Лиля Брик. Жизнь

Вступление


Лилю Брик и Владимира Маяковского я впервые увидел давно, в конце двадцатых. Наша семья жила рядом на даче в подмосковном Пушкине, и мы сидели у них на террасе; взросые много смеялись.

Мне понравилось в гостях и понравилась эта невысокая женщина, веселая и ласковая ко мне. Смутно помню, что меня поразили ее волосы необычного цвета, которого я раньше не видел. Я рос среди черноголовых кавказцев, московские же ребята во дворе были белокурые, а волосы Лили были непонятного цвета и даже, как мне казалось, сверкали золотом.

По дороге домой я спросил, что же это такое?

Она рыжая, это необычный цвет, и он встречается редко. И сама она редкая, необычная, — добавила мама.

В этом я убедился, общаясь с ней в течение полувека — сначала мальчиком, потом уже взрослым, чтобы не сказать пожилым человеком — ведь я родился в 1924 году. А в 1978-м, когда я волею судьбы стал душеприказчиком Лили Юрьевны, жизнь этой женщины продлилась в моем сознании ее дневниками, эпистолярией, воспоминаниями, а также мемуарами о Маяковском и о ней с клеветой и глупостями, с напечатанной ложью и тайными доносами. И в то же время ее архив, перекрывая выдумки, открыл мне восторженные страницы о ней выдающихся людей XX века — и прозу, и поэзию.

Большая часть ее жизни прошла на моих глазах. Я имею мозможность пользоваться ее архивом — вот я и расскажу о ней тем, кто интересуется ею и ее «романом с Маяковским», опишу многое из того, чему был свидетелем.

Всецело разделяя точку зрения Анны Ахматовой, я тоже не верю воспоминаниям, написанным последовательно, год ia годом. Ведь память, словно прожектор, высвечивает события с перелетом на десяток лет вперед или, наоборот, рисуя ретроспекцию. Поэтому нет ничего удивительного, что после 1926 года герои попадают в 72-й, а возвращаются в 38-й.

И если вам захочется прочесть эту книгу, то вы найдете щесь и личные мои воспоминания, и архивные документы, и рассказы людей, знавших ее роман с великим поэтом, который, посвятив ей свое творчество, назвал ее «автором стихов моих», а в жизни звал Личиком, Лучиком, Лилятиком, Ки- сой и просто Лиличкой. Она тоже не скупилась на ласковые имена Владимиру Владимировичу, которые можно прочесть и ее письмах и записках ему.

Часть I Любовная лодка Маяковского

Две сестры и два мальчика

Однажды мы смотрели по телевидению фильм, где какая-то компания ехала на извозчике. На мое замечание Лиля Юрьевна воскликнула:

Боже, ты никогда не видел живого извозчика? Л для меня они кажутся знакомее такси с их шашечками. И в гимназию нас возили на конке. Трамваи только- только стали появляться, а асфальт был еще в диковинку, всюду были булыжные мостовые или торцовые. Да и шум улицы был совсем иной, но не только от этого, а и от криков разносчиков и лоточников, воплей старьевщиков, я уж не говорю о беспрерывном звоне колоколов, под который прошло мое детство. Я это хорошо помню, гак же как и праздники Рождества, пасхальные каникулы, и споры о Художественном Общедоступном, в которых мы услышали фамилию Станиславского. По праздникам нас с сестрой водили в синематограф, где наши сердца замирали от восторга, хотя всегда впередисидящая дама как на зло была в огромной шляпе, закрывая пол- экрана… И я помню, как мы очень боялись турок с кривыми саблями, что облепили памятник героям Плевны у Ильинских ворот, неподалеку от нашего дома…

Так как-то незаметно зашел у нас разговор о детстве с Лилей Юрьевной, которая родилась в 1891 году в центре Москвы, именно неподалеку от турок с кривыми саблями.

Отец ее Урий (Юрий) Каган был присяжным поверенным, работал юрисконсультом в австрийском посольстве, а также занимался «еврейским вопросом» — проблемами, связанными с правом жительства евреев в Москве. Девочка запомнила эксцентрично одетых австрийских актрис, которые приходили по разным делам к отцу. Мать, Елена Юльевна, была родом из Риги, окончила Московскую консерваторию по классу рояля. Отец увлекался Гёте и назвал дочь в честь возлюбленной великого немецкого поэта Лили Шенеман. А пять лет спустя родилась сестра Эльза. Дети получили блестящее воспитание, родители дали им хорошее образование, и с детства сестры говорили по-французски, по-немецки, играли на рояле. Обе были очаровательны.

«Как-то ранней весной я шла с дочерьми по Тверскому бульвару, — вспоминала Елена Юльевна. — А нам навстречу ехал господин в роскошной шубе. Он остановил извозчика и воскликнул: «Боже, какие прелестные создания! Я бы хотел видеть вас вместе с ними на моем спектакле. Приходите завтра к Большому театру и скажите, что вас пригласил Шаляпин». Мы воспользовались приглашением, и для нас были оставлены места в ложе. Вот такая была удивительная встреча».

Девочки обращали на себя внимание. У Лили были огромные глаза и ярко-рыжие волосы. Она была с норовом, самостоятельная, родители ее обожали. В гимназии преуспевала, особенно по математике, и сразу же не захотела быть «как все». Схватила ножницы и отрезала себе косы — к ужасу родителей. (А в старости наоборот: в восемьдесят пять лет заплетала косу — к восторгу почитателей.) Наверное, это был еще неосознанный отказ смешаться с толпой, подсознательное неприятие стереотипа. Эльза же была красивая, белокурая, голубоглазая девочка, очень послушная и смирная. Обе учились в гимназии на Покровке. Сестры любили друг друга всю жизнь, но старшая верховодила уже с детства.

Когда девочки были еще маленькие, мама повела Лилю с Эльзой в театр. На сестер большое впечатление произвела волшебница, которая поднимала палочку, говорила «Кракс!» и превращала детей то в кошку, то в елку. Этот трюк особенно понравился восьмилетней Лиле.

Эльза, принеси мне яблоко из столовой.

Пойди сама.

Что?!

Лиля брала отвалившуюся завитушку от буфета, поднимала ее, подобно волшебнице, и Эльза понимала, что сейчас прозвучит «Кракс!», что она превратится в котенка, и сломя голову бежала за яблоком.

Эльза, закрой занавеску.

Не хочу.

Не хочешь?!

Лиля хватала завитушку, и Эльза бросалась задергивать штору.

Конец этому рабству положила мама. Видя постоянно испуганную Эльзу, она выпытала у нее, в чем дело, и I иле здорово влетело.

В спальне их кроватки стояли рядом, и как только гасили свет, девочки начинали шептаться — играть, сочинять роман или пьесу. Действующие лица были поделены пополам, за одну половину разговаривала Эльза, за другую — Лиля. Действовали княгини, графини, князья и бароны с красивыми фамилиями. Причем красивыми им казались Соколовы, Орловы, Синицыны — от слов «сокол», «орел» и т. п. Ситуация никогда не повторялась, герои учились, болели, женились, все поголовно занимались искусством. Разнообразных искусств не хватало на всех, и одной княгине пришлось изумительно вышивать прямо с натуры. Девочки ссорились из-за того, что Лиля забирала себе самые эффектные фамилии и самое красивое искусство. Звучала игра так: «Тогда княгиня Оболенская надела платье из бледно-абрикосового муара, все вышитое с натуры осенними листьями, на голову она приколола венок из чайных роз и пошла на концерт, на котором должна была петь певица Тамара Валентиновна Орлова. А теперь ты говори, что было дальше».

Так они шептались несколько лет. Но однажды Лиля сказала Эльзе, что больше никогда не будет играть — в этот день она влюбилась. Детство кончилось, и Соколовы, Орловы и Синицыны остались лишь не страницах Лилиного дневника — вместе со своими вышивками «прямо с натуры».

* *

Примерно в то время как Лиля начала учиться в гимназии, на далеком Кавказе крупный глазастый мальчик со своим отцом объезжал горные леса, преодолевая туманные перевалы. И отца, и сына звали одинаково — Владимирами, а фамилия их была Маяковские. Мальчик родился в 1893 году в селе Багдади, в семье лесничего, высокого, широкоплечего, черноволосого человека. Лицом сын был похож на мать — кареглазый, с каштановыми волосами, а сложением, манерами — на отца. У Володи были еще две старшие сестры — Люда и Оля. Жизнь семьи протекала в трудовой, полной забот обстановке.

И пока Лиля и Эльза играли гаммы на рояле (старшая с отвращением), Володя, набив фруктами карманы, валялся на берегу горной речушки и зачитывался Жюлем Верном и «Дон Кихотом» — грамоте его обучили «всяко- юродные сестры». Чтобы мальчик мог поступить в гимназию, семья переехала в Кутаис. Володя увлекался рисованием, и единственный в городе живописец, видя его способности, занимался с ним бесплатно. Родные были уверены, что мальчик станет художником.

Но в 1906 году относительное благополучие семьи кончилось — умер отец. Он укололся иглой, подшивая бумаги, и скончался от заражения крови. С того дня и до конца жизни у сына развилась маниакальная страсть к чистоте. Нося в кармане пиджака портативную мыльницу, он при всяком удобном случае будет мыть руки, поливать их одеколоном и всюду тщательно протирать посуду, опасаясь инфекции.

Осиротев, семья переехала в Москву, не имея ни родных, ни связей, ни денег. Сняв квартирку, мама пустила жильцов «с обедами», на что Маяковские жили, разумеется, скудно.

* *

В эти же годы в Москве, неподалеку от семейства Каган, жил мальчик, который тоже ходил в гимназию, к математическим наукам был равнодушен, но зато очень интересовался историей и социологией. Родился он в 1888 году, звали его Ося, а фамилия — Брик. Его отец был потомственный коммерсант, владелец торгового дома «Павел Брик, Вдова и Сын». На Средиземноморье он покупал темные кораллы, а потом продавал их в Средней Азии и Сибири. Максим Павлович был нормальный бизнесмен, как сказали бы теперь, за что его сыну Осипу не раз доставалось в советские времена. Семья была интеллигентная, дети, как и сестры Каган, получили хорошее домашнее воспитание. У Оси были брат Павлуша и сестра Вера, которая училась в одной гимназии с Лилей, — через нее они все и перезнакомились. Дело в том, что в женской гимназии ученицы под влиянием революции 1405 года организовали кружок по изучению политической экономии — да-да, как ни странно! — и руководителем кружка выбрали Осю Брика; он учился тогда в восьмом ► массе, и его только что исключили за революционную пропаганду (вскоре, правда, восстановили).

«Мы собирались у кого-нибудь из подруг на дому, — вспоминала Лиля, — требовали независимости Польше, Выносили резолюции. Удирали с уроков на митинги, втайне от домашних. Вскоре Москву объявили на военном положении, и мы завешивали окна одеялами. Каждый шорох казался подозрительным, и когда ночью в квартире раздался звонок, я, уверенная, что пришли с обыском, разорвала брошюрки, фотографии Марии Спиридоновой и похорон Баумана и спустила в уборной. Оказалось, что пришел дворник и просил плотнее завесить окна. Очень мне было обидно».

Не установить уже, насколько Лилю интересовала в кружке политэкономия, но она сразу влюбилась в Осю, навсегда, до конца жизни… Ей было четырнадцать, ему семнадцать. Виделись они на занятиях в кружке, встречались на елках, иногда ходили на Петровку кататься на коньках, пару раз танцевали на гимназическом маскараде. Образ жизни двух семейств был схож. Вечера обычно проводились дома, с детьми, горничная вносила самовар, и, сидя под шелковым абажуром, родители вслух читали им «Ниву» или «Город и усадьбу», внимательно рассматривая картинки.

Такая бурная юность

Красивая, незаурядная, общительная Лиля с пятнадцати лет вела счет поклонникам. Перелистывая сегодня дневники ранних ее лет, видишь, каким она пользовалась неимоверным успехом. Этому способствовала рыжеволосая красота, живой, общительный, но независимый характер и сексапил, который она излучала помимо своей воли.

Когда они с мамой поехали на каникулы за границу — ей было пятнадцать лет, — в Бельгии ей сделал предложение студент. Но она отказала ему, не оставив надежды, и в Москве получила сусальную открытку: замок, увитый плющом, с виньеткой «Я умираю там, где привязываюсь…». «Надеюсь все же, что он остался жив», — комментировала Лиля Юрьевна, перебирая старые бумаги.

Каникулярные поездки были для нее полны приключений: тихонько выйдя из купе, где мирно спали мама и Эльза, она до поздней ночи флиртует с офицером в коридоре, сидя на ящике с копчеными гусями (!); от дальнейших поползновений кавалер отказался, лишь узнав, что Лиля — еврейка, и утешал ее: мол, для женщины это не страшно. Вскоре они приезжают в Тифлис, и ее атакует молодой татарин — «богатый, красивый, воспитанный в Париже. Он предлагает мне две тысячи на туалеты, чтобы проехаться с ним по Военно-Грузинской дороге», — писала она в дневнике.

В Польше они живут у бабушки в Котовицах, и там ее родной дядя вне себя падает перед ней на колени и бурно требует (!) выйти за него замуж, а он, мол, все уладит с родными (?) и т. д. «Мама не знала со мной ни минуты покоя и не спускала с меня глаз», — вспоминала Лиля Юрьевна.

Сестер повезли под Дрезден, где «владелец санатория — весь в шрамах от дуэлей» засыпает ее комнатку цветами и каждый вечер к ужину ей одной подает голубую форель. Он умоляет выйти за него замуж и, хотя женат, обещает немедленно развестись, как только она даст согласие. Схватив дочерей, Елена Юльевна срочно бежала домой. Лиля же воспринимала эти довольно серьезные ухаживания как веселые приключения.

С детских лет до глубокой старости было в ней нечто, что привлекало внимание людей с первого взгляда.

«Сын шорно-седельного фабриканта-миллионера Осип Волк, — можно прочесть в ее записках, — каждый день присылал цветы, к ужасу мамы — ведь я еще была гимназистка! Он сумасшедше любил меня и хотел, чтобы я умерла, для того чтобы умереть вслед за мной, что меня совершенно не устраивало. Когда я пришла к ним в дом ипсрвые, он водил меня по комнатам, как гид, приговаривая: картина такого-то, стоит столько-то, куплена там- го. Скульптура такого-то, куплена там-то, заплачено столько-то. У него была своя упряжка; лошадь звали Мальчик. Через неделю появился О., и я прогнала Волка».

Так вот «О.», из-за которого Лиля прогнала поклонника Волка, был Ося Брик. Тот самый, в которого Лиля влюбилась в тринадцать — четырнадцать лет, надо думать, не за его знание политэкономии на занятиях в кружке.

«Ося стал звонить мне по телефону, тогда это было редкостью, — вспоминала она. — Я была у них на елке, и, провожая меня домой на извозчике, он спросил: «А не кажется вам, Лиля, что между нами что-то большее, чем дружба?» Мне не казалось, но очень понравилась формулировка, и от неожиданности я ответила: «Да, кажется». Мы стали встречаться ежедневно, но Ося испугался и в один из вечеров сказал мне, что ошибся и что недостаточно меня любит. Я больше удивилась, чем огорчилась. Но вскоре поняла, что каждую минуту хочу быть вместе с ним. Когда Ося садился на окно, я немедленно оказывалась в кресле у его ног, а на диване я садилась рядом и непременно брала его за руку. Только один раз за полтора года он как-то смешно и неловко поцеловал меня.

Летом мы с мамой собрались уезжать в Тюрингию, и расставаться с Осей мне было очень тяжело, хотя он обещал писать мне ежедневно. Я немедленно отправила ему длинное любовное письмо, еще и еще… Много дней нет ответа. Наконец, вот оно, его почерк! Бегу в сад, за деревья. Всего любезные три строчки! Почему? Я тут же разорвала письмо и бросила ему писать. Ося не удивился, он на это, видимо, и рассчитывал. Я не могла понять его поведения и очень страдала. С горя у меня начался тик, который продолжался несколько лет.

В Москве я позвонила Волку, и он радостно примчался. Я сказала, что вернусь к нему, если он достанет цианистого калия для моей подруги. Он так меня обожал, что содрогнулся, но принес. Я ему не объяснила, что у меня все разладилось с Осей и я решила не жить. Через три дня я приняла таблетки, но меня почему-то… пронесло. И только вчера мне мама открылась — заподозрив неладное, она обыскала мой стол, нашла яд, тщательно вымыла флакон и положила туда слабительное. Вместо трагедии получился фарс».

Фарс фарсом, но какая сила воли в таком возрасте!

Через несколько дней она встретила Осю в Каретном Ряду. Постояли, поговорили, Лиля держалась холодно и независимо, но вдруг сказала: «А я вас люблю, Ося». С тех пор она это повторяла всю жизнь.

Несмотря на любовь к Осе, в эти годы у нее все же было много кавалеров, были люди, которых она как будто любила, за которых даже замуж собиралась, но как только ей встречался Ося, она тут же бросала поклонника. Ей было ясно, что никого, кроме Оси, она не любит.

И тем не менее у нее закрутился роман с учителем музыки Крейном. Развивался он вяло, и вообще этот юноша мало нравился ей, однако как-то неожиданно для них обоих, скорее из любопытства, они сошлись. Сестра героя романа вышла на кухню мыть посуду, и, пока там журчала вода, в столовой на диване это все и произошло. Как она писала в своем (уже не девичьем) дневнике, она тут же возненавидела юношу и больше с ним не встречалась. Но вышло так, что вскоре после этого единственного случая она поняла, что беременна. Это был настоящий скандал в благородном семействе, родные приняли все нужные меры, какие принимаются, когда дитя нежелательно, и поскорее отправили ее в провинцию к дальним родственникам, прервав учебу.

«Оканчивая гимназию, я так блестяще сдала математику, что директор вызвал отца и просил не губить мои способности и устроить меня на курсы Гернье. Но евреек туда не принимали без аттестата зрелости. Стала готовиться, ненавидя историю и латынь. Помню, по естествознанию меня спросили, какого цвета у меня кровь, где находится сердце и когда оно особенно сильно бьется. Я ответила, что во время экзаменов. Словом, я все сдала и поступила туда в 1909 году. На сто мальчиков было всего две девочки.

У Гернье я проучилась два семестра, но мне лень было с идти далеко, на Девичье поле, и поэтому я перешла на Архитектурные курсы на Никитской, опять сдавала экзамены. Там я увлеклась лепкой», — писала она.

Пробудет она там «всего ничего», так как весной 1911 года ее уже можно было увидеть в Мюнхене, где <>на затеяла учиться лепке в студии Швегерле. Ее дневники, позднейшие записки и рассказы, когда на нее находило желание повспоминать, рисуют пеструю картину ее юности.

Гарри Блюменфельду было восемнадцать лет, когда она впервые увидела его у своей гимназической подруги. Он только что приехал из Парижа, куда его посылали учиться живописи. Все, начиная с внешности, было в нем необычайно. Очень смуглый, волосы черные, лакированные, брови-крылья, глаза светло-серые, мягкие и умные, выдающаяся нижняя челюсть и как будто не свой огромный, чувственный, с опущенными углами рот. Лицо беспокойное. Где бы он ни появлялся, он немедленно влюблял в себя окружающих. Разговаривал он так, что его, мальчишку, часами слушали бородатые люди. Гарри показывал Лиле свои талантливые рисунки и вдохновенно разговаривал. У них немедленно завязался роман — как же без этого? — они ездили на Воробьевы горы, а когда были деньги, ходили ужинать к «Палкину» и виделись каждый вечер. Это он посоветовал ей поехать в Мюнхен и заняться скульптурой.

В Мюнхене за ней начал ухаживать Алексей Грановский, приехавший учиться режиссуре у Макса Рейнхардта. (Позднее он ставил спектакли в Еврейском театре в Москве.)

«Каждый раз, когда я слышу старый анекдот про лодочника, которому надо было переправить на другой берег волка, козу и капусту, я вспоминаю подобную ситуацию в Мюнхене», — говорила, смеясь, ЛЮ.

Дело в том, что в самый разгар романа с Грановским в Мюнхен приехал Блюменфельд. Молоденькая красивая Лиля продолжала роман с Грановским, не прерывая любовных отношений с Гарри, и проявляла незаурядную сноровку (не хуже лодочника), чтобы они не столкнулись. Мастерская Грановского, ее пансионная комната и отельчик Гарри служили ей местом свиданий с этими молодыми людьми, но ни разу никто ни на кого не нарвался. Зная, что у Грановского днем репетиция, она шла в кафе с Гарри, а зная, что у Гарри занятия в студии, спокойно поднималась в мастерскую к Грановскому. Вскоре Алексей уехал, и ситуация разрядилась сама собой.

Гарри ходил к ней в студию Швегерле, ему нравилось то, что она лепила. Дома по вечерам он делал зарисовки с нее. Она стояла, лежала и сидела совершенно нагая. Страшно уставала, мерзла, ей надоедало, но она терпела, ибо рисунки были удивительно хороши и с совершенным портретным сходством.

Вообще-то Гарри приехал в Мюнхен главным образом, чтобы писать ее. Задумана была «Рыжеволосая Венера». Она должна была лежать обнаженной на кушетке, покрытой ослепительно белой, слегка подкрахмаленной простыней. «Как на блюдце», — говорил Гарри. Темносерый тяжелый шелк густыми складками висел позади кушетки. Множество подушек, обтянутых золотой парчой. Волосы, чуть сплетенные, перекинуты на плечо. В одной руке — деревянное, с позолотой венецианское зеркало, в другой — огромная пуховка розовой пудры.

В Москве подруга Сонечка раз десять укоризненно спрашивала:

Лиля, неужели тебя писали голой?!

Она отстала, только когда та ответила:

Конечно. А тебя что, в шубе?

Учеба ее осталась незаконченной, ибо ей срочно пришлось уехать в Москву, где смертельно заболел отец. Судьба картины неизвестна.

* *

И пока Лиля томно смотрелась в позолоченное венецианское зеркало, позируя Гарри, Маяковский в Москве выдержал экзамены в Училище живописи, ваяния и зодчества (ВХУТЕМАС), что на Мясницкой. «Удивило — подражателей лелеют, самостоятельных — гонят», — отметил он. Там в курилке он познакомился с Давидом Бурлю- ком, за которым уже шла слава «отца русского футуризма», и подружился с ним на всю жизнь.

«Маяковский тех далеких лет был очень живописен, — вспоминал Давид Давидович. — Он был одет в бархатную черную куртку с откладным воротником, шея была понизана черным фуляровым галстуком; косматился помятый бант; карманы были всегда оттопырены от короток с папиросами.

Он испытывал огромную жажду ласки, любви, нормального человеческого сочувствия и общения. Бесконечно одинокий, страдающий, несчастный — таким он был рядом со мной. Он сильно страдал без женской любви».

«Божественный юноша, явившийся неизвестно откуда», — сказала, узнав его, Ахматова.

«А я вас люблю, Ося»

Вернувшись из Мюнхена, Лиля с кавалером пошла в Художественный Общедоступный. Узнав об этом, Брик прибежал туда, чтобы ее увидеть. На следующий день они встретились в кафе, и он сделал ей предложение, сказав: «Лиличка, не отказывай мне, ведь ты — моя весна». Это была фраза из «Вишневого сада», очевидно, она была у него на слуху — он очень любил Чехова. Лиля ответила: «Давай попробуем». Логики в его поведении она не искала.

«Мы с Осей много философствовали и окончательно поверили, что созданы друг для друга, когда разговорились о сверхъестественном. Мы оба много думали на эту тему, и я пришла к выводам, о которых рассказала Осе. Выслушав меня, он в совершенном волнении подошел к письменному столу, вынул из ящика исписанную тетрадь и стал читать вслух почти слово в слово то, что я ему только что рассказала. Наши мысли поразительно совпали», — вспоминала она.

17 декабря 1911 года Осип Максимович писал родителям: «Я стал женихом. Моя невеста, как вы уже докалываетесь, Лиля Каган. Я ее люблю безумно; всегда любил. А она меня любит так, как, кажется, еще никогда ни одна женщина на свете не любила. Вы не можете себе вообразить, дорогие папа и мама, в каком удивительном счастливом состоянии я сейчас нахожусь.

Умоляю вас только, отнеситесь к этому чувству так, как я об этом мечтаю. Я знаю, вы меня любите и желаете мне самого великого счастья. Так знайте — это счастье для меня наступило».

Из письма 22 декабря 11-го года:

«…Тебе, мамуся, прекрасно известно, что у нас с Лилей всегда было сильное влечение друг к другу, которое шло все «crescendo» в продолжение всего нашего шестилетнего знакомства. Тебе, кроме того, также известно, что два года тому назад я сделал предложение Лиле, которое не было принято, так как Лиля прекрасно поняла, что с моей стороны чувство было недостаточно серьезно. Теперь все разрешилось как нельзя лучше, я полюбил Лилю вполне серьезно и глубоко, уже не как мальчишка, а как взрослый человек, и сделал ей предложение в здравом уме и твердой памяти. О взаимной нашей любви говорить не приходится; это настолько ясно, что никаких сомнений быть не может. А не правда ли, это самое главное? Но если мы даже отвлечемся от этого и взглянем на наш брак с чисто внешней стороны, то и тут ничего более чудесного и подходящего и придумать нельзя.

Лиля, моя невеста, молода, красива, образованна, из хорошей семьи, еврейка, меня страшно любит — чего же еще? Ее прошлое? Но что было в прошлом — детские увлечения, игра пылкого темперамента. Но у какой современной барышни этого не было?

Лиля — самая замечательная девушка, которую я когда-либо встречал, и это говорю не только я, но все, кто ее знают. Не говоря уже о внешней красоте и интересное- ти, такого богатства души, глубины и силы чувства я не видывал ни у кого».

Родители его были против этого брака, зная о необычном характере невесты и ее своенравии, но сдались на уговоры сына. Обычная история.

26 марта 1912 года отпраздновали свадьбу в семейном кругу, поскольку Лиля и слышать не хотела о венчании в.

Таганроге. В угоду родным был приглашен знакомый равнин, который дома и произвел церемонию. Лиля надела, конечно, сильно декольтированное белое платье, но мама нее же успела в последний момент прикрыть ее шалью. Был торжественный домашний обед со всеми родственниками — тети, дяди, маленькая Эльза, а кухарка много пе г потом сокрушалась, что забыла подать хрен к мясу.

* *

Маяковский в это время продолжал учиться во ВХУТЕМАСе, дружил с Давидом и Марусей Бурлюками и их родными. Это было добрейшее семейство. Молодежь часто собиралась у Бурлюков на Бронной, читали свои сочинения, спорили, пили чай с баранками. Велимир Хлебников там дневал и ночевал. Давид Бурлюк и Маяковский много рассуждали об искусстве, и Бурлюк просвещал юношу. Они увлеченно разговаривали, гуляли по бульварам, возвращаясь из ВХУТЕМАСа домой к Бурлюкам.

Меня.

Москва душила в объятьях кольцом своих бесконечных Садовых.

И однажды Маяковский прочел стихи «одного своего знакомого». Бурлюк раскусил обман, остановился, пораженный, и понял, что перед ним гениальный поэт — так его с тех пор и представлял знакомым.

И пока Лилина кухарка бесконечно сокрушалась, что забыла подать хрен к мясу, Давид Бурлюк не забывал давать поэту 50 копеек в день, чтобы тот мог писать стихи, не голодая!

Пройдет много лет, Маяковского давно уже не будет на свете, и в 1956 году по инициативе Лили Юрьевны Союз писателей пригласит из США в Москву Давида и Марусю Бурлюков. Она хотела повидать их, обласкать, принять и отблагодарить за то, что они не оставили нищего поэта в беде. «Никакими золотыми рублями никогда не отплатить Давиду те полтинники, которые он тогда давал голодному Володе», — заметила она.

Родители новобрачных Бриков сняли им четырехкомнатную квартиру в Чернышевском переулке. Кстати, ЛЮ (Эл-Ю) — так часто звали Лилю Юрьевну, так буду называть ее и я — не любила, когда говорили «молодые» или женитьба, венчание, загс — она связывала свою жизнь с мужчиной безо всяких этаких затей. Уже тогда это ей казалось мещанством, обывательщиной, против которых она выступала всю жизнь. Но тем не менее они, как ни назови, были новобрачные, и им сняли квартиру.

Осип Максимович, окончив юридический факультет Московского университета, стал работать в фирме своего отца. В 1913 году Лиля Юрьевна ездила с ним на Нижегородскую ярмарку и в Среднюю Азию. Узбекистан ей очень понравился, она полюбила его природу, старину и особенно прикладное искусство. До конца жизни у нее в доме можно было увидеть расшитые яркие покрывала — сюза- не — или цветастые набойки, расписные блюда, пиалы.

Пока Ося и его отец занимались делами, ЛЮ ходила в лавки, на пестрые восточные базары. У них был при- ятель-купец, а у того сын лет семнадцати, смуглый и толстый узбек. Он весь день сидел в лавке, торговал и что наторгует, то и проест. Когда он увидел Лилю, он сорвал в саду самую большую и красивую розу, поставил ее в чайник, сел на базаре и стал ждать, когда она пройдет мимо. В этот день ее не было. Он переменил воду в чайнике и ушел домой. На следующий день она опять не пришла на базар — он ждет-ждет, роза совсем распустилась, стала огромной, того и гляди осыпется. Кто-то сжалился над ним и сказал Лиле: «Пройдите завтра мимо его лавки, он очень ждет».

Роза действительно была волшебной красоты, Лиля почувствовала себя принцессой из «Тысячи и одной ночи». Она улыбнулась юноше, и он был счастлив.

В Москве, поджидая мужа из конторы, Лиля украшала дом, готовила что-то изысканное, красиво укладывала фрукты, тщательно одевалась, распускала по плечам яркорыжие длинные волосы или сооружала из них причудливую прическу, украшая ее фазаньими перьями. От отца Брика у нее было много крупных красных кораллов, из которых она комбинировала украшения и которые любидо конца жизни. При этом, не жалея, широко их дарил. Одно из ее коралловых ожерелий перепало Марине Цветаевой, но об этом — позже.

Вечерами они с Осипом Максимовичем музицировали и четыре руки или читали вслух Гоголя, Чехова, Достоевского, по-немецки Гёте, Фрейда или «Так говорил Заратустра». Особенно они любили — вопреки многим — Что делать?» Чернышевского, и любили этот роман до конца жизни. Брик был страстным библиофилом, вскоре пни обросли книгами и заказали экслибрис. Вместо обя- штельной надписи на рисунке «Из книг…» Лиля придумала целующихся Франческу и Паоло, книгу, выпавшую из их рук, — и надпись: «И в этот день мы больше не читали». Этим экслибрисом они еще долго украшали свою библиотеку.

С началом Первой мировой войны в Москву стали прибывать партии раненых с фронта. При каждом госпитале организовывались краткосрочные курсы сестер ми- посердия, и Лиля с сестрой Брика Верой поступили на них при 1-й городской больнице. Уже через несколько дней они сменяли сестер из терапевтического отделения, а недели через две были назначены в перевязочную. При всей ее брезгливости она выполняла любую перевязку, выносила судна и удивлялась, как раненые с ампутированными ногами играли в карты и звали ее составить им компанию. У нее же при взгляде на них глаза были на мокром месте.

Работала она там, пока осенью 1914 года они не уехали в Питер, где Брик по протекции знаменитого тенора Виталия Собинова, дабы не идти на фронт, поступил на службу в автомобильную роту; он перестал интересоваться делами отцовской фирмы, хотя деньги на жизнь шли именно оттуда.

Пир во время чумы, который царил тогда в столице, втянул в свою орбиту и Лилю с Осей, главным образом ее — Осип Максимович больше любил книги и шахматы.

Лилю же охотно приглашали, поскольку она была элегантна и умела рассуждать об искусстве. Круг их знакомых и в Москве, и в Петрограде был далек от литературы. Это были коммерсанты, денди, завсегдатаи ресторанов, любители танго, модные актрисы — прототипы героев будущего фильма Феллини «Сладкая жизнь». Встречались и нувориши, и дамы полусвета, про одну из них, какую- то Любовь Викторовну, ЛЮ писала в своих позднейших записках: «Мы завтракали втроем с князем Трубецким, жуликом и проходимцем. Я ее спросила: «Любовь Викторовна, говорят, вы с мужчинами живете за деньги?» — «А что, Лиля Юрьевна, разве даром лучше?»

