статья называлась «Мегги спасла новорожденную девочку». Вот ее дословное содержание:

"Александр Иванович поздним вечером перед сном отправился прогуляться со спаниелем Мегги. Место прогулки было глухим и пустынным. С одной стороны речка Цемес, с другой гаражи, а посередине линия электропередач. Под одной из высоковольтных опор Александр Иванович нашел новорожденного младенца, которого оставила умирать бессердечная мамаша. «Мегги у нас трусиха, — рассказывал Александр Иванович, — чуть услышит лай собак, сразу жмется к ногам. А тут вдруг ни с того ни с сего осмелела, лает, рычит. Я ее зову: „Мегги, пойдем!“ — а она стала точно вкопанная. Пришлось мне заглянуть под куст, куда указывала собака. А там девочка с плацентой, пуповина обвилась вокруг ножки. Девочка была завернута в полотенце, двигала ручками и тяжело дышала». Малютку доставили в роддом в крайне тяжелом состоянии: ввиду глубокого переохлаждения температура тела составляла 34 градуса, когда температура новорожденных должна быть 37. Врачи борются за жизнь девочки. А на обложке истории болезни выведено «Неизвестная».

Нет слов описать волнение, с которым я прочитал этот материал. Все как-то сразу навалилось на меня и, естественно, ни о каком сне не могло быть и речи. Возможно, сейчас решалась жизнь этого ребенка, брошенного на пустыре и обреченного умереть, если бы не Мегги, а вернее, если бы не вмешалась Дельфания. Но и сейчас ее жизнь в опасности.

Инстинктивно я подошел к своему иконостасу, поправил горящую лампадку и начал читать молитвы Богородице о выздоровлении… а вот имени, кроме как Неизвестная не было. Ну что ж, подумал я, пусть будет Неизвестная, ведь, возможно, помощь сегодня нужна не только этой малютке, но другой или другому мальцу.

На следующий день я уже был в детской больнице и услышал то, что пролило на мое сердце настоящий бальзам: «В первые дни малышка теряла вес, — рассказывала заведующая реанимацией. — Мы опасались отека головного мозга, но на третий день она пошла на поправку». К тому же у девочки не были обнаружены ни вензаболевания, ни гепатиты, ни ВИЧ-инфекция. Посмотреть на нее мне, естественно, не разрешили, но это нисколько не омрачило моего воистину праздничного настроения. Я съездил в магазин, купил подгузники и отвез в больницу, взяв с медперсонала обещание, что они будут использованы для Неизвестной.

Вернулся я в Горный в прекрасном расположении духа. Илюша сразу заметил во мне перемену и спросил:

— Дядя Вова, что случилось? Вы выглядите так, будто у вас день рождения.

— Ты прав, Илюша, сегодня день рождения, только не мой, но все равно как мой.

— Как это понять?

— Ты ложись спать, а расскажу тебе одну удивительную историю. Она почти что сказочная, но она произошла на самом деле.

И начал рассказывать обо всем, что со мной произошло за время отсутствия Ильи. Поведал ему, наконец, о Дельфании, о встрече с ней, опустив только наши с ней сокровенные чувства и взаимоотношения. В домик тем временем вползла ночь. Я не видел Илюши, перед моими глазами протекали события прошедших волшебных месяцев, приобретя необычайную яркость и красоту.

— Так что, Илюша, ты был прав, когда предположил, что звери собирались для решения важных вопросов, — так завершил я свое повествование, чтобы похвалой приободрить мальчика.

Илюша ничего не ответил, и я подумал, что он заснул. А у меня, напротив, сон как рукой сняло. Сердце застонало от любви и разлуки, от того, что я почувствовал до боли, как мне не хватает ее. «Бог мой! Как же я буду без тебя жить, Дельфи!?» — сказал я сам себе. И вдруг раздался голос Илюши в темноте:

— Дядя Вова, вы любите Дельфанию?

Это меня обескуражило, ибо в своем повествовании, мне казалось, не давал никаких намеков на свое отношение к женщине из моря. А вот мальчишечье сердце уловило то, что я пытался сокрыть, значит, действительно не скроешь то, что поет и цветет в твоем сердце.

— Почему ты так решил? — спросил я.

— Не знаю, дядя Вова, я так почувствовал. Когда вы говорили о Дельфании, то в вашем голосе было что— то такое необычное, что я так подумал, — ответил Илюша, а потом задал следующий вопрос:

— А Дельфания вас полюбила?

Ну что сказать мальчику? Как обьяснить ему, что я не могу и часа без нее прожить, что все мое существо стонет от безумной любви и блаженства и что ту сладость и счастье, какие я пережил с Дельфанией, невозможно ни описать, ни выразить никаким языком. Но самое главное, что теперь я не знаю, как мне дальше жить без нее, как вернуться в мир людей, когда я познал мир моря, жизнь, где только солнце, только радость и любовь, любовь, которая навсегда и которой нет конца.

— А может быть, вам жениться на Дельфании? — спросил Илюша, не дождавшись от меня ответа на предыдущий вопрос.

Больше я ничего не отвечал мальчику, потому что к горлу подступил комок и слезы навернулись на глаза. Я мог себе позволить это, когда меня никто не видит, когда ночь, тишина и любовь, летящая через всю вселенную туда, в море, где Дельфания резвится с дельфинами.

Глава 17. ПРОЩАЛЬНЫЙ ТАНЕЦ ЛЮБВИ ПОД ОБЛАКАМИ

Не знаю, насколько повлиял на Илюшу мой рассказ, но он очень быстро поправился, а самое главное, настроение у него стало бодрым и веселым — не осталось и следа от прежних ударов и переживаний, которые постигли мальчика в последние месяцы и годы. Я был рад за него, но еще больше меня радовало то, что теперь я могу отправиться к Дельфании. Конечно, я подозревал о том, что Илюша запросится пойти со мной, и потому внутренне дал себе твердую установку, как решительно отвергнуть просьбу Илюши. Однако на самом деле оказалось все иначе, потому что установки и намерения, как видится, это одно, а жизнь — это совсем другое. И когда Илюша стал со слезами на глазах упрашивать меня взять его с собой, я не мог ему возразить и согласился без лишних отговорок.

— Хорошо, Илюша, я возьму тебя, но только ты будешь меня слушаться, как солдат генерала! Будешь жить в палатке в лесу с Ассоль, а я на берегу. Днем мы будем встречаться, а ночью ты будешь спать, и чтобы я шороха не слышал, — говорил я, собираясь в поход, укладывая в рюкзак продукты, одеяла и колокольчик, завернутый в белую ткань.

Мы шли по солнечным тропам и тенистым аллеям Северного Кавказа на Большой Утриш, а я все наставлял Илью, как ему следует вести себя, чтобы не мешать мне. Я до мелочей расписывал все детали его распорядка жизни в лагуне, но, как виделось, все это я говорил сам себе, потому как мальчик был так счастлив, настолько светился радостью, что меня не слушал. А точнее, был согласен на любые условия, какие бы я ему ни предложил. Для него начиналась новая жизнь, и он жадно ступал к ней, желая как можно быстрее оторваться от прежней. Вскоре и я замолк, погрузившись в размышления о собственной жизни и вообще обо всем.

Палатку разбил я в лесу, на границе, где, собственно, начиналась лагуна. Все сделали до сумерек. Илюша проявлял такую сноровку, что мог бы управиться сам. Потом мы сходили за водой на берег. Мальчик без предела восхищался красотой и первозданностью здешней природы. Он что-то мне говорил, но я не слышал ничего, потому что думал только о Дельфании. Придет ли? Как мы встретимся после двухнедельной разлуки? Что будет дальше? И так далее.

— Ну, оставайся с Богом, — сказал я Илюше, оставляя его с Ассоль со спокойным сердцем, потому что Илюша чувствовал себя в лесу как в своем доме и ничего не боялся. Тем более Ассоль была рядом с ним.