В ложе Мариинского театра ее познакомили с Митькой Рубинштейном (как все его звали за глаза), другом Распутина, спекулянтом, разбогатевшим на поставках в армию. Он и его жена в три обхвата, увешанная бриллиантами, ходили в театр потому, что так надо, а Лиля увлекалась Кшесинской и не пропускала балетов с ее участием.

В один весенний день поехала она за компанию со своей приятельницей Фанюшей снимать для той дачу в Царском Селе.

«Напротив наискосок сидит странный человек и на меня посматривает, — читаем мы в ее записках. — Одет он в длинный суконный кафтан на шелковой пестрой подкладке; высокие сапоги, прекрасная бобровая шапка и палка с дорогим набалдашником, при том грязная бороденка и черные ногти. Я беззастенчиво его рассматривала, и он совсем скосил глаза в мою сторону — причем глаза оказались ослепительно синими — и вдруг, прикрыв лицо бороденкой, фыркнул. Меня это рассмешило, и я стала с ним переглядываться. Так и доехали до Царского. А там моя спутница шепнула мне, покраснев: «Это Распутин!» Видно, знала его не только понаслышке. На вокзале ждем обратный поезд в Петербург — опять Распутин! Он сел с нами в один вагон и стал разговаривать со мной: кто такая, как зовут, чем занимаюсь, есть ли муж, где живу? «Ты приходи ко мне обязательно, чайку попьем, ты не бойся, приводи мужа, только позвони. С начала, а то ко мне народу много ходит, телефон та- кой-то…»

Пойти к Распутину мне ужасно хотелось, но Брик с казал, что об этом не может быть и речи, и дело кончи- лось тем, что несколько дней все извозчики казались мне Распутиными».

Живя еще в Москве, Лиля дружила с примой-балериной Большого театра Екатериной Гельцер, талантливой и нсселой, насквозь игровой женщиной, которая поверяла ей свои любовные перипетии. У них с Лилей были общие шакомые кавалеры, и один из них — Лев Александрович I ринкруг, или просто Лева, как его звала вся Москва. Он был из числа золотой молодежи, сын банкира, человек образованный, интеллигентный, ироничный и очень доброжелательный. Когда «отцвел» их роман с Лилей, он остался другом ее семьи до конца дней. Лева снимался с Маяковским в фильме «Не для денег родившийся» и всю жизнь проработал в кинематографе — последние 1980–1990 годы на студии Горького, дублируя фильмы. В годы романа с Гельцер, а потом с Лилей он был одним из самых элегантных юношей Москвы, выписывал костюмы из Лондона, носил монокль и делал дорогие подарки своим возлюбленным.

* *

Высокий, сильный, уверенный, красивый — таким встретила в те же годы Маяковского в артистическом кабачке Петрограда «Бродячая собака» курсистка Соня Шамардина. Жил он тогда в меблирашках «Пале-Рояль», и именно там они и встречались. «Скромный маленький номер с обычной гостиничной обстановкой, — вспоминала Шамардина. — Стол, кровать, диван, большое овальное зеркало на стене. Это зеркало помню потому, что вижу в нем Маяковского и себя. Подвел меня к нему, обнял за плечи. Стоим и долго смотрим на себя. «Красивые, — говорит. — У нас непохоже на других».

Роман осложнялся тем, что красавица Соня (или Сон- ка, как ее звали окружающие) пользовалась успехом в литературной среде, за ней ухаживали Северянин, Чуковский, поэт Ховин… Но все же связь с Маяковским — и связь серьезная — продолжалась долго, он даже делал ей предложение. Хорошие отношения с Шамардиной сохранились у поэта до конца его дней, и образ ее остался в «Облаке в штанах» — так же, как и Марии Денисовой, тоже его юношеского увлечения.

В начале 1914 года, когда Маяковский уехал в футуристическое турне с Бурлюком и Северяниным, в Одессе он познакомился с семнадцатилетней Марией Александровной Денисовой. Она своей красотой совершенно сразила молодого поэта, и хотя они виделись всего три— четыре дня, он решил бросить турне, несмотря на проданные билеты в последующих городах, и остаться в Одессе, чтобы жениться на ней. После долгого и бурного объяснения в номере Маяковского Денисова отвергла его — к великому его отчаянию и негодованию, — и он вынужден был продолжить турне. Отблески встреч с Марией остались в «Облаке в штанах».

Вошла ты,

Резкая, как «нате!», муча перчатки замш, сказала:

«Знаете — я выхожу замуж».

Итак, зимой 1914 года Маяковский разъезжал с выступлениями «Первой олимпиады футуристов» по южным городам России. Газеты, даже столичные, писали об этих выступлениях, часто скандальных, но Брики тогда не интересовались футуризмом. Мимо них прошли журналы и сборники, где печатались их манифесты. Не читали они и стихов Маяковского, которые появлялись время от времени, не видели трагедии «Владимир Маяковский» в театре на Офицерской. Только встретили однажды Маяковского в Литературно-художественном кружке в Москве на юбилее Бальмонта.

«Не помню, — писала Лиля Юрьевна, — кто произносил и какие речи, помню, что все они были восторженно юбилейные и что только один Маяковский выступил «от ваших врагов». Он говорил блестяще и убедительно, что раньше было красиво «дрожать ступенями под ногами», а сейчас он предпочитает подниматься в лифте.

Потом я слышала, как Брюсов отчитывал Маяковского в одной из гостиных Кружка: «…вдень юбилея… Разве можно?!» Но явно радовался, что Бальмонту досталось.

Осипа Максимовича и меня Маяковский удивил, но мы продолжали возмущаться, я в особенности, сканда- дистами, о которых говорят, что ни одно их выступление не обходится без городового и сломанных стульев. В другой раз я видела Володю на даче в Малаховке, он гулял с Эльзой, встреча была мимолетной…»

И — это очень важное обстоятельство! — «…где-то в)то время наша личная жизнь с Осей как-то расползлась», — писала Лиля Юрьевна под конец жизни. Брак их стал чисто формальным — они продолжали жить в одной квартире, одной семьей, все поверяли друг другу, уважали друг друга, однако интимные отношения прервались и никогда не возобновлялись до конца жизни, как говорила ЛЮ.

«Но я любила, люблю и буду любить его больше, чем брата, больше, чем мужа, больше, чем сына, — продолжала Лиля Юрьевна. — Про такую любовь я не читала ни в каких стихах, нигде. Я люблю его с детства, он неотделим от меня. Эта любовь не мешала моей любви к Маяковскому. Я не могла не любить Володю, если его так любил Ося. Ося говорил, что Володя для него не человек, а событие. Володя во многом перестроил Осино мышление, взял его с собой в свой жизненный путь, и я не знаю более верных друг другу, более любящих друзей и товарищей».

Это признание ЛЮ всегда вызывало шок у окружающих, но ничуть не смущало ее. Бывало ощущение, что она даже бравировала этим своим абсолютно искренним и непоколебимым признанием.

В воспоминаниях Алексея Щеглова о Фаине Раневской я прочитал горькие слова: «Вчера была Лиля Брик, принесла «Избранное» Маяковского и его любительскую фотографию. Говорила о своей любви к покойному… Брику. И сказала, что отказалась бы от всего, что было в ее жизни, только бы не потерять Осю. Я спросила: «Отказались бы и от Маяковского?» Она не задумываясь ответила: «Да, отказалась бы и от Маяковского, мне надо было быть только с Осей». Бедный, она не очень-то любила его. Мне хотелось плакать от жалости к Маяковскому, и даже физически заболело сердце».

Как я понимаю Раневскую!

Маяковский. Знакомство

С Маяковским Лиля познакомилась в 1915 году. К ней его привела младшая сестра Эльза. Она окончила восьмой класс гимназии, и за ней ухаживал молодой поэт Владимир Маяковский.

В Москве семья, в которой росли сестры, дружила с семьей Хвасов, портных, у которых была мастерская возле Триумфальной площади, напротив Воротниковского переулка. Это был трехэтажный светло-зеленый дом, украшенный белыми медальонами с танцующими нимфами. (Теперь этот дом снесли.) Я много лет проходил мимо него на работу и часто вспоминал рассказ Эльзы:

«В хвасовской гостиной, где стояли рояль и пальма, было много молодых людей. Все шумели, говорили. Кто- то необычайно большой в черной бархатной блузе размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя. Потом внезапно загремел огромным голосом. И в этот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза…

Ужинали в портняжной мастерской за длинным столом. Сидели, пили чай. Эти, двадцатилетние, были тогда в разгаре боя за такое или эдакое искусство, я же ничего не понимала, сидела девчонка девчонкой, слушала и теребила бусы на шее… нитка разорвалась, бусы покатились во все стороны. Я под стол, собирать, а Володя за мной, помогать. На всю долгую жизнь запомнились полутьма, портняжный сор, булавки, нитки, скользкие бусы и рука Маяковского, легшая на мою руку».

Так в 1913 году начался их роман. Он тогда был фран- тм — брал напрокат визитку, цилиндр, трость из деше- ного магазина на Сретенке. Увлекался картами и, уговори ншись с Эльзой прокатить ее в Сокольники на извозчике, проигравшись накануне, катал ее на трамвае мимо площади, которая впоследствии носила его имя. Он приходил к ней в гости или засиживался допоздна, провожая ее, но Лилю ни разу там не видел. Он ездил к ней на дачу в Малаховку, которую снимала семья. Родители Эль- II,[его не жаловали, и он старался не попадаться им на глаза. И однажды, гуляя с ним по лесу, она услышала ипервые «Если звезды зажигают» и полюбила его полню навсегда. Роман их был искренний, нежный, временами бурный — с размолвками и примирениями, как полагается.

В 1915 году Эльза поехала в Питер к сестре и пришла с Маяковским к Брикам в небольшую квартирку, которую они снимали на улице Жуковского в доме, обладавшем но тем временам всевозможным комфортом — был лифт, телефон. Комнатки носили печать элегантной богемно- сти — японские веера, узбекские набойки, на стене большая картина художника Бориса Григорьева «Лиля в Разливе» — хозяйка дома лежит в траве на фоне ярко-красного заката. Во время революции полотно исчезло, и больше никто его не видел ни у нас, ни за границей, ни в каталогах или монографиях Григорьева.

«Мы шепнули Эльзе: не проси его читать, — вспоминала ЛЮ, — но она не вняла нашей просьбе, и мы в первый раз услышали «Облако в штанах». Он прочел пролог и спросил — не стихами, прозой — негромким, с тех пор незабываемым голосом: «Вы думаете, это бредит малярия? Это было. Было в Одессе».

Мы подняли головы и до конца не спускали глаз с невиданного чуда. Маяковский ни разу не переменил позы, он жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику.

Вот он уже сидит за столом и с деланной развязное — 1ью требует чаю. Я торопливо наливаю из самовара и молчу, а Эльза торжествует — так и знала! Маяковский сидел рядом с ней и пил чай с вареньем. Он улыбался и смотрел большими детскими глазами. Я потеряла дар речи.

Первым пришел в себя Осип Максимович. Он взял у него тетрадь и не отдавал весь вечер. Последнее время ничего не хотелось читать. Вся поэзия казалась никчемной — писали не те, и не так, и не про то, а тут вдруг и тот, и так, и про то».

В тот же вечер Маяковский попросил разрешения посвятить ей поэму и надписал над заглавием «Лиле Юрьевне Брик». Когда же позже она спросила, как он мог поэму, написанную одной женщине (Марии), посвятить другой (Лиле), он ответил, что пока писалось «Облако», он увлекался несколькими женщинами, что образ Марии меньше всего связан с одесской Марией Денисовой и что в четвертой главе была не Мария, а Сон ка. Переделал он Сонку в Марию оттого, что хотел, чтобы образ женщины был собирательный; имя Мария оставлено им как казавшееся ему наиболее женственным.

Итак, поэма эта никому не была обещана, и он чист перед собой, посвящая ее ей. Ей, а не Эльзе, с которой у него все еще был роман и которая сидела рядом! Естественно, что многие задаются вопросом: «Значит, старшая сестра отбила его у младшей?» Но вот слова Лили Юрьевны:

«Это было нападение, Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня. Два с половиной года не было у меня спокойной минуты — буквально. И хотя фактически мы с Осипом Максимовичем жили в разводе, я сопротивлялась поэту. Меня пугали его напористость, рост, его громада, неуемная, необузданная страсть. Любовь его была безмерна. Володя влюбился в меня сразу и навсегда. Я говорю — навсегда, навеки — оттого, что это останется в веках, и не родился тот богатырь, который сотрет эту любовь с лица земли.

Не смоют любовь ни ссоры, ни версты.

Продумана,

выверена,

проверена.

Подъемля торжественно стих строкоперстый,

клянусь —

люблю.

неизменно и верно!

Когда мы познакомились, он сразу бросился бешено i;i мной ухаживать, а вокруг ходили мрачные мои по- к нонники, и, я помню, он сказал: «Господи, как мне нравится, когда мучаются, ревнуют…»

Однажды он попросил рассказать ему об ее свадебной ночи. Она долго отказывалась, но он так неистово настаивал, что она сдалась. Она понимала, что не следует говорить ему об этом, но у нее не было сил бороться с его настойчивостью. Она не представляла, что он может ревновать к тому, что произошло в прошлом, до их встречи. Но он бросился вон из комнаты и выбежал на улицу, рыдая. И, как всегда, то, что его потрясало, нашло отражение в стихах. «Вино на ладони ночного столика» — это из «Флейты»: ее мать поставила шампанское на столик в спальне в первую их ночь с Осей.

По письмам Маяковского и Эльзы той поры, когда он уже увлекся Лилей, видно, что разрыв прошел нелегко для Эльзы. Письма свидетельствуют о том, что чувства Эльзы еще не остыли, она ревнует и досадует:

«…Сердечные дела мои все по-старому: кто мне мил, юму я не мила, и наоборот. Уже отчаялась в возможности, что будет по-другому, но это совершенно не важно».

«…А ты мне еще напишешь? Очень бы это было хорошо! Я себя чувствую очень одинокой, и никто мне не мил, не забывай хоть ты, родной, я тебя всегда помню и люблю».

«…Я на белом свете никого не люблю, не умею, должно быть, ты вот очень счастливый… К тебе у меня такая нежность, а все-таки мне так мертво и тихо. Хорошо бы на некоторое время совершенно потерять способность ощущать, сознавать, почти как бы спать. Хорошо бы! Тебя целую крепко, крепко».

«…Мне обязательно хочется тебя повидать! Я что-то такое чувствую в воздухе, чего не должно быть, и все время мысль о тебе у меня связана с каким-то беспокойством».

«…Жду тебя с нетерпением, люблю тебя очень. А ты меня не разлюбил? Ты был такой тихий на вокзале… Целую тебя, родненький, крепко, крепко».

«…Как у тебя там все? Жду тебя очень, неужели не приедешь? Напиши хоть, что любишь меня по-прежнему крепко. Целую тебя, милый, много раз».

И так из письма в письмо.

Но ЛЮ с детства умела влиять на сестру и подчинять ее своей воле. И Эльза не порвала ни с Лилей, ни с Владимиром Владимировичем, а, страдая и досадуя, подчинилась «обстоятельствам» и сохранила с Маяковским прекрасные отношения до конца его дней. А до конца своих дней — восторг перед его поэзией, который она испытала еще в ранней юности.

Маяковский ухаживал за Лилей бурно, безоглядно. Ему нравилось и то, что перед ним была дама, женщина другого круга — элегантная, умная, воспитанная, до конца непознаваемая, с прекрасными манерами, интересными знакомыми и лишенная всяких предрассудков. Когда ей хотелось, то «светскость» она приглушала ироничной бо- гемностью: и эксцентричными клетчатыми чулками, и расписной шалью с лисьим хвостом, и варварскими украшениями — смотря по настроению. Непредсказуемость была у нее в крови. Она была начитана не меньше Бурлюка, который был для него авторитетом, и в дальнейшем таким же авторитетом станет для него Лиля.

Они ездили на острова, ходили гулять по Невскому — двое молодых и красивых, она меняла яркие шелковые шляпы, которые тогда были в моде, он же при бабочке и с тростью. Она заказала ему элегантную одежду и послала его к дантисту, ибо зубы его с юных лет были не в лучшем состоянии. Узнав об этом, Сонка запоздало взревновала, ибо нравился он ей с теми зубами, что были у него раньше, и то, что Лиля сумела преобразить его, вызывало в ней досаду.

Однажды они гуляли возле порта, и Лиля удивилась, что у кораблей из труб не идет дым.

Они не смеют дымить в вашем присутствии.

Они встречались каждый день и стали неразлучны, мо его чувства доминировали. Лиля же была спокойнее и умела держать его на расстоянии, от которого он сходил i ума. Она любила его, но не без памяти. Он скоро стал нить ее Лилей и на «ты», а она долго обращалась к нему ни «вы» и звала по имени и отчеству, соблюдая «пафос дистанции». Она была то нежна с ним, то отчужденно- чолодна, и Маяковскому казалось, что Лиля околдовала его, вселила в него безумие. Он отвечал на все ее перепады отчаянием и стихами, которые приводили ее в носторг:

…и крики в строчки выгранивал уже наполовину сумасшедший ювелир.

Его ревность перемежалась с постоянными разговорами о самоубийстве. «В 16-м году рано утром меня разбудил телефонный звонок.

Глухой, тихий голос Маяковского: «Я стреляюсь, прощай, Лилик». Я крикнула: «Подожди меня», — что-то накинула поверх халата, скатилась с лестницы, умоляла, гнала, била извозчика в спину. Маяковский открыл мне дверь, на его столе лежал пистолет. Он сказал: «Стрелялся, осечка, второй раз не решился, ждал тебя». Я была в неописуемом ужасе, не могла прийти в себя. Мы пошли на Жуковскую, и он заставил меня играть с ним в гусарский преферанс. Мы резались бешено, он забивал меня темпераментом, обессиливал непрерывной декламацией Ахматовой:

Что сделал с тобой любимый,

Что сделал любимый твой!»

В 1956 году их общий друг Роман Якобсон напомнил ЛЮ разговор в двадцатом году. «Я не представляю Володю старым, в морщинах», — сказал Якобсон, на что она ответила тогда: «Он ни за что не будет старым, обязательно застрелится».

«Но ведь осечка случается не каждый раз, — продолжала она. — И в тридцатом году, перед тем как стреляться, он вынул обойму из пистолета и оставил только один патрон в стволе. Зная его, я убеждена, что он доверился судьбе, думал — если не судьба, опять будет осечка и он поживет еще».

Но пока на дворе 1915 год. Маяковский переехал на Надеждинскую улицу, чтобы быть поближе к Лиле. Незадолго до этого они сфотографировались — она в шляпе, которая сегодня придает ей старомодность, и Маяковский в кепи, при бабочке — «красивый двадцатидвухлетний». Он склоняется к ней, на многих фотографиях он будет клониться к ее голове или смотреть на нее.

Флоты — и то стекаются к гавани.

Поезд — и то к вокзалу гонит.

Ну, а меня к тебе и подавней.

я же люблю! — тянет и клонит.

Конечно, Брик не мог не догадываться об их отношениях, хотя поначалу встречи проходили скрытно: Владимир Владимирович приглашал ее в дом свиданий, ему нравилась эта необычная обстановка, красный штоф, позолота и зеркала… Возможно, Лиля все же надеялась наладить с Осей жизнь, которая «рас-пол-злась» не по ее желанию. И приходилось скрывать встречи, приходилось учить Маяковского хранить тайны, которые он не умел хранить. Но никто из троих не говорил на эту тему, ибо Лиля наложила запрет на выяснение отношений. А ее решение было непререкаемо и для Брика, и для Маяковского. Всегда. «Почему лошади никогда не кончают с собой? Потому что они не выясняют отношений», — повторял Маяковский ее слова.

Впрочем, Осип Максимович не ревновал. Может быть, оттого, что чувствовал именно себя виноватым в том, что их личная жизнь распалась, что он охладел к жене. Но Маяковский, похоже, не мог взять этого в толк, не мог до конца поверить и — мучился. Особенно его смущало, что Брики продолжали жить вдвоем в одной квартире.

Если вдруг подкрасться к двери спаленной, перекрестить над вами стёганье одеялово, знаю —

запахнет шерстью паленной и серой издымится мясо дьявола.

Итак, в первый же день знакомства, узнав, что «06- иако» никто не хочет издавать, Брик возмутился и спросил, сколько будет стоить издание. Маяковский не знал.

огда Осип Максимович послал его в соседнюю типографию выяснить. «Видно, что это настоящий художник, он не приучен просить», — заметил Брик. Оказалось, что 150 рублей и можно в рассрочку. Брик дал ему аванс, и 1аким образом поэма с жестокими цензурными изъятиями впервые увидела свет. А затем он сказал поэту, что будет покупать у него построчно его сочинения для последующих изданий. Он повесил в комнате простую некрашеную полку и сказал, что на ней будут стоять все футуристические книги Маяковского. Первым появилось ирко-оранжевое «Облако». Лиля свой экземпляр переплела у самого дорогого переплетчика в шевро, на яркобелой муаровой подкладке.

До этого равнодушная к поэзии, она с восторгом слушала стихи поэта (это теперь их называют «ранними», а тогда они были современными). Маяковского удивляло, что Лиля все понимала в них и что ее восхищала и новая форма, и необычная лексика. Иногда уж очень сложные на первый взгляд строки он ей пояснял. «То, что может понять каждый дурак, меня не интересует», — повторял он при этом выражение Уильяма Блейка, услышанное от Бурлюка. И то, что Лиля любила не только его, но и его стихи, страшно волновало его всю жизнь.

Маяковский. Роман

С 1915 года, с тех пор как в ее квартирке на улице Жуковского в Петрограде появился Маяковский, жизнь Лили Юрьевны оказалась навеки связанной с литературой. Судьба подарила ей встречи с выдающимися литераторами нашего века, — правда, зачастую это была не судьба, а неотразимое обаяние ее незаурядной личности. Маяковский привел в дом своих друзей-литераторов — Пастернака, Шкловского, Каменского, Хлебникова, Бурлюка. ЛЮ рассказывала: «Бурлюк пришел к нам, поздоровался и сказал: «Встаньте, пожалуйста, под лампу, так, повернитесь», — и остался очень доволен осмотром».

Она увлекалась Пастернаком — и поэтом, и личностью. Она любила слушать, как он музицировал и «блестяще читал блестящие стихи, часто непонятные и таинственные». Но и в этом доме Борис Леонидович не впервые столкнулся с некоторым непониманием его высокоизобразительной поэзии. И Лиля Юрьевна не была здесь исключением, хотя множество его стихов она всю жизнь помнила наизусть. Позднее их всех связывал ЛЕФ. Маяковский был первый, кому Пастернак прочел стихи, составившие «Сестру мою — жизнь». «Я услышал от него вдесятеро больше, чем рассчитывал когда-либо от кого- либо услышать», — вспоминал Пастернак в марте 1919 года. В том же году он собственноручно переписал для Лили «Сестру мою — жизнь», несколько стихотворений Спек- торского и подарил ей с надписью:

«Этот экземпляр, который себя так позорно вел, написан для Лили Брик, с лучшими чувствами к ней, devotedly <преданно> Б.Пастернаком».

На вопрос: «Кто и как именно позорно себя вел?» — ЛЮ, усмехнувшись, ответила, что это была лирическая petite histoire <небольшая история>, и перевела разговор. Его рукопись она, конечно, бережно хранила всю жизнь.

Впоследствии Пастернак разошелся с Маяковским, однако это не повлияло на их отношения с ЛЮ. Он ее звал Лиля, она его — Боря.

Вообще поэтами ее поколения были Фет и Тютчев — до появления символистов. Если же брать наш век, то сначала Блок, которым она увлекалась долго. Хлебникова она считала гениальным еще в те времена, когда он был изгоем. Она вспоминала, что «у Хлебникова никогда не было ни копейки, одна смена белья, брюки рваные, вместо подушки наволочка, набитая рукописями. Когда уезжал в другой город, наволочку оставлял где попало. Бурлюк ходил за ним и подбирал, но большинство рукописей все-таки пропало. Читать свои вещи он совсем не мог, ему становилось нестерпимо скучно, он замолкал на полуслове, говоря «и так далее». Я никогда не слышала от него ни одного пустого слова, он никогда не врал и не кривлялся, и я была убеждена в его гениальности.

Пришел он к нам как-то зимой в летнем пальто, синий от холода. Я тут же повела его покупать шубу. Он долго примерял, выбрал фасонистую, на вате. Я дала ему гри рубля на шапку и пошла по своим делам. Вместо шапки он купил, конечно, цветных бумажных салфеток в и поиском магазине (очень уж понравились) и принес мне в подарок».

Это очень характерно для Лили Юрьевны: приютить, поддержать, накормить. Я всегда вспоминаю строку Цветаевой: «Розового платья никто не подарил», — мол, все восторгались, а не помогли.

К Брикам ходило много литературной братии и художников, которым впоследствии суждено было прославиться. Они были дружны и с Горьким, бывали у него, а он приходил к ним играть в карты.

«И вдруг я узнаю, — рассказывала впоследствии ЛЮ, — что из его дома пополз слух, будто бы Володя заразил сифилисом одну девушку и шантажирует ее родителей. Нам рассказал об этом Шкловский. Я взяла Шкловского и тут же поехала к Горькому. Витю оставила в гостиной, а сама прошла в кабинет. Горький сидел за столом, перед ним — стакан молока и белый хлеб — это в девятнадца- гом-то голодном году! «Так и так, мол, откуда вы взяли, Алексей Максимович, что Володя кого-то заразил?» — «Я этого не говорил». Тогда я открыла дверь в гостиную и позвала: «Витя! Повтори, что ты мне рассказал». Тот повторил, что да, говорил, в присутствии такого-то. Горький был приперт к стене и не простил нам этого никогда. Он сказал, что «такой-то» действительно это говорил со слов одного врача. Я попросила связать меня с этим «та- ким-то» и с врачом. Я бы их всех вывела на чистую воду! Но Горький никого из них «не мог найти». Недели через две я послала ему записку, и он на обороте написал, что этот «такой-то» уехал и он не может ничем помочь». Типичная злая сплетня.

Я тут же поговорила с этой девушкой (Сонка Шемар- дина), и та сказала, что не было ничего подобного. Она мне рассказала, что знает, что пустил этот слух один литератор из ревности к Маяковскому, поскольку она в свое время ушла от него к поэту. Горький сплетню с удовольствием подхватил и пустил дальше, ибо теперь он ревновал к литературной славе Маяковского, которого широко печатали. Горький очень сложный человек. И опасный. Знаменитый художник отнюдь не всегда бывает образцом нравственности».

Я держу в руках листок из моего архива. На обороте записки Лили Юрьевны — ответ, написанный характерным мелким почерком классика: «Я не могу еще узнать ни имени, ни адреса доктора, ибо лицо, которое могло бы сообщить мне это, выбыло на Украину».

«Конечно, не было никакого врача в природе, — продолжала Лиля. — Я рассказала эту историю Луначарскому и просила передать Горькому, что он не бит Маяковским только из-за своей старости и болезни».

Когда же в Берлине два писателя встретились в кафе «Ландграф», где чествовали Горького, Маяковский встал и, выкрикнув в зал: «Такого писателя в литературе не существует, он мертв!» — демонстративно ушел.

* *

Всю жизнь Маяковский считался с замечаниями ЛЮ, все читал ей первой, потом ей и Брику, затем уже всем остальным. Однажды, в первые дни их знакомства, в комнате, наполненной людьми, они сели на подоконник, и штора скрыла их от присутствующих, он — такой загорелый и красивый — гладил ее ноги и просил о свидании, которое и состоялось на следующий день у него в гостинице «Пале-Рояль». Когда же он прочел ей «Лиличке, вместо письма», там было:

Вспомни,

за этим окном впервые ноги твои исступленно гладил.

ЛЮ заметила, что «ноги» — это было в быту, а тут поэзия, что нельзя же подавать себя, как есть в действительности. Словом, ей не нравится. «Он и сам это ощущал, — говорила она, — поскольку был очень целомудрен в проявлении своих чувств», — и тогда появилось:

Вспомни — за этим окном впервые руки твои исступленно гладил.

Это любовное стихотворение кончалось щемящей, безнадежной строфой:

Слов моих сухие листья ли, заставят остановиться, жадно дыша?

Дай хоть.

последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.

Вся его любовная лирика пронизана мучительным горем ухода любимой женщины. Для него это было невыносимо… Но Лиля тогда вовсе не «уходила» от него, не бросала. Она скорее была непостоянна, своенравна и действительно могла уйти в любой момент, ускользнув, мерцая, как драгоценность. Отсюда во многом и трагизм его стихов.

За «Облаком» последовала гиперлюбовная поэма «Флей- та-позвоночник». Каждая вновь написанная глава торжественно читалась Лиле. Она приходила к нему в комнату, уставленную цветами и угощением, купленными на деньги Брика, которые тот ему выплачивал построчно, добавляя и свой выигрыш на бильярде. У Елисеева покупался кровавый ростбиф, соус тартар и камамбер. У «Де Гурме» — пьяные вишни и миндальные пирожные в огромном количестве. Цветы от Эйлерса. Фрукты вымыты в двух кипяченых водах. Начищены башмаки. Повязан самый красивый галстук.

ЛЮ впоследствии говорила, что поэма прекрасная, но ей непонятно, почему он продолжал ревновать и мучиться, когда ему уже ответили взаимностью?

Версты улиц взмахами шагов мну.

Куда я денусь этот ад тая!

Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая?!

Ревность, видимо, нужна была Маяковскому как объект для описания, для выражения своих чувств по отношению к героине, в которой он не был уверен никогда, даже в разгар романа. Когда она после любовного свидания с поэтом возвращалась к себе в квартирку, где жил и Брик, с которым у ЛЮ «все было кончено», его терзала неуверенность и ревность. Впрочем, ревновать он продолжал почти всю жизнь, но не к Брику, а к остальным.

И вскоре «Флейта-позвоночник» встала на некрашеную полку в квартире на Жуковской.

Как-то, гуляя вдоль Невы, поэт прочел Лиле свою поэму «Дон Жуан». «Опять про любовь, — заметила она. — Как не надоело?» Тогда он вынул из кармана рукопись и, разорвав, пустил клочки по ветру… «Правда, поэма не безвозвратно погибла. Некоторые куски оттуда я время от времени слышала в других его сочинениях», — вспоминала ЛЮ.

Но, увы, лишь некоторые!

«Новый, 16-й год мы встретили очень весело, — писала ЛЮ. — Из-за тесноты елку повесили под потолок и украсили вырезанными из бумаги желтой кофтой и облаком в штанах. Все были ряженые — Каменский раскрасил себе один ус и нарисовал на шеке птичку, Володя сделал себе рубашку из собственной афиши, я была в белом парике маркизы — словом, никто не был нормальным».

В 1918 году поэт снял комнату на Жуковской, на том же этаже. Там стояла большая тахта и огромное зеркало в резной раме, которое ему одолжили знакомые.

В этой комнате Лиля затеяла учиться классическим танцам — не с тем, чтобы танцевать на сцене, а чтобы лучше разбираться в искусстве балета и вообще чтобы быть грациознее. «Ведь играют же люди на рояле для себя, а не в концерте», — говорила она. Купила пачку, туфли, пригласила знакомую балерину, бывшую дягилевскую танцовщицу Доринскую. Уроки она брала ежедневно, пока не уехала в Москву.

В этой же комнате проходили и их свидания с поэтом.

Мы нежности открыли школу,

Широкий завели диван,

Где все полулюбовь и полу Обман, —

написал экспромт Михаил Кузмин, с которым они тогда нружили.

«Только в 1918 году, проверив свое чувство к поэту, и могла с уверенностью сказать Брику о своей любви к Маяковскому. Поскольку я уже не была женой Осипа Максимовича, когда связала свою жизнь с Маяковским, го ни о каком «menage а trois» <любовь втроем> не могло быть и речи, и наша любовь не могла омрачить ни наших отношений, ни дружбы Маяковского и Брика. Мы все решили никогда не расставаться и прожили всю жизнь близкими друзьями, тесно связанными общими интересами, вкусами, делами».

С начала знакомства и до последнего дня Маяковский считал Лилю Юрьевну и Осипа Максимовича своей семьей. Но, в сущности, это было в достаточной мере драматично.

«Трагедия двух людей из «треугольника», которых Маяковский называл своей семьей, заключалась в том, что Лиля Юрьевна любила Брика, но он не любил ее. А Владимир Владимирович любил Лилю, которая не могла любить никого, кроме Осипа Максимовича. Всю жизнь она любила человека, физически равнодушного к ней», — писала моя мать Галина Дмитриевна, будучи долго знакомой с ними и близко их наблюдая.

Не понимая, как соединить эту ее любовь со всей остальной ее жизнью, их приятельница Рита Райт спросила: «А если бы Ося женился, вы бы огорчились?» Лиля потемнела, как туча: «Этого не может быть! И никогда про это не говорите». Но когда появилась Евгения Гавриловна, Ося посветлел, помолодел, и Лиля за то, что Осе хорошо, приняла Женю и полюбила ее. И тогда я поняла, КАК она любит Осипа Максимовича».

Женя — Евгения Гавриловна Соколова, жена кинорежиссера Виталия Жемчужного, — была типичной русской красавицей, круглолицей блондинкой. Добрая и отзывчивая. Работала она в библиотеке, а потом стала лит- секретарем Осипа Брика.

Правда, нечто вроде ревности, скорее досады, иногда проскальзывало в словах ЛЮ. «Я не понимаю, о чем они могут говорить часами?» — как-то заметила она. В другой раз: «Неужели он не видит, что она не элегантна?» Для него же это не имело никакого значения.

Брик прожил с Евгенией Гавриловной до конца своих дней, двадцать лет. Все трое были в прекрасных отношениях друг с другом, и Лиля Юрьевна всю жизнь после смерти Брика поддерживала Евгению Гавриловну материально. Осип Брик умер от разрыва сердца, поднимаясь домой по лестнице. Это было в 1945 году.

Поскольку Осип Максимович жил всегда там, где Лиля, то Женя жила отдельно, но это не мешало их жизни с Бриком. Они вдвоем всюду ходили — в театры, в гости, вдвоем работали, вдвоем ездили отдыхать. Она почти ежедневно бывала у него, и поздно вечером он всегда провожал ее домой.

Лиля была главнокомандующим и всем отлично управляла. Я ни разу не видел, чтобы кто-либо из ее родных, с кем она в данный момент делила (скажем так) отрезок жизненного пути, когда-нибудь, Боже упаси, проявил неудовольствие. Все подчинялись неписаному правилу «Лиля всегда права». И Ося шел провожать Женю домой, благо она жила неподалеку. По стране Женя всегда ездила с Осипом, но за рубеж — никогда. За границу с ним всегда ездила Лиля.

«Вот пойди и разберись», — как-то сказала мне их любимая домработница Аннушка, которая прослужила у них более двадцати лет.

Брик был небольшого роста, на лице его часто играла насмешливо-ироничная улыбка, он хорошо знал цену людям. Если человек был ему неинтересен, он посреди разговора вставал и уходил к себе. Про некоторых гостей, которых в доме бывало много, он говорил: «Зря потраченные время и деньги». Он был энциклопедически образован, и, когда говорил, вокруг замолкали. Будучи студентом, я, например, не стеснялся спрашивать его о чем- то непонятном в прочитанном мною, и он всегда объяснял неясное коротко и доступно. Он научил меня читать Пастернака, и с тех пор многие его стихи я помню наи- tycTb, хотя поначалу не все и не так понимал. Стихи объяснять трудно, но Брик это делать умел.

Интересы его были разносторонни. Увлекался шахматами, фотографией, хорошо разбирался в живописи. Превосходно знал историю. Помимо многочисленных статей, написал несколько пьес, четыре из которых были поставлены в московских театрах; по двум его либретто написаны оперы, поставленные в Ленинграде; по его сценариям сняты фильмы, в том числе знаменитый «Потомок Чингисхана» Всеволода Пудовкина. Как-то, отвечая ма вопрос, что он больше всего любит в жизни, Брик ответил: рыться в книгах, думать и говорить о проблемах искусства, прийти человеку неожиданно на помощь. Он был заядлым библиофилом, непрестанно читал; собранная им библиотека насчитывала около четырех тысяч томов. Библиография написанного им, опубликованная в книге Анатолия Валюженича, составляет почти пятьсот наименований. Это много.

С Маяковским, фактически вторым мужем его жены, он был очень дружен, достаточно прочесть изданную полную переписку Лили Брик и Владимира Маяковского, где почти в каждом письме — о нем. Или такая подробность — Брик расставлял знаки препинания в стихах поэта, который просто не обращал на пунктуацию никакого внимания. Владимир Владимирович часто обращался к нему за различными советами.

Когда люди, подобно Аннушке, не могут чего-нибудь понять, то возникают слухи. Тому пример — «треугольник». Жизнь этих трех людей — Лили, Оси и Володи — из-за необычности их союза и необычности их самих интересовала серьезных литературоведов, но в еще большей мере — обывателей, у которых этот непонятный для них союз вызывал злобное неприятие, основанное на мещанской морали. Ведь сплетничать про Петю и Катю, которые никому не известны, неинтересно. А вот когда громкие имена… Сколько желтых туманных страниц читали мы и про Есенина с Дункан, и про Ахматову с Луниным, и про Панаеву с Некрасовым.

Да, втроем. Втроем они жили во всех квартирах в Москве, на даче в Пушкине. Одно время снимали домик в Сокольниках и жили там зимой, ибо в Москве была теснотища. У поэта была небольшая комната в коммуналке на Лубянской площади, куда он мог уединяться для работы. Да, втроем с 26-го по 30-й — последние четыре года — Маяковский и Брики жили в крохотной квартирке в Гендриковом переулке на Таганке. Втроем и всегда втроем.

В те годы обручальные кольца для Лили являлись признаком буржуазности, с которой воевал Маяковский. Поэтому они обменялись перстнями-печатками. (На одном вечере, получив записку: «Маяковский! Вам кольцо не к лицу!» — он ответил, что потому и носит его на пальце, а не в ноздре…) На ее перстне он выгравировал инициалы Л Ю Б. По кругу они читались, как ЛЮБЛЮ- ЛЮБЛЮ. Эти три буквы поэт будет ставить как посвящения, художники — вписывать в орнаменты на его книгах. На огромном перстне Маяковского она заказала сделать его инициалы по-латыни: WM.

«Рушится тысячелетнее Прежде»

«Принимать или не принимать? Такого вопроса для меня (и для других москвичей-футуристов) не было. Моя революция», — писал Маяковский в автобиографии.

Революцию он предвидел, вся его жизнь была открыта ей навстречу, он жаждал ее, в своих стихах призывал ее:

Выньте, гулящие, руки из брюк — берите камень,

нож или бомбу, а если у которого нету рук — пришел чтоб и бился лбом бы!

или.

Граждане!

Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде».

Сегодня пересматривается миров основа.

Сегодня.

до последней пуговицы в одежде.

жизнь переделаем снова.

Сохранился дневник Михаила Кузмина, в котором он писал на следующий день после большевистского перево- рога, то есть 8 ноября: «Чудеса совершаются, все занято большевиками… Пили чай. Потом пошли к Брикам. Тепло и хорошо. Маяковский читал стихи».

Именно так — тепло и хорошо…

О.М.Брик сдержанно отнесся и к пришедшим к влас- 1и большевикам, и к провозглашенной им политике в области культуры и народного просвещения. «Культурная программа большевиков невозможна… — писал он. — Если предоставить им свободно хозяйничать в этой области, то получится нечто, ничего общего с культурой не имеющее…» Но вскоре поняв, что плетью обуха не перешибешь, смирился.

Лилю не удивляли и не шокировали взгляды Маяков- i кого, она их разделяла и не считала, что он тогда стано- иился на горло собственной песни. Позиция поэта органично вытекала из его произведений, которые она, как известно, очень любила. Революцию он ждал, призывал и — обрел. И до конца дней воспевал. Это гораздо позднее, когда изменилось время, а с ним изменилась и она, и ее взгляды, ее отношение к его политической поэзии стало не столь однозначным, как прежде.

Первое расставание

Вспоминая Маяковского в те далекие петроградские годы, ЛЮ писала: «Совсем он был тогда еще щенок, да и внешностью ужасно походил на щенка: огромные лапы и голова — и по улицам носился, задрав хвост, и лаял зря, на кого попало, и страшно вилял хвостом, когда провинится. Мы его так и прозвали — Щеном». Он и в письмах к ней, и в телеграммах подписывался Щеном, и подобранного им щеночка назвал Щен.

В 1918 году они расстались почти на пять месяцев — он уехал по делам в Москву, и письма его были полны желанием скорее увидеться и жалобами на одиночество. Лиля собралась приехать к нему в Москву, но повредила колено. Он ревновал даже к письмам, которые она писала матери, Эльзе или другу семьи Леве Гринкругу. Она же хотела быть независимой, и ее угнетало и сердило, что он так болезненно реагирует на ее письма другим. Она писала по настроению, если особых дел не было, но ему хотелось получать от нее весточки каждый день.

Вот они, сохраненные им в конвертах, запечатанных ее личной печаткой, на которой изображена киска.

Апрель 1918-го. «Милый Щененок, я не забыла тебя. Ужасно скучаю по тебе и хочу тебя видеть. Я больна: каждый день 38 температура; — легкие испортились. Очень хорошая погода, и я много гуляю…

У меня есть новые, очень красивые вещи. Свою комнату оклеила обоями — черными с золотом; на двери красная штофная портьера. Звучит все это роскошно, да и в действительности очень красиво.

Настроение из-за здоровья отвратительное. Для веселья купила красных чулок и надеваю их, когда никто не видит — очень весело!.. Если будешь здоров и будет желание — приезжай погостить. Жить будешь у нас.

Ужасно люблю получать от тебя письма и ужасно люблю тебя. Кольца твоего не снимаю и фотографию повесила в рамке.

Пиши мне и приезжай…

Обнимаю тебя, Володенька, детонька моя, и целую. Лиля».

Маяковский:

«Пиши же, Лиленок…Мне в достаточной степени отвратительно. Скучаю. Болею. Злюсь.

Целую и обнимаю тебя и Оську. Твой Володя. Пиши, детенок!»

И опять: «Больше всего на свете хочется к тебе. Если уедешь куда, не видясь со мной, — будешь плохая.

Пиши, детонька.

Будь здоров, милый мой Лучик. Целую тебя, милый, добрый, хороший. Твой Володя».

Из Питера она пишет: «Милый мой, милый Щененок! Целую тебя за книжки. «Человека» я уже помню наизусть. Оська тоже читает его с утра до вечера.

Ты мне сегодня всю ночь снился: что ты живешь с какой-то женщиной, что она тебя ужасно ревнует и ты поишься ей про меня рассказать. Как тебе не стыдно, Нолоденька?

Я все время больна, у меня жар; хочу даже доктора шать.

Как твое здоровье? Отчего ты не пишешь мне? Напиши и дай Леве — он отправит через артель.

Изданы книжки удивительно хорошо…

Я очень по тебе скучаю. Не забывай меня. Лиля».

В Москве Маяковский снова сблизился с Бурлюком, он и издали «Футуристическую газету» (вышел один номер), выступал он и на поэтических вечерах в Политехническом, в «Питтореске» — кафе поэтов. Он пытался издать на деньги, занятые у друзей, «Облако» без цензурных изъятий и поэму «Человек». Затея удалась, и Маяковский гут же послал книжки Лиле.

Он увлекся кинематографом.

«На лето хотелось бы сняться с тобой в кино. Сделал бы для тебя сценарий, — писал он. — Этот план я разопью по приезде. Почему-то уверен в твоем согласии. Не болей. Пиши. Люблю тебя, солнышко мое милое и теплое. Целую Оську. Обнимаю тебя до хруста костей. Твой Володя».

«Милый Володенька, пожалуйста, детка, напиши сценарий для нас с тобой и постарайся устроить так, чтобы через неделю или две можно было его разыграть. <Вот это гемпы!> Ужасно хочется сняться с тобой в одной картине. Ужасно мне тебя жалко, что ты болен. Мое здоровье сейчас лучше — прибавилась на пять фунтов. Хочу тебя видеть. Целую. Твоя Лиля».

В мае она приехала в Москву, и они снялись в картине «Закованная фильмой» фирмы «Гомон». На экране ожи- нала история художника, который ищет настоящей люб- ни. Он видит сердца женщин — в одном деньги, в дру- тм — наряды, в третьем — кастрюльки. Наконец он илюбляется в балерину из фильма «Сердце экрана». Он гак неистово аплодирует ей, что она сходит к нему в зал. (Художника играл Маяковский, балерину — Лиля Брик.)

Но балерина скучает без экрана, и после разных приключений звезды кино — Чаплин, Мэри Пикфорд, Аста Нильсен — завлекают ее из реального мира снова на пленку. В уголке плаката художник с трудом разбирает название фантастической киностраны, где живет та, которую он потерял, — «Любландия». Художник бросается на поиски киностраны…

Поиски должны были сниматься во второй серии, но она не состоялась. Да и первая — «Закованная фильмой» — вскоре сгорела, от нее остались лишь фотографии и большой плакат, где нарисована тоскующая Лиля, опутанная пленкой… К счастью, Маяковский, возвращаясь со студии, приносил Лиле Юрьевне срезки от монтажа, чтобы показать ей, что и как получилось. Обычно эти срезки безжалостно выкидывают, но ЛЮ их сохранила — она с первых дней знакомства с ним понимала, с кем имеет дело. Из них удалось смонтировать один-два эпизода картины, минуту-другую.

К работе в кинематографе ЛЮ обращалась неоднократно — то как актриса, то как сценарист, то как режиссер. Тут интересна одна история, связанная с литератором Алексеем Крученых.

Один из первых русских футуристов Алексей Крученых всю жизнь до смерти в шестьдесят восьмом году был поносим советской властью и умер в нищете. ЛЮ знала его очень давно и всегда признавала, всегда любила этого талантливого чудака, этого «героя практических никчемностей». Ей импонировало стремление Крученых к царству «чистых», освобожденных от предметности, звуков. Она видела в них параллели с супрематизмом Малевича и поисками Ильязда, особенно в его «Рассказах», где целые страницы были подобны рассыпанному типографскому набору. В день своего рождения Крученых всегда бывал приглашен в семью московских литераторов Либединских в Лаврушенский переулок, а ЛЮ устраивала праздничный обед в его честь на другой день и торжественно его потчевала. Крученых читал стихи, все разговаривали, вспоминали… Однажды он рассказал:

«Вот вышла книжка Ашукина «Живое слово». Там только два советских поэта использованы — я и Михалков. У меня взято живое слово «заумь». У Михалкова афоризм: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь». Правда, у меня интереснее?»

Они часто говорили по телефону и время от времени встречались, но ни он, ни она не дожили до «кручены- ховского бума» в литературоведении, до выхода бесчисленных статей и фундаментальных исследований о нем.

Так вот, увидев в шестидесятых годах смонтированный из обрезков эпизод «Закованной фильмой» и вспомнив то далекое время и ЛЮ на экране, он написал стихотворение. Историки литературы, внимание:

Лилическое отступление.

…Волшебница кукол, повелительница вздохов, Чаровательница взоров, врагам анчарная Лилиада, Лейся, лелеемая песня, сквозь камни,

Упорно, подземно, глухо, до удушья…

В судорогах наворочены глыбы кинодрам,

Руины романов, пласты сновидений…

Ваше Лиличество, сердце экрана!

Взгляни на крепчайшей дружбы пирамиду.

Я задрожу и вспомню до косточки Золотоногую приму-балерину В криках плакатов, в цветах аншлагов — Великолепного идола!

Итак, вернувшись в 1918 году весной обратно в Питер после съемок «Закованной фильмой», они сняли за городом, в Левашове, три комнаты. Приехав туда, Елена Юльевна, мать Лили, все поняла. Поняла, что добропорядочный брак дочери распался, что она связала свою жизнь с Маяковским, который недавно еще ухаживал за ее младшей дочерью и которого она гнала от нее как человека чуждого им круга. А как ведет себя в таком случае Брик? Он спокоен. Она же была в шоке. Через несколько дней, сопровождая двадцатидвухлетнюю Эльзу во Францию к ее мужу офицеру Триоле, Елена Юльевна была в таком состоянии, что не захотела ни с кем из них попрощаться.

Когда Лиля Юрьевна при Брике сошлась с Маяковским, родные Владимира Владимировича тяжело переживали ситуацию, которую не в состоянии были ни понять, ни принять. Но время сделало свое дело — семейные отношения наладились и, в общем, продолжались еще лет десять после смерти поэта. Затем его мать и сестры отринули от себя Лилю Юрьевну. А старшая сестра Людмила Владимировна до конца своих дней была злейшим ее врагом.

Родные же Брика всегда очень любили ЛЮ, дружили с ней и все дальнейшие ее отношения с их сыном приняли как данность. Она обожала мать Осипа Максимовича, всех его родных и помогала им до конца их дней.

«Я помню морковь драгоценную эту… >>

Осенью 1918 года все трое переехали в Москву и поначалу жили в коммуналке в Полуэктовом переулке. Из- за холода снесли все теплые вещи в одну комнату: ее было легче отопить — одну.

Но в Петрограде остались незаконченные дела в типографиях, и Маяковскому пришлось туда вернуться. От поездки сохранились дневниковые строки в записной книжке под названием «Дневник для Личика». Скорый поезд плелся в то время сутки! Первая запись в дневнике сделана во втором часу дня, вскоре после отъезда.

ДНЕВНИК ДЛЯ ЛИЧИКА.

1 час 28 минут. Думаю только о Лилике. Все время слышу «глазки болят». Люблю страшно. Скучаю. Вернулся б с удовольствием. Оти «глазки болят» — результат голода. Через восемь лет в поэме «Хорошо» он напишет: «Карие глазища сжала голода опухоль».>

3 часа 9 м. Детка, еду, целую, люблю. Раз десять хотелось вернуться, но почему-то казалось глупым. Если б не надо заработать, не уехал бы ни за что.

3 ч. 21 м. «Глазки болят». Милая.

3 ч. 50 м. Пью чай и люблю.

4 ч. 30 м. Тоскую без Личика.

5 ч. 40 м. Думаю только о Киське.

6 ч. 30 м. Кисик, люблю.

6 ч. 36 м. Лилек, люблю тебя, люблю нежно, думаю о тебе все время, а пишу о тебе только тогда, когда тоска о тебе страшная, пишу для того, что если бы ты захотела, то убедилась бы, что и в отсутствии твоем у меня нет никого, кроме тебя, любимой.

7 ч. 5 м. Детка, тоскую о тебе.

7 ч. 25 м. Темно, боюсь, нельзя будет писать, думаю только о Кисе.

9 ч. 45 м. Люблю при фонарике Лику. Спокойной. Сплю.

< Следующий день. Поезд подходит к Петрограду.>

7 ч. 45 м. Доброе утро. Люблю Кису. Продрал глаза.

9 ч. 6 м. Думаю только о Кисе.

9 ч. 40 м. Люблю детку Лику.

10 ч. 40 м. Дорогой Кисит.

11 ч. 45 м. Лилек, думаю только о тебе и люблю ужасно.

12 ч. Лисик.

12 ч. 30 м. Подъезжаю с тоской по Кисе, рвусь к тебе, любящий Кисю Щенок.

<Первая запись в Петрограде.>

1 ч. 10 м. На извозчике люблю только Кисю.

3 ч. Люблю Кисю в отделе. < Отдел изобразительных искусств Народного комиссариата просвещения, где последнее время работал Маяковский.>

4 ч. 50 м. В столовой тоже только Кися.

5 ч. 45 м. После обеда на сладкое тоже Кися.

6 ч. 35 м. Пришел домой. Грустно без Киси страшно.

7 ч. 15 м. Сижу дома и хочу к Кисе.

10 ч. 15 м. У Стани думаю о Кисе. <Станислав Гурвиц — инженер, художник, приятель Маяковского.>

11 ч. 30 м. Ложусь. Покойночи, детик.

<Следующий день, 9-е число.>

9 ч. 30 м. Доброе утро, Лиска.

10 ч. 35 м. Люблю Кисю до чая.

12 ч. Люблю Лисика.

12 ч. 45 м. Люблю Кисю у Шкловика. < Виктор Шкловский — литературовед, друг Маяковского и Бриков. >

2 ч. Люблю Кисю на Исаакиевской площади.

6 ч. 30 м. Кися.

7 ч. 15 м. «Глазки болят».

7 ч. 17 м. Играю на биллиарде, чтоб Кисе шоколад.

9 ч. 35 м. Люблю Кисю.

10 ч. 30 м. Люблю.

12 ч. 20 м. Люблю.

<Следующий день, 10-е. Возвращение в Москву.>

8 ч. 10 м. Доброе утро, детик любимый.

10 ч. 45 м. Люблю Лику в международном <вагоне>.

1 ч. Люблю Кисю в обществе комиссара.

Люблю Кисю в 3 ч. 45 минут.

8 ч. Еду к тебе. Рад ужасно. Детка.

10 ч. Скоро Кися.

<Последние записи 11-гочисла.>

7 ч. 35 м. Кисик.

9 ч. 35 м. Поезд подходит к Кисе, или, как говорит спутник, к Москве.

Да, для него был один свет в окошке и один человек, который олицетворял Москву. Если не весь мир…

Лиля Юрьевна и Владимир Владимирович уже не скрывали своей связи, и всем было ясно, как он ее боготворил и как она верховодила. Она не хотела иметь детей ни раньше от Брика, ни теперь от него. Позднее она говорила: «Обрекать человека на те мучения, которые мы постоянно испытываем? Ведь если бы у меня был сын, то он наверняка загремел бы в 37-м, а если бы уцелел, то его убили бы на войне». Но вообще она чужих детей любила, была с ними ласкова и щедра. Правда, лишь после того, как их вынимали из колыбели и они были сухими и улыбались, перестав мочить пеленки и пускать слюни.

Жизнь была трудна, и хотя Маяковский и Брик работали интенсивно и Лиля служила в «Окнах РОСТА», раскрашивая по трафарету агитплакаты, денег из-за дорого- иизны не хватало. Не было овощей, фруктов, Лиля заболела авитаминозом и начала опухать. Маяковский выбивался из сил и страдал. Примитивные овощи стали сокро- иищем:

Телефон.

взбесился шалый,

в ухо.

грянул обухом:

карие.

глазища.

сжала.

голода.

опухоль.

Врач наболтал — чтоб глаза глазели, нужна теплота, нужна зелень.

Не домой,

не на суп, а к любимой.

в гости,

две.

морковинки.

несу.

за зеленый хвостик.

Я.

много дарил.

конфект да букетов,

но.

больше.

всех.

дорогих даров.

я помню.

морковь драгоценную эту.

и полполена.

березовых дров.

С одеждой тоже была проблема — Лиля сшила себе платье из узбекской набойки с пуговицами из ракушек, а пальто из портьеры с бахромой, и выглядела в них элегантно.

В 1921 году им удалось получить две комнаты в общей квартире в Водопьяном переулке, возле почтамта. В одной, столовой, стояла кровать Лили за ширмой, и надпись гласила: «На кровать никому садиться не разрешается». Во второй комнате, кабинете, жил Осип Максимович. У Маяковского была комната тоже в коммуналке, неподалеку, на Лубянке. Там он работал.

Кстати, путешествуя вместе, Лиля Юрьевна и Владимир Владимирович занимали разные комнаты и никогда не ночевали в одной постели. Она говорила: «Володя такой большой, что удобнее индивидуальный гроб, чем двуспальная кровать». Гадать о том, что было и чего не было в их спальне, — дело неблагородное и малопристойное. И он и она были не склонны обсуждать с посторонними свою интимную жизнь. Следует уважать их чувства и нам.

Жить стало немного легче. Маяковского много печатали, мужчины неплохо зарабатывали, и можно было покупать необходимую еду. В связи с этим Лиля завела медицинские весы, чтобы не толстеть и сохранять фигуру, — она всю жизнь следила за своим весом. Мама присылала ей красивые мелочи из Лондона, где она работала в АРКОСе (All Russian Cooperative Society Ltd.), — сумку, перчатки, духи.

Отношения с Маяковским были ровными, он не был так ревнив и категоричен, и их жизнь на даче в Пушкине 1920–1921 годов ЛЮ вспоминала как самую спокойную и мирную. По воскресеньям приезжало много гостей. Аннушка всегда готовила котлеты. Если гостей было мало, давали две котлеты, если много — по одной. Маяковский и Лиля много гуляли, собирали грибы. Грибов в те годы было много, и они составляли большое подспорье в еде. Во время прогулок поэт был неразговорчив, думая о своем или сочиняя. Лиля сначала обижалась, потом поняла его. Он часто ездил в Москву по делам, и не было случая, чтобы он вернулся без цветов для нее. Если он уезжал, когда она еще спала, всегда оставлял записки с рисунком щеночка.

Осенью 1921 года ЛЮ была в Риге, куда она поехала но делам издания футуристических книг. У Маяковского были бесконечные трудности с изданием его поэм в Госиздате, и главной заботой ЛЮ было разыскать издателей, которые взялись бы напечатать книги поэта для экспорта в Россию. В те годы такие вещи практиковались.

ЛЮ делала все, что было в ее силах, связавшись с латвийскими издателями и типографиями (о чем свидетельствуют ее письма в Москву), дело уже было «на мази», но в последний момент сорвалось — то ли издатель передумал, то ли возникли трудности с пересылкой. Кроме того, закончив дела, она хотела съездить в Лондон, повидать мать. Между РСФСР и Великобританией дипломатических отношений еще не было, а в Латвии ЛЮ надеялась получить визу в Лондон. Но и здесь ничего не вышло.

Письма ЛЮ и Маяковского Рига — Москва полны не только деловых хлопот:

«Волосеночек мой! Спасибо за ласковое письмецо и за то, что думал обо мне в день моего рождения.

Напиши честно — тебе не легче живется иногда без меня? Ты никогда не бываешь рад, что я уехала? — Никто не мучает! Не капризничает! Не треплет твои и без того трепатые нервочки!

Люблю тебя, Щенит!! Ты мой? Тебе больше никто не нужен?

Я совсем твоя, родной мой детик! Всего целую.

Лиля».

«Дорогой ослепительный и милый лисеныш!

<…>

«Честно» тебе сообщаю, что ни на одну секунду не чувствовал я себя без тебя лучше чем с тобой.

Ни одной секунды я не радовался что ты уехала а ежедневно ужаснейше горюю об этом.

К сожалению никто не капризничает. Ради христа приезжай поскорее и покапризничай.

Нервочки у меня трепатые только от того что наши паршивые кисы разъехались.

Я твой весь.

Мне никто, никто, никто кроме тебя не нужен.

Целую тебя всю, весь твой <Щен> Целую Целую Целую Целую Целую».

Иногда в разлуке Маяковский вел себя не так, как хотелось бы Лиле (ему же не было и тридцати!), но Лиля воспринимала эти мимолетные влюбленности как плохое поведение маленького мальчика.

Напишет же он вскоре в поэме «Люблю»:

Пришла — деловито за рыком, за ростом,

взглянув,

разглядела просто мальчика.

Она так была в себе уверена, что не принимала его вольности всерьез. Про свои небольшие флирты он рассказывал ей, когда они кончались. Но даже если он и не говорил о них, она всегда все знала! «Мне известны со всеми подробностями все твои лирические делишки», — написала она ему однажды. Так было и на сей раз в Риге:

«Володик, Юлия Григорьевна Льенар рассказала мне о том, как ты напиваешься до рвоты и как ты влюблен в младшую Гинзбург, как ты пристаешь к ней, как ходишь и ездишь с ней в нежных позах по улицам. Ты знаешь, как я к этому отношусь.

Через две недели я буду в Москве и сделаю по отношению к тебе вид, что я ни о чем не знаю. Но требую: чтобы все, что мне может не понравиться, было абсолютно ликвидировано.

Чтобы не было ни единого телефонного звонка и т. п. Если все это не будет исполнено до самой мелкой мелочи — мне придется расстаться с тобой, что мне совсем не хочется, оттого что я тебя люблю. Хорошо же ты выполняешь условия: «не напиваться» и «ждать». Я до сих пор выполнила и то, и другое. Дальше — видно будет. Ужасная сволочь эта Юлия Григорьевна! Злая баба!

Я совсем не хотела знать правду и ни о чем ее не спрашивала!

Не огорчайся! Если ты все-таки любишь меня, то сделай все так, как я велю, и забудем.

Целую тебя.

Лиля».

Владимир Владимирович отвечал:

«…Конечно я не буду хвастаться, что живу как затворник. Хожу и в гости и в театры, и гуляю и провожаю. Но у меня нет никакого романа, нет и не было.

Никакие мои отношения не выходят из пределов балдежа. Что же касается до Гинзбургов — и до младших и до старших, то они неплохой народ, но так как я нашел биллиардную, то в последнее время видеться с ними не приходится совсем.

К «компании» же Юл. Гр. я не принадлежал никогда, обозвав ее сволочью в первый же день нашего знакомства, в сем убеждении и пребываю. Избегал ее всегда и всячески.

Приедешь, увидишь все сама — ненравящееся выведешь.

Ну целую тебя, миленькая и дорогая детонька, я твой.

Щен».

И все же, судя по тону их переписки Рига — Москва, этот период их отношений был счастливым — вопреки тому, что у обоих в это время были любовные приключения: Маяковский увлекался Зинаидой Гинзбург, а у Лили в Риге была любовная связь с Михаилом Альтером, работником Наркоминдела.

В Риге Лиля написала и опубликовала в газете «Новый путь» большую статью о футуристах и Маяковском и устроила ему приглашение для выступлений. Она вернулась в Москву и в марте снова поехала в Ригу вместе с Маяковским на его выступление. Они прожили девять дней в отеле «Бельвю». К этому времени была закончена его поэма «Люблю» — самая светлая и радостная из его поэм.

Вернувшись в Москву летом 1922 года, они снова сняли дачу в Пушкине. Рядом с ними поселился Александр Кра- снощеков. Он недавно вернулся из Америки, куда бежал после неудачи революции 1905 года, был назначен Лениным президентом Дальневосточной республики, но теперь работал в Москве председателем промбанка и заместителем наркомфина. С женой он жил раздельно и отдыхал в Пушкине со своими детьми — Луэллой и Женей. Краснощеков влюбился в Лилю, но она поначалу отшучивалась. Он был влюблен всерьез, и Маяковский все мрачнел и мрачнел. Вскоре, однако, Лиля ответила на чувство Александра Михайловича, и у них начался роман. Брик был хладнокровен, как всегда. Близкие иногда видели Маяковского бурным, Лилю в слезах, но никогда никто не видел, чтобы Брик потерял контроль над собой.

Когда ЛЮ в 1922 году наконец дали визу в Лондон, где работала ее мама, туда приехала Эльза из Парижа, и вечерами они с ней ходили танцевать в дансинги — это было тогда модно. Маяковский, узнав про это, страшно помрачнел, понимая, что не танцуют же они «шерочка с машерочкой». Действительно, Альф — белокурый молодой человек, лондонец, служащий переводчиком в АРКОСе, — так усердно учил их танцевать модный фокстрот, что вскоре Лиля ответила взаимностью на его любовное признание.

Из Лондона она писала своей приятельнице Рите Райт, что ходит по музеям, в театры и дансинги, что снова влюбилась в Кранаха и Тициана. Что счастлива своей независимостью и тем, что «здесь нет никаких футуристов». До Маяковского дошла эта фраза (хотя она просила ее скрыть), он расстроился и сказал: «Да, она рада освободиться от меня». Но это было несправедливо, Лиля написала эту фразу «ради красного словца» — только что она занималась в Риге футуристическими изданиями (и еще будет ими заниматься) и дальше будет дружить с футуристами.