Я разжигал костер с чувством, что меня здесь не было очень долго, будто прошел уже целый год. Мне стало как-то грустно и одиноко, словно все, что было прежде, — был всего лишь прекрасный сон, который уже, вероятно, не повторится никогда.

Дельфания появилась так внезапно, будто выросла из-под земли. Я встал и обнял ее, прижимая так сильно, что, вероятно, сделал ей больно. Она легко положила свои руки мне на плечи. Я боялся смотреть ей в глаза, так как мне было страшно, что это будут уже другие, чужие глаза.

— Бог мой, как я соскучился, Дельфи! — шептал я ей на ухо. — У меня такое впечатление, что мы не виделись целую вечность. Но более всего я страшился, что все, что было между нами, всего лишь сон, и этот сон уже миновал и не возвратится вновь.

— Ну что ты, Вова, все в порядке, все так же, как и было прежде. Я так же безумно соскучилась, поверь мне, — произнесла она и, отклонившись назад, посмотрела мне в глаза. — Я все так же люблю тебя и… — Дельфания сделала паузу, будто искала походящие слова для выражения своих чувств. — И буду любить тебя всегда, даже если между нами будет действительно целая вечность. Это правда! Только не смотри на меня так, — укоризненно и улыбчиво сказала Дельфания. — Когда ты так на меня смотришь, я боюсь, что ты меня проглотишь, как дельфин рыбку.

Дельфания смотрела прямо в глубину моего существа, темнея и прикрывая блестящие неземным блеском глаза. У меня закружилась голова, я чувствовал, как жаркий луч ее души пробуждает каждую клетку моей природы, приводя их в какой-то неудержимый восторг и несказанное блаженство. Это была любовь, которой нет границ, для которой нет разлуки, нет препятствий, нет ничего, что способно было даже немножко омрачить или остановить этот поток, льющийся через всю вселенную, через все миры, все пространства и все времена.

Вдруг мир стал кружиться вокруг нас, мне стало так легко и сладостно на душе, что мои печали, сомнения и прежние тревоги по поводу наших с Дельфанией взаимоотношений и чувств растаяли и растворились, как миражи. Я закрыл глаза, Дельфания держала меня за руки, ветер задул нам сильнее в лица, ее волосы стали касаться моего лица. Запах ее тела и волос пьяняще наполнял все пространство. Когда я открыл глаза, то ахнул — оказывается, мы кружились под облаками! Внизу серебряно темнели море и горы, вверху водили хороводы звезды, а над нашими головами вращались дымчатые облака. Чувство полета, кружения, танца, любви и близости, которое происходило всего лишь от прикосновения рук, было столь волшебным и необычным, что от счастья, мне казалось, моя душа сейчас разорвется и распылится во всем этом великолепии, во всей вселенной. Это было слишком прекрасно и безумно, и я понял, что это — наш последний, прощальный танец.

Но мне не думалось ни о чем, даже о том, что мы, по сути, прощаемся с Дельфанией, мне хотелось только как можно больше и полнее отдаться этому танцу, чтобы навсегда запечатлеть его в своем сердце. Казалось, что ниоткуда доносится то нарастая, то утихая необычная музыка, которая заставляла вибрировать все вокруг: и тела, и души, и море, и камни, и звезды. Это была песня, это была баллада о вечной любви, которая разлита во всем творении Божьем, и нет ни одного камешка, ни одной травинки, ни одной души, которые были бы хоть как-то обделены этой нежностью и любовью. И я понимал, что весь мир — это только большая Любовь, только бесконечная Нежность, несказанная Красота Всевышнего.

Глава 18. БАЛЛАДА О КОЛОКОЛЬЧИКАХ СВЯТОЙ РУСИ

Начинался день. Острые, как лезвия, лучи солнца озаряли землю так же, как и миллионы, миллиарды лет назад. Я смотрел на восход и думал, что любовь существовала прежде жизни, прежде солнца, прежде вселенной. Она будет и тогда, когда угаснет солнце, когда исчезнет мир, любовь будет пребывать в неизменности, пульсировать и создавать новые миры и новые вселенные, потому как любовь — это жажда отдать себя, подарить все, что у тебя есть, до такой степени, пока от тебя ничего не останется, пока ты не умрешь от потери себя, но возродишься в том, чему отдал свою любовь. И чем более, растворишься ты в такой самоотдаче, в различных вещах, телах, душах мира, тем более возродишься во всем этом количестве и тем больше будет тебя. И может быть, бессмертие — это и есть тотальная самоотдача вот этой заре, этому морю, этому небу, этим облакам и ветру? Тогда нечему будет умереть, ибо то, чему ты отдал себя, во что ты воплотился, не имеет смерти и конца существованию.

Я не помнил, как прошел день, не знаю, что делал Илюша, где была Ассоль. Я мог за них не волноваться, потому что они к такой дикой жизни приспособлены куда лучше, чем я. Я не просто стоял на берегу лагуны и смотрел вдаль, я находился на краю вселенной и глядел в глаза вечности, в которой тысяча лет пролетает как один миг, в которой есть лишь только несколько ударов сердца в торжестве подлинной, вневременной и внепространственной любви, а все остальное исчезает без следа.

Дельфания сидела у костра, который сама и разожгла.

— Зачем ты так терзаешь себя? — спросила она. — Разве я не дала тебе ВСЕ что могла?

Я молчал, глядя на огонь.

— Не знаю, Дельфи. Мне трудно. Может, тебе не понять, но я человек, со всеми свойственными человеку чувствами, переживаниями и ощущениями, — произнес я. — Не думай обо мне, я справлюсь. Я постараюсь. Давай о чем-нибудь другом. Знаешь, в момент прощания нужно говорить о чем-то самом важном и самом главном. Кстати, то, что произошло тем вечером, когда звезда не могла упасть, для меня теперь открылось. Это была девочка, она чувствует себя хорошо. Я был в больнице. Слава Богу, она жива. Это действительно счастье.

— Послушай меня, Владимир, я скажу тебе самое последнее и самое важное. Сейчас на планете нет более благого и милосердного дела, нежели забота о сиротах. Видишь ли, конечно, есть множество людей на земле, которым нужна помощь: больные, убогие, слепые, нищие, но ребенок-сирота, который и говорить-то еще не способен, находится на вершине этой своеобразной пирамиды страданий. Сам себе он еще не может попросить помощи и потому у него есть лишь один родитель — Всевышний. В этом ребенке присутствует Господь, и помогая ему, мы помогаем Самому Всевышнему напрямую. Знаешь, когда люди пожелают увидеть Бога, пусть они пойдут и посмотрят на младенца-сиротку, он-то и есть Сам Господь. Это, может быть, выглядит странным, но это так, Владимир. Подлинно так! — воскликнула Дельфания. — Расскажи всему свету, что, помогая сиротам, они избавятся от всех грехов без исключения. Сейчас на земле нет ничего равного заботе о сиротах, никакие иные благие деяния не подобны этому. Многие люди получат через это великое, очищающее душу до дна милосердие: и избавление от болезней, даже от неизлечимых, и решение проблем, и многие иные блага, не вредящие душе человека. Это, конечно, ни в коем случае не значит, что такие благодеяния должны делаться для того, чтобы достигнуть своих целей. Спаси Господи тех, кто пожелает таким образом решить свои проблемы, ибо он возьмет на себя такой грех, что уже никогда и ничем не омоешься. Помощь сиротам должна быть бескорыстной, искренней, без желания получить награду — тогда человек получит благодать. По всей России возникнут самостийные сообщества людей, которые, объединенные единой устремленностью духа к свету и совершенству, будут помогать сиротам. И я скажу тебе, что многие получат в духовной эволюции необычайный импульс именно через милосердие к сиротам Святой Руси. Эти сообщества будут создаваться по всем городам, поселкам и деревням России. В каждый городок и село, поселок и деревню придут сироты, чтобы проверить, насколько развился человеческий дух, для того, чтобы просеять человечество через своеобразное сито, дабы выбрать тех, кто будет строить новое тысячелетие добра и правды, красоты и любви. Сам Господь рождается в этих детях, чтобы испытать человечество, насколько оно за две тысячи лет от рождества Христова стало духовным, милосердным и сердечным.