Еще будучи в Риге, кроме подробных отчетов об издательских делах, она, зная продовольственные трудности в Москве, слала продуктовые посылки Маяковскому,

Ьрику, домработнице Аннушке, Леве и Рите. Овсяную кашу и рецепт, как ее готовить, чай, сахар, консервы. В Лондоне покупала им материю и подкладку на костюм, а Аннушке на юбку. Была очень заботлива, подбирала подходящие цвета и размеры и возмущалась, что «дорогие зверики» не пишут — получили ли? Она переписываюсь с Краснощековым конфиденциально, через Риту. В сентябре 1923 года Краснощеков был арестован по обвинению в злоупотреблении служебным положением. Когда Краснощеков сидел в тюрьме и Лиля была уже в Москве, она навещала его в тюремной больнице (вспышка туберкулеза) — такие еще были вегетарианские времена. Она взяла в семью его четырнадцатилетнюю дочь Луэл- лу, которая жила у нее, пока он был в заключении, и с которой она была близка до конца своей жизни.

Пока Лиля была в Лондоне, Маяковский и Брик собрались отдохнуть на немецком курорте Бад-Киссинген, но не получили вовремя визу. Получив ее с опозданием, они отправились в Берлин, куда из Лондона приехали к ним Лиля и Эльза.

Лиля мечтала показать Маяковскому город, музеи, походить по театрам. Но он вызвал ее досаду тем, что никуда не хотел ходить, не выходя из номера, играл в карты с русскими знакомыми, которых тогда в Берлине была уйма, и, по ее словам, спускался лишь в цветочный магазин, который находился внизу отеля «Курфюрстен- дам», где они все жили. Там он покупал уйму цветов прямо с вазами, и посыльный относил их наверх Лиле. В Германии была инфляция, марка ничего не стоила, и они с русскими червонцами (которые тогда были конвертируемыми) оказались богачами. Брик читал доклады на немецком, лекции в Академии нового искусства, они с Лилей многое видели и рассказывали Маяковскому. Эльза, возмущенная бесконечными картами Маяковского, съехала из отеля.

Лилю возмущали и карты, и обильные, долгие обеды в ресторанах с компаниями. Но не все было так просто: следует учесть, что они приехали из голодной страны, что Маяковский был крупный мужчина с хорошим аппетитом, что карты всю жизнь давали ему разрядку, что он не знал языка, и из-за этого многие «мероприятия», куда его заманивала Лиля, казались ему неинтересными (например, театры) и т. д. Кроме того, каждый день он писал, или выступал, или имел дела с издателями, встречался с Эренбургом и Шкловским, от которых узнавал о московских новостях, был занят с Лисицким проектом издания «Для Голоса» и ездил на неделю в Париж для деловых переговоров с Дягилевым. Что же удивительного, что отдыхал он за покером или съедая пять порций компота в ресторане, а не сидя в театре, где он не понимал ни полслова?

Про все это

Любовь Маяковского и Лили Юрьевны была не простой, она не раз достигала кризисных рубежей. В годы, когда революция ломала и пересматривала все на свете, казалось, что и человеческие отношения должны найти новую форму, новые взаимосвязи. И что любовь, верность, ревность тоже в известной степени претерпят изменения, и отношения людей в чем-то станут другими. Но вот в чем? Здесь много наломали дров, и подчас ломали эти дрова люди незаурядные. Можно вспомнить и Александру Коллонтай, и Ларису Рейснер… Авангард нес новую идеологию и недвусмысленно заявлял о своих намерениях переустроить не только жизнь нового общества, но и каждого человека в частности. А Лиля Юрьевна и Владимир Владимирович исповедовали именно эту идеологию.

В 1922 году, по возвращении из Берлина, в их отношениях наступил кризис, и причин этому было немало. Одна из них — поведение Маяковского в Берлине. «Длинный состоялся у нас разговор, молодой, тяжкий, — писала ЛЮ. — Оба мы плакали. Казалось, гибнем. Все кончено. Ко всему привыкли — к любви, к искусству, к революции. Ничего не интересует. Привыкли друг к другу, к тому, что обуты-одеты, живем в тепле. Тонем в быту. Маяковский ничего настоящего уже не напишет. Такие разговоры часто бывали у нас в последнее время, но ни к чему не приводили».

Короче говоря, ее теория — чтобы творить, нужно испытывать мучения, лишения, нужно преодолевать трудности. Благополучие губит художника.

6 февраля 1923 года ЛЮ писала, в частности, Эльзе и Париж: «Мне в такой степени опостылели Володины: халтура, карты и пр. пр., что я попросила его два месяца не бывать у нас и обдумать, как он дошел до жизни такой. Если он увидит, что овчинка стоит выделки, то через два месяца я опять приму его. Если же нет — нет, Бог с ним!»

Ее возмутили выступления поэта в Политехническом музее по возвращении из Берлина. Между чтением стихов он говорил о том, чего не видел, о чем ему рассказывали Лиля и Ося. Она выкрикивала с места, как ей казалось, справедливые, а в сущности, обидные замечания, он сбивался, публика шумела, и в антракте администрация еле- еле уговорила ее не возвращаться в зал. На второе выступление она не пошла, и дома после долгого, тяжелого и серьезного разговора, который они вели уже не первый раз, Лиля предложила расстаться на два месяца, не видеться, чтобы обдумать, как жить дальше, как вести себя друг с другом.

Правда, была и еще причина — роман Лили Юрьевны с Краснощековым, который вызывал ревность Владимира Владимировича. Но она была за новый тип отношений, в котором не должно быть места ревности, отстаивала свободу поведения. Ненавидящая условности и привычки ЛЮ считала: можно любить кого угодно, когда и где угодно, но без уз!

И вот этот поиск новых отношений между мужчиной и женщиной, этот эксперимент в виде двухмесячной разлуки (в сущности, на одной улице — Мясницкой), который затеяла ЛЮ и на который, страдая, пошел Маяковский, это была лишь одна из граней поведения женщины новой эпохи, которая вызывает интерес к Лиле Брик до сих пор. С поисками новых взаимоотношений органически переплетались поиски новых реалий быта, противопоставленных мещанству. ЛЮ считала, что они тонут в мещанстве, что передовое, завоеванное революцией уступает место шелковым абажурам, слоникам и бесконечным чаепитиям. Под чаепитием подразумевалось пустое времяпрепровождение, болтовня, карты…

С высоты сегодняшнего дня видно, что Маяковский согласился на эксперимент с двухмесячной разлукой под влиянием ЛЮ, всецело ей веря и подчиняясь, подавленный ее угрозой уйти. Результатом явилась поэма «Про это», одна из вершин любовной лирики нашего века, художественный документ эпохи. Но каких мук это стоило поэту! Недаром в первой главе он сравнивает себя с узником Редингской тюрьмы, в которой томился Оскар Уайльд.

Это был 1922–1923 год. Она поставила условием — встреча ровно через два месяца, 28 февраля 1923 года. Поэт жил в своей комнате на Лубянке и, обливаясь слезами, писал «Про это». Два месяца провел он в своей добровольной тюрьме, просидев добросовестно, ничего себе не разрешая и ни в чем себя не обманывая. Ходил под Лилиными окнами. Передавал через домработницу Аннушку записочки («записочную рябь»), письма и рисуночки. «Он присылал мне цветы и птиц в клетках — таких же узников, как он. Большого клеста, который ел мясо, гадил, как лошадь, и прогрызал клетку за клеткой. Но я ухаживала за ним из суеверного чувства — если погибнет птица, случится что-нибудь плохое с Володей». Когда они помирились, она выпустила птиц на волю.

Он написал про все это — поэму о любви, о быте, вернее о бытии. О том, о чем приказал себе думать эти два месяца, о том, о чем Лиля велела ему задуматься. Впереди была цель — кончить поэму, встретиться, жить вместе, по-новому. Он писал день и ночь, писал болью, разлукой, острым отвращением к обывательщине, благодушию и мещанству, к себе — как ему казалось, — во всем этом погрязшему. Поэма явилась выходом из сложного морально-психологического кризиса: работа над стихами и над собой сливалась воедино. Маяковский писал, снедаемый мрачными мыслями, ревностью, сомнением, отчаянием, но исполненный решимости во всем разобраться и все одолеть.

Чем понятнее стихи, тем они не поэтичнее — поэма сложна. Читая ее, нужно знать другое произведение поэта.

Например, «Про это» перекликается с поэмой «Чело- пек», написанной семь лет назад. Поэтому и заглавие одной из глав «Человек из-за семи лет». Уже там Маяковский начал войну с пошлостью, с обывательщиной, ставшей темой «Про это», — писала ЛЮ.

«Современная литература все более развивается по принципу: «кто может — тот поймет, а кто не может — гаму и объяснять нечего», — пишет Нина Берберова в книге «Курсив мой». — Пруст доступен не всякому, одна из книг Джойса требует несколько месяцев напряженного внимания, а другая — том комментариев».

Не так ли и с «Про это»? Многоплановая ассоциативная поэзия, где личное часто переплетается с общечеловеческим и есть вещи, доступные не всем и не сразу.

Однажды, не в силах совладать с тоской по любимой, Маяковский позвонил из своего заключения Лиле, и она разрешила писать ей, «когда очень уж нужно». И он не удержался:

«…Людей измерять буду по отношению ко мне за эти два месяца. Мозг говорит мне, что делать такое с человеком нельзя. При всех условиях моей жизни, если б такое случилось с Лиличкой, я б прекратил это в тот же день».

«…Ты одна моя мысль, как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду, что б ты ни захотела, что б ты ни велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват…»

Она сердилась на себя и на него, что не соблюдают условий, но не в силах была не отвечать.

«Волосик! Щеник! Больше всего на свете люблю тебя. Потом — птичтов. Мы будем жить вместе, если ты этого захочешь. Твоя Лиля».

Все письма Владимира Владимировича тех дней то обвиняют, то просят прощения. Они сбивчивы, непонятны. Непонятны нам, сегодняшним. Но не им двоим — тогда.

28 февраля кончался срок их разлуки, они решили уехать в Ленинград. «Приехав на вокзал, я не нашла его на перроне. Он ждал на ступеньках вагона. Как только поезд тронулся, Володя, прислонившись к двери, прочел мне поэму «Про это». Прочел и облегченно расплакался. Не раз в эти два месяца я мучила себя упреками за то, что Володя страдает в одиночестве, а я живу обыкновенной жизнью, вижусь с людьми, хожу куда-то. Но поэма не была бы написана, если б я не хотела видеть в Маяковском свой идеал и идеал человечества. Звучит громко, но тогда это было именно так», — писала Лиля Юрьевна.

По ее просьбе моя мать, разбирая в 1930 году архив поэта, перепечатала дневник, к ней обращенный. «Он вел его, работая над «Про это», — писала она, — день за днем описывая свои мысли и чувства: это очень интимно, адресовано только Лиле, и она его никому не показывала. Его видело всего несколько человек. Это документ необычайной важности. Письмо-дневник написано на той же сероватой, большого формата бумаге, на которой написана и вся поэма. Оно писалось каждый день, пока он работал, и из этого дневника выросло не только «Про это», но и некоторые последующие стихи.

Когда, разложив перед собою этот дневник и рукопись поэмы, я читала их параллельно — у меня было ощущение, будто я совершаю святотатство, заглядываю в такие глубины творческого процесса, куда другие не допускаются.

Письмо-дневник является также необычайной силы человеческим документом, отражающим тяжелое душевное состояние поэта во время этой работы. Некоторые страницы закапаны слезами. Другие страницы написаны тем же сумасшедшим почерком, каким написана и предсмертная записка. У меня было впечатление, что он несколько раз был близок к самоубийству во время написания поэмы.

Когда происходила передача архива в музей, дневник этот был затребован Асеевым, членом комиссии по литературному наследию Маяковского, который знал о нем. Но ЛЮ отказалась отдать его, сказав, что это лично ей адресовано. («Лилик, я ведь пишу обо всем об этом не для себя, а для тебя».) Поэтому она имеет право его не отдавать. И дневник этот еще при жизни она положила на закрытое хранение в архив. Но многие страницы оттуда она включила в свои «Воспоминания». Однако не все. Там есть места очень личные, которые она не хотела предавать огласке. Это отчаянные, трагические строки и, перепечатывая их, я еле сдерживала слезы».

Что за бабушкины нравы?

В 1923 году, после «Про это», их жизнь в какой-то степени успокоилась. К весне относится письмо, написанное Лилей Юрьевной, в котором она делает попытку наладить жизнь с любимым человеком, отказавшись от новшеств и экспериментов, подсознательно, видимо, понимая, что никуда не уйти от простого уюта и домашнего тепла. Все это читается между строк в письме, написанном тогда весной:

«Володенька,

как ни глупо писать, но разговаривать мы с тобой пока не умеем: жить нам с тобой так, как жили до сих пор — нельзя. Ни за что не буду! Жить надо вместе; ездить — вместе. Или же — расстаться — в последний раз и навсегда.

Чего же я хочу? Мы должны остаться сейчас в Москве; заняться квартирой. Неужели не хочешь пожить по- человечески и со мной?! А уже исходя из общей жизни — все остальное. Если что-нибудь останется от денег, можно поехать летом вместе, на месяц; визу как-нибудь получим; тогда и об Америке похлопочешь.

Начинать делать это все нужно немедленно, если, конечно, хочешь. Мне — очень хочется. Кажется — и весело и интересно. Ты мог бы мне сейчас нравиться, могла бы любить тебя, если бы был со мной и для меня. Если бы, независимо от того, где были и что делали днем, мы могли бы вечером или ночью вместе рядом полежать в чистой удобной постели; в комнате с чистым воздухом; после теплой ванны!

Разве не верно? Тебе кажется — опять мудрю, капризничаю. Обдумай серьезно, по-взрослому. Я долго думала и для себя — решила. Хотелось бы, чтобы ты моему желанию и решению был рад, а не просто подчинился! Целую.

Твоя Лиля».

Кто знает, как реагировал Маяковский на письмо? Можно лишь предполагать, что всей душой откликнулся на ее предложение «пожить по-человечески и со мной». Но как понять фразу «независимо от того, где были и что делали днем»? Видимо, она не хотела терять свою независимость окончательно, и это предложение «пожить по- человечески и со мной» отнюдь не безоговорочно и заставляет вспомнить его терзания:

Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я не знаю, где ты и с кем.

Да, после недавно пережитого стресса в своей комнате на Лубянке, когда все вроде бы наладилось, когда она была покорена поэмой «Про это», — отношения все же срывались в зыбкость и неуловимость. Среди обширного круга людей, с которыми они постоянно общались, не переводились поклонники, которые настойчиво ее добивались. Она была озарена любовью знаменитого поэта, хороша собой, сексапильна, знала секреты обольщения, умела остроумно разговаривать, восхитительно одевалась, была умна, знаменита и независима. Еще до встречи с Анной Ахматовой, но уже женатый на Анне Евгеньевне, искусствовед Николай Николаевич Пунин в двадцатом году увлекся Лилей Юрьевной.

Его дневник от 3 июня:

«Виделись, была у меня, был у нее. Много говорила о своих днях после моего отъезда. Когда так любит девочка, еще не забывшая географию, или когда так любит женщина, беспомощная и прижавшаяся к жизни, — тяжело и страшно, но когда Л.Б., которая много знает о любви, крепкая и вымеренная, балованная, гордая и выдержанная, так любит — хорошо. Но к соглашению мы не пришли. Вечером я вернулся от нее из «Астории», где нельзя было говорить, и позвонил; в комнате она была уже одна, и я сказал ей, что для меня она интересна только физически и что, если она согласна так понимать меня, будем видеться, другого я не хочу и не могу; если же не согласна, прошу ее сделать так, чтобы не видеться. «Не будем видеться». — Она попрощалась и повесила трубку».

Только физически? Без романа? Нет, такое ее не интересовало.

Летом 1923 года ЛЮ, Маяковский и Брик полетели в Германию. Это был один из первых полетов «Люфтганзы», и Лиля захотела узнать, каково летать. Ей очень понравилось, и когда авиаполеты вошли в наш быт, она предпочла самолеты поездам. Первые три недели они провели под Геттингеном, а потом отправились на север страны, на остров Нордерней, где отдыхали весь август вместе с Виктором Шкловским, который был тогда в эмиграции в Германии. Из Лондона к ним приехала мать Лили Юрьевны. Они часами лежали на пляже, покупали у рыбаков свежекопченую рыбу, совершали морские прогулки на небольших пароходиках, и Маяковский был совсем послушный — никаких карт и застолий.

В середине сентября Маяковский уехал в Москву, а Лиля с Осей остались в Берлине — у Брика были там лекции, а Лиля ходила по музеям, магазинам и знакомым.

В 1924 году она много путешествовала — с февраля до мая жила в Париже, Лондоне и Берлине. В Париже, по ее словам, они с Эльзой совсем «искутились», даже завели записную книжку свиданий и развлечений. Очень ей понравился художник Фернан Леже, который водил сестер на дешевые танцульки. Лиля привезла с собою из Москвы платья знаменитой портнихи Ламановой, и они с Эльзой демонстрировали их как заправские манекенщицы на двух вечерах, которые устраивала газета «Се суар». Платья были отделаны русской вышивкой, ручными вологодскими кружевами, а кушаки украшены кистями. К платьям прилагались шляпы. Таким образом, имя Ламановой впервые узнали во Франции, о ней и о русской современной моде много писали в газетах.

Она хотела поехать в Испанию, но не дали визу. Она поехала в Лондон, где ее мать хворала и просила ее приехать. В письмах она жалуется, что скучает, что ей надоело в Париже, а теперь в Лондоне. В апреле в Берлине был Маяковский, и Лиля поехала к нему, оттуда они в мае вернулись домой. Все это время Лиля не переставала в письмах интересоваться Краснощековым, который еще был в заключении…

В начале романа с Маяковским они условились: когда их любовь охладеет, они скажут об этом друг другу. И вот весной 1925 года ЛЮ написала Маяковскому, что не испытывает к нему прежних чувств: «Мне кажется, что и ты уже любишь меня много меньше и очень мучиться не будешь».

Увы. Это ей только так казалось. Он продолжал любить ее, может быть, и не так бешено, но продолжал. ЛЮ была натура решительная и крайне самостоятельная. Настаивать он не смел, иначе это привело бы к полному разрыву. Маяковский это понимал. Понимал, что и ее, и его сердцу не прикажешь, и страдал.

Летом они жили в Пушкине. Лиля увлеклась шитьем платьев из ситцевых русских платков, отделывая их красивыми пуговицами, которые привезла из-за границы. Она их носила сама и дарила приятельницам. Ламанова, встретив Лилю в Пушкине в таком платье, пришла в восторг, Лиля привела ее на дачу, сняла с себя платье и подарила ей. Все очень смеялись.

Осенью Маяковский уехал с выступлениями в Париж. Оттуда он пишет Лиле ревнивое письмо, она же отвечает: «Что делать? Не могу бросить А.М., пока он в тюрьме. Стыдно! Стыдно, как никогда в жизни».

«Ты пишешь про стыдно, — отвечает он. — Неужели это все, что связывает тебя с ним, и единственное, что мешает быть со мной? Не верю! Делай как хочешь, ничто никогда и никак моей любви к тебе не изменит».

Романы Лили Юрьевны! Те, которые были, и те, о которых она и не помышляла, а ей все равно приписывали (как недавно, вдруг, с Асафом Мессерером), порождали массу слухов и домыслов; они передавались из уст в уста и, помноженные на зависть, злобу, ханжество, оседали на страницах воспоминаний. Жена мне недавно прочитала, что даже в далекой Японии писали: «Если эта женщина вызывала к себе такую любовь, ненависть и зависть — она не зря прожила свою жизнь».

Если ЛЮ нравился человек и она хотела завести с ним роман — особого труда для нее это не представляло. Она была максималистка, и в достижении цели ничто не могло остановить ее. И не останавливало.

«Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают, — говорила она. — И разрешать ему то, что не разрешают ему дома. Например, курить или ездить, куда вздумается. Ну а остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье».

В годы ее жизни с поэтом о ней говорили больше, чем о какой-либо другой женщине, и ее личная жизнь интересовала людей, которые к ней не имели никакого отношения. Это осталось и ныне.

Известно, как трудно разрушить «свято сбереженную сплетню» — слух тянется, тянется, подобно золотой цепочке Александрин, якобы найденной в постели Пушкина. Однажды придуманное тщетно пытаться опровергнуть фактическими справками, сопоставлениями дат или ссылками на свидетельства даже самих «действующих лиц». Пустое! Как судачили, так и будут судачить, печатать в журналах, а теперь и комментировать по телевидению. Про Лику Мизинову и Чехова, Ахматову и Блока, Мандельштама и Марию Петровых.

Если уж роман намечался, то семейное положение «объекта» или его отношения с другими женщинами не служили для ЛЮ преградой — куда там! Она всегда добивалась успеха. Лишь раз произошла осечка — это был Всеволод Пудовкин. Он не желал перейти границ дружеских отношений, что сильно задело Лилю Юрьевну. Из самолюбия, чтобы удержаться и не позвонить ему утром, она приняла веронал, но перехватила, и ее еле-еле привели в чувство лишь к вечеру. Маяковский был в отъезде. Когда же она рассказала ему об этом, «он как-то дернулся и вышел из комнаты», — писала ЛЮ.

Нетрудно представить, какое страдание причинило ему это откровение. Вероятно, он подумал: «Вот пред тобой мое сердце, полное любви, открытое тебе… Вот пред тобой я, готовый для тебя на все… Зачем же ты…»

Не поймать меня на дряни,

На прохожей паре чувств,

Я ж навек любовью ранен,

Еле-еле волочусь.

После их серьезного расставания, когда ЛЮ написала ему в записке, что «не испытывает к нему прежних чувств…», Маяковский в 1925 году едет в командировку в Америку и Мексику… Его письма с палубы парохода, из Мехико и Нью-Йорка опять полны любви, ласки и тысяч поцелуев, он пишет, как скучает, и умоляет не уходить от него.

И получает в ответ такие слова: «Я тебя люблю и скучаю. Твоя Киса» или «Волосит, я соскучилась. Очень прошу приехать в Италию. Люблю, целую. Твоя Лиля».

В Нью-Йорке Маяковский познакомился с Элли Джонс, эмигранткой из России. Это было на вечеринке. «Маяковский спросил: «Не сходите ли вы со мной в магазин? Мне нужно купить подарки для жены», — вспоминала она. — Вот так прямо заявив, что женат, он, тем не менее, стал настаивать, чтобы я дала ему свой номер телефона».

Роман был недолгим и грустным, но в результате у Элли родилась в 1926 году дочь Элен-Патриция. Элли Джонс однажды видела Лилю в России в 21-м году на Рижском вокзале, когда ее провожал Маяковский, и ее поразили «холодные, жестокие глаза этой женщины». И во время романа с поэтом Элли Джонс безошибочно почувствовала, что ЛЮ станет препятствием на их пути — Маяковский много рассказывал о ней и о Брике, который напечатал две его первые поэмы, — он всегда помнил про это.

«Попросите «человека, которого любите», чтобы она запретила Вам жечь свечу с обоих концов!» — писала Элли ему в Москву. Увы!

«Маяковский мне тут же рассказал о своем романе и, позже, что у него родилась дочь, — говорила ЛЮ спустя много лет. — Он получал от Элли Джонс письма, но просил не распространяться среди знакомых ни о ней, ни о дочери. Хотя, думаю, при нашей перлюстрации об этом было известно тем, кто за нами следил. Но после его смерти про это как-то начали говорить, среди друзей стало известно, что у него есть дочь в Америке. Поэтому я удивилась, когда Асеев в поэме «Маяковский начинается» вдруг написал:

Только ходит слабенькая версийка,

Слухов пыль дорожную крутя,

Будто где-то в дальней-дальней Мексике От него затеряно дитя.

Я Колю спросила:

С чего вы взяли, что дитя в Мексике? Как оно туда попало? Или Ъто вам понадобилось для рифмы?

Но он, «слухов пыль дорожную крутя», не мог сказать мне ничего путного, кроме невнятной версии, которую потом повторили издатели Профферы, приехав в Москву».

Известные американские слависты Профферы были у ЛЮ в семидесятых годах. Они путали Элли Джонс с Элли Вульф, фотографом в Мехико, которая делала фотографии поэта и у которой Маяковский занял 500 долларов и «уехал, так и не отдав денег».

Такого не могло быть! — грозно сказала Лиля Юрьевна. Конечно, в архиве (уже после смерти ЛЮ) нашлась расписка Элли Вульф, где она пишет, что полностью получила долг от Владимира Маяковского. Очередная «свято сбереженная сплетня» свила в один клубок двух Элли, долг, дочь, Мексику — и все неверно.

Лиля Юрьевна делала несколько попыток найти Элли и девочку, пользуясь обратными адресами на конвертах от миссис Джонс Маяковскому в Москву и в его записной книжке, «хотя зачем мне это нужно — не понимаю», говорила она. Но тем не менее, обращаясь за помощью к Давиду Бурлюку, который был знаком с Элли, просила его сделать это осторожно, вдруг тайна рождения скрывается от девочки. Бурлюк ответил: миссис Джонс переехала, а куда — неизвестно. Ничего не могла выяснить Эльза, когда была в США. Безрезультатными оказались и поиски, предпринятые Романом Якобсоном, который жил в Америке.

«Дочь могла выйти замуж, взять фамилию мужа, следов не найти, — говорила Лиля Юрьевна. — Но вполне может статься, что она вдруг и объявится когда-нибудь».

Как в воду смотрела. В восьмидесятых годах в Москву прилетела Элен-Патриция с сыном Роджером, тридцатисемилетним внуком Маяковского.

Патриция говорила, что мать боялась писать на адрес Маяковского, чтобы письма не попали в руки Лили Юрьевны и та их не перехватила бы, и писала на адрес сестры Маяковского Ольги. Но это оказалось не так. Письма шли на Лубянку в его рабочую комнату или в Гендриков переулок, и Маяковский их все читал ЛЮ, у него от нее не было тайн. И показывал фотографии. Разбирая архив, ЛЮ все эти письма и фото положила в один большой конверт с надписью «Элли Джонс и дочь Володи. Для ЦГАЛИ». Сегодня это все там и хранится.

Но вернемся в далекие двадцатые. Пока Маяковский был в Америке и Мексике, Лиля поехала в Италию на курорт Сальсомаджоре подлечиться после операции в московской клинике. Там у нее вскоре кончились деньги, и Маяковский выслал ей из США доллары. Но они не дошли, и она одолжила телеграфом червонцы у верного друга Льва Гринкруга из Москвы. Они мечтали с Маяковским встретиться в Италии, посмотреть Рим и Венецию, но Лиля, как ни хлопотала, не могла добиться ему в Риме визы. В Америке в визе ему отказали. Их письма и телеграммы полны слов любви и желания поскорее увидеться.

На обратном пути из Америки Маяковский ждал Лилю в Берлине. Она ехала из Сальсомаджоре. Он приготовил ей комнату все в том же «Курфюрстенотеле», где останавливались всегда. Поставлены цветы в корзинах и вазах на столах и на полу плюс целое дерево цветущей камелии. Разложены мексиканские подарки: деревянные игрушки, крохотные лапоточки ювелирной работы. Птичка, склеенная из настоящих ярких перьев, пестрый коврик, коробка гаванских цветных сигарет всех цветов.

Лиля тогда курила. Здесь же и американские новинки, которые так поражали в то время, — например, маленький складной электроутюг для путешествий. Не его ли Маяковский покупал для Лили вместе с Элли Джонс? Лиля приготовила ему иранского инкрустированного бронзой одногорбого верблюжонка, который с тех пор всегда стоял у него на столе.

Подходит поезд с юга. В окне улыбается Лиля. От волнения он роняет трость. Она в новой беличьей куртке с огромной искусственной розой в петлице. Он в твидовом пиджаке, с замшевым невиданным галстуком, нарядный и сияющий.

Оба с нетерпением ждали этой встречи, оба скучали друг без друга, и оба были рады, что снова вместе. Вместе? В каком-то смысле — да.

Они не могли наговориться, Лиля надела фиолетовое платье и закурила фиолетовую мексиканскую сигарету. Он смотрел на нее с восторгом. Она была счастлива от подарков, от его внимания. Они спустились ужинать, казалось, что все вернулось на круги своя, но она решила, что если Маяковский сделает попытку сближения, то она тут же с ним расстанется. Понимая это, он вел себя крайне ласково, но тактично, не давая ей никаких поводов для недовольства.

Все это описано ею в автобиографической повести, которую она бросила писать в сороковых годах.

Время шло, но боль не проходила: он по-прежнему любил ЛЮ, хотел видеть ее, быть с ней. И утро начиналось у него с Пушкина:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

Квартирка в Гендриковом переулке

«В 1926 году Маяковский получил комнату в Гендриковом, оттуда выселили нэпманов, там была чудовищная грязь, потолки оклеены бумагой, под которой шуршали клопы… Несколько дней Маяковский, Брик, художник Левин и Незнамов ночевали там на чемоданах — боялись, что кто-нибудь туда вселится. Потом был ремонт, перестройка, выкроили даже ванную. Получилась квартирка принципиальная по своей простоте. Три каюты — Маяковского, Брика и моя и одна кают-компания, столовая. Маяковский был счастлив этой квартирой, наконец-то мы были у себя», — рассказывала ЛЮ.

Сохранилось заявление Маяковского: «Председателю Жилтоварищества д. 13/15 по Гендрикову переулку.

Прошу прописать в моей квартире тт. Л.Ю.Брик и О.М.Брик. В.Маяковский».

Лиля Юрьевна писала: «Как много в горке стояло посуды! Я покупала ее так: «Дайте, пожалуйста, три дюжины самых дешевых стаканов». Или «тарелок». Ведь к нам ходило так много людей! В столовой каждую неделю было собрание редколлегии журнала «ЛЕФ», а с 27-го года «Нового ЛЕФа», ставили стеклянный бочонок с крюшоном, я делала бутерброды».

Лиля Юрьевна, формально не числясь в сотрудниках, принимала деятельное участие в создании журнала. Тем более что заседания редколлегии проходили у нее дома. Иногда даже в письмах из-за границы она интересовалась делами, напоминала Брику, что надо написать статью, а Маяковскому — дать стихи, иначе, мол, номер не сверстать. Она писала Владимиру Владимировичу (главному редактору), кто что написал и что обязательно нужно для следующего номера. Она звонила Дзиге Вертову, Шкловскому или Пастернаку, заказывала им материал, а в случае аврала правила корректуру.

«Что за ерунда с ЛЕФом? Вышел ли номер с первой частью? Не нужно ли, чтобы я чего-нибудь сделал?» — спрашивал Маяковский из Парижа. Из Мексики он послал ей несколько стихотворений с просьбой, чтобы она «Открытие Америки» отдала в ЛЕФ, а другие туда-то и туда-то. Он знал, что это будет сделано точно, ибо Лиля была человеком обязательным и пунктуальным. Авторы знали, что ЛЮ часто просматривала материалы, и Василий Каменский говорил, что «с волнением ждет ее мнения, которое всегда было беспристрастным, и не было случая, чтобы она ошиблась в оценке».

Итак, поскольку комнатки в Гендриковом были маленькие, мебель пришлось делать по заказу в Мосдреве.

ЛЮ ездила в мастерские, выбирала фасон бюро и полок, вносила в них поправки, приглашала столяра, он все обмерял, и они колдовали, чтобы мебель была рациональная и удобная. Занималась всем она, с мужчинами только советовалась, и они почти всегда соглашались с ее вкусом и предложениями. В комнате Маяковского она предложила сделать в шкафу откидную полку для бритья. Книги разместить было негде, и тогда она придумала поставить два старых шкафа на лестничную площадку, хранить там книги, заперев их большим висячим замком, — там была другая квартира и ходили люди — не ровен час…

Лиля Юрьевна любила новый дом, наладила быт. Аннушка вовремя подавала обед, Маяковский и Брик всегда имели свежестираные рубашки, ее стараниями они были ухожены — она терпеть не могла разгильдяйство, богемность, небритых и расхристанных мужчин. Авторитет ее был непререкаем, все домашние ее слушались и ходили по струнке.

Даже те, кто не прочел ни одного стихотворения Маяковского, кроме школьного «Стихи о советском паспорте», до сих пор интересуются, кто давал деньги на жизнь и почему Осип Максимович тоже садился за стол. Не надо забывать, что ЛЮ была возлюбленной Маяковского, что в некоторых документах он называл ее своей женой — какие счеты могли быть между ними? И Осип Максимович все годы работал, а значит, и зарабатывал — деньги были общие. На первых порах денег было больше у Брика, потом у Маяковского стало больше гонораров. В деньгах они никогда не считались, об этом нет ни одного упоминания ни в письмах, ни в мемуарах.

Наталья Брюханенко, о которой речь впереди, однажды рассказала: «Как-то я была у Маяковского в Гендри- ковом переулке. Лиля сидела в столовой.

Володя, дай мне денег на варенье, — сказала она.

Сколько?

Двести рублей.

Пожалуйста. — Он вынул из кармана деньги и положил перед ней.

Двести рублей на варенье! Это сумма, равная нескольким студенческим стипендиям, выданная только на варенье так просто и спокойно, поразила меня. Я не сообразила, что это ведь на целый год, и сколько народу бывало у них в гостях, и как сам Маяковский любил варенье!»

Народу бывало много всегда. Все трое притягивали к себе людей, это был «литературный салон», выражаясь языком прошлого или настоящего. Но в двадцатые годы, в борьбе за новый быт и новые отношения, слово «салон» презирали, и это был просто «дом Бриков и Маяковского», где собирался литературно-артистический люд, где поэты читали только что написанные стихи, где хозяйкой салона (хотя очень уж не подходит это слово для тесно набитой комнатушки) была ЛЮ, а главной фигурой, разумеется, Маяковский. Но так продолжалось и после Маяковского, до конца дней ЛЮ. Видимо, личность ее притягивала тех, кто занимался искусством и стремился к новому в литературе, в живописи или в музыке, даже в науке. Круг ее интересов был широк, но больше всего она любила поэзию, отлично ее знала и разбиралась в ней отлично. Она была для Маяковского абсолютным авторитетом, и он говорил:

«— Лиля всегда права.

Даже если она утверждает, что шкаф стоит на потолке? — спрашивал Асеев.

Конечно. Ведь с позиции нашего второго этажа шкаф на третьем этаже действительно стоит на потолке».

Недаром одну из книг он надписал: «Лилиньке, автору стихов моих. Володя».

В воспоминаниях художника Нюрнберга есть примечательные строки: «Это была женщина самоуверенная и эгоцентричная. Маяковский, что меня удивляло, охотно ей подчинялся, особенно ее воле, ее вкусу и мере вещей. Это была женщина с очень крепкой организованной волей. И вся эта воля приносила, мне кажется, пользу творческой жизни поэта. Конечно, она не была Белинским, но она делала замечания часто по существу. Я был свидетелем, когда она делала ему замечания и он соглашался».

Самая большая комната в квартире была всего четырнадцать метров, и непонятно, как в нее набивалось огромное количество народу в дни, когда поэт читал новые стихи. Правда, круг людей, которые посещали их квартиру, постоянно менялся в силу всевозможных дел, связывавших хозяев с нужными людьми. Сегодня искусствовед Николай Пунин, завтра журналист Михаил Кольцов или кинорежиссер Борис Барнет, американский писатель Синклер или актеры японского традиционного театра «Кабу- ки»… А просто хорошие приятели, портнихи, врачи, родные или приезжие?

Лиля была гостеприимна, и дом, как говорится, открытый. Среди посетителей за самоваром можно было время от времени увидеть и Якова Агранова, заместителя шефа ОГПУ, других известных чекистов, к примеру, Эль- берта по кличке Сноб. Они были знакомыми Маяковского и попали в дом через него. С Я.М.Горожаниным, видным чекистом, привлекательным и культурным человеком, как вспоминал мой отец, Маяковский познакомился в Харькове и даже работал с ним над сценарием «Инженер д’Арси». Он и познакомил поэта со многими чекистами, которые стали бывать у них в гостях, ездили на дачу.

С Фаней и Зорей Воловичами, советскими резидентами в Париже, Маяковский познакомился там, и они тоже бывали у него в доме. В свое время Фаня была арестована в Париже в связи с громким делом о таинственном исчезновении белого генерала Кутепова. Зоря сумел выкрасть ее из тюремной больницы, и они снова появились в Москве. Все эти жизни оборвались в период репрессий, кроме Эльберта, который погиб во время войны.

О.М.Брик в 1920–1921 годах работал в юридическом отделе МЧК, но был уволен за нерадивую работу и происхождение — сын коммерсанта-ювелира.

Бенедикт Сарнов вспоминал, как он был в гостях у Лили Юрьевны в семидесятых годах, когда все уже стало известно про это учреждение на Лубянке, и она сказала: «Подумать только! А мы-то тогда считали работников ГПУ святыми людьми!»

Можно быть уверенными, что, часто бывая в доме Бриков и занимая различные посты в известном ведомстве, люди эти наблюдали и за хозяевами, и за их многочисленными визитерами, были в курсе их дел и разговоров и передавали информацию о настроениях интеллигенции, бывавшей в доме, куда надо. Об этом нетрудно догадаться. Мои родители встречали их там и понимали, в чем дело. Моя мать вспоминала, как однажды (она печатала архив Маяковского в его комнате) Агранов вошел и встал за ее спиной. Она как бы невзначай накрыла текст листом бумаги. Он насмешливо спросил ее: неужели она думает, что в этом доме есть что-нибудь такое, что он не прочел бы, если бы захотел?

Имя Агранова возникает время от времени, когда пытаются объяснить смерть поэта. Современная эпоха гласности, отменив, к сожалению, проверку фактов при публикации, допускает случаи и нелепые, и антиисторические. Я читал, что поэта застрелил Агранов, но ловко скрылся. Или еще — вдруг сообщили в печати, что предсмертное письмо Маяковского написала лично Лиля Юрьевна, что это ее рука и она сочинила именно то, что ей было выгодно. Агранов же, подыгрывая ей, мол, держал письмо в сейфе, показывая копию.

Недавно была устроена графологическая экспертиза, опиравшаяся на последние достижения науки, которая указала на несостоятельность вздорной версии и доказала подлинность почерка поэта. Кроме того, горе-версификаторы не приняли во внимание тот факт, что Л.Брик в это время была в Лондоне. Ну и что? Чушь тиражировалась долго.

Так же долго мусолили «роман» Лили Брик с Яковом Аграновым. Он и его жена Валя с дочкой Норочкой находились в хороших отношениях со всеми тремя хозяевами и бывали у них частыми гостями. Вообще, как известно, Лиля Юрьевна своих романов не скрывала, не скрыла бы и этот, учитывая высокое положение Агранова. Но об этой ее связи в те годы никогда не было речи с ее стороны. «Я не слышала, чтобы наши имена тогда как-то связывали, — говорила она. — Почему это появилось позже, когда Агранова расстреляли? Не могу объяснить. Но вообще стоило мне приветливо поговорить с мужчиной или, наоборот, отринуть его, как тут же появлялось сочинение на тему «Лиля Брик и NN» и шло по городу, обрастая подробностями».

Поколение за поколением — от школьников до академиков — считают своим долгом всенародно решать, кого следовало любить Маяковскому, а кого нет. Это дало Лиле Юрьевне основание заметить: «Конечно, Володе хорошо было бы жениться на нашей домработнице Аннушке, подобно тому, как вся Россия хотела, чтобы Пушкин женился на Арине Родионовне. Тогда меня, думаю, оставили бы в покое».

Зато когда сочинение на тему «Лиля Брик и NN» имело под собой почву, ЛЮ никогда этого не отрицала. Она не стыдилась своих романов.

Лев Кулешов был талантливым кинорежиссером-но- ватором. В двадцатых годах он был в моде и его картины пользовались успехом. Те, кто интересуется советским кино, знают о «школе Кулешова». После войны я учился у него в институте, работал ассистентом на картине. Человек он был жесткий, нетерпимый, ироничный. Увлекался охотой, машинами, фотографией, собаками. Внешне он был эффектен, одевался на американский лад и обладал голливудской красотой.

Он примыкал к журналу «ЛЕФ», давно бывал в их доме. В 26-м году на даче в Пушкине он вдруг объяснился в любви Лиле, слова его упали на подготовленную почву — она давно на него поглядывала, — и роман их моментально вспыхнул. Он посвящал ей остроумные мадригалы на «папирусе», сделал ее красивый фотопортрет, золотую брошку по своему эскизу с изображением льва… Они вдвоем затеяли писать сценарий, который не удалось поставить.

Связь эта доставляла много горечи Маяковскому, вопреки утверждению Лили, что он любит ее много меньше и очень мучиться не будет. Нет, он мучился. Страдала и Александра Хохлова, жена Кулешова, известная киноактриса. ЛЮ говорила, что «Шуру остановили на пороге самоубийства, буквально поймали за руку. Из-за чего?»

Она пожимала плечами, считая, что жены тех, кому она отвечала благосклонностью, не имели права ревновать. «Что за бабушкины нравы?» Ее раздражала столь трагическая реакция оставленной жены, она хотела по- прежнему с ней дружить, вместе проводить время, «пить чай», чтобы не было никаких неприятностей. Так и на этот раз. Когда же роман кончился, все вернулось на круги своя — и проводили время вместе, и ходили в гости, и дружили всю оставшуюся жизнь. «Так разве я была не права?» — спрашивала ЛЮ.

В это время у Маяковского был роман с высокой красивой блондинкой Натальей Брюханенко. Знакомые ее звали Юноной. Она была редактором в Госиздате. Владимир Владимирович свою связь с ней не скрывал, имея серьезные намерения. Все могло кончиться семейным союзом. И что же? Когда они с Наташей были месяц в Крыму, он получил письмо от Лили, которая отсоветовала ему жениться. Она писала: «Пожалуйста, не женись всерьез, а то меня все уверяют, что ты страшно влюблен и обязательно женишься». Он послушался, и брак не состоялся, хотя окружающие и сама Наташа в этом не сомневались. Но они продолжали встречаться.

В 1926 году ЛЮ поступила работать в «ОЗЕТ» (Общество земледельцев евреев трудящихся). Вскоре начались съемки фильма «Евреи на земле», которые проводил режиссер Абрам Роом. Он пригласил ЛЮ работать у него ассистентом, и она поехала в Крым, где снимались еврейские земледельческие колонии. «Она была очень энергичной и заинтересованной, — говорил А.Роом, — тормошила Шкловского, который тянул со сценарием, выбивала откуда-то пленку. Я хотел пригласить ее работать на следующую картину, но она чем-то была занята, и мне было жаль».

Реношка

В 1927 году Лев Кулешов приехал на дачу в Пушкино на новом «форде». Это был чуть ли не единственный «форд» в Москве, и все с интересом рассматривали машину. Маяковский очень хвалил автомобиль, он вообще восторгался техникой, видя в ней залог будущего прогресса, хотя сам в ней понимал мало и управляться с ней не умел. Ему импонировали технические новинки XX века, и в одном стихотворении он предсказал, что «вечное перо», пишущая машинка и автомобиль станут рабочими инструментами писателя. Интересно, что бы он сказал, узнав про компьютер? Тогда он говорил, что «Пастернак любит молнию в небе, а я в электрическом утюге», образно, конечно, ибо никакая молния в утюге не сверкала — и тем не менее идея автомобиля с того дня запала, особенно в душу Лили Юрьевны.

Во время романа с ЛЮ Кулешов заезжал за ней, и они совершали прогулку по городу. В те идиллические времена было интересно просто кататься по Москве, авто были редкостью, еще процветали извозчики, которые шарахались при виде машин, и ни о каких заторах и пробках никто не имел представления.

Автомобиль стал темой разговоров Маяковского и Лили, было решено накопить денег, и Маяковский обещал подарить Лиле машину. Она стала учиться вождению, успешно сдала экзамен и получила права. Это оказалось легче, чем купить авто, ибо денег было немного, копить было не в их характерах и приходилось рассчитывать лишь на гонорары за границей. Тот же Лев Кулешов принес каталоги автомобильных фирм — «рено», «Ситроена», «Форда»; доступным оказался «рено», да и больше понравился. Лиля очень загорелась, она любила все новое, модное, передовое и удобное, она представляла себя за рулем. «Это будет очень современно», — записала она в дневнике. А Маяковский хотел ее порадовать, он всегда стремился выполнить любое ее желание, любой каприз — тем более теперь, когда любовь ее к нему охладевала, если не охладела.

В 1928 году он ехал в Берлин и Париж.

Сохранилась записная книжка поэта, с которой он ездил в тот раз. Это не та книжка, куда он заносил строки стихов. Другая — Лиля Юрьевна еще в Москве записала в нее поручения, которые обычно пишут жены мужьям, когда те едут за границу. Она была педантична, и все указано точно-точно.

«В БЕРЛИНЕ:

Вязаный костюм № 44 темно-синий (не через голову). К нему шерстяной шарф на шею и джемпер, носить с галстуком.

Чулки — очень тонкие, не слишком светлые (по образцу).

Дррр… — 2 коротких и один длинный. <«Дррр» — так тогда называли молнии-застежки.>

Синий и красный люстрин.

В ПАРИЖЕ:

2 забавных шерстяных платья из очень мягкой материи.

Одно очень элегантное, эксцентричное из креп-жоржета на чехле. Хорошо бы цветастое, пестрое. Лучше бы с длинным рукавом, но можно и голое. Для встречи Нового года.

Чулки. Бусы (если еще носят, то голубые). Перчатки.

Очень модные мелочи. Носовые платки.

Сумку (можно в Берлине дешевую, в К.D.W.)

Духи: Rue de la Paix, Mon Boudoir и что Эля скажет. Побольше и разных. 2 кор. пудры Агах. Карандаши Brun для глаз, карандаши Haubigant для глаз. <Все покупки в Париже помогала выбирать Эльза.>

МАШИНА:

Лучше закрытая — conduite interiere — со всеми запасными частями, с двумя запасными колесами, сзади чемодан.

Если не Renault, то на пробку. < Нарисована фигурка. >

Игрушку для заднего окошка.

Часы с заводом на неделю.

Автомобильные перчатки.

Всякую мелкую автомобильную одежу, если будет машина.

Машина лучше закрытая. Со всеми запасными частями. — Сзади чемодан — Автоперчатки».

Их переписка того периода полна обсуждений этой, ставшей насущной, проблемы.

«Про машину не забудь, — писала Лиля в Париж Маяковскому 14 октября. — 1) предохранители спереди и сзади, 2) добавочный прожектор сбоку, 3) электрическую прочищалку для переднего стекла, 4) фонарик сзади с надписью «стоп», 5) обязательно стрелки электрические, показывающие, куда поворачивает машина, 6) теплую попонку, чтобы не замерзала вода, 7) не забудь про чемодан и два добавочных колеса сзади. Про часы с недельным заводом.

Цвет и форму (закрытую-открытую) на твой и Элич- кин вкус. Только чтобы не была похожа на такси. Лучше всего «бьюик» или «рено». Только не «амилкар»! Завтра утром начинаю учиться управлять».

Маяковский писал, что с гонорарами пока плохо. «Ввиду сего на машины пока только облизываюсь — смотрел специально автосалон».

Лиля: «Телеграфируй автомобильные дела. Целую. Твоя Киса».

Маяковский: «Веду сценарные переговоры Рене Клером. Если доведу, машина, надеюсь, будет. Целую, твой Счен».

И, наконец, 10 ноября приходит долгожданное: «Покупаю Рено. Красавец серой масти 6 сил 4 цилиндра, кондуит интерьер. Двенадцатого декабря поедет в Москву. Приеду около восьмого. Телеграфируй. Целую, люблю. Твой Счен».

Она хотела серый цвет. И женщина, у которой в Париже был роман с поэтом (о ней речь ниже), помогала подобрать подходящий оттенок. «Как велела Лиличка», — уточнял Маяковский. Такова была власть Лили Юрьевны над ним, что он вовлекал в орбиту своего обожания Лили даже тех женщин, за которыми ухаживал!

В январе 1929 года машина прибыла в Москву. Это был четырехместный красавец. Снизу светло-серый до пояса, а верхняя часть и крылья — черные. Маяковский машину не водил, он пользовался услугами шофера Гамазина, в прошлом таксиста. И каждый раз спрашивал разрешения ЛЮ — не нужна ли машина ей? А Лиля Юрьевна управляла автомобилем сама. «Я, кажется, была единственной москвичкой за рулем, кроме меня управляла машиной только жена французского посла. Мостовые были в ужасающем состоянии, но ездить было легко, т. к. транспорта было мало. И тем не менее я ухитрилась сбить на дороге восьмилетнюю девочку. Они с матерью переходили мостовую в неположенном месте, испугались, застыли как вкопанные, заметались, словно куры, и разбежались в разные стороны. Я резко затормозила, но все же слегка толкнула девочку, и она упала. Она даже не ушиблась, но все мы страшно перепугались, а ее мать заголосила, как по покойнице. Вызвали милицию».

Из дневника Лили Брик:

«9.8.29. В милиции мне сказали, что уезжать нельзя, т. к. дело с сшибленной девочкой отправлено в суд».

«3.9.29. В Нарсуде меня оправдали. Вечером мне позвонил лирически один из членов суда. Я растерялась от неожиданности».

Вот так так!

«15.12.29. Все утро просидела девочка, которую я задавила. Надо будет купить ей теплый пуловер».

Лиля Юрьевна увлеклась «Реношкой» со всем-катего- ризмом, свойственным ее натуре. Она сшила специальное платье и костюм для езды, выписала из Парижа шапочку и перчатки. Стала читать автожурнал и завела знакомых автолюбителей.

Александр Родченко несколько раз просил ее позировать — он любил ее снимать и, как известно, делал фотомонтажи, используя ее фотографии. Лиля Юрьевна рассказывала: «Родченко несколько раз просил меня сняться с новой машиной, но все как-то не получалось. А тут Володя уговорил меня сделать несколько фотографий с «Реношкой», я позвонила Александру Михайловичу и сказала, что собираюсь на машине в Ленинград. В Ленинград он со мной не мог поехать, но обрадовался возможности сделать снимки. Мы фотографировались в Москве, я была в одном платье, потом переоделась, заехали на заправку бензина к Земляному Валу, он снимал с заднего сиденья, как-то еще… Мы условились, что отъедем верст двадцать, он поснимает, а потом вернется домой, я же поеду дальше. Но дальше я не поехала, выяснилось, что дорога ужасна, и машина начала чихать, и вообще одной ехать так далеко скучно и опасно. На одной из фотографий я сижу в раздумье на подножке — ехать ли? И решила вернуться.

Володе понравились эти отпечатки, и он жалел, что поездка не состоялась, тогда фотографий было бы больше. Потом мы между собой называли эту серию «Несосто- явшееся путешествие».

«Стеклянный глаз»

В 1928–1929 годах ЛЮ и режиссер Виталий Жемчужный написали сценарий и поставили фильм «Стеклянный глаз». Это была кинопародия на коммерческие фильмы, которых тогда тоже было не занимать на наших экранах. Буржуазно-мещанской мелодраме противопоставлялась чистой воды кинохроника, жизнь без прикрас, как она есть — оживленные улицы Парижа, стада на горных пастбищах, африканские ритуальные танцы и счастливые покупательницы у прилавка в ГУМе. Хроники было много, она была подробная, и ЛЮ отбирала ее в Москве, а за недостающими сюжетами ездила в командировку в Берлин, где искала их в фильмотеке.

Но хроника была только частью фильма. Другая часть являла собой намеренно дурацкую историю из шикарной жизни с ослепительной Вероникой Полонской в главной роли, со всеми атрибутами красивой целлулоидной страсти, которую пародировали авторы фильма. Картина пользовалась известным успехом, во всяком случае, пресса 29-го года писала: «Смотрится картина с интересом. Ее следует использовать на всех экранах, в особенности в клубе, для работы со зрителем по вопросу об оздоровлении и развитии советской кинематографии».

«Н-да, я бы не сказала, что мой вклад в «оздоровление советской кинематографии» сильно помог ей — судя по тому, что сейчас снимают», — иронически заметила ЛЮ, когда в семидесятых годах рецензия попалась ей на глаза.

После съемок «Стеклянного глаза» в том же 1929 году ЛЮ написала сценарий под пародийным названием «Любовь и долг». Первая часть фильма несла в себе весь сюжет, остальные части в результате перемонтажа по смыслу противоречили друг другу. Только перемонтаж, ни одного доснятого кадра!

Часть первая: на одной заграничной кинофабрике закончен боевик под названием «Любовь и долг». Во второй части прокатная контора делает из него картину для юношества. В третьей части картину перемонтировали для Советского Союза. Четвертая часть — для Америки, из нее сделали комедию. В пятой части кинопленка возмутилась, и коробки покатились для смыва обратно на студию. То есть снова пародия на антихудожественную кинематографию.

В главной роли хотел сняться Маяковский, но до съемки дело не дошло. Все застряло в дебрях бюрократии. И кроме того, ЛЮ на студии не любили за успех «Стеклянного глаза». Разве можно простить успех женщине, которая пришла со стороны и приезжает монтировать фильм на собственной машине? К тому же еще и Маяковский — большая конкуренция. А сопротивление, которое в кинематографе оказывают весьма умело, преодолеть не смогли ни он, ни тем более ЛЮ, о чем впоследствии все очень жалели.

«Без густых лирических халтур»

Маяковский пытался, как мы говорим сегодня, «устроить личную жизнь», отсюда и его романы с женщинами красивыми, высокими, далеко не глупыми. Зная их, я не могу согласиться с Николаем Асеевым, который писал:

Он их обнимал без жестов оперных,

Без густых лирических халтур,

Он их обнимал — пустых и чопорных,

Тоненьких и длинноногих дур.

Разумеется, что без оперных жестов и лирических халтур. Но это были особы не пустые, не глупые и не чопорные. И все же ЛЮ оставалась для него женщиной его жизни. Она всегда вставала между поэтом и его увлечением, хотела она этого или нет. Он же был бумерангом, который всегда возвращался к ней.

«Маяковский лежал больной гриппом в своей маленькой комнате в Гендриковом переулке, — вспоминала Наталья Брюханенко. — Я пришла его навестить. У меня была новая мальчишеская прическа, одета я была в новый коричневый костюмчик с красной отделкой, но у меня было плохое настроение, и мне было скучно.

Вы ничего не знаете, — сказал Маяковский, — вы даже не знаете, что у вас длинные и красивые ноги.

Вот вы считаете, что я хорошая, красивая, нужная вам. Говорите даже, что ноги у меня красивые. Так почему же вы мне не говорите, что вы меня любите?

Я люблю только Лилю. Ко всем остальным я могу относиться хорошо или очень хорошо, но любить я уж могу только на втором месте. Хотите — буду вас любить на втором месте?

Нет! Не любите лучше меня совсем, — сказала я. — Лучше относитесь ко мне очень хорошо».

И она ушла.

Всем женщинам, которые ему нравились, всем — без исключения! — он рассказывал о Лиле, как он ее любит, какая она замечательная, и бывал раздосадован, когда они не хотели разделить его восторги.

Героини романов Маяковского отвечали ему взаимностью, но всерьез связать с ним свою жизнь не решались. Они чувствовали, что страсти со стороны ЛЮ не было, но все же боялись возрождения их любовных отношений. Они понимали, что завтра у ЛЮ переменится настроение, она взглянет на него, и он уйдет к ней. К ней! Но она не бросала на него тот взгляд, которого он так ждал:

Надо мной, кроме твоего взгляда,

Не властно лезвие ни одного ножа!

Она же не опасалась соперниц: «У нас в доме всегда бывали красивые женщины, — говорила Лиля. — Наташа Брюханенко, Клава Кирсанова, Галя Катанян — кто еще? Юлия Солнцева и Зинаида Райх, Нора Полонская и Ро- зенель. Они всегда украшали компанию, на них приятно было смотреть. Правда, бывала и Рита Райт, по работе — ну, та уж отдувалась за всех».

Лиля Юрьевна переносила их разрыв легче. Если бы она страдала, то могла бы вернуться — ведь она ушла от него, а не он. Но этого не происходило. Правда, она была постоянно при нем, они жили под одной крышей в Ген- дриковом, вместе ездили отдыхать, ходили в театр, занимались редакционными делами и т. д. Но не более. «Живя в одной квартире, мы все трое старались устраивать свою жизнь так, чтобы всегда ночевать дома, независимо от других отношений. Утро и вечер принадлежали нам, что бы ни происходило днем», — говорила она. Да, это то, о чем она писала ему в 1923 году. Маяковский ревновал, страдал, мрачнел.

Как-то в сороковых годах мы говорили с ней о поэме Асеева «Маяковский начинается», и ЛЮ сказала: «Коля судит о Маяковском по себе, а сам полная ему противоположность. Прожил с ним жизнь, но так ничего и не понял. Вот он пишет обо мне: «Любила крепко, да не до конца, не до последней точки». Это неверно, я любила Володю «до последней точки», но я ему не давалась. Я все время увиливала от него. А если бы я вышла за него замуж, нарожала бы детей, то ему стало бы неинтересно и он перестал бы писать стихи. А это в нем было главное. Я ведь все это знала!» Помню, как меня удивили эти слова.

У нее было вполне терпимое, порой дружеское отношение к возлюбленным Маяковского, и они платили ей тем же.

Софья Шамардина и Лиля Юрьевна до конца дней оставались в прекрасных отношениях. Шамардина была партийным ортодоксом, отсидела семнадцать лет, но это ее не отрезвило. И умерла она в доме для старых большевиков в Переделкине в 1980 году. Когда ЛЮ летом жила там на даче, она посылала ей со мной то конфеты, то книги, лекарства — им самим уже было трудно ходить.

Наталья Брюханенко, зная, что Лиля отговорила Маяковского от их брака, дружила с ней до конца дней, обожала ее, и Лиля всегда была для нее авторитетом.

С Вероникой Полонской, у которой с поэтом был роман в 1930 году и которая была свидетельницей последних его минут, она тоже сохранила прекрасные отношения, и та отвечала ей взаимностью.

Ни к кому никакой запоздалой или заочной ревности. Исключение составляла одна. Она звалась Татьяной. Татьяной Алексеевной Яковлевой.

ЛЮ ревновала к ней лишь потому, что поэт посвятил ей стихи, то есть изменил в творчестве. В «Про это» он спрашивал: «Но где, любимая, где, моя милая, где — в песне! — любви моей изменил я?» ЛЮ считала, что в двух стихотворениях, посвященных Татьяне Яковлевой. Лиля хотела быть единственной его музой и, в сущности, осталась таковой. Все полные собрания его сочинений посвящены ей. Но все же эти два стихотворения написаны другой! И ЛЮ ревновала.

В ее неопубликованных записках есть такие строки: «Я огорчилась, когда Володя прочел «Письмо из Парижа о сущности любви». Маяковский на мое огорчение огорчился еще больше меня, уверял, что это пустяки, «копеек на тридцать лирической мелочи», и что он пишет сейчас стихи мне в виде письма, что это будет второе лирическое вступление в поэму о пятилетке (первое — «Во весь голос»), что обижаться я на него не вправе, что «мы с тобой в лучшем случае в расчете, что не нужно перечислять взаимные боли и обиды». Что мне это невыгодно, что я еще останусь перед ним в большом долгу».

О Татьяне Яковлевой у нас в стране всегда говорили глухо и неправдоподобно. Имя ее в печати даже не появлялось. Стихотворение «Письмо Татьяне Яковлевой» никогда не упоминалось. Его опубликовали лишь двадцать восемь лет спустя. Это и естественно для той поры — разве мог «талантливейший поэт советской эпохи» влюбиться в эмигрантку? Да никогда в жизни! А он влюбился.

Она жила в Пензе, и в голодный год Гражданской войны заболела туберкулезом. Ее дядя, известный художник Александр Яковлев, живший в Париже, добился для нее визы, и в 1925 году она приехала в Париж с намерением лечиться, с жаждой славы, успеха и ненавистью ко всему советскому. Дело кончилось тем, что она стала не- возвращенкой.

У Татьяны была врожденная стать, она была натуральная блондинка, длинноногая, спортивная. В 1928 году, когда Маяковский был в Париже, Эльза Триоле познакомила его с ней.

«Я сразу почувствовала, что все в его жизни переменилось, — рассказывала мне Татьяна. — Все было так нежно, так бережно. В первую встречу — было холодно — он снял свое пальто в такси и, попросив разрешения, укутал мои ноги. Когда на другой день мы обедали, все его внимание было сосредоточено на мне, и вдруг я поняла, что стала центром его внимания. Было неизвестно, во что это выльется, но что я стала центром его внимания — это факт. Он был красивый, совершенно необычайного остроумия, обаяния и колоссального сексапила. Что еще нужно, чтобы вспыхнул роман? Но это было не то, что он мне нравился, я его полюбила, полюбила по- настоящему. Мы стали видеться каждый день, в записной книжке я или он писали название кафе, час, адрес отеля, где он жил и где мы встречались».

Там же он написал и посвятил ей два стихотворения: «Письма из Парижа товарищу Кострову о сущности любви» и — недели через две — «Письмо Татьяне Яковлевой».

Когда он писал:

Иди ко мне, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук,

это он звал ее вернуться с ним в Россию. Она его любила, он это знал, но ее любовь, видимо, была недостаточно сильна, чтобы бросить все и с ним уехать в Россию, которую она ненавидела.

Татьяна рассказывала:

«Он мне писал в письмах: «Лиличка вчера на меня накричала, сказала — слушай, если ты ее так ужасно любишь, то бросай все и поезжай, потому что мне надоело твое нытье», — что-то в этом духе. Он мне все время говорил про Лилю. Между ним и мною Лиля была открытым вопросом. Он никогда ничего не скрывал от нее, хотя у них ничего общего не было в последнее время. У них все было кончено, но он обожал ее как друга. Про меня она узнала из стихов. И он ей сказал, что хочет строить жизнь со мной. Она сказала: «Ты в первый раз меня предал». Это была правда, он впервые ее предал. Она была права, он никому не писал стихов. Я была первая, кому он, кроме нее, посвятил стихи. Во время наших прогулок он часто возвращался к разговорам о ней. В его первый приезд мы пошли куда-то покупать ей костюм и всякие мелочи, а потом я почему-то должна была выбирать цвет машины, «чтобы машина понравилась Лиличке».

Многие люди, которые знали и ту, и другую женщину под конец их жизни, отмечали: несмотря на то что Татьяна Яковлева и Лиля Брик внешне были различны и каждая обладала неповторимой индивидуальностью, тем не менее чем-то они казались похожими. Умением располагать к себе людей, отличным знанием поэзии и живописи, искусством вести беседу с остроумием, изысканностью и простотой одновременно, уверенностью суждений… Обоим было свойственно меценатство — желание свести людей, которые творчески работают над какой-нибудь одной темой, помочь им вниманием, участием. Обе до глубокой старости сохранили интерес к жизни, любили дружить с молодыми, были элегантны, ухоженны, и даже улыбка в их преклонные годы была похожа — не то сочувствующая, не то сожалеющая… Скорее усмешка.

В его последнем письме было: «Мне без тебя совсем не нравится. Подумай и пособирай мысли (а потом и вещи) и примерься сердцем своим к моей надежде взять тебя на лапы и привезти к нам, к себе в Москву».

Татьяна недоумевала: «Привезти к нам, к себе… Что он имел в виду под словом «к нам»? К Лиле и Осе? Представляете, как мы обе были бы рады… Но он настолько не мыслил себя без них, что думал, что мы будем жить вчетвером, что ли? И что я буду в восторге от Оси и Лили?»