— Я слышал о том, что у тех, кто берет сирот на воспитание, возникают непреодолимые трудности вплоть до того, что они возвращают детей в сиротский дом.

— Когда берут сирот, то скорее следуют не реальному желанию воспитать человека, а потаенному чувству, желанию польстить собственному самолюбию, дескать, какой я хороший и милосердный, потому как взял на воспитание сироту. Эти люди не имели никогда детей и потому представляют воспитание ребенка как некое выращивание растения в горшке — посадил, теперь поливай, все остальное произойдет само. Оттого и столько проблем с сиротами: люди не готовы, раз, а во— вторых, не понимают ту меру труда, какую нужно приложить для воспитания. Кроме того, усыновляющие родители зачастую находятся на таком уровне заблуждения и невежества, что им самим еще нужно долго работать над собой, прежде чем они действительно смогут помочь кому-либо, а тем более ребенку. Поэтому усыновлять или удочерять детей должны лишь те семьи, в которых уже есть дети, и лучше не один ребенок — эти родители знают, на что идут, имеют опыт и знают, что делать.

— Но что тогда делать одиноким и бездетным?

— Пусть они помогают тем малоимущим семьям, которые воспитывают детей, одиноким матерям. Через это можно получить благодать духовную, исцеление физическое и многое другое. Россия, Владимир, воскреснет, возродится не сама по себе, но только усилиями ныне живущих, то есть всеми вами и тобой в том числе. Именно вы, входя в третье тысячелетие, закладываете фундамент новой цивилизации процветания, любви и красоты. Само по себе ничего не произойдет, нужно начинать жить по законам мироздания, созидать, творить, а главное, любить и дарить свою любовь и нежность особенно тем, кто более всего в этом нуждается. Представь, Владимир, пирамиду, — Дельфания взяла в руку лежащую у ее ног сухую палку и начертила на песке треугольник. — Это — пирамида. В ее вершине находятся сироты, милосердие к которым очищает до дна всю греховную чашу человеческую. Это — пик, который, как луч, из центра вселенной будет освещать все человечество, преображая его, давая духовное продвижение и физическое целительство. Этот пик должен для всех служить главным ориентиром и мерилом, по которому каждый должен сверять свою жизнь, поступки и мысли. Сироты России, колокольчики Святой Руси — есть зеркало, которое будет отражать подлинность души каждого человека, потому что, заглянув в это ангельское зеркало, туда, где, собственно, и пребывает Всевышний, — каждый человек увидит себя таким, каковым он является на самом деле, он познает себя таким, каким его видит Всевышний. Это будет больно, потому как это зеркало срывает все маски, вуали и одеяния, оставляя человека таким, какой он есть, но именно это способно произвести полную чистку души человека, переродить его и вознести на очень высокую ступень эволюции. На такой уровень духовности, какой достигнуть при обычных путях — в благих трудах, молитвах и постах, подвижнику не хватило бы и жизни. Осознание страданий сирот Святой Руси способно все российское общество вначале, а потом и человечество в целом перевести на новый виток спирали эволюции разума. Конечно, не все пожелают заглянуть в это зеркало катарсиса, не все, заглянувшие в него, увидят то, что должны увидеть, и потому колокольчики Святой Руси станут своеобразным ситом, через которое просеется человечество, и зерна отделятся от плевел.

Дельфания провела черту в треугольнике, отступив от вершины на одну треть.

— Ниже — это уровень, который обозначает малоимущие семьи и матерей-одиночек, которые воспитывают детей и которым крайне необходима помощь. Сейчас в России немало обеспеченных и богатых людей, рядом с которыми живут бедные родители. Кроме того, в настоящее время очень много одиноких, бездетных, пожилых людей, которым следует не замыкаться на своих страданиях, проблемах и нуждах, а напротив, они должны также принять участие в жизни детей, растущих рядом и нуждающихся и в материальной, и в духовной помощи, поддержке. Когда люди вместо того чтобы жаловаться на свою жизнь и судьбу будут помогать детям, растущим в бедных семьях, тогда они получат многие небесные и земные блага. Несомненно, им самим тяжело, но, помогая не от избытка, а от недостатка, они тем самым не только в этой жизни получат большие награды, но и в небесной, после окончания земного странствования, их ждут несказанные дары. По сути просеивание человечества произойдет по одной-единственной формуле — тот, кто живет, трудится, помогает другим, в частности, сиротам, детям, растущим в бедных семьях, получит приток новых возрождающих, укрепляющих, оздоровительных энергий и сил. Тот, кто существует ради самого себя, собственных удовольствий, кто погружен в собственные проблемы, болезни, трудности, — будет еще больше проваливаться в этот омут, пока вовсе не исчезнет в нем. В будущее смогут пройти лишь те, кто живет для других.

Дельфания вновь начертила линию в воображаемой пирамиде, еще отступив на одну треть.

— Этот уровень означает само физическое рождение детей-посвященных. Сюда относятся те молодые семьи, которые действительно захотят родить детей с новым уровнем сознания, для чего они будут совершенствовать себя, работать над собой. Они будут рожать в любви и гармонии, понимая весь глубинный, божественный смысл процесса зачатия, вынашивания плода и появления ребенка на свет Божий. Они устремятся сюда, в эту лагуну, чтобы здесь появились их колокольчики посвященные, иные будут рожать дома в ваннах и бассейнах, другие обычным путем в родильных домах, но все они объединятся в некую особую касту родящих. Эти будущие матери и отцы почувствуют и осознают, что на них лежит огромная ответственность за того человека, которого они произведут на свет, потому как он и станет жителем новой цивилизации света и любви. Этих родителей будут посещать особые озарения и просветления, которые и станут подвигать их на изменение собственной жизни, чтобы она послужила основанием для зарождения новой жизни, более продвинутой и просветленной. В этом плане особую роль получат усилия будущих родителей в том, чтобы избавиться от балласта негативной энергии и кармы, которые накоплены предыдущими поколениями, совершившими много дел тьмы, невежества и зла. Для того чтобы родить посвященного, родителям необходимо пройти через особый фильтр очищения. Они будут выполнять глубокие и мистичные по своему содержанию духовные упражнения, суть которых заключается в том, чтобы просить прощения у всех живых и умерших, просить прощения за плохие дела, за то, что совершил мало хороших поступков или не сделал ничего. Каждое такое прощение как бы развязывает очередной узелок в душе родителя и тем самым выстилает ровный и светлый путь для будущего ребенка. Слишком велика греховная чаша русского народа, чересчур много в прошлом у него тяжелого груза греха, который не позволяет расцвести России в подлинном цветении, красоте и гармонии. Заканчивается такое очищение прощением самого себя за ошибки, проступки, недобрые помыслы, которые имели место в настоящей жизни. Эти просветленные родители, рожающие детей-посвященных, разорвут, наконец, долговечную цепь, сковывающую русскую цивилизацию в своем стремлении обрести мир, покой и благоденствие. Начнется новая, непостижимо свободная, радостная, творческая и созидательная эпоха. На этих родителях лежит планетарная, космическая ответственность за физически-духовное создание людей поколения света, любви и добра. Очевидно, что через поток прощения нужно проходить всем жителям планеты, которые собираются войти в новую эру, но именно будущие родители должны развязать все узлы, привязанные к их душе и телу, тянущиеся из прошлого, чтобы новые дети появлялись на свет свободными, не связанными с прошлыми грехами, и потому проводили жизнь подлинно созидательную и творческую, а не искупительную. Все цепи и путы прошлых отрицательных деяний должны быть сброшены, разорваны и развязаны!

Дельфания провела линию по основанию треугольника — воображаемой пирамиде и сказала:

— А это — базовый уровень, уровень создания новых сообществ людей, которые по зову сердца, по велению Бога в их душе будут самостоятельно образовывать содружества, организации, коллективы. Настоящие сообщества станут помогать всем, они возьмут на себя гигантскую миссию созидания фундамента новых общественно-экономических формаций не только для России, но и для всей цивилизации в целом. Эти ростки новых объединений будут феноменом новой эры, потому как они начнут самостоятельно трудиться на благо всего человечества не за плату, не по указанию сверху, не из-за какой бы то ни было выгоды, а в силу внутренней потребности, потому как Всевышний наделит их необычайной энергией — жаждой созидания и творения добра, любви и красоты. Эти люди не будут наделены никакой властью, положением в обществе, ни иными привилегиями и полномочиями, но в них будут гореть сердца божественным огнем так, что они станут в будущем действительно ведущими проводниками для всего человечества в новый мир света, счастья и благодати. Своими душами и сердцами, делами и трудами, лишенными всяческой корысти и эгоизма, эти первенцы проторят путь для всей цивилизации, откроют новую эпоху такого счастья, мира и созидания, какой прежде не знала наша планета. Эти люди уже пришли в этот мир, они уже сейчас трудятся днем и ночью на благо всего мира, всего человечества. На вид они скромны и неприметны, но в подлинной сути эти люди — гиганты духа и подвижничества, их не интересуют мирские блага, их не купишь никакими земными дарами, потому что они следуют только повелениям голоса Всевышнего, который все громче и отчетливее звучит в их душах. Это люди собственно и есть посвященные, они являются предтечами для более многочисленной цивилизации посвященных, которая родится на нашей планете. Они готовят путь, прорубают дорогу сквозь дебри греха, зла и пороков, густо опутавших землю.

Я внимательно слушал Дельфанию, внимая тембру ее голоса, который менялся от журчания ручья до громовых раскатов. Все ее существо исторгало энергию, которая передавалась мне, заставляя мой разум, душу и тело волноваться и трепетать. Я понимал, что сейчас Дельфания передает мне последние наставления и напутствия, и потому настраивал свой разум так, чтобы запомнить каждое слово, каждую мысль, каждую деталь ее речи.

— Вот тебе мой подарок, — произнесла Дельфания и протянула мне бусы, сделанные из какого-то дерева.

Когда я ощутил у себя в руках теплое дерево бус и поднес к носу, то сомнений не было — это был можжевельник. Тут же я вспомнил о своем подарке, который лежал в кармане брюк. Боже мой! Как же я мог забыть, ужаснулся я. И ведь надо такому случиться, что если бы Дельфания не подарила мне эти можжевеловые бусы, то еще неизвестно, когда бы я вспомнил о колокольчике, собственно, за которым я и ходил в Горный. Но теперь, слава Богу, была подходящая минута, и я уже полез в карман за колокольчиком, когда Дельфания сказала:

— Символическим растением новой эпохи добра и света будет можжевельник. Это растение издревле считалось священным, оно отгоняло злых духов, его дымом окуривали дома, оружие, делали можжевеловые костры и прыгали через дым, чтобы очиститься от всякой скверны. Оно обладает действительно сильнейшим защитным свойством от негативной энергии, от недобрых мыслей, злых сил. Можжевельник не выносит тени, ибо любит свет, и потому он будет символом эры света и добра. Он доживает до тысячи лет. Именно в этих краях, на Большом Утрише растет можжевельник-царь, которому 1000 лет, и это не случайность, а знак того, что именно из этих мест начнет рождаться новая Россия, новое человечество. В древности из этого благородного растения строили дома, корабли, делали мебель, потому что его древесина не подвергается гниению, его не портят жучки. Один гектар можжевельника может очистить от микробов воздух большого города, потому что это растение выделяет огромное количество эфирных масел и фитонцидов, которые убивают бактерии. Потому дымом горящих ветвей можжевельника в России во время эпидемий крестьяне окуривали избы, а для избавления от паразитов пол и стены домов натирали ягодами. Американские индейцы лечили больных туберкулезом, поселяя их жить в зарослях можжевельника. Кроме того, неисчерпаема сила можжевельника в лечебных целях. Это удивительное, мистическое растение выделяет особое благовоние в шесть раз больше, чем, например, сосна. Именно потому можжевельник станет символом эпохи очищения, возрождения новой эры человечества. Нужно сажать около дома это растение, чтобы оно защищало семьи от всякой скверны, держать в доме изделия из этого чудного растения, однако нужно помнить, что можжевельник не переносит совершенно дыма, копоти, выхлопных газов городов и погибает.

Я слушал Дельфанию и вдыхал аромат можжевеловых бусин.

— Это тебе четки, чтобы ты творил молитвы и вспоминал обо мне, — завершила свою речь Дельфания и посмотрела на меня зорко и проникновенно.

— А вот тебе мой подарок, Дельфи, — произнес я, разворачивая колокольчик. — Прости, что он так скромен и, может быть, не очень нужен тебе в морской жизни, но, честно говоря, я не знал, что тебе подарить.

Дельфания как-то странно цепко схватила колокольчик, и глаза ее расширились, будто мой подарок ее поразил. Я продолжал что-то говорить, оправдываться, а она совсем не слушала меня. Может быть, я сделал что-нибудь не так, подумал я, смутился и замолчал. А Дельфания поднялась и стала звонить и кружиться с моим подарком, я глядел на нее и думал, может быть, она просто решила подыграть мне, чтобы сгладить ту несуразность, которую я совершил. Но Дельфания, продолжая танцевать на песке в освещении красного огня костра, вдруг запела странную песню:

С нами купается солнце,
Блик на волне голубой.
Слышишь, как море смеется?
Слышишь, как море смеется?
Море играет с тобой!
Дельфания — Ания — Анна,
От радости сердце поет,
Дельфания — Ания — Анна,
Мы счастье отыщем свое!
С нами резвятся дельфины,
Все понимая без слов.
Мы уплывем вместе с ними,
Мы приплывем вместе с ними.
К дому, где только любовь!
Дельфания — Ания — Анна,
От радости сердце поет,
Дельфания — Ания — Анна,
Мы счастье отыщем свое!
Верую, чудо случится,
Вновь соберется семья.
Звери, дельфины и птицы.
Празднично будут кружиться,
Будут, малышка моя!
Дельфания — Ания — Анна,
От радости сердце поет,
Дельфания — Ания — Анна,
Мы счастье отыщем свое!

Такой Дельфании я не видел никогда, она вся сияла от счастья. Ее красивый, нежный голос разносился вокруг, а на припеве мне казалось, что горное эхо вторит «Ания — ания — ания». «Что с ней происходит? — думал я, — неужели мой колокольчик вызвал такую бурю восторга, который вылился в танцы у костра и песню?» Тут Дельфания, как ветер, подлетела ко мне, села на колени, крепко обняла и проговорила мне на ухо горячим дыханием:

— Ты не представляешь, какой праздник ты подарил мне!

— Что ты, Дельфи, — оправдывался я. — Это всего лишь колокольчик. Конечно, он…

— Молчи, — зажала мне рот ладонью Дельфания. — Ты ничего не понимаешь. Этот колокольчик — мне знак от мамы! Моя мама мне пела песню, какую ты сейчас слышал, а еще у нее был колокольчик, точно такой же. Она звонила мне по утрам, когда я еще была совсем маленькой. Я помню: вокруг дымчатые горы, над ними алое зарево рассвета, а там, вдали, море… Мама звонила мне. Я помню, помню, Вова. Это чудо. Спасибо тебе! Будто вновь мама со мной! Может быть, она еще вернется? Ведь бывают на свете чудеса?