Он должен был приехать снова в Париж, как бы за ней. Но не приехал. Есть две версии его неприезда в Париж: он не поехал к Яковлевой, узнав о ее предстоящем браке с дю Плесси. И вторая: он не приехал в Париж из- за отказа ему в выездной визе. Особенно мусолят вторую версию — это так необычно: первый революционный поэт получил отказ от своих же, злая рука помешала ему, «шерше ля фамм», и фамм надо искать среди своих, это Лиля — сколько же бумажных фейерверков, домыслов, возмущений, сплетен, слухов! Вторая версия — миф, и миф давний, популярный, стойкий! Многие серьезные исследователи, мемуаристы, литературоведы из книги в книгу повторяют сюжет, что возник в ворохе сплетен сразу же после самоубийства, — что Маяковский рвался в Париж, но ему было отказано в визе.

Сегодня легенда разбита подробным и убедительным исследованием в недавно открытых архивах: поэт и не подавал просьбу о выездной визе.

Повторяю: не подавал.

Лиля всегда говорила это, но ей не верили.

Проводивший журналистское расследование Валентин Скорятин скрупулезно просмотрел каждый листок многочисленных архивов того времени, где могло храниться прошение Маяковского, все протоколы, решения, отказы, и нигде не обнаружил утраченного, потерянного или изъятого номера листа.

Лиля Брик записала в своем дневнике, что 11 октября 1929 года она получила письмо от Эльзы, разорвала конверт и стала, как всегда, читать письмо вслух. Вслед за разными новостями Эльза, в частности, писала, что Татьяна Яковлева выходит замуж за какого-то, кажется, виконта, что будет венчаться с ним в церкви, в белом платье, с флердоранжем и т. д. Что она вне себя от беспокойства, как бы Володя не узнал об этом и не учинил скандала, который может ей повредить и даже расстроить брак. В конце письма Эльза просит по всему по этому ничего не говорить Володе.

Но письмо уже было прочитано.

Маяковский в этот вечер уезжал в Ленинград на выступления, и ЛЮ, очень обеспокоенная тем, как он переносит это новость, утром позвонила ему в Ленинград, в «Европейскую», где он остановился. Она сказала ему, что страшно тревожится за него. Он ответил фразой из старого анекдота: «Эта лошадь кончилась», — и сказал, что она беспокоится зря.

«Что я могла думать, когда давно не получала писем от него, — говорила мне в 1979 году Татьяна Яковлева. Она жила в Нью-Йорке. — Я знала, что у него роман с молодой и красивой актрисой — мне об этом сказали приезжие из Москвы. И я думала: может быть, он не хочет брать на себя ответственность и сажать себе на шею девушку, даже если и очень влюблен, в чем я последнее время сомневалась, зная о его московском романе. Почему нет? Если бы я вернулась (а это еще бабушка надвое сказала), он должен был бы жениться, у него не было выбора, он же порядочный. А может быть, он просто испугался и раздумал? Может быть, его Лиля отговорила, он ведь всегда был под большим ее влиянием. И про эту актрису говорили, что это сильное увлечение… Что же мне было делать? Я в Россию не хотела. А он? Не мог же он здесь остаться из-за меня — на что бы мы жили? Что он во Франции без языка? Сколько там нищих по- этов-эмигрантов тогда было…»

И тогда Татьяна приняла предложение виконта дю Плесси, который давно уже за ней ухаживал. Любила ли она его? Это было скорее бегство от Маяковского, признавалась она под конец жизни. Она хотела строить нормальную жизнь, хотела иметь детей…

«У меня выходов нет»

«Молодая и красивая актриса», об увлечении которой Маяковским слышала в Париже Татьяна, была Вероника Полонская. Веронику (или Нору, как ее звали друзья и близкие) открыла Лиля Юрьевна в 1928 году и пригласила ее играть в фильме «Стеклянный глаз», который тогда снимала. Начинающая актриса МХАТа, очень молоденькая, была приглашена на главную роль. Ее отцом был знаменитый король экрана Витольд Полонский, так называемый фрачный герой, партнер Веры Холодной. От него она унаследовала свою ослепительную красоту.

Она была замужем за Михаилом Яншиным, тоже артистом МХАТа, и, приехав как-то с компанией актеров на скачки, через Брика познакомилась с Маяковским. Нора часто бывала дома у Лили Юрьевны по делам съемок, они репетировали, иногда подбирали какие-то вещи из гардероба ЛЮ, в которых актриса потом снималась, но с Маяковским она там не виделась.

И вдруг — бешеный, неудержимый роман. Ей — двадцать один, ему — тридцать шесть. Он вел себя нежно, деликатно, и вскоре Нора влюбилась в него. Она была покорена его талантом и обаянием, они встречались ежедневно, он ждал ее после репетиций за углом театра, они ходили в кафе, гуляли по улицам, он ей рассказывал много интересного, читал стихи. Встречи были тайными, на этом настаивала Нора.

Снова и снова тайные встречи!

Во время актерского отпуска они оказались вместе на курорте в Хосте и в Сочи. Это было веселое время — прогулки в самшитовой роще, часы на пляже, поездки по морю вдвоем или в компании друзей актеров — знаменитого танцовщика Асафа Мессерера, его красавицы жены Анель Судакевич, балерины Люси Ильюшенко… Не хотелось думать, что где-то там Яншин, Лиля, Татьяна в далеком Париже… Маяковский был в ровном, хорошем настроении, но легко предположить, что мысли, как жить дальше, не оставляли его.

По возвращении с Кавказа встречи стали частыми, Нора видела, что Маяковский сильно влюблен, и была счастлива. Он хотел, чтобы она ушла от Яншина к нему, но Полонская уклонялась от разговора на эту тему. И на него нападали приступы ревности, гнева, тоски и плохого настроения.

Лиля Юрьевна вспоминала, как однажды, «вернувшись из издательства, где были сплошные срывы и издевательства, Маяковский в отчаянии бросился на диван со стоном: «Я больше не могу, не могу!» И на все мои доводы не отвечал ни слова. Я расплакалась от жалости к нему, и тогда он начал утешать меня, и стресс постепенно отошел. А сколько раз он впадал в такое отчаяние, когда меня не было рядом!»

Можно только удивляться и жалеть, сколько к концу жизни судьба приготовила ему разочарований, сколько неприятностей буквально переливалось через край…

Кончался 1929 год. Лиля решила отметить выставку Маяковского, двадцатилетний творческий юбилей поэта, дома в Гендриковом. Было приглашено много гостей, вечер этот неоднократно описан во многих мемуарах — не буду повторяться. Юбиляра весело чествовали, гости танцевали и переодевались в костюмы, которые привезли Мейерхольд и его жена актриса Зинаида Райх, но виновник торжества был мрачен, и причин для этого было множество.

Незадолго до того ЛЮ увлеклась красивым киргизом с экзотической внешностью Юсупом Абдрахмановым. Это был выдающийся политический и государственный деятель Киргизии, приехавший в командировку в Москву. Он имел какие-то дела с лефовцем Борисом Кушнером, который и привел его в Гендриков. Ни у кого, кроме Лили Юрьевны, он интереса не вызвал. Не снимая расшитой бисером тюбитейки, он ездил за ней в Ленинград, они ходили в музеи, гуляли в Павловске… Он дарил ей сюзане, которые она очень любила. Она и пригласила его на юбилей Маяковского в Гендриков, и он был там единственным чужим среди своих. Он подарил Маяковскому деревянного барашка — символ процветания республики и попросил поэта не забыть о нем в стихах. Владимир Владимирович мрачно взял подарок и засунул его куда- то подальше.

Юсуп же не сводил восхищенных глаз с Лили, которая была в том самом полуголом платье, которое поэт привез ей из Парижа по ее списку. Маяковский явно ревновал, хотя среди гостей была Нора Полонская, в которую он был теперь влюблен. Она смущалась, что была в ярко-красном шелковом платье с причудливыми воланами, в котором она приехала с какого-то торжества. «Так и должно быть, — сказала Лиля, — сегодня Володин праздник, и вам полагается быть очень красивой». Лиля вела себя так, как будто все нормально, Маяковский старался не видеть, что Лиля сидела с Юсупом на банкетке и, взяв его трубку, тщательно вытерла черенок и затянулась.

Полонская знала, что Лиля Юрьевна легко относилась к его романам, а связи Норы с поэтом даже как бы покровительствовала. Но все видели, что, если кто-нибудь начинал задевать его глубже, это беспокоило ЛЮ, ибо она навсегда хотела остаться единственной и незаменимой. Поэтому при всех своих дружеских отношениях с Лилей Юрьевной Нора понимала, что власть ее над поэтом была так велика, что в любую минуту брак его с Норой, если бы она ушла от Яншина, мог быть сломан.

ЛЮ считалась знатоком любовных отношений, и многие плакались ей в жилетку, прося совета в трудной ситуации. «Когда молоденький Михаил Яншин бросился ко мне за помощью, чтобы отвадить Володю от Полонской, я посоветовала ему закрыть глаза на их отношения, ведь там ничего серьезного не было, — рассказывала она. — Это скоро кончилось бы, как кончилось с Наташей и с Татьяной. Но если бы Яншин ушел от Норы, как он собирался — все видя, — то были бы две разбитые жизни — его и ее. А так — мы вместе встречались, играли в карты, ездили на скачки, ходили во МХАТ…»

«Там ничего серьезного не было…» Куда уж серьезнее — после выстрела Маяковского Яншин ушел от Полонской. Ведь в предсмертном письме поэт назвал Веронику Витольдовну среди членов своей семьи. Обе женщины до конца дней сохранили дружеские отношения, и ЛЮ считала, что Маяковский по отношению к Норе поступил дурно, написав о ней в предсмертном письме. Письмо на другой день напечатали в газете, и все узнали об их отношениях. Сделал он это, конечно, с благой целью, чтобы обеспечить ее материально, но получилось все трагично.

Теперь, как никогда, Маяковскому нужна была любовь женщины, именно любовь — всепоглощающая, нежная, глубокая, искренняя… Она была нужна ему, чтобы с ней ощутить себя самим собой, вылечить израненную душу, защититься от неприятностей и напастей, которые навалились на него, наконец, устроить нормальную жизнь с любимой женщиной, быть все время с ней… Как она ему нужна именно теперь и именно навсегда! Но снова женщина не идет к нему, снова ускользает. Сколько же можно любить несчастливо?

Весной 1930 года ЛЮ и Брик были в Лондоне, куда ездили навещать ее мать. И это, конечно, усиливало его одиночество, когда он вечером возвращался в пустую квартиру на Гендриковом, где его встречала только бульдожка.

14 апреля утром у него было назначено свидание с Норой. Он заехал за ней в половине девятого на такси и, узнав, что в половине одиннадцатого у нее очень важная.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Стоят (слева направо):Сестры в Сокольниках, 1925 год.

Роман Якобсон, Лиля, Эльза,

1903 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

В центре в белой шляпе — Лиля, слева от нее — родители, 1906 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

1924 год. Фото А. Родченко.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

1922 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

С Владимиром Маяковским, 1915 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Слева направо: Надежда Штеренберг, Николай Денисовский, Лиля Брик, Лев Гринкруг, 1920 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Брики — молодожены, 1913 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

ЛЮ, Евгения Гавриловна Соколова-Жемчужная, Осип Брик, 1930-е годы.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»Водительское удостоверение ЛЮ.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Сидят: Маяковский, ЛЮ, Ольга Третьякова. Стоят: Пастернак, Эйзенштейн. На встрече в ВОКСе с японским писателем Наито Тамидзи в 1924 году.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

ЛЮ и Осип Брик, 1932 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Конец 1920-х годов.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

В Гендриковом переулке, 1927 год. Фото А. Родченко.


Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

ЛЮ монтирует фильм *Стеклянный глаз», 1928 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

1932 год.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

1930-е годы.

Лиля Брик. Жизнь «У меня выходов нет»

ЛЮ позирует художнику.

репетиция с Немировичем-Данченко, расстроился и стал нервничать.

Через несколько лет Вероника Витольдовна вспоминала, что, когда она приехала к нему на Лубянку, он запер дверь и, положив ключ в карман, стал быстро ходить по комнате и требовать, чтобы она с той же минуты, без всяких объяснений с Яншиным, осталась здесь, в этой комнате. С Яншиным он поговорит сам, а ее больше к нему не пустит, что он сейчас все купит, привезет сюда и она не будет ни в чем нуждаться…

«Я говорила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться с ним сейчас же, ничего не сказав Яншину. Я по-человечески достаточно люблю и уважаю мужа и не могу так с ним поступить. Вот и на репетицию я обязана пойти, потом домой, скажу все Яншину и вечером перееду к нему совсем».

Да простит нас Вероника Витольдовна — не было ли обещанное ею Владимиру Владимировичу в порыве жалости и утешения «вечером переехать к нему совсем» попыткой успокоить его и привести в чувство, чтобы вырваться из этой опасной запертой комнаты? И не понимал ли этого сам Маяковский, настаивая, чтобы «все было немедленно — или совсем ничего не надо».

Кто знает?

Он терял голову от любви и отчаяния. Те строки, что он написал на пороге жизни, он мог бы повторить на пороге смерти:

Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, — отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?!

Еще мгновенье, и возлюбленная, смысл и спасение его дальнейшей жизни, уже висевшей на волоске, — уйдет! В который раз! Но даже любовь такого человека в тот миг ее не остановила. И она ушла.

«Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери, — писала Полонская. — Раздался выстрел. У меня подкосились ноги, я закричала и металась по коридору: не могла заставить себя войти. Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновенье, в комнате еще стояло облачко дыма от выстрела. Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди было крошечное кровавое пятнышко. Я помню, что бросилась к нему и только повторяла бесконечно:

Что вы сделали? Что вы сделали?

Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и все силился поднять голову. Казалось, он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые. Потом голова упала, и он стал постепенно бледнеть».

До конца жизни Вероника Витольдовна не могла забыть его открытые глаза, которые все еще смотрели на нее после выстрела, этот его угасающий взгляд… И однажды, уже на закате жизни в Доме ветеранов сцены, она поразилась строкам Лермонтова, словно написанным про последний взгляд умирающего — другого — поэта:

В нем было все — любовь, страданье,

Упрек с последнею мольбой,

И безнадежное прощанье,

Прощанье с жизнью молодой…

«Лиля — люби меня»

Оставленное Маяковским письмо, адресованное «Всем», помечено 12 апреля.

«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля — люби меня.

Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо.

Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят —

«инцидент исперчен»,

любовная лодка.

разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете.

и не к чему перечень.

взаимных болей, бед и обид.

Счастливо оставаться.

Владимир Маяковский.

12/IV — 30 г.

Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным.

Сериозно — ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться.

В.М.

В столе у меня 2000 руб. — внесите в налог.

Остальное получите с Гиза. В.М.»

Лиля узнала о трагедии в Берлине, возвращаясь из Лондона домой. На границу для встречи выехал их друг В.А.Катанян, он рассказывал, что Лиля очень плакала, а Ося был мрачен и в разговоре сказал, что «Володе следовало уже иметь семью». Их ждали на похороны, и мать поэта не соглашалась хоронить сына без Лили Юрьевны.

В первый же день из Москвы она напишет Эльзе взволнованное письмо:

«Любимый мой Элик, я знаю совершенно точно, как это случилось, но для того, чтобы понять это, надо было знать Володю так, как знала его я. Если б я или Ося были в Москве, Володя был бы жив.

Стихи из предсмертного письма были написаны давно мне и совсем не собирались оказаться предсмертными:

Как говорят — «инцидент исперчен»,

Любовная лодка разбилась о быт,

С тобой мы в расчете и не к чему перечень, Взаимных болей, бед и обид.

«С тобой мы в расчете», а не «Я с жизнью в расчете», как в предсмертном письме.

Стрелялся Володя, как игрок, из совершенно нового, ни разу не стрелянного револьвера; обойму вынул, оставил одну только пулю в дуле, а это на пятьдесят процентов — осечка. Такая осечка уже была тринадцать лет назад, в Питере. Он во второй раз испытывал судьбу. Застрелился он при Норе, но ее можно винить, как апельсинную корку, о которую поскользнулся, упал и разбился насмерть».

Вниманием к его стиху при каждом значительном повороте судьбы будет отмечена долгая жизнь Лили Брик, и имена их причудливо переплетутся в дальнейшем признании творчества поэта во всем мире.

Любовь Маяковского к образу Дон Кихота с юных лет не была случайной. «Даже если Дульсинея Маяковского не была на самом деле такой, какой она казалась поэту, поблагодарим ее за возвышающий обман, который дороже тьмы низких истин», — писал Евгений Евтушенко.

Другой поэт, Пабло Неруда, зачислял ее в категорию тех редких людей, «благодаря которым становится возможным расцвет идей и талантов. Наш XX век не был бы тем, чем он стал, без некоторых исключительных женщин, вокруг которых объединялись, воспламенялись и вдохновлялись лучшие люди эпохи».

Любовь к гению Маяковского побуждала Лилю Брик любить все талантливое и необычное, что потом встречалось ей на пути, но об этом в следующих частях книги.

Часть II Счастливо оставаться

С Виталием Марковичем Примаковым

На склоне лет Лили Юрьевны многие удивлялись и, не веря, смотрели на нее, когда в театре или на улице им говорили: «Вон Лиля Брик. Да, да, та самая!» Несведущие думали, что она уже давно принадлежит прошлому, истории литературы и навсегда осталась героиней стихов и поэм великого поэта на страницах его книг, или с удивлением читали, как злословят бывшие ее друзья, непостижимым образом делая из нее «пиковую даму» советской поэзии.

Лиля Юрьевна была замужем четыре раза: «Я всегда любила одного — одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю». Так она говорила. Но прежней любви к человеку, которого уже нет на свете, она не теряла. Недаром Маяковский в разговоре с ней заметил: «Ты не женщина, ты исключение».

После ухода Маяковского она была далеко не старой женщиной. С Виталием Марковичем Примаковым, крупным военным, она была знакома еще с начала двадцатых годов, но потом жизнь развела их. Родом он был с Украины, там воевал во время Гражданской войны и прославился своими смелыми рейдами в тыл белогвардейцев. Он дружил с семьей писателя Коцюбинского, был женат на его дочери Оксане (она умерла во время родов в 1920 году). В 22—23-м годах Примаков жил и учился в Москве на высших академических курсах и на одном из вечеров Маяковского был представлен ему и Лиле Юрьевне и пару раз бывал у них дома.

В 1927 году его командировали в Афганистан военным атташе, а в 1928 году Генштаб назначил его советником афганского короля. В следующем году он снова объявился в Москве и несколько раз был на Гендриковом у Маяковского и Бриков. Маяковский просил его дать для журнала очерк об Афганистане или о Японии, куда Примаков отправлялся на год военным атташе. О смерти поэта он узнал в Токио. Он пригласил ЛЮ приехать туда ненадолго, чтобы немного отвлечься, но она отказалась.

Вернувшись, он стал часто бывать у нее, и вышло так, что вскоре она связала с ним свою жизнь.

Виталий Маркович был человек интеллигентный, образованный, писал документальную прозу. В тридцатых годах он занимал крупные военные должности — в Ростове, Свердловске, Ленинграде, и ЛЮ ездила с ним как жена военного.

«Примаков был красив — ясные серые глаза, белозубая улыбка. Сильный, спортивный, великолепный кавалерист, отличный конькобежец. Он хорошо владел английским, был блестящим оратором, добр и отзывчив. Как-то в поезде за окном я увидела крытые соломой хаты и сказала: «Не хотела бы я так жить». Он же ответил: «А я не хочу, чтобы они так жили».

Жизнь шла своим чередом. Переехали жить на Арбат, в Спасопесковский переулок, в кооперативную квартиру — Лиля, Брик и Примаков. Дом был новый, но без лифта. Им полагалась квартира на втором этаже и точно такая же квартира предназначалась наркому по иностранным делам СССР Г.В.Чичерину на седьмом этаже.

Чичерин стал требовать для себя их квартиру, поднялся обычный кооперативный скандал. ЛЮ и Примаков уже переехали, обустроились и в разгар спора уехали в командировку. Осип Максимович тоже отсутствовал в Москве. А когда вернулись, то обнаружили все свои вещи на седьмом этаже — мебель стояла точно на тех же местах, что и на втором этаже, вся посуда и книги там, куда ЛЮ их поставила, все кастрюли и тряпки, лампы и письменные принадлежности, не сдвинутые ни на один сантиметр, были без их ведома перенесены на седьмой этаж.

Подчиненные Чичерина хорошо поработали, скрупулезно. Не пропало ни одной ложки, ничего не разбилось, в сахарнице по-прежнему лежал сахар… Сохранился акт переселения, подписанный и двумя понятыми дворниками.

На Арбате ЛЮ прожила до 1958 года, когда из-за болезни сердца уже не могла подниматься на седьмой этаж, и после долгих хлопот ей обменяли эту квартиру на квартиру в доме с лифтом на Кутузовском проспекте. (Теперь в ней живу я.)

В 1933 году Виталий Маркович был направлен в Берлин на учебу в Германскую академию Генштаба. В Берлине ЛЮ водила знакомство с Брехтом и Эрнстом Бушем, вела переговоры на кинофабрике о возможной совместной работе, переводила небольшие рассказы с русского на немецкий. И как всегда, возвращаясь из-за границы в Москву, где дефицитом было буквально все, она составила карандашный список необходимых покупок. Листок этот сохранился в ее архиве:

Скрепки.

папки со скоросшивателями конверты от больших до маленьких кнопки.

календарь настольный пленку для лейки маме конверты носки.

набор резиночек — вместо веревок.

туфли Осе по Виталиным московским.

Жене туфли черные на 3 № больше моих.

колбаса копченая, нежесткая.

сыр швейцарский.

шоколад с орехами.

печенье.

Marmelade.

соленое печенье.

мыло.

рукавичка.

лента к пиш. маш. Remington Portable маме ложку для заварки.

В большинстве случаев за строчкой был поставлен чернилами крестик, означавший, «видимо, то, что уже куплено.

На Арбате Брики и Примаков тоже жили в одной квартире, но злые языки оставили их в покое — то ли что-то поняли, то ли попривыкли.

Любовь Лили Юрьевны к Брику не мешала их отношениям с Примаковым. Хотя Осип Максимович любил.

ЛЮ, интимная сторона отношений с ней его не интересовала. С Евгенией Гавриловной — да, но не с ней. И ЛЮ не ревновала его. Что ж, видимо, так бывает. Во всяком случае, с ними так было. Примаков не мог пожаловаться на отсутствие взаимности со стороны Лили Юрьевны, несмотря на то что рядом всегда был Осип Максимович. В этом одна из загадок ЛЮ.

Вот, например, она пишет Осипу Брику в 1933 году из Берлина: «Любименький, дорогой, золотой, миленький, светленький, сладенький Осик!» Далее следует подробнейшее письмо, как они с Примаковым проводят время, что видят, читают, как они с ним счастливы. Но что она ужасно скучает по Брику, «все бросила и примчалась бы в Москву, да нехорошо уехать от Виталия, который много работает, очень устает, и жаль его оставить одного». И в конце: «Я тебя обнимаю и целую и обожаю и люблю и страдаю. Твоя до фоба Лиля. Виталий шлет привет и обнимает».

В доме на Арбате к старым друзьям прибавились новые, приятели Примакова — Якир, Тухачевский, Уборе- вич, Егоров… Под Новый злосчастный 1936 год Лиля устроила маскарад, она любила подобные затеи. Это была одна из черт ее дионисийского характера. Все были одеты неузнаваемо: Тухачевский — бродячим музыкантом со скрипкой, на которой он играл, Якир — королем треф, ЛЮ была русалкой — в длинной ночной рубашке цвета морской волны, с пришитыми к ней целлулоидными красными рыбками, рыжие волосы были распущены и перевиты жемчугами. Это была веселая ночь. Я помню фотографии, вскоре исчезнувшие в недрах НКВД, — все радостно улыбаются с бокалами шампанского, встречая Новый год, который для многих из них окажется последним.

Примакова арестовали на даче под Ленинградом в ночь на 15 августа 1936 года; он тогда был заместителем командующего Ленинградским военным округом. Это был первый арест в шеренге крупных военных. «Органы НКВД располагают сведениями о враждебной деятельности, особо опасных государственных преступлениях, измене Родине, шпионаже, терроре!» Газеты пестрели шапками о «во- енно-фашистском заговоре». По делу проходили восемь человек, в их числе Якир, Уборевич, Тухачевский…

Их всех расстреляли в июне 37-го года.

Лиля Юрьевна как-то сказала: «Ужасно то, что я одно время верила, что заговор действительно был, что была какая-то высокая интрига и Виталий к этому причастен. Ведь я постоянно слышала: «Этот безграмотный Ворошилов» или «Этот дурак Буденный ничего не понимает!» До меня доходили разговоры о Сталине и Кирове, о том, насколько Киров выше, и я подумала, вдруг и вправду что-то затевается, но в разговор не вмешивалась. Я была в обиде на Виталия, что он скрыл это от меня — ведь никто из моих мужчин ничего от меня никогда не скрывал. И я часто потом плакала, что была несправедлива и могла его в чем-то подозревать».

В архиве ЛЮ сохранился акт обыска при аресте, где среди изъятых вещей значится «портсигар желтого металла с надписью «Самому дорогому существу. Николаша».

Этот дамский портсигар (вовсе не желтого металла, а чисто золотой) был подарен Примаковым Лиле Юрьевне, она тогда курила. Советская власть наградила им его за смелые рейды в тыл врага во время Гражданской войны.

«Николаша» — это Николай Второй. «Самое дорогое существо» — Матильда Кшесинская. В ее особняке во время революции был реквизирован подарок царя (ведь лозунг тех лет — «Грабь награбленное»), а потом советская власть награждала «награбленным» своих героев. Так дважды реквизированный — у Матильды Кшесинской и у Лили Брик — золотой портсигар исчез навсегда в недрах НКВД.

ЛЮ репрессии не коснулись, но она в страхе ждала ареста каждую ночь. А в 1977 году я с большими осторожностями принес ей эмигрантский «Континент», где она прочитала у Роя Медведева: «Просматривая подготовленные Ежовым списки для ареста тех или иных деятелей партии или деятелей культуры, Сталин иногда вычеркивал те или иные фамилии, вовсе не интересуясь — какие обвинения выдвинуты против данных лиц. Так, из списка литераторов, подготовленного на предмет ареста, он вычеркнул Л.Брик. «Не будем трогать жену Маяковского», — сказал он при этом». Может быть, диктатор не хотел дискредитировать поэта, совсем недавно поднятого им же на пьедестал.

Относительно внедрения картофеля на Руси

Как известно, советская власть умела хорошо расправляться не только с врагами или невиновными, но и с теми, кто верно ей служил. Так, после смерти Маяковского его совершенно перестали печатать. Люди, которые при жизни ненавидели его, сидели на тех же местах и, как могли, старались, чтобы исчезла сама память о поэте. Сочинения выходили медленно и очень маленьким тиражом. Статей о Маяковском не печатали, чтение его стихов с эстрады не поощрялось. Конечно, для всех, кто знал и любил поэта, все это было очень горько.

ЛЮ тщетно стучалась в каменную бюрократическую стену и, не видя другого выхода, обратилась к Сталину.

«После смерти Маяковского, — писала Л.Ю. Брик, — все дела, связанные с изданием его стихов и увековечением его памяти, сосредоточились у меня.

У меня весь его архив, черновики, записные книжки, рукописи, все его вещи. Я редактирую его издания. Ко мне обращаются за материалами, сведениями, фотографиями.

Я делаю все, что от меня зависит, для того чтобы его стихи печатались, чтоб вещи сохранились и чтоб все растущий интерес к Маяковскому был хоть сколько-нибудь удовлетворен.

А интерес к Маяковскому растет с каждым годом.

Его стихи не только не устарели, но они сегодня абсолютно актуальны и являются сильнейшим революционным оружием.

Прошло почти шесть лет со дня смерти Маяковского, и он еще никем не заменен, и как был, так и остался крупнейшим поэтом революции. Но далеко не все это понимают. Скоро шесть лет со дня смерти, а Полное собрание сочинений вышло только наполовину, и то в количестве 10 ООО экземпляров.

Уже больше года ведутся разговоры об однотомнике.

Материал давно сдан, а книга даже еще не набрана.

Детские книги не переиздаются совсем.

Книг Маяковского в магазинах нет. Купить их невозможно.

После смерти Маяковского в постановлении правительства было предложено организовать кабинет Маяковского при Комакадемии, где должны были быть сосредоточены все материалы и рукописи. До сих пор этого кабинета нет.

Материалы разбросаны. Часть находится в московском Литературном музее, который ими абсолютно не интересуется. Это видно хотя бы из того, что в бюллетене музея имя Маяковского почти не упоминается.

Года три тому назад райсовет Пролетарского района предложил мне восстановить последнюю квартиру Маяковского и при ней организовать районную библиотеку имени Маяковского.

Через некоторое время мне сообщили, что Московский совет отказал в деньгах, а деньги требовались очень небольшие.

Домик маленький, деревянный, из четырех квартир (Таганка, Гендриков переулок, 15). Одна квартира Маяковского. В остальных должна была разместиться библиотека. Немногочисленных жильцов райсовет брался расселить.

Квартира очень характерна для быта Маяковского. Простая, скромная, чистая.

Каждый день домик может оказаться снесенным. Вместо того чтобы через пять лет жалеть об этом и по кусочкам собирать предметы быта и рабочей обстановки великого поэта революции, не лучше ли восстановить все это, пока мы живы.

Благодарны же мы за ту чернильницу, за тот стол и стул, которые нам показывают в домике Лермонтова в Пятигорске.

Неоднократно поднимался разговор о переименовании Триумфальной площади в Москве и Надеждинской улицы в Ленинграде в площадь и улицу Маяковского, но и это не осуществлено.

Это основное. Не говоря о ряде мелких фактов, как, например: по распоряжению Наркомпроса из учебников по современной литературе на 1935 год выкинули поэмы «Ленин» и «Хорошо!». О них и не упоминается.

Все это вместе взятое указывает на то, что наши учреждения не понимают огромного значения Маяковского — его агитационной роли, его революционной актуальности.

Недооценивают тот исключительный интерес, который имеется к нему у комсомольской и советской молодежи.

Поэтому его так мало и медленно печатают, вместо того чтобы печатать его избранные стихи в сотнях тысяч экземпляров.

Поэтому не заботятся о том, чтобы — пока они не затеряны — собрать все относящиеся к нему материалы.

Не думают о том, чтобы сохранить память о нем для подрастающего поколения.

Я одна не могу преодолеть эти бюрократические незаинтересованности и сопротивление — и после шести лет работы обращаюсь к Вам, так как не вижу иного способа реализовать огромное революционное наследие Маяковского. Л. Брик.

Мой адрес: Ленинград, ул. Рылеева, 11, кв. 5. Телефоны: коммутатор Смольного, 35–39 и Некрасовская АТС 2-99-69».

Было это в 1935 году. Моя мать, которая была всему этому свидетельницей, вспоминала: «Мы все, то есть все друзья, знали об этом письме. Написать его было нетрудно — трудно было доставить адресату. Миллионы писем посылались в те годы Сталину. Прочитывались им единицы. Надеялись на помощь Примакова. Усилия его увенчались успехом — Сталин прочел письмо и написал резолюцию прямо на письме. В тот же день оно было доставлено Н.Ежову, будущему наркому НКВД. Он тогда работал в ЦК, вызвал к себе ЛЮ из Ленинграда, где они жили с Примаковым, и дал ей списать резолюцию Сталина:

«Тов. Ежов, очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям — преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны. Свяжитесь с ней (с Брик) или вызовите ее в Москву. Привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, все, что упущено нами. Если моя помощь понадобится — я готов. Привет! И.Сталин».

Так началось посмертное признание Маяковского. Но бум, который поднялся, стал, по словам Пастернака, второй смертью поэта, в которой он был неповинен. Пастернак писал, что Маяковского принялись насильственно насаждать, точно картофель на Руси при Екатерине. Но для всех, кто любил Маяковского, «зеленая улица» его творчеству была очень по сердцу. ЛЮ была рада, что Маяковского печатают, и она с энтузиазмом помогала создавать музей, отдала туда не только личные вещи поэта, но и всю обстановку, которую они приобретали втроем, и свой коврик с уточками — подарок ей от Маяковского. Правда, настанут черные времена, коврик снимут и повесят в бухгалтерию, ее комнату вообще закроют и запрут комнату Брика, снимут табличку «Брик — Маяковский», заказанную поэтом на дверь квартиры, и получится, что он жил один в Гендриковом переулке.