Мы сидели, обнявшись, у костра, Дельфания вся волновалась пробужденным воспоминанием, которое открыл в ней мой подарок. Я испытывал чувство недоумения и легкого шока оттого, что, оказывается, мой колокольчик стал для моей любимой женщины из моря самым дорогим подарком. Мне было неловко оттого, что ведь, собственно, я ничего не сделал особенного, чтобы Дельфании было так хорошо и радостно, просто подарил колокольчик. А как мне хотелось действительно для нее что-нибудь сделать!

Глава 19. ПОД СЕНЬЮ ТЫСЯЧЕЛЕТНЕГО МУДРЕЦА

Следующую встречу мы договорились провести у тысячелетнего можжевельника-царя, как назвала этого чудного долгожителя Дельфания. Несколько лет назад, будучи на Большом Утрише вместе с друзьями, я видел это дерево. Оно произвело тогда на меня определенное впечатление, но не более того. Но сейчас, после встречи с Дельфанией и получения от нее многих знаний и откровений, это дерево приобрело для меня новый, глубинный, мистический смысл.

С утра шел мелкий дождик, а после обеда небо вдруг очистилось — вокруг все засияло свежестью и чистотой. Море отдавало первозданной синевой, а солнце было таким ярким, будто оно умылось и засветило по-новому, с какой-то невероятной радостью и лаской.

В поселок я решил отправиться бегом, налегке. Отдав наставления Илюше и Ассоль, которые вышли меня провожать на берег, я «лег на курс» по направлению на маяк. Галька шуршала под моими ногами, постепенно я вошел в ритм и начал погружаться в магию движения. Воздух был звонок и прозрачен, видимость удивительная. Издалека можно рассмотреть каждое дерево, каждую веточку на горах. Что может быть прекраснее, нежели вот так нестись по берегу между двумя вечностями — морем и горами Господь, как великий художник, неустанно, ежедневно раскрашивает землю по— новому и никогда не повторяется — каждый день новая, живая картина и нет тому ни начала ни конца: все движется, преображается под рукою мастера и невозможно не удивляться и не восклицать: «Дивны Твои дела, Господи!».

Я бегу долго, и тело покрывается испариной, спину щекочут капельки струящегося пота. Так можно нестись до бесконечности, если бы ноги не уставали, ибо постепенно настолько входишь в ритм движения, что мозг освобождается от тела, и это позволяет думать без усилий — мысли парят в свободном полете, как птицы в небе. И тогда появляется способность проникать в то, что не доступно в обычном состоянии неподвижности. Воздух чудным образом очищает сознание и делает его острым, как лезвие бритвы, сверкающее под лучами солнца. Разрывается обычная пелена времени и пространства и дается возможность этим лезвием проникнуть куда угодно и почувствовать так, будто ты полностью там, куда устремилось в данный момент сознание. Это непередаваемое состояние, которое не поддается описанию, однако, к сожалению, оно уйдет, как только ты остановишься. Моя жизнь в эти минуты совершенно открыта, обнажена, и я способен путешествовать по ней беспрепятственно, заглянуть в самый дальний и совершенно забытый уголок. Например, могу вспомнить, как я стоял на торжественной линейке в школе, когда пришел в первый класс. Я не только зрительно вижу все, но главное, чувствую абсолютно все, что тогда ощущал в полноте и достоверности. И это не воспоминание, не воображение, а подлинное присутствие в том времени, истинная реальность, как перемещение в пространстве в прошлое не сознанием, а всем естеством в целом. Это чудо! Известно, что дыхание магическим образом влияет на человеческие мысли, разум, психику, оттого слова «воздух» и «Святой Дух» имеют один и тот же корень.

Эти просветления идут и сами собой, даже без усилий, будто кто-то демонстрирует тебе живые фрагменты твоего прошлого. В эти моменты чувствуешь себя единым с прошлым, будто ты живешь не по направлению от начала к концу, то есть движешься не из прошлого в будущее, а из одной точки — из сегодня и сейчас распространяешься во все стороны, во все концы. И нынешняя, отправная точка, из которой ты, как свет, летишь во все направления, неведомо как связана со всеми конечными точками. Будто все концы соединились со всеми началами, но связь эта происходит за пределами твоего существа, вернее, того пространства, в котором ты живешь сейчас. Это чудесное суперпространство, где любой исток сливается в единое целое со своим пределом и превращается в неумираемый, вечный поток сверхбытия. В который раз пришло на память по этому поводу древнее изречение просветленных: «Живу я или умираю, но я существую всегда!».

И тут я вспомнил, что по представлениям загадочной цивилизации Майя время имело четыре направления, четыре вектора. Причем сейчас меня вдруг осенило, как это может быть. По их схеме время двигалось из начальной точки к центру и из конечной точки тоже к центру. То есть выходило, что в любой настоящий момент время движется на меня из прошлого и будущего. Я всегда нахожусь в центре, и время с четырех сторон устремлено ко мне. Вот оно что! Выходит древние действительно знали столько, что нам и не снилось. Одно осталось непонятным, если два вектора движутся на меня из прошлого и будущего, то откуда берут начала еще два вектора, ведь векторов-то всего четыре, как сторон света"

Солнце собралось погрузиться в море, как я уже был в поселке. И сразу я ощутил в воздухе душистый аромат можжевеловых благовоний. Однако я не сразу пошел в можжевеловую рощу, а прежде искупался в море. Тем более что вечер был удивительно тих и прекрасен. Небо вдруг окрасилось в малиновое зарево, и начался воистину божественный закат. Только солнце коснулось горизонта, как вокруг него воспылал малиновый пожар. Цвет был настолько чист и прозрачен, что, глядя на него, можно было ощутить во рту вкус малины. А затем над солнцем вдруг раскинулась радуга, упираясь концами в море. Я долго смотрел на это священнодействие, как очарованный младенец, который такую красу созерцает впервые, потому как только что появился на свет Божий.

Я направился к царю-можжевельнику, когда во власть уже вступила густая сирень вечера, и все думал, радуга — это знак Божьего благословения. Только благословения на что? От берега я прошел всего лишь сто метров, когда, немного поискав в этой чаще, наконец нашел тысячелетнего мудреца. Бог мой, какой здесь воздух! Он был настолько концентрирован, тягуч и смолист, что начала кружиться голова. Я, стоял возле царя, ствол которого был необычайно велик. Попытался замерить его величину и обнаружилось, что три человека могут обхватить его, касаясь друг друга лишь кончиками пальцев. А вокруг было действительно можжевеловое царство, где высились в своей могучей красе другие можжевельники, хотя и потоньше царя, но все же достаточно большие. Я просто лег на землю возле тысячелетнего мудреца и закрыл глаза. Казалось, что воздух проникает настолько глубоко в недра моего существа, что каждая клетка отзывалась и пульсировала от притока новых, освежающих энергий. Причем они были настолько сильны, что порой возникало даже сопротивление и хотелось уйти на «свежий» воздух, потому как здесь действительно стоял слишком мощный можжевеловый аромат для человека, засоренного шлаками цивилизации.

Во сне, который навалился на меня тягучей истомой, я увидел себя на спокойно шествующем белом коне, я был в рыцарском облачении, рядом бежала Ассоль, на шее у нее темнел широкий кожаный ошейник с металлическими шипами. У меня на голове — конический шлем, прикрывающий нос, на теле кожаная куртка. Большой двуручный обоюдоострый меч покачивался и ударял по моему бедру, и от него исходила сила, которая была готова проявиться в борьбе за добро, истину, любовь. Мы двигались по неведомым просторам, вокруг нас высились незнакомые горы, потом появилась пустыня, а затем солнечная долина, заросшая сочными травами, высотой по брюхо коня. То, в лицо дул свирепый ветер с дождем, то мы пробивались сквозь лютую пургу и замерзали на горных перевалах, то страдали от жажды в знойных пустынях, но мы шли вперед к какой-то очень важной цели. Переправлялись через бурные реки, готовые поглотить нас своими темными, бушующими водами. А ночи мы проводили у костра, от которого в черное, ветреное небо летели искры. Тогда от седла я отстегивал какой-то струнный инструмент и начинал петь длинные баллады о любви и разлуке, о битвах и победах, о невзгодах, которые нам не страшны и которые мы преодолеем во что бы то ни стало. И вдруг мы оказались на Большом Утрише, как раз в том месте, где я спал. Здесь было много людей, которые сидели с закрытыми глазами под можжевельниками. Что они тут делают, подумал я. И это последнее, что я запомнил, потому как очнулся от прикосновения к своему лбу чьей-то ладони. Это была Дельфания, которая стояла на коленях рядом со мной. Вокруг лес был залит таинственно-лунным светом, и все вокруг казалось нереальным и фантастичным.

— Мне снился прекрасный сон, Дельфи! Зачем ты меня разбудила? — произнес я, продолжая лежать. — Я так и не узнаю, что было дальше, зачем люди сидели под деревьями?

— Я разбудила тебя как раз для того, чтобы все объяснить, — сказала она.

— Что объяснить? Ведь ты не знаешь, что мне снилось.

— Я знаю, Владимир, — произнесла Дельфания. — Ты видел себя рыцарем, который странствовал по неведомым краям, странам, пустыням.

— Действительно, — удивился я. — И у тебя этому есть свое объяснение?

— Не только, я должна тебе сказать еще что-то очень важное, что касается твоей миссии на земле.

— Мне представлялось, что мы уже все обговорили, Дельфи, может быть, не сегодня? Посмотри, какая чудная ночь! Она будто специально создана для любви, а не для разговоров, — произнес я и потянул Дельфанию к себе.

— Вот именно, ночь любви, и я буду говорить тебе только о любви, но не о нашей с тобой, а о другой.

Я поднялся и, прислонившись спиной к кроне могучего можжевельника, в который раз принялся с покорностью слушать эту странную женщину из моря, не только покорившую меня своей красотой и нежностью, но откровениями и знаниями. Дельфания встала во весь рост и принялась говорить тихо и проникновенно, будто поверяла мне какую-то тайну:

— Эволюция человечества состоит из трех этапов— ступеней, по которым нужно подниматься вверх, к вершине совершенства и гармонии. Первый уровень — уровень силы. На этой стадии цивилизация постигает многие законы мироздания, кармы, познает причинно-следственные связи, тонкие энергии, овладевает и управляет ими. На этой фазе эволюции работает только разум. Второй — уровень любви, когда все прежние знания и способности оставляются и в работу включается сердце, источающее новый и более тонкий вид энергии — любовь. Эта более высокая ступень развития открывает новые просторы бытия, новые законы мироздания. На этой стадии люди сознают, что сила любви способна сделать многое, а точнее все. Третья ступень — ступень смирения или недеяния, когда человечеству следует оставить и любовь, потому как все— таки хотя это и высокое чувство, но оно человеческое, а на этом, завершающем этапе эволюции должна про— явиться высшая, небесная любовь. Для этого разум, душа и сердце должны оставить все свои прежние достижения, действия, наработки, смириться со всем и позволить снизойти высшим энергиям так же, как небо отражается в озере, если его поверхность чиста и неподвижна. Человеку, для того чтобы пройти один этап эволюции, порой не хватает и жизни. Однако если он завершил одну стадию, то должен подниматься на следующий уровень, иначе происходит саморазрушение. Так и працивилизация окончила первый этап эволюции, овладела в совершенстве многими знаниями, умела управлять энергиями этого плана, но не пошла дальше и потому погибла в огне собственно тех сил, которые сама пробудила. Древние не смогли отказаться от обладания этими энергиями и подняться на новый уровень овладения силою любви, и потому были уничтожены.

— Это очень интересно, Дельфи, но какое отношение все это имеет к настоящему времени?

— Сейчас наступает период, Владимир, когда люди также должны сделать шаг на следующий уровень эволюции и овладеть энергиями любви.

— Ты хочешь сказать, что сегодня нет таких людей, которые вступили бы на путь любви?

— Несомненно, есть, но подавляющее большинство людей слишком увлеклись силами первого уровня и ничего более не желают знать, потому как гордость от собственных достижений застлала им глаза и они не видят, что пора все это оставить и совершить следующий шаг по лестнице эволюции. Очевидно, что подниматься вверх трудно, потому что приходится отказываться от прежних наработок, от устоявшихся взглядов, способностей, приобретенных в результате практики, но иного выхода нет.

— Хорошо, Дельфи, я это понял, но какое отношение ко мне имеет все сказанное? Ты желаешь, чтобы я написал об этом?

— Не только это, Владимир, ты должен открыть свой затвор и вновь, как и прежде, начать проводить занятия и семинары.

— Прошу тебя, не надо об этом, все это уже позади. Я слишком люблю тишину и уединение, чтобы вернуться к прежнему образу своей жизни. Все это было, но прошло, — произнес я и мне стало грустно, ибо я даже не желал слышать о том, чтобы изменить уклад своей жизни.

— Ты не понимаешь, Владимир! — вдруг разгорячилась Дельфания. — Ты завершил весь цикл эволюции, прошел все три ступени и потому ты должен помочь идущим подняться на следующую ступень — уровень любви.

Я молчал, потому что весь этот разговор зашел, как мне казалось, «не в ту степь».

А Дельфания меж тем продолжала:

— Ты помнишь, как ты вступил на путь смирения и недеяния, когда отказался от успеха, от своих достижений, от славы и удалился в пустынь?

Я молча кивал головой.

— Это было самое трудное и самое тяжелое испытание для тебя, потому как куда легче чего-либо добиться, завоевать, нежели потом отказаться от достигнутого, но ты сумел это сделать, и отныне для тебя период отрешения от плодов рук своих завершен.

Я не знал, как уйти от разговора, ведь Дельфания буквально припирала меня к стенке, и мне некуда было скрыться от ее аргументов.

— Допустим, Дельфи, это так, но откуда ты знаешь, что путь смирения мною пройден? — защищался я не без надежды на то, что все-таки выскользну из-под ее натиска.

И я уже было начал праздновать победу, как вдруг она как-то странно блеснула глазами и ее щеки потемнели.

— Ты прошел последнее испытание, — произнесла Дельфания тихо, с некоторой неуверенностью в голосе.

— Какое еще испытание? Дельфи, ты решила меня разыграть, я ничего не понимаю.

— Дай мне слово, что не обидишься, тогда скажу, — вдруг выговорила она.

— Конечно, Дельфи, я даю тебе слово, но только давай поскорее завершим наш разговор. Ведь я люблю тебя, — произнес я в надежде наконец-таки перейти от любви эволюционной к любви человеческой.

— Последним испытанием на этапе смирения была жемчужина, которую я тебе подарила. Ты не принял ее, выбросил, а потому ты сдал этот экзамен.

— Ты хочешь сказать, что твой подарок был на самом деле не подарком, а проверкой, которую ты мне устроила?! — выговорил я, поднявшись и глядя Дельфании прямо в глаза.

Зря я давал слово, потому как вдруг негодование захватило мое сердце.

— Не я подвергла тебя испытанию, а дельфины, — произнесла Дельфания с нотами извинения в голосе. — Не обижайся, но так было нужно. Я не могла тебя предупредить. Я хотела, но тогда экзамен потерял бы смысл, потому что ты заранее знал бы правильный ответ.

Мне вдруг стало жаль Дельфанию, ведь, по всей видимости, она страдала и переживала о том, что именно на ее долю выпало проверить меня. Я обнял ее и прошептал на ухо:

— Ну хорошо, Дельфи, пусть будет так. Я принимаю твои пожелания и наставления. Но что я должен делать?