Но тогда Лилю Юрьевну одолевали просьбами о редактировании, составлении сборников, консультациях, просьбами дать статью, подобрать фотографии и т. п. Она охотно откликалась, и ее архив хранит множество договоров с издательствами и журналами. Под ее общей редакцией вышло посмертное Полное собрание сочинений Маяковского. «Наша квартира превратилась просто в контору», — писала она сестре.

«Что хорошего, если поэта не издают? Пусть побольше печатают, — говорила она. — И пусть читают кто что захочет: одни лирику, другие сатиру, третьи пьесы… Лично я — ранние стихи». Позднее она говорила: «Письмо мое помогло, хотя иногда я жалела, что послала его. По обычаям того времени Маяковского начали подавать тенденциозно, однобоко, кастрировали его. Похвала Сталина вызвала кучу фальшивых книг о нем. И этого куцого Маяковского «насильственно внедряли» — в этом Пастернак прав».

…Однажды — дело было в Переделкине в конце пятидесятых — ЛЮ, Семен Кирсанов и я, гуляя, шли мимо дачи Пастернака и заметили его в саду с лопатой (или тяпкой?) в руках.

Бог в помощь! — крикнул Кирсанов.

Пастернак улыбнулся, подошел к забору, поздоровался. Он был рад увидеть ЛЮ и Кирсанова. Все немного пошутили, и Кирсанов спросил, что он такое сажает. Выяснилось, что не сажает, а окучивает картошку, несколько кустов. Тут ЛЮ заметила:

Интересно, Боря, что б ты сейчас окучивал, если бы Екатерина насильно не ввела картошку на Руси? И что бы мы с тобой ели всю жизнь? Выходит, она была провидицей.

Все рассмеялись и разошлись. И лишь подходя к дому, Кирсанов не удержался:

Эк вы его, Лиличка…

Я его «эк», как вы выражаетесь, лишь с глазу на глаз, а он Володю — на весь мир.

Она глубоко лично воспринимала обиды, наносимые Маяковскому. И была обижена на Пастернака за «картошку», хотя со временем внутренне с ним согласилась.

Чем кончилась дружба домами

…В черный день 14 апреля 1930 года в нашей комнате раздался телефонный звонок, и, увидев, как у отца отлила кровь от лица и он весь как-то осел, моя мать в предчувствии неизмеримого ужаса упала на колени: «Что? Боже мой! Что?!» — «Володя застрелился». — И отец зарыдал. Я очень испугался. Через три дня на панихиде меня несли на руках мимо гроба, и я до сих пор помню огромные ботинки Маяковского и что перед нами шел человек, который плакал, закрыв лицо руками.

Личность Маяковского наложила отпечаток на всю дальнейшую жизнь нашей семьи. Мой отец до конца своих дней занимался творчеством поэта. Мать перепечатывала весь архив поэта и оставила о Маяковском воспоминания. Я занимаюсь архивом Лили Юрьевны и отца, где многое связано с поэтом. Где-то я прочел смешно, но верно: «Там, где Маяковский, там и Катаняны».

Мой отец, Василий Абгарович (1902–1980), с юных лет занимался литературой, писал стихи (кто в юности не писал стихов?) и выпустил в Тифлисе две маленькие книжечки с иллюстрациями тогда еще безвестных своих товарищей Ладо Гудиашвили и Кирилла Зданевича. Они вышли с грифом знаменитого ныне издательства «41 градус».

В двадцатых годах он работал в издательстве «Заккни- га» и в 1923 году был командирован в Москву. Приятель, поэт Василий Каменский, привел его к Маяковскому в квартиру на Водопьяном переулке, описанном в поэме «Про это». Вот как отец вспоминал о первой встрече с Владимиром Владимировичем:

«В передней, когда я снимал шубу, а Вася Каменский доху, я увидел в дверь накрытый чайный стол с кипящим самоваром и за столом А.ВЛуначарского, который ковырял вилкой в тарелке.

Вот, думаю, как здорово! Тут же и Луначарский.

В первой комнате, куда мы вошли, было много народу. С потолка свисал яркий куб из промасленной бумаги. Очень светло. На столе нарядно, розовая колбаса, розовая пастила. Рояль. За ним кровать, над которой висело объявление: «Садиться на кровать никому не разрешается».

Меня познакомили — Лиля Юрьевна Брик, Осип Максимович, Асеев, Шкловский, Лавинский, Третьяков, Пастернак, Родченко и Степанова. Луначарский при ближайшем рассмотрении оказался Гроссманом-Рощиным.

Маяковский сидел во второй комнате за большим черным письменным столом. Бритая голова, очень внимательные умные глаза. Галстук бабочкой. Общее впечатление от всего облика — величественное ощущение силы и чистоты. Почти такой, какого потом можно было разглядеть в фотомонтажах «Про это». Сейчас он мирно ел манную кашу. Я поместился сбоку у стола, как на приеме у врача. Маяковский объяснил, что у него болит живот и потому он не может принять участие в общем пиршестве, доел кашу, откинулся на спинку кресла, вытянул ноги из-под стола и любезно осведомился — чем он обязан посещением?

Я рассказал Маяковскому, что его переводят и собираются еще переводить на грузинский и армянский языки. Как он к этому относится?

С восторгом, — сказал Маяковский. — А деньги вы платите?

Я объяснил, что литературной конвенции между республиками СССР не существует, все народы могут свободно переводить произведения писателей великого русского народа, не платя им ни гроша.

Он слушал очень любезно:

Чудесно! Но если вы не хотите мне платить, то что же вы от меня хотите?

Вашего согласия на издание такого сборника. Хотя, строго говоря, мы можем обойтись и без вашего согласия.

Нет, почему же? Я согласен. Переводите себе на здоровье.

На этом полуделовая часть беседы благополучно окончилась. В комнату входили люди, разговор шел общий. Маяковский больше слушал, вставляя отдельные фразы. Разговаривали небольшими группами. Шкловский подошел ко мне и стал расспрашивать меня об Армении, в которой я никогда не был. В комнату вошла Лиля Юрьевна. Маяковский вытянул ноги из-под стола и встал».

Моя мать познакомилась с поэтом в Тбилиси, а с Лилей Брик уже в Москве. Она говорила:

«Первое впечатление от Лили — Боже мой, ведь она некрасива: большая голова, сутулится… Но она улыбнулась мне, все ее лицо вспыхнуло и озарилось, и я увидела перед собой красавицу — огромные ореховые глаза, чудесной формы рот, миндальные зубы… Вся она была какая-то бело-розовая. Ухоженные маленькие руки, изящно обутые ножки. В ней была прелесть, притягивающая с первого взгляда. Она хотела нравиться всем — молодым, старым, мужчинам, женщинам, детям… И нравилась!»

Нравилась она и моей матери. Они дружили лет десять, с Лилей всегда было интересно, у них была одна компания, и виделись они чуть не ежедневно, переписывались, мама гостила у нее в Ростове, когда Лиля Юрьевна одно время там жила с Примаковым.

Короче говоря, дружба домами.

Вскоре после расстрела Виталия Марковича Лиля Юрьевна и мой отец, которые интенсивно занимались изданием Маяковского, стали видеться ежедневно, и между ними завязался роман.

Это было мучительно для матери, для меня. В то время она с отчаянием думала о том, о чем позже Цветаева: «Глаза давно ищут крюк…»

Идеологом эгоизма и нигилизма в личных отношениях, которых придерживалась Лиля Юрьевна, был Осип Максимович Брик, которому она безоговорочно доверяла и советам которого безоглядно следовала. В самый разгар драмы, когда рушилась семья, когда на нас свалилось горе и мать оказалась в тяжелой депрессии, Осип Максимович приехал к нам домой уговаривать ее. Я помню его приезд, но меня выставили. Смысл разговора сводился к тому, что «раз так хочется Лиле Юрьевне, то все должны с ней считаться… Даже сам Владимир Владимирович… Пройдет какое-то время… Следует подождать… Все же знают характер Лили Юрьевны, что вас не устраивает? У Ли- лички с Васей была дружба. Сейчас дружба стала теснее».

Мать не нашлась, что ответить, и просто выгнала Брика из комнаты. Она не желала следовать их морали — ЛЮ хотела, чтобы отец оставался дома, а фактически жил с ней. И мать выставила отца, хотя видит Бог — чего ей это стоило.

В шестидесятых годах Лиля Юрьевна сказала мне:

Я не собиралась навсегда связывать свою жизнь с Васей. Ну, пожили бы какое-то время, потом разошлись, и он вернулся бы к Гале.

Но мама его не приняла бы после всего, что было. Для нее это невозможно.

Лиля Юрьевна досадовала, что Галина Дмитриевна порвала с ней, она хотела по-прежнему дружить, «пить чай» и вообще общаться. Подумаешь, мол, делов-то! Но моя мать дальше корректных по телефону «здравствуйте, Лиля Юрьевна, да, нет» не шла.

До самой своей смерти Василий Абгарович занимался творчеством поэта, выпустил несколько изданий «Хроники жизни Маяковского». Любой человек, кто занимается творчеством Маяковского или его эпохой, обращается к этой книге — так по крайней мере утверждают исследователи. Вы хотите знать, что было с ним 26 августа 1927 года? Откройте книгу и посмотрите. А когда и где впервые напечатано это стихотворение? Не поленитесь, загляните в «Хронику».

Всю жизнь он собирал все, что писалось о поэте, все его переводы, беседовал с людьми, знавшими Владимира Владимировича, и заносил все в картотеку — компьютеров тогда не было. ЛЮ часто обращалась к нему с вопросами, например: «Вася, когда мы встретились с Володей в Берлине?», или «Зачем к нам приходил Синклер в Гендриков?», или «Как звали ту женщину в Америке?» Но многое и Лиля Юрьевна рассказывала ему о Маяковском, о Брике, о лефовцах, чего он не мог знать, и давала дельные советы.

Они прожили очень дружно с ЛЮ сорок лет, и он всецело подчинялся ей, а с Бриком они находились в прекрасных отношениях. И хотя они иногда спорили с ЛЮ — главным образом оценивая людей, которые встречались на их пути, — не было ни разу случая, чтобы он повысил голос. С ней это было невозможно. «Этого даже Володя не позволял себе», — сказала она однажды.

Это был самый спокойный ее союз до последнего дня, и взгляды на все у них были одни, и каждая «свинцовая пуля неуважения» (Писарев), направленная в поэта, ранила одинаково их обоих.

В годы войны

С началом войны Брик и Катанян начали работать в «Окнах ТАСС» — по типу «Окон РОСТА», что практиковали в Гражданскую войну. По месту жилья во время бомбежки их назначили дежурить на крыше и тушить зажигалки. Лилю Юрьевну определили в бригаду, которая ходила по этажам и проверяла затемнение. Однажды ночью бомба попала в театр Вахтангова, что в двух шагах от их дома, дом дрогнул, но устоял, лишь все стекла вылетели.

В конце июля Союз писателей дал им направление эвакуироваться в Молотов (ныне Пермь). Времени на сбор было в обрез, часть архива успели сдать в музей на хранение (по возвращении получили его обратно) и, понимая, что едут не на пикник, взяли как можно больше одежды и одеял. Купе было переполнено, и спали по очереди. Таковы скупые сведения от Лили Юрьевны. Но кое о чем говорят документы.

Письмо к матери О.М.Брика:

«8.8.41. Дорогая Полина Юрьевна, Фридочка и все, кто дома, телеграмму вашу о том, что вы пока не едете, получили. Очень тяжело так мало знать друг о друге. Мы были уверены, что вы выедете вслед за нами».

«Устроились мы так, — пишет ЛЮ. — У нас две чистые комнатки в двух соседних домиках по 7 кв. метров каждая. Хозяева уступают нам молоко, мед и яйца. Расстояние от центра такое, как от вас до Сокольников — дачным поездом. От станции 5 минут ходьбы. Для Оси и Васи предвидится работа в газете. Размер ее пока неизвестен, но Вася сегодня уже сдает статейку. Мучительно, конечно, беспокойство за всех вас и остальных друзей. Слушаем московское радио».

ЛЮ была инициатором помощи родителям всех своих родных. При жизни Маяковского каждое первое число напоминала ему, что надо дать деньги Александре Алексеевне, его маме. Регулярно (не прерываясь и в войну) посылала деньги своей маме, матери Брика и Екатерине Васильевне, матери Василия Абгаровича. Даже в очень трудные времена она как-то выкручивалась, и родители получали материальную помощь.

Ее мать, Елена Юльевна, эвакуировалась в Армавир, к своей сестре, там заболела и умерла. Умерла она до прихода немцев, а ее сестру с мужем убили оккупанты.

«Ося, Вася работают в газете и на радио, а Женя хозяйничает, — пишет мне ЛЮ небольшое письмецо. — Я несколько раз выступала на вечерах с воспоминаниями и написала небольшую книжицу о Володе и его любимой собаке Щене. Он его всегда рисовал в конце писем ко мне, и я эти рисуночки тоже туда поместила. Книжечка вышла небольшая, следующий раз пришлю».

Она вышла малюсеньким тиражом и стала уже библиографической редкостью.

В эвакуации ЛЮ продолжала трудиться над поэтическим словарем Маяковского. Еще до войны она задумала этот словарь, где «каждому слову будет дана смысловая характеристика». Ей проделать эту работу было легче других, ибо каждая строка была выслушана ею в свое время с авторскими пояснениями. В 1945 году в связи со смертью О. Брика работа оборвалась. Этот труд нигде не опубликован. Вот одна страничка оттуда:

ТЕАТРЫ.

Рассказ о влезших на подмосток.

аршинной буквою графишь,

и зазывают в вечер с досок.

зрачки малеванных афиш.

Автомобиль подкрасил губы.

у блеклой женщины Карьера,

а с прилетавших.

рвали шубы.

два огневые фокстерьера.

и т. д.

«Поэт обращается к городу, — пишет ЛЮ. — «Ты, город, рассказываешь аршинными буквами афиш о «влезших на подмосток», о подмостках театров и концертов… Афиши зазывают публику на вечерние представления.

Подъехавший автомобиль осветил яркими фарами проходящую женщину, и на мгновенье становятся видны ее красные губы. В вечерних сумерках эта женщина похожа на портрет художника Карьера, писавшего как бы смазанные, блеклые, будто в дымке портреты. Этот художник у нас не выставлялся и широкой публике не известен. С прилетевших в театры на автомобилях людей снимали (рвали) шубы швейцары в золотых галунах, похожие в своем рвении и угодливости на фокстерьеров, которые служат на задних лапах».

Через год они вернулись на Арбат, в разоренную квартиру с выбитыми окнами. Жили бытом военной Москвы: отоваривание карточек, обмен вещей на продукты, железная буржуйка, возле которой поставили письменный стол и работали все трое — это было единственное теплое место в комнате. Иногда сидели в пальто. ЛЮ воспринимала все без особых жалоб. «Как в 18-м году», — говорила она. Небольшое подспорье давал огород, землю под который выделил литераторам Союз писателей где-то возле Сельхозвыставки. Я ездил помогать отцу и Брику управляться с картошкой, а ЛЮ посадила грядку петрушки, она считала ее очень полезной. Она ездила с нами, поливала свою петрушку и варила на костре картошку, которую мы ели часто только с солью — больше ничего не было.

В войну членам Литфонда давали американские подарки, и, чтобы их получить, нужно было написать заявление. ЛЮ: «Я не могу написать «Прошу дать мне подарок». Подарок дарят, а не дают в ответ на просьбу». И не написала. А отец написал и получил ботинки, которые я носил два года.

Как-то в институте нам дали задание описать человека по его вещам. «Интересно, можно ли понять, что я за человек», — сказала ЛЮ, вывалив содержимое своей сумки на стол: рецепт для окраски волос, расписка о получении денег Фондом детей фронтовиков, жетоны на сдачу бутылок, пенсионная книжка, которую ей дали после смерти Маяковского, рецепт, лекарство в коробочке, папиросы, записная книжка, губная помада, неотправленное письмо, гривенник и доверенность на получение денег в «Окнах ТАСС». Так записано в моем дневнике.

Несмотря на полуразрушенный быт и полуголодное существование, ЛЮ старалась, чтобы дом был чистый и уютный; люди к ней тянулись. Она всю жизнь любила красивую посуду и хорошо сервированный стол, и это правило из остатков былой красоты соблюдалось даже тогда, когда на обед бывал суп из крапивы и на второе пшенная каша, которую она любила.

После обеда всегда был кофе — тогда его почему-то много и относительно дешево продавали в зеленых зернах. ЛЮ их умело жарила, молола и очень вкусно заваривала с щепоткой соли.

Все, кто приходил к обеду или к ужину, старались принести что-нибудь съестное. Борис Барнет принес однажды в кастрюле борщ. Таков был быт в Москве.

На пятидесятилетие Маяковского Лиля Юрьевна в виде изысканного десерта сварила сладкую манную кашу, и все ели ее холодную, присыпая корицей. Вообще-то в день рождения Маяковского ЛЮ всегда делала его любимое блюдо — вареники с вишнями. Но в сей голодный военный год муку нигде нельзя было купить, и ни у кого из знакомых ее тоже не было: ею не разрешено было торговать.

На юбилей поэта пришло много народу, пришли днем (комендантский час!), каждый принес что мог, и Лиля Юрьевна в хрустальном бочонке смешала крюшон — его всегда ставили на стол во время заседания Л ЕФа. Из присутствующих помню далеко не всех — Кулешова с Хохловой, Тарасенковас Машей Белкиной, Владимира Яхонтова с Поповой, Татьяну Ивановну Лещенко, вернувшуюся из ссылки, — она пришла с гитарой и замечательно пела, Рину Зеленую с Котэ Топуридзе, Куприянова (из Кукрыниксов), Штеренбергов… полвека назад это было, разве всех вспомнишь? А вот еда из того голодного времени запомнилась. Я, например, принес десяток вареных яиц, тогда это было тоже угощение…

Любимые поэты

После резолюции Сталина еще брали во внимание посмертную волю Маяковского: «Оставшиеся стихи отдайте Брикам, они разберутся», — и ЛЮ принимала участие в работе над его поэтическим наследием. Со временем положение изменилось, но Лиля Юрьевна продолжала работать «в стол», а поскольку рукописи не горят, то по прошествии времени сегодня публикуются ее воспоминания или литературоведческие исследования.

Среди статей Лили Брик есть и та, где она вспоминает об отношении Маяковского к стихам других поэтов. Вот два небольших отрывка:

«Чужие стихи Маяковский читал постоянно, по самым разнообразным поводам. Иногда те, которые ему особенно нравились: «Свидание» Лермонтова, «Незнакомку» Блока, «Гренаду» Светлова, без конца — Пастернака, иногда — особенно плохие: «Я пролетарская пушка, стреляю туда и сюда». Чаще же всего те, что передавали в данную минуту его настроение, и легко было понять, о чем он думает, по тому, что он повторял без конца. Я знала, что он ревнует, если он твердил за едой, на улице., во время игры в карты:

Я знаю, чем утешенный,

По звонкой мостовой Вчера скакал как бешеный Татарин молодой.

И конечно, он бывал влюблен, когда повторял:

Но, поднявши руку сухую,

Он слегка потрогал цветы:

«Расскажи, как тебя целуют,

Расскажи, как целуешь ты».

«Маяковский думал, чувствовал, горевал, возмущался, радовался стихом — своим, чужим ли. В начале двадцатых он был насквозь пропитан Пастернаком… Он знал его всего наизусть и долгие годы читал «Поверх барьеров», «Темы и вариации» и «Сестра моя — жизнь».

У капель — тяжесть запонок,

И сад слепит, как плес.

Обрызганный, закапанный Мильоном синих слез.

Часто повторял:

Тишина, ты — лучшее Из всего, что слышал.

Особенно любил читать:

Любимая — жуть! Когда любит поэт,

Влюбляется бог неприкаянный.

И хаос опять выползает на свет,

Как во времена ископаемых.

Он читал это так, будто это написано о нем.

Почти ежедневно повторял:

В тот день всю тебя, от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Носил я с собою и знал назубок,

Шатался по городу и репетировал.

Я уверена, что он жалел, что не сам написал эти четверостишия, так они ему нравились, так были близки и так выражали его».

ЛЮ писала, что «при жизни Есенина Маяковский полемизировал с ним, но они знали друг другу цену. А не высказывали свое хорошее отношение — принципиально. Есенин переносил свое признание на меня и при встречах называл меня «Беатрисочкой», тем самым приравнивая Маяковского к Данте».

Это только небольшие отрывки из статьи. Если говорить о вкусах самой Лили Брик, то она больше любила Лермонтова, чем Пушкина. Увлекалась Блоком, к его стихам она возвращалась до конца жизни. В 1939 году в квартире у Лили Юрьевны появился Николай Глазков. Он был молодой, голодный и неухоженный, похожий на неандертальца и улыбался, смущенно опустив глаза. Было в нем что-то детское, что и осталось до конца дней. Знающие толк в поэзии любили его творчество и его самого, но такие были времена, что все необщепринятое не издавалось. Едва услышав его стихи, ЛЮ обратила на него внимание.

Как-то ЛЮ рассказала: «В голодный 1919 год я переписала от руки «Флейту-позвоночник», Маяковский сделал обложку и несколько рисунков. Он отнес книжку в магазин на комиссию, кто-то ее купил, и мы два дня обедали. А недавно вышла книга Харджиева «Поэтическая культура Маяковского», и из нее я узнала, что эта книжица нашлась. Когда и где? Николай Иванович опубликовал несколько иллюстраций Маяковского к этой «Флейте». Я ему позвонила, но он очень темнит, не хочет мне ее показать, а ведь я узнала свой почерк и вспомнила рисунки. Почему я не могу посмотреть на оригинал, сделанный моими руками? Вечно с ним всякие оказии, хотя мы в хороших отношениях».

Уникальный рукописный экземпляр «Флейты-позвоночника» ныне экспонируется в музее. Как видно, ЛЮ было не привыкать к рукотворным книгам, и в 1945 году она задумала сделать сборник стихов Глазкова. Она привлекала к этому всех, кто появлялся в ее доме, кто любил поэта и кто мог что-то привнести в издание. В нем нет двух страниц, похожих одна на другую. Увидев книгу, Глазков радостно улыбнулся и произнес: «Самиздат», — так я впервые услышал это слово.

У ЛЮ было удивительное чутье на все новое, талантливое, на людей незаурядных. Когорта предвоенных молодых поэтов — Борис Слуцкий, Михаил Львовский, Павел Коган, Михаил Кульчицкий… Она их выделила, и они инстинктивно тянулись к ней — музе поэта, которого они боготворили. Неизвестные, молодые, беспечные студенты бывали у нее в доме, читали ей стихи, разговаривали о поэзии, она их всегда вкусно угощала. Бывало шумно, весело, но безалаберности студенческих вечеринок не было — видно, Лиля Юрьевна как-то их сдерживала. Те, кто вернулся с войны, продолжали дружить с ЛЮ до конца дней.

В бумагах сохранилась копия письма Михаила Кульчицкого родителям, где он, в частности, писал:

«3.12.40. Сейчас 12 часов ночи, вернулся из гостей. Я пришел к Лиле Брик в 8 вечера. Был чай с творожным пирогом, сардины, котлеты, паштет и графин водки на апельсиновых корках. Жаль, что в конверте ничего этого нельзя послать… Я читал, и мне сказали, что в этом доме от стихов в любом количестве не устают, и просили еще и еще, и я уже не знал, что читать, и прочел кусочек из последней поэмы. Читал я и Слуцкого, Львовского и Кауфмана, которые тоже понравились, и все говорили, что я читаю лучше, чем Асеев <…> и что Маяковский меня бы не отпускал от себя».

Когда Кульчицкого призвали на фронт, он по дороге на сборный пункт пришел к ЛЮ попрощаться и прочитал ей стихотворение, сочиненное ночью:

Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!

Что? Пули в каску безопасней капель?

И всадники проносятся со свистом.

Вертящихся пропеллерами сабель…

ЛЮ попросила записать их ей. Вернее, стала записывать сама, но он продолжил своей рукой. И, сделав еще рисунок, посвятил ей: «ЛЮ БРИК, которая меня открыла».

Перед уходом на фронт она дала ему две пары шерстяных носков и кулек сахару — что было дома. Но на память — носовой платок обожаемого им Маяковского…

После войны на стене пантеона в Сталинграде была высечена фамилия погибшего Кульчицкого. Узнав об этом, Лиля Юрьевна заплакала.

«Лиля Брик была русской по духу и в то же время космополиткой. Социализм она считала заблуждением, капитализм — глупостью. Ее литературный приговор был уверенный, о стихах она знала все. Пока русские поэты были юными, она помогала им. Они приходили охотно и часто, потому что Лиля их любила и кухня в ее доме была едва ли не лучшей во всей Москве. Она всегда просила их читать новое. Когда юные поэты становились звездами, Лиля теряла к ним интерес. «Бедняжки, — говорила она. — Они опустились до своего собственного успеха».

Так написал о ней уже после войны известный американский публицист Гаррисон Солсбери.

В те шестидесятые годы наиболее любимы были поэты Слуцкий, Соснора и Вознесенский. Она с ними дружила, часто встречалась, и они подолгу вели беседы о поэзии, о делах, о жизни. ЛЮ всегда внимательно слушала их стихи, и они считались с ее мнением. Она близко к сердцу принимала их огорчения и радовалась удачам. Чем могла, помогала и протежировала. Сосноре, к примеру, ЛЮ устроила (через Эльзу) приглашение в Париж. Вознесенского познакомила с Арагоном и Триоле, которая впер-

вые перевела его «Озу» на французский язык. Это не значит, конечно, что эти талантливые люди завяли бы без нее в безвестности, но что было — то было, все знают, что значит поддержка для молодого писателя.

Однажды — в 1961 году — ЛЮ попросила пригласить к ней Новеллу Матвееву, с которой были знакомы мои друзья и я, мы увлекались ею, и я проиграл ЛЮ на магнитофоне наши записи. Ей очень понравилось. Она спросила, что Новелла любит из еды, хотела принять ее получше: когда это касалось поэтов, ЛЮ относилась к делу серьезно. А мы и не знали — Новелла была бедная, неизвестная и неприхотливая, на наших вечеринках ела то же, что и все. «Нет, ваш номер у меня в доме не пройдет», — заметила ЛЮ, купила черной икры и велела зажарить индейку. И обращалась к Матвеевой «Новелла Николаевна». Как только та запела тоненьким кликушеским голоском свои потрясающие песни, ЛЮ просто замерла и не могла оторвать от нее глаз. Она много пела по ее просьбе, некоторые песни по два раза. На магнитофон записали «Кисть художника» — о живописцах, которые рисуют на асфальте, и послали Эльзе — это было как будто специально о тех уличных художниках, что нарисовали Маяковского и Лилю на мосту в Париже, но Новелла Николаевна об этом не слышала, еще не было написано стихотворение Вознесенского «Маяковский в Париже». После песни «Окраина» ЛЮ сказала: «Она настоящий поэт — так суметь из городских отбросов сделать талантливые стихи!» Когда вышла первая книжка Матвеевой, ЛЮ послала ее с восторженной припиской Эльзе, и та перевела два стихотворения и представила ее французскому читателю.

Часто приходил Юлий Ким, ЛЮ любила его песни и очень любила Окуджаву, но тот был у нее всего раз. А пленки его она слушала часто. «Как он все понимает в любви!» — воскликнула она однажды. Когда во Франции впервые вышел диск с песнями Окуджавы, она попросила прислать ей две пластинки и одну подарила Окуджаве — у него ее не было.

Жена Слуцкого Таня в шестидесятых годах была тяжело больна, и ЛЮ помогла ей два раза съездить к врачам в Париж. Это она сумела организовать через своих французских друзей, и лечение продлило Тане жизнь на несколько лет. Вообще к ЛЮ обращались многие — за лекарством, за деньгами, замолвить слово, что-либо устроить и т. п., но я не помню случая, чтобы она отказала, если у нее была возможность помочь.

Вот, например, однажды из Парижа, где она гостила у сестры зимой 1966 года, Родион Щедрин привез от нее посылку. Мы, конечно, обрадовались, а когда вскрыли, то обнаружили кучу лекарств и записку:

«Дорогие Инночка <это моя жена> и Вася, спешу — поэтому пишу коротко. Щедрин берет со скрипом (страшный перевес): 2 коробки серпазила А.Сацу («Новый мир»), 5 коробок аспанола Вале Мильман, 1 резиновый чулок Анне Лукьяновне, 3 коробки обзидана Тышлеру, 8 коробок сампредона для Софьи Сергеевны Шамардиной (героиня «Облака», ее телефон найдете в телефонной книжке в верхнем левом ящике бюро). Очень прошу все это передать немедленно. Инночке пока только пудра. Напишите, нравится ли цвет? Целую, Лиля».

«Соловей замолкает на рассвете»

Свою младшую сестру Эльзу Лиля Юрьевна очень любила всю жизнь, от первого дня, когда ее подвели к колыбельке, где лежала светлая голубоглазая девочка, непохожая на Лилю, — и до конца своих дней, когда она уже только вспоминала сестру, пережив ее на восемь лет. Любила неизменно, но любовью сложной, непростой — иначе она не была бы Лилей.

Эльза была очень одаренной девочкой и — в отличие отЛили — прилежной и послушной. Она все заканчивала, что начинала. В гимназии аккуратно готовила уроки, чего Лиля не делала; без особой охоты, но занималась музыкой в школе Гнесиных. Лилю же учили играть то на рояле, то на скрипке, потом купили мандолину. Папа спросил: «Что тебе купить еще?» — «Барабан!» А Эльза все доводила до конца: гимназию окончила с золотой медалью, Архитектурный институт — с отличием. Начала писать — и получила Гонкуровскую премию.

Несмотря на глубокую привязанность, любовь и потребность друг в друге, отношения сестер и сама эта любовь были очень непростые. Обе — личности с характером. Многие оттенки их отношений имеют один исток — Маяковский. Если перечитать его переписку с Эльзой 1915 года, когда начинался роман с Лилей, то между строк можно уловить досаду и ревность со стороны Эльзы, какое-то напряженное отношение к Лиле. Чувства эти подсознательно, волей-неволей отложили налет на дальнейшие отношения сестер, что ощущалось до конца их дней.

В ЛЮ осталось на всю жизнь с детства усвоенное старшинство, усиленное в дальнейшем еще и тем, что знаменитый поэт предпочел ее Эльзе. ЛЮ вообще не терпела, чтобы кто-то был выше. Впереди должна была быть она — да так оно и было. В Эльзе она видела глубоко родного, очень близкого и любимого человека — и в то же время соперницу в авторитете, на пути к славе и в отношениях с людьми. Эльза это понимала и стремилась этому противостоять.

В 1918 году Эльза Юрьевна вышла замуж за французского офицера Андре Триоле и жила в Париже. В 1928 году она стала женой крупнейшего поэта Франции Луи Арагона. До войны Эльза и Арагон приезжали в СССР, и сестры встречались. Из-за войны они не виделись десять лет, а в 1945 году, наконец, Эльза с Арагоном прилетели в Москву.

…За ужином у сестры сидела моложавая, красивая и элегантная дама, за ней была слава известной французской писательницы, участие в Сопротивлении; ее муж, знаменитый поэт, красавец Луи Арагон, не сводил с нее влюбленных глаз, стараясь все время быть рядом с ней, прикоснуться к ее руке. Руки у нее были красивые — с бирюзовыми кольцами и ухоженными ногтями, — после войны это обращало на себя внимание. Глаза ее сверкали, когда она улыбалась. Если же она слушала кого-то, то в этот момент казалось, что существует только тот, кто говорит. «Когда-нибудь кончится война, и, может быть, мы приедем к вам или вы к нам», — писала она Лиле в военный год. И вот теперь она была счастлива, сидя в кругу родных и московских друзей.