— Ты начнешь проводить занятия прямо здесь, в этом священном можжевеловом лесу, под сенью этого царя, — и Дельфания прикоснулась рукой к стволу тысячелетнего можжевельника. — Сюда, в это сказочное можжевеловое царство, притекут многие люди. Каждый найдет здесь свое дерево, которое исцелит его душевные и физические недуги, снимет сглаз и порчу, укрепит дух и тело, откроет новые горизонты сознания, а главное, воспламенит его сердце большой, животворящей любовью. И ты должен все это здесь организовать.

— Выходит, люди во сне, которые сидели под деревьями, и есть те, кто будут здесь исцеляться?

— Да, Владимир, для многих это место станет своеобразным трамплином в мир оздоровления и омоложения, преображения и возрождения. Каждый пришедший сюда с открытым сердцем, доброй, искренней душой найдет здесь ответ на свой вопрос, получит небесные откровения и снисхождение высшей энергии любви, которая преобразит их жизнь и отворит дверь в новый горизонт эволюции.

— Это и есть еще одна моя миссия на земле? — Истинно так, — произнесла Дельфания.

— А почему я видел себя рыцарем на белом коне? Что это значит?

— Этот сон был мистическим. Ты видел как бы свой образ, который подобен рыцарю, несущему свою любовь всему миру, проходя через испытания и тревоги, скорби и битвы. Дух твоих предков, начиная от працивилизации, через друидов и бардов проявился в тебе, и потому ты должен исполнить то, что не сделали они — помочь людям совершить восхождение на следующую ступень эволюции — любви. Причем ты способен на это, потому что научить других подняться выше дано лишь тому, кто завершил прохождение более высокого уровня. Подобно как учителем в школе может быть лишь обучившийся в институте, а не тот, кто окончил школу, хотя даже и с отличием.

А потом Дельфания рассказывала, как организовать занятия здесь, под открытым небом, как изготовить можжевеловый клинок и какую молитву над ним прочитать, чтобы люди могли увезти его с собой и пользоваться им для защиты от негативных воздействий и снятия сглаза, порчи. Как ни странно, но от полного непринятия предложения Дельфании о занятиях я дошел до того, что меня увлекло это дело. Ведь действительно само место, можжевеловый аромат, энергия, близость моря будто созданы для преображения и возрождения людей. Истинно священный лес!

Я смотрел на причудливые темные силуэты можжевельников и мне представлялось, что это уже не деревья, а древние старцы, внимательно смотрящие на меня из глубины веков, молча покачивающие седыми головами в знак согласия и подтверждения всему тому, что поведала мне Дельфания в эту лунную ночь под сенью тысячелетнего мудреца.

Глава 20. ЕСЛИ ОЧЕНЬ ВЕРИТЬ

— Это наша последняя ночь, Вова, — печально произнесла Дельфания, что прозвучало для меня как самый страшный приговор.

Конечно, это должно было когда-нибудь случиться, ведь только серое и пустое не имеет конца, а хорошее всегда очень быстро завершается. Расставание необходимо было пережить. Как бы то ни было, мне следовало взять себя в руки и проститься с этой женщиной из моря. Хотя правильнее сказать было так: нужно было взять свое сердце в ладонь и держать его, чтобы оно не разорвалось от боли.

Мы сидели обнявшись у костра и молчали. В эти мгновения ничего не хотелось говорить, тем более что все уже сказано. Лишь только от сердца к сердцу тянулся, как мостик, лучик взаимной любви, нежности, грусти. Я чувствовал все, что ощущает в эти минуты Дельфания, и старался даже ее успокоить, ведь я же в конце концов мужчина. Над нами мерцали звезды, и сегодня они будто грустили вместе с нами — тем более что эти небесные странники были единственными свидетелями сказочной встречи и волшебной любви между землянином и Мореанной (такое вдруг пришло мне новое имя Дельфании).

Мне кажется, Дельфания задремала у меня на плече, когда из лесу раздалось рычание Ассоль.

Что там? — подумал я, лишь бы Дельфи не разбудила. Наверняка какая-нибудь мышь или ежик, или черепаха ползет по лесу, а собака начинает волноваться так, будто есть для этого основания.

Дельфания встрепенулась:

— А кстати, где твоя палатка? И мне кажется, что из лесу доносится голос Ассоль.

— Ты не волнуйся, Дельфи. Дело в том, что, я пришел в этот раз не один. Со мною мой друг — мальчик Илюша, он сирота. Жил с приемными родителями, но те… в общем, ушел он от них ко мне. Напросился со мною пойти, я взял его. Он там, — указал я кивком головы и глазами в сторону леса. — Они с Ассоль, ты не волнуйся, у них все хорошо.

Но Дельфания не слушала мои объяснения, прервав мою речь:

— Позови его сюда.

Я с некоторым недовольством пошел в лес,

— Ну что тут у вас? — спросил я, приглядываясь в темноте к обстановке.

Ассоль от радости вертела хвостом и норовила стать лапами на грудь, а Илюша высунулся из палатки.

— Да вы не волнуйтесь, дядя Вова, это — Ассоль! Услышит какой-нибудь шорох и сразу рычать. Я ей: «Тихо!», а она все равно рычит, — оправдывался виноватым голосом Илюша.

— Ничего, Илюша, все в порядке. Пойдем, я тебя с Дельфанией познакомлю.

Илья был настолько поражен таким предложением, что ничего не сказав, выскочил из палатки, натягивая на себя одежду.

Они стояли друг против друга. Дельфания и Илюша смотрели друг другу в глаза.

— Здравствуй, Илюша, — сказала Дельфания.

— Здравствуйте, тетя Дельфания, — произнес смущенно мальчик. — Вы извините, я вам помешал. Это Ассоль. Она рычит, когда в лесу что-нибудь услышит.

— Откуда ты родом, Илюша? — спросила Дельфания.

— Дельфи, — вмешался я, чтобы разрядить обстановку. — Я не успел рассказать тебе. Он не помнит своего прошлого.

Дельфания бросила на меня внимательный, задумчивый взгляд.

— Это ничего, — произнесла она. — Сейчас вспомнит все. Ты хочешь? — И Дельфиния вопросительно посмотрела на мальчика. — Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Доверься мне.

Илюша молча кивнул в знак согласия, и Дельфания подошла к нему сзади и положила раскрытые ладони на голову, слегка касаясь волос Илюши.

— Закрой глаза, — произнесла она мягким, спокойным и доверительным голосом.

Илья закрыл глаза и Дельфания тоже. И вдруг она резко отдернула руки, порывисто опустилась на колени и развернула к себе оторопевшего мальчика, который испуганно смотрел на все происходящее.

— Ты мой брат, Илюша! Я — сестра твоя! Радость моя! — воскликнула Дельфания и, прижимая к себе недоумевающего Илью, стала целовать его в щеки, глаза, голову, руки. — Я твоя сестренка! Слышишь? Здравствуй, братик, мой родненький!

Дельфания плакала, и слезы счастья текли по ее щекам ручьями. Ветер налетел сильным порывом и раздул затухающий огонь костра. В темных небесах засверкали молнии, освещая синим светом лагуну и две фигурки, сплетенные в бесконечно радостном восторге. Я стоял настолько пораженный этой сценой, что на моей спине выступил холодный пот, и я не верил своим глазам. Не верил тому, что две родные души нашли друг друга здесь, в этой пустыне, сойдясь, как сходятся тут горы и море. Случилось подлинное чудо, ибо вера и любовь победили все: и смерть, и разлуку, и страдания, и боль.

Глава 21. БОЛЬШЕ ЧЕМ ЛЮБОВЬ, БОЛЬШЕ ЧЕМ ЖИЗНЬ

Я шагал по лесу, а в лесу шел летний, теплый, звонкий дождь, который, может быть, плакал вместо меня. И, возможно, это были не слезы скорби от разлуки, а слезы радости от встречи. Листва шуршала и шепталась меж собой то ли о своем, то ли обсуждая произошедшее со мной. Птицы отчаянно пели радость лету, травы безудержно кипели ароматами, воздух золотился водными россыпями дождя, солнце из-за туч поливало землю бриллиантовыми лучами.

Я не чувствовал, что я промок до нитки, напротив, мне отчаянно хотелось, чтобы дождь лил и лил, чтобы он проник в мою душу, в мое сердце и унес то, что болело у меня внутри. И в моем сознании, как летний гром, раздавались последние слова Дельфании:

— Нежность моя! Наша с тобой любовь — как трамплин к чему-то большему, великому, что больше нашей жизни, нашей любви. Найди ЭТО и расскажи об ЭТОМ. Это важно не только для нас с тобой, но и для всего мира.

А потом доносился голос Илюши, который с мокрыми от слез радости глазами говорил мне, обнимаясь с сестрой:

— Ну, вот видите, дядя Вова, мой кораблик доплыл! Я верил, очень-очень верил, и моя мечта сбылась!

— Да, Илюша, истинно твоя мечта свершилась и даже две, ведь ты не только нашел свою родную сестру, но и теперь будешь жить с ней в море, с дельфинами, как ты когда-то и мечтал. И моя мечта тоже исполнилась, — произнес я вслух ответ Илюше.

Тут я вспомнил, что дождь в дорогу — это хорошая примета, может быть, действительно так. Ведь мы оба, а точнее даже нас трое, отправились в путь, причем каждый в свой. И тогда я ощутил, что этот дождь — посланник нисходящей с небес благодати и благословения. И, конечно, дождь надежды на новую жизнь, новую любовь и новое счастье. Но где оно, в чем, как до него добраться?

Я вернулся в Горный и собрался было целую вечность отходить от пережитого, как это раньше случалось со мною после глубоких впечатлений и экстраординарных событий. Однако я понял, что так нельзя, я не имею права предаваться собственным переживаниям, а нужно что-то делать, и прежде всего нужно было найти ТО, о чем говорила Дельфания, ТО, что больше моей жизни и моей любви.

Все в голове моей смешалось в бурном водовороте, в душе также полыхали неостывшие костры тех безумных ночей любви с Дельфанией на берегу моря, сердце витало в заоблачных далях, в морских раздольях, и все это было пропитано горечью разлуки и одиночества. Если еще остаться наедине с самим собой и воспоминаниями, то можно сойти с ума, думал я, когда направлялся в больницу к безымянной малышке, которой исполнилось уже два месяца от роду, от того дня, когда она совсем одна лежала на пустыре и ждала своей участи: жить или нет. Я вез с собой некоторые нужные для младенца вещи. В больнице, несмотря на категорическое объявление о запрете на вход в отделение, меня не выпроводили. Медсестра приняла мои вещи для Неизвестной, а потом я вдруг набрался смелости и спросил, а нельзя ли увидеть девочку, и она согласилась! Я стоял, нервничая всего лишь минуту, когда сестра принесла мне малютку, завернутую в пеленку. Малышка уже крутила головой и смотрела распахнутыми глазками на мир, как бы вопрошая: «Что это? Кто этот человек? Что со мною происходит?». Прощаясь, сестра спросила меня о том, кем я являюсь этой девочке, я сказал, что никем. И тогда сестра сказала, что к малышке никто не ходит. Мне стало больно. Я сел в машину, и слезы надавили мне на глаза, а в горле и в солнечном сплетении сжалось все в спазме. Я не мог объяснить, почему мне стало так больно и горько, как я не мог ожидать от себя, умеющего все-таки контролировать свои чувства.

Может быть, потому, что на улице кипела жизнь, шел двухтысячный год от рождества Христова, а вот тут, в этой маленькой больнице лежит живой Бог в пеленках и ждет, как и две тысячи лет назад, милосердия и сострадания. Что изменилось за эти двадцать веков? — спрашивал я себя. Мы стали умнее, цивилизованнее, образованней, культурнее, духовнее?

Наконец я взял себя в руки и решил обзвонить всех своих знакомых, чтобы рассказать им о девочке и о том, что забота о сиротах снимает с человека все грехи.

Мне даже пришло озарение: предложить каждому начать новое тысячелетие с самого благого деяния на земле — заботе о сиротах. Я звонил трое суток без перерыва, каждому подробно рассказывая историю девочки и о том, что мы и только мы способны своими благими поступками и усилиями положить основание новой цивилизации света, любви и счастья. В основном мои слушатели отнеслись с пониманием и обещали принять участие в судьбе малышки. Были такие, которые говорили, что у них самих забот хватает и у них проблемы с деньгами. На что я отвечал, что не прошу у них денег, а предлагаю начать третье тысячелетие с благого поступка. Выглядело это, конечно, глупо, будто я просил денег для себя, когда я предлагал каждому сделать маленький, даже не шаг, а шажок по пути к духовному очищению и нравственному перерождению. Некоторые просили меня, чтобы я к ним заехал, взял их подарок и передал девочке.

— Понимаете, — отвечал я, — дело, возможно, не столько в том, что этот ребенок нуждается в наших подарках, сколько мы сами нуждаемся в духовном обновлении. И потому сходить в больницу — это все равно что совершить паломничество к святым местам, за вас я это сделать не могу.

Находились и такие, кстати, вполне состоятельные люди, которые говорили после моего рассказа:

— Это все понятно. Но вот мне бы кто-нибудь помог!

И дальше следовало часовое повествование о трудной жизни.

— Я передам вашу просьбу девочке, чтобы она вам помогла, — завершал я изрядно затянувшееся излияние.

И самое удивительное было то, что тот, кто в общем-то считал себя весьма духовным и продвинутым, втягивался в пустую дискуссию об общероссийских бедах, плохих правительствах, о дурных матерях, бросающих своих новорожденных детей на умирание, и так далее.

— Извините, — останавливал я. — Я говорю вам не в общем о проблеме, а о конкретном ребенке, который появился в нашем городе и который нуждается в человеческой заботе и внимании.

Была и еще одна категория людей, которые никак, то есть абсолютно никак не восприняли эту весть…

Странно, прежде я считал этих людей живыми, а они, оказывается, уже умерли.

Я стоял на вершине своей горы и смотрел в синюю даль, в ту сторону, где находится море.

— Да, Дельфи, я понял, что есть больше жизни и больше любви — это жизнь сирот и любовь к ним. Ты, конечно, была права, когда говорила о том, что нельзя задерживаться на нашей любви, которая хотя и прекрасна, и волшебна, но дана была нам Всевышним как ступень по лестнице, ведущей вверх, ведущей к еще большей жизни и большей любви. Я ведь, честно говоря, обижался на тебя за эти слова, будто ты не вполне ценила, что мы имели с тобой, и думал, что, может быть, ты не так сильно любишь меня, как я тебя. Но теперь я осознал, что действительно нельзя останавливаться, нужно идти вперед и нести свою любовь, теплоту своего сердца, да и саму жизнь тем, кто более всего нуждается в этом, кому сегодня эта любовь, забота и нежность может не просто помочь жить, но прежде всего просто выжить. Ты открыла мне через эту спасенную девочку новую ступень духа, новый уровень жизни, когда ты не берешь, а главным образом отдаешь, накопив прежде этой любви. Причем отдаешь себя без остатка, без какой-либо выгоды, без намека на то, чтобы получить благодарность или признательность в ответ. И это — новое для меня состояние сознания, новый уровень бытия, в котором растворяются обиды и горечи, одиночество и отчаяние и зарождается новая жизнь и новая любовь…

А вокруг летали шмели, бабочки, пчелы, птицы, поля раскрасились цветами в небесно-голубые тона, повсюду кипела зелень и торжествовала жизнь. Жизнь, полная радости, любви и надежды на еще большую радость и еще большую любовь, которая ждет нас всех впереди, если сегодня, сейчас посеять ее зерна по всей земле.

Лермонтов Владимир Юрьевич