Я много слышал и читал о ней, читал и ее вещи, особенно мне нравилась «Земляничка», беллетризирован- ная автобиография, написанная искренне и точно. Эту манеру простоты, ясной описательности и неожиданных сравнений она сохранила в своих позднейших больших романах с их философскими многоплановыми построениями. Но романы еще впереди, а сегодня люди еще живут войной, затемнение сняли лишь несколько месяцев назад, и я во все глаза смотрю на Эльзу, силясь представить ее жизнь в подполье Сопротивления, где они с Арагоном нелегально издавали антифашистский журнал. Я уже читал машинопись — переведенные Лилей Юрьевной рассказы Эльзы «Авиньонские любовники», «Порванное сукно стоит двести франков», «Тетради, закопанные под персиковым деревом». В них описывалась жизнь Франции военных лет, они были полны подробностей повседневной жизни и этим подкупали. Я видел много общего с нашей жизнью в эвакуации. Перечитывая сегодня ее военные вещи, замечаешь, что они не утратили точности времени и читаются с еще большим интересом, поскольку пробуждают воспоминания. Я всегда держу в уме, что писалось это в глухом подполье, когда цветаевская строка «поэта далеко заводит речь» каждый час могла оказаться вещей…

И глядя на элегантную, красивую даму, которая ест пирожки с капустой, столь любимые сестрами с детства, или, раскрыв серебряную лорнетку, читает какой-то листок, я силюсь представить ее в конспиративной квартире, когда туда врывается гестапо и устраивает обыск, переворачивая все вверх дном; или в купе, когда Эльза везет чемодан нелегальной литературы, «внутри не прикрытой даже носовым платком». Поезд следует через демаркационную линию, входит немец, проверяя документы. Вдруг его окликают из коридора, и таким образом депортации ей удается избежать чудом. Все это так живо в памяти и еще не ушло в историю.

Красота сестер всегда останавливала внимание окружающих, она служила вдохновением для поэтов, писателей, художников. Глаза Эльзы воспел в знаменитой поэме Луи Арагон, их не раз писал Анри Матисс, Ив Сен- Лоран создал костюм «Глаза Эльзы», вышив по черному бархату фиолетовым и золотым бисером необыкновенные зрачки. В двадцатые годы ее благосклонности тщетно добивались многие замечательные молодые люди, среди них — Василий Каменский, Роман Якобсон, Иван Пуни, Виктор Шкловский, на их долю выпало пронести чувство к ней через всю жизнь, но остаться лишь друзьями. Она стала главным персонажем романа Шкловского «ZOO», который читают и сегодня, а Виктор Борисович говорил, что все его способности к несчастной любви ушли на героиню «ZOO» и что с тех пор он может любить только счастливо.

Разойдясь с Триоле в 1923 году, Эльза жила в шикарном Париже в бедности и одиночестве. Лиля регулярно помогала ей, посылая деньги, которые брала у Маяковского, посылала и после его смерти — тогда наши червонцы были конвертируемыми. Но вскоре Эльза стала зарабатывать на жизнь, включившись в круговерть моды большого города. Она была «рукастая» и начала делать бусы из чего попало — вплоть до метлахской плитки. Продавала она их в модные дома Парижа. Где-то ее принимали любезно, но бывало и так, что приходилось часами ждать, стоя на черной лестнице, и модельер грубо отказывал в заказе. Она присылала бусы Лиле и своим приятельницам, и еще долго их можно было увидеть на пожилых дамах.

В свое время, рассказывала Эльза, Лиля подарила крупные коралловые бусы Елене Тагер. Когда Марина Ивановна Цветаева увидела их, она стала просить Тагер отдать эти бусы ей, уж очень понравились. Каждый раз, как встречала ее, так и просила. «Я не могу, — отвечала та, — мне их подарила Лиля Юрьевна». — «Так попросите ее, чтобы она разрешила вам отдать эти бусы мне!» Та, помявшись, спросила Лилю. И Лиля, несколько обескураженная, что ее подарок хотят передарить, все же разрешила, учитывая, что кораллы будет носить Цветаева, которой этого так хочется. Тагер отдала их Марине Ивановне, а та на следующий же день… их продала! «Ну, не может быть!» — «Как так не может быть, когда Тагер сама, каясь, сказала об этом Лиле. И очень на Марину похоже». И как реагировала Лиля? Она сказала: «Бедная! Представляю, как она нуждалась».

Еще будучи женой Андре Триоле, Эльза побывала на Таити и прислала оттуда письмо Шкловскому, обыкновенное, нелитературное, которое ему так понравилось, что он прочел его Горькому. Дело было в Берлине в двадцатых годах. И Горький откликнулся: «Я бы очень советовал автору письма написать о Таити, вероятно, это очень удастся ей. Писать же надо, опираясь только на свои впечатления и только их имея в виду… Яркие мелочи должны быть подчеркнуты, тогда они заблестят, как драгоценные камни, но их не должно быть много, иначе блеск их затемнит существенное. Существенное же должно быть ощутимо-непонятно, как все существенное и всякая новизна. Действительность, видимая впервые, ощущается как фантастика. Это ощущение очень важно сохранить. Не надо бояться наивности, наивность предохраняет от многословия, всегда пагубного в искусстве слова…»

Свои первые книги Эльза написала на русском языке, потом стала писать по-французски. Много переводила. Трудно переоценить ее деятельность, ее неукротимое желание знакомить французов с русской культурой, а советских людей — с французской.

Вместе с Константином Симоновым Эльза написала сценарий фильма «Нормандия — Неман». Это она — одна из самых активных устроителей выставки в Лувре неизвестного французам гениального примитивиста Пиросма- нишвили. Это она организовала и прокомментировала выставку Маяковского, которую провезли по городам Франции в духе русских передвижников. Это она придумала, чтобы знаменитая Любовь Орлова сыграла в Москве «Милого лжеца» Килти, переведенного ею и поставленного Ниной Михоэлс. Это она на страницах газет представляла парижанам только что изданную повесть Чингиза Айтматова или новую роль Николая Черкасова и еще не знакомую французам Плисецкую.

В начале пятидесятых годов Эльза с Арагоном решили подыскать себе к надвигающейся старости загородный дом и в конце концов остановили свой выбор на… полуразрушенной мельнице неподалеку от Парижа, в местечке Сен- Арну. Мельницу перестроили, получился уютный и оригинальный дом. «Боже мой, наконец-то мы отрезаны от всех этих любителей пожирать чужое время!» Для нее было важно одно — писать. Чем дальше — тем времени все меньше, «не успеешь отметить один день рождения, как уже наступает следующий», а она была полна планов и надеялась, что судьба будет милостива… Хорошо там работалось и ей, и Арагону! Уже давно она была вне парижской' суматохи, чужда публичности, хотя любила одеваться, предпочитала одежду от Грэ, всегда носила шляпы и до последнего дня отличалась элегантностью.

Сестры переписывались более пятидесяти лет, и большинство писем сохранилось. Они лежат в архивах Москвы и Парижа. Переписка эта интересна и панорамой культурной жизни, и литературными суждениями, и сложной мозаикой политической жизни Франции, и знаменитыми персонажами XX века, и обычными житейскими делами…

Письма молодых лет — в числе серьезного и существенного — пестрят разговорами о моде, описанием блузок, цвета губной помады, формы шляп и названиями духов. В них — рисунки платьев, фасоны причесок, высота каблуков, что носят в Париже. Но с годами все чаще мелькают рецепты лекарств, просьбы прислать пилюли, инструкции инъекций, вопросы относительно кардиограмм и давления… Правда, тема одежды окончательно не исчезает, но больше внимания уделяется, скажем, не модной обуви, а обуви удобной. И на первое место ставится не фасон осеннего пальто, а его легкость. И это естественно: какие-то интересы женщин меняются, но навсегда не исчезают.

Вот письмо Лили Юрьевны: получив ответ на свое письмо Сталину, она тут же все подробнейше описала сестре — и текст, и резолюцию вождя, и как все двинулось с места, а в следующем абзаце все же:

«Платье, которое ты мне прислала, я ношу не снимая. То же со шляпами. Если ты уже получила деньги, купи мне, пожалуйста, два полувечерних платья (длинные) — одно черное, второе какое-нибудь (если не слишком дорого, то что-нибудь вроде парчи, обязательно темной) и туфли к ним. Материи в этих платьях — позабавнее, туфли — тоже. Потом мне нужно 4 коробки моей пудры (телесного цвета); 3 губных карандаша Ritz — твоего цвета; румяна Institut de Beaute. Как видишь — список огромный, а денег мало! Скомбинируй как-нибудь. Если лень или некогда возиться — можно ничего не покупать, наплевать! Напиши немедленно все, что тебе нужно. Все могу прислать. Как твое здоровье? Напиши подробно».

Из писем Лили нельзя узнать, что было в те годы в стране — по той простой причине, что вся корреспонденция перлюстрировалась и рассказ о том, что творится вокруг, грозил неминуемой карой. А с той стороны приходили письма, где было все, чем жила Франция, — митинги и забастовки, политические скандалы и Испанская война… И полно чисто житейских подробностей — как, например, в этом письме из Парижа летом 1937-го:

«Моя родная Лилечка! У нас волнение — послезавтра грандиозный вечер в пользу испанских детей, организованный «Се Soir»’oM. Арагоше сшили фрак! Портной приходит в 8 утра — мерить. Портниха одолжила мне платье — длинное и накидку из перьев, как на Марлен Дитрих! Форменный маскарад. Если ты получаешь «Се Soir», то увидишь, что на вечере участвуют Мистингетт, Жозефина Бекер и т. д., и т. д. Будет лотерея — Пикассо, Леже дали картины, мои связи с «couture» принесли нам платье от Лелонг за 2000 франков! Билеты от 10 до 100 франков почти все распроданы. В редакцию беспрерывно приходят актеры, между прочим обезьяна Тото! Она со всеми здоровается за руку (обезьяна большая, мне до плеча), как хорошо воспитанные дети, читает газеты и только что не разговаривает, а когда ушиблась, то ходила взад и вперед по комнате и совершенно по-человечески ныла — уй-уй-уй!».

Осенью 1962 года пришло письмо, где Эльза писала: «Теперь расскажу вам необычайную вещь. Я позвонила художнику Абидину, пригласила к обеду (завтра будут гости — блины! и Симоновы, двенадцать человек, для нас это много!). Но дело не в этом: Абидин сказал мне, что, переходя через мост для пешеходов, напротив Академии, он увидел намалеванный на мостовой Лилин портрет! Не буду рассказывать, что он рассказывал, мы с Арагоном сели и поехали к тому мосту. Там разместились художники, которые живописуют на асфальте, за что им опускают в кружку монеты, — и вот стоят три паренька, лет по двадцать им, и в ногах у них огромно увеличенная обложка «Про это» — так и написано — и, вокруг, по- французски и по-русски Володины стихи. Лиля ярко-чернобелая, а стихи немножко размылись — ночью была страшная гроза.

…Сегодня туда должен был прийти Симонов со своим аппаратом. Настоящее чудо! Фольклор!

А еще там были на асфальте намалеваны пресвятые девы, изображены под Пикассо — рядом с одной написано: «Цена вместе с мостом 1 новый франк!» Постараюсь прислать фотографии. Интересное чудо?».

История эта вдохновила Андрея Вознесенского. Он написал стихотворение, которым, по его словам, в шестидесятые годы всегда начинал свои публичные выступления:

Лили Брик на мосту лежит, разутюженная машинами.

Под подошвами, под резинами, как монетка, зрачок блестит!

Пешеходы бросают мзду,

И как рана,

Маяковский, щемяще ранний, как игральная карта в раме, намалеван на том мосту!

Каково Вам, поэт с любимой?!

Это надо ж — рвануть судьбой, чтобы ликом, как Хиросимой, отпечататься в мостовой!

По груди Вашей толпы торопятся,

Сена плещется под спиной.

И, как божья коровка, автобусик мчит, щекочущий и смешной.

Как волнение Вас охватывает!..

Мост парит,

ночью в поры свои асфальтовые, как сирень,

впитавши Париж.

и т. д.

Лиля и Эльза всю жизнь помогали друг другу. Эльза как парижанка одевала сестру — когда скромно, а когда шикарно — зависело от возможностей. Но Лиля в долгу не оставалась. Например, в конце сороковых она регулярно посылала продуктовые посылки в Париж, еда там была в это время намного дороже нашей. Я ездил на Центральный почтамт и на таможне предъявлял посылку, ее смотрели, перебирали, я зашивал холстину иглой, которую мне давала с собой ЛЮ. Так продолжалось годами.

Как-то, уже на склоне лет, Эльза грустно заметила, что «умереть легче всего летом, так как все врачи отдыхают, в отпуске». Свою смерть она предсказала в последней книге «Соловей замолкает на заре». Незадолго до кончины она писала Лиле о романе, который не успела послать ей:

«В летнюю ночь сидят на террасе загородного дома несколько пожилых людей, старые знакомые. Это люди искусства, и хотя жизнь сложилась по-разному, все они как-то вышли в люди. Женщина — старая актриса. Она хозяйка дома. Неторопливые разговоры, полувоспомина- ния, полурассказы. Слышны соловьиные трели, они все тише и тише… На рассвете хозяйку дома находят умершей в кресле».

Скончалась Эльза в семьдесят четыре года от сердечной недостаточности. Было это в 1970 году.

На «Мельнице» цветы, посаженные ею, садовые скамейки, выкрашенные Арагоном. Здесь нередко бывала Лиля. Здесь Эльза принимала своих друзей со всего света — Жолио Кюри, Пабло Неруду, Шагала и Пикассо — и тех, с кем ее познакомила Лиля: Юткевича, Черкасова, Любовь Орлову, Симоновых, Плисецкую.

Лиля пережила Эльзу на восемь лет, Арагон — на двенадцать. На похоронах Эльзы играл Мстислав Ростропович, в день погребения Арагона многотысячная толпа, стоя на площади, которой присвоят его имя, слушала его стихи с обнаженными головами.

Сегодня «Мельница» — небольшой культурный центр в двух шагах от городка Сен-Арну. Арагон и Триоле распорядились, чтобы после их смерти в доме могли бы время от времени жить и работать молодые неимущие писатели — такие, какими были они сами в юности, — и пользоваться их огромной уникальной русско-француз- ской библиотекой. И в качестве «дара Франции, каким бы ни был тип ее правительства», они завещали стране все свои рукописи, документы и письма — дар, который невозможно переоценить.

Эльза и Арагон похоронены у себя в саду, под вековым ясенем. Я долго стоял над могильной плитой, думая о белокурой маленькой москвичке в кружевных панталончиках из-под платьица, которую мама за ручку водила гулять на Чистые пруды. И о закончившей свой путь на окраине провинциального французского городка знаменитой писательнице. Эльза сказала однажды, что город любят не за красоту самого города, а за те чувства, которые человеку пришлось там испытать. Для нее это были Москва и Париж.

В лучах заходящего солнца можно прочесть выбитые на могильной плите слова Эльзы Триоле: «Возможно, с помощью смерти, более уверенно, чем война при нашей жизни, попытаются и преуспеют разлучить нас: мертвые беззащитны. Тогда наши скрестившиеся друг с другом книги черным по белому, рука в руке, придут, чтобы воспротивиться попыткам оторвать нас друг от друга. Эльза».

Если бы!..

Борьба за целомудрие поэта

В 1955 году ЛЮ говорила, что Илья Самойлович Зиль- берштейн очень уговаривает ее дать в «Литературное наследство» письма к ней Маяковского, но что она очень этого не хочет. И долго этому сопротивлялась. Через какое-то время ЛЮ поддалась на уговоры, дала несколько писем и небольшие свои воспоминания («но буду счастлива, если их не напечатают», — написала она мне). Их напечатали, и разразился огромный скандал, имена Маяковского и Брик полоскала вся официальная пресса, а насчет 65-го тома «Литературного наследства» (с подзаголовком «Новое о Маяковском») и лично о И.С.Зиль- берштейне было даже закрытое разгромное постановление ЦК. Видимо, у ЦК КПСС не было в то время других забот, как заниматься любовной перепиской поэта со своей возлюбленной.

«Новое о Маяковском» должно было выйти в двух томах, №№ 65 и 66. После скандала второй том печатать запретили, и в издании «Литнаследства», которое выходит с последовательной нумерацией, после № 65 появился сразу… № 67. Никто ничего не объяснил читателям, которые долго еще искали пропавший том. Исследования, документы, письма, так скрупулезно собранные для невышедшей книги, в эпоху гласности поодиночке разошлись по другим изданиям.

Но «рукописи не горят», и все письма ЛЮ и Маяковского увидели свет вскоре после смерти ЛЮ. В 1982 году Бенгт Янгфельдт, маяковед-швед, опубликовал в Стокгольме полную переписку на русском языке с интереснейшими комментариями и фотографиями. Копии всех писем ему предоставила ЛЮ, отлично понимая их литературно-исторический интерес. Книгу перевели на несколько языков, а в 1991 году она наконец вышла и у нас таким вот кругосветным образом.

И когда их все прочли, то удивились — из-за чего ЦК КПСС побросал все дела и занялся чужими письмами? Вспоминается Ахматова, которая в своих записках задала риторический вопрос относительно постановления ЦК о ней и Зощенко: «Для чего огромному, сильному государству понадобилось проехать всеми своими танками по грудной клетке немолодой, никому не страшной женщины?» (цитирую по памяти). Собственно, то же могла спросить и ЛЮ…

Много крови попортил ЛЮ в 1968 году и журнал «Огонек», где появились разнузданные юдофобские статьи, и то, что поэт писал пером, без зазрения совести вырубали топором.

В статье «Любовь поэта» развязно описывались отношения Маяковского с женщинами, события и факты были искажены, цитаты передернуты. Публикация приобретала просто-напросто характер скандала. Тем более что и Лиля Брик, и Вероника Полонская, и Татьяна Яковлева в те годы были живы.

Вскоре «Огонек» опубликовал еще две статьи на ту же тему и в том же развязном тоне. Читая их, Лиля Юрьевна много плакала. Она была в отчаянии, что не может защитить Маяковского от лжи, не может читателям объяснить, что было на самом деле. «Сегодня меня спросила почтальонша, правда ли было так? И спросила строго, даже осуждающе. Я поскорее ушла, чтобы не заплакать от обиды, от беспомощности. Что делать? Для таких неосведомленных людей этот журнал — авторитет. Их миллионы. И они верят, что Маяковским можно было вертеть как угодно и его друзья были сплошь подлецы».

Протестующих откликов было много, но их не печатали. Зато печатали такие пассажи: «Как можно давать возможность разговаривать с молодежью этим Брикам, Коганам, Эренбургам, Чуковским и им подобным. Неужели в редакции «Кругозора» нет здоровых сил, а верховодят Визборы, которые не ценят человеческого отношения к ним в нашей стране». И стоит подпись: комсомольцы завода «Каучук», 20.8.68.

Безнаказанность «операции «Огонек» давала хороший пример для дальнейших «операций» такого же рода — по всем правилам номенклатурных доносов.

В 1973 году на «Мосфильме» Сергей Юткевич затеял делать телефильм «Маяковский и кино». Туда должны были войти уцелевшие куски «Закованной фильмой», «Не для денег родившийся» (фотографии) и целиком фильм «Барышня и хулиган». Казалось бы, скажите спасибо. Ан нет!

Из Государственного музея Маяковского от его директора и парторга на имя главного идеолога СССР М.А.Суслова поступает донос, где, в частности, сообщалось:

«Главное, чего хочет С.И.Юткевич, — это показать советскому зрителю, как «садилась на колени» Маяковскому Л.Ю.Брик и как «бешено» он ее любил… Ко дню всенародных юбилейных торжеств глашатая революции, полпреда Ленинской партии в поэзии, С.И.Юткевич готовит «юбилейную» ленту, в которой Маяковский выступает в роли хулигана и в роли «скучающего» художника, мечтающего о чудесной киностране «Любландии». Образ величайшего поэта, его монументальность, его страстность в деле служения революции, партии, народу — все это подменяется Маяковским-хулиганом, «Любландией…»

Открывшиеся сегодня архивы ЦК КПСС и КГБ сделали безусловным то, о чем раньше приходилось только догадываться и искать причины травли Лили Юрьевны вперемежку с Маяковским. Например, стали известны причины, которые привели к закрытию музея-квартиры в Гендриковом переулке. Все это шло при активном участии сестры поэта Людмилы Владимировны Маяковской.

Мой отец знал ее с давних времен и писал о ней в своих мемуарах «Не только воспоминания»:

«С тех пор как Маяковский определил свое призвание, у него со старшими сестрами (Людой и Олей) никакой интеллектуальной близости не осталось. Конечно, он любил и жалел двух одиноких женщин, и тем не менее они его раздражали — похожими чертами, карикатурно затупленными, антиартистизмом, полной несовместимостью вкусов». И далее: «Он никогда не приглашал их на чтение новых стихов домой, потому что не выносил их воспаленных, мучительно непонимающих лиц».

ЛЮ относилась к ним вполне доброжелательно, не забывая напоминать ВВ, чтобы он регулярно давал деньги матери. Близости у нее с семьей Маяковских не было, но отношения были ровные, ничем не омрачаемые, можно сказать, хорошие. В дневнике ЛЮ от 23 января 1930 года есть такая запись:

«До чего Володю раздражают родственники — его форменно трясет, когда Люда бывает у нас раз в три месяца. Я даже зашла к нему в комнату и сказала: надо хотя бы полчаса поговорить с Людой или хотя бы открыть дверь — она не войдет. А он: «Я не мо-гу, о-на ме-ня раз-дра- жает!!» И весь искривился при этом. Мне ужасно было неприятно».

После смерти поэта Людмила Владимировна пришла на Гендриков и заявила, что хочет заниматься литературными делами брата, как сестра Чехова занимается Чеховым. Осип Брик деликатно посоветовал ей писать воспоминания о детстве и юности брата, то есть заняться тем, что ей знакомо. Так появился первый вариант ее воспоминаний о жизни в Багдадах и Кутаиси. Но с годами ее роль в биографии Маяковского росла, как росла мировая слава поэта. Ей стало казаться, что ей то тут, то там не отдают должного, недостаточно низко кланяются, недостаточно громко кричат «ура». Почему «Детство и юность», а не вообще воспоминания? Долго ли неумеючи? И она садится писать не столько воспоминания, сколько жалобы в ЦК и другие организации: почему, например, в «Хронике» Катаняна в перечислении сотрудников «Окон РОСТА» Брик указана, а она, сестра, пропущена? (Хорошо еще, что об этом написал сам Маяковский.) Или — на каком основании Асеев написал в поэме: «Заплатами мать начищает иглу»? Какие такие заплаты? Откуда он взял? Мы этого дела так не оставим! А что за пьесу репетируют в Ленинграде в театре Пушкина? «Не могу не поделиться с Вами опасениями, — пишет она секретарю Ленинградского обкома, — о тех последствиях, которые может иметь спектакль, поставленный по пьесе, искажающей образ поэта». («Они знали Маяковского» В.А.Ката- няна с Н.Черкасовым в главной роли.)

Она отменила всех друзей и соратников Маяковского, назвав их примазавшимися вредителями (какие полновесные слова из лексикона тридцатых годов!); чувство, оставившее след во всем творчестве поэта, вдохновившее его на самые значительные лирические произведения, объявила ошибкой; а роман с Татьяной Яковлевой, «дочерью русских родителей», — настоящей любовью, сулившей успокоение в супружеской жизни.

Подстрекаемая и используемая приживалами и провокаторами, она дождалась наконец времени, когда ее кляузы оказались ко двору.

Борьба началась с уничтожения мемориального музея в Гендриковом переулке, ибо «поэт имел к тому малое отношение». Письма писались и Суслову, и Брежневу, и просто в ЦК КПСС.

Брежнева, например, Людмила Владимировна пугала так (письмо от 16.12.71):

«Здесь будет паломничество для охотников до пикант- ньгх деталей обывателя. Волна обывательщины захлестнет мутной волной неопытные группы молодежи, создаст возможность для «леваков» и космополитов организовывать здесь книжные и другие выставки, выступления, доклады, юбилеи и т. п. Крученых, Кирсановых, Бурлюков, Катанянов, Бриков, Паперных и проч., а может быть, еще хуже — разных Синявских, Кузнецовых, духовных власовцев, Дубчеков, словом, предателей отечественного и зарубежного происхождения».

Партия, возглавляемая Людмилой Владимировной, победила, и в результате в 1967 году появилось «Совершенно секретное» (?!) постановление ЦК КПСС «О Музее В.В.Маяковского», после чего домик в Гендриковом переулке заколотили.

С тех пор прошли годы. Музей Маяковского на Лубянке открыт, и в нем нет ни одной нормальной фотографии Л.Брик. Домик в Гендриковом заколочен, он медленно, но неуклонно разрушается. В нем законсервированы мемориальные вещи, характеризующие быт трех людей, которые там жили. Сотрудники заколоченного музея любовно берегут находящиеся там запакованные экспонаты. Но открыть экспозицию и пустить туда посетителей им категорически запрещено.

Борьба, которая шла вокруг Маяковского при его жизни, не прекращается и по сей день. И прекратится ли?

Но она о вкусах спорила

Дилетант, как пишет толковый словарь, — это «человек, занимающийся наукой или искусством без специальной подготовки». Таким талантливым дилетантом была Лиля Юрьевна.

В Мюнхене она образования не закончила — тяжело заболел отец, и ей пришлось вернуться в Москву. А в 1938 году она поставила у себя в комнате станок, завезла светло-голубую глину и начала лепить. Сначала это была голова Маяковского. Первая работа была не очень удачна, однако голову поставили в его музее. Вслед за ней она сделала еще несколько портретов, как бы семейную галерею — Брик, Евгения Гавриловна, Катанян. Наиболее интересным получился ее автопортрет, она отлила два экземпляра в бронзе, в этом ей содействовал Натан Альтман. Одна голова стояла у нее дома, вторую она подарила Эльзе, и та находилась в ее парижской квартире. Когда немцы оккупировали город, рни пришли к Арагону с обыском, все разгромили, перевернули вверх дном, скульптура упала на кровать, но уцелела. Теперь она в Музее Арагона — Триоле в Сен-Арну. Мне кажется наиболее удачной голова Осипа Брика.

В ЛЮ всегда удивительным образом сочетались известная буржуазность и социалистические взгляды. Она не чуралась ни того, ни другого. Футуризм ей импонировал новаторством, интересным искусством и яркими людьми. Это был тот авангард, окрашенный в красный цвет революции, который подарил миру достаточное количество несбывшихся иллюзий, но которые она принимала, ибо прозрение наступило позднее, когда оно обернулось царством ненависти и репрессий.

В юности сильно увлекалась «Что делать?» Чернышевского. Этот роман очень любили и Маяковский, и Брик, жизнь ее героев в известной степени напоминала их отношения. ЛЮ всячески всем его рекомендовала, и тот, кто его прочитывал, очень недоумевал. Сохранилась магнитофонная запись ее разговора с художником Михаилом Кулаковым:

«— Лиля Юрьевна, «Что делать?» вам нравилось с художественной стороны или… вот…

Я не отделяю этого. Все говорят, что это художественно плохо написано, а я так не считаю. Это достаточно хорошо написано, чтобы читать с восторгом. Во всяком случае, мне это ближе, чем Тургенев.

А Рахметов? Как вы к нему относились тогда?

Я к нему вообще хорошо отношусь, он мне нравится. Прочтите этот роман сейчас. Интересно. Не слишком придирайтесь к тому, как это написано. И вообще надо держать в уме, что все это написано в тюрьме. Что он никогда не жаловался, ни в чем не покривил душой. Что его боготворила молодежь, чуть не на коленях читала его вслух. И на студенческих вечеринках пели: «Выпьем мы за того, кто «Что делать?» писал, за героев его, за его идеал».

У Ольги Сократовны есть воспоминания, где она предстает очень легкомысленной особой по отношению к Чернышевскому.

Он же всю жизнь сидел в тюрьме. Ясно, что она с кем-то жила. Она была самостоятельна, он ей давал эту свободу, он ее очень любил.

Она вспоминает, как он сидит, пишет, а она в нише, где-то там в алькове с кем-то…

Целовались? Делов-то!

Да нет, не целовались…

Жили? Может, и жили. Это ничего не значит. Это не значит, что она его не любила. Нет, это сложно, так нельзя — по какому-то воспоминанию… Ну целовались, ну и что? (Прекращает разговор, который ей неприятен.)

ЛЮ, вы читали роман Набокова… этот…

Знаю, знаю. Это где он о Чернышевском плохо пишет? Я за это Набокова терпеть не могу. Читала и эту идиотскую гимназическую дребедень «Лолиту», что это за эротика? Ну, любит он эту маленькую девочку, ну, нравится ему ее щупать… Дело какое».

Вообще в ней все было неоднозначно. И ее образ никак не укладывался ни в какие конструкции. Ратовала за «Моссельпром»? Да, но с удовольствием покупала и там, и у богатых нэпманов. С восторгом относилась к рекламе «Резинотреста», но предпочитала носить обувь от Bally. Радовалась, что открываются новые парфюмерные магазины ТэЖэ, но душилась парижскими «Джикки» (а позднее «Бандит») от Герлена с интригующим и дерзким ароматом.

Одно не мешало другому — так же, как авангард и традиционное искусство. Она не была прямолинейна. «Окна РОСТА» и — Третьяковская галерея. Коллажи Варвары Степановой и — Эль Греко. Томик Маяковского переплетался ею в шевро с золотым тиснением, и она же восторгалась книгой, отпечатанной по бедности на клочках обоев. Критерий был один — талант. Она даже закрывала глаза на некоторые неблаговидные поступки — для нее поведение талантливого человека было на втором месте. Правда, если это не касалось важных для нее идей. Так, она с неприязнью относилась к Бунину из-за его вранья про Маяковского; терпеть не могла Набокова из- за того, что он замахнулся на нимб Чернышевского.

Контраст ее пристрастий отражался на ее доме, на том, что ее окружало. ЛЮ жила среди самых неожиданных вещей, но с ее вкусом они никогда не выглядели нелепыми. Даже китч она умела возвести в ранг искусства. Будучи поклонницей левого фронта, она тем не менее всю жизнь любила коврик, который никак нельзя было отнести к этому направлению. В 1916 году он был ей подарен Маяковским — расшитый бисером и цветной шерстью, с выпуклыми уточками, которые пялили перламутровые глаза. Это была насмешка молодого футуриста над мещанством, «красивостью», над китчем. «Володя рассчитывал, что мы посмеемся над шуткой и забудем о коврике. А мне он понравился, мне было приятно, что это подарок Володи, я его повесила над кроватью, и, ко всеобщему удивлению, он провисел у меня всю жизнь». Наверно, и элемент эпатажа здесь тоже присутствовал.

Она любила расписные подносы и старинные фарфоровые масленки. В конце сороковых у нее зажглись керосиновые лампы, которые все давно уже выбросили. Их мой отец переделывал в электрические. Вскоре ими стали увлекаться. «Я их ввела в моду», — сказала ЛЮ. Она уловила то, что витало в воздухе.

Во время войны, когда ничего не было и даже пара чулок превращалась в неразрешимую проблему, ей понадобилась занавеска на окно. Она собрала старые тряпочки, какие-то лоскутки, что ей давали знакомые, и по принципу деревенского одеяла сшила замечательной красоты лоскутную занавеску. Она висела у нее лет тридцать. А рядом стоял фикус, она не видела в нем ничего мещанского — просто растение с красивыми листьями.

Стены ее квартиры говорили о ее пристрастиях, о разнообразии ее склонностей. Кубистический автопортрет.

Маяковского отлично соседствовал с эфиопским лубком, а птицы Брака летали рядом с космическими спутниками Натальи Гончаровой… Она любила определенных художников, самых разных — это были ее знакомые, друзья, а дружила и приятельствовала она с теми, чьи взгляды она разделяла, кого считала талантом или гениальной и интересной личностью. Часто эти люди дарили ей свои работы. Вот так и сложилось ее собрание.

С Марком Шагалом она была знакома еще до его эмиграции. Когда же подняли железный занавес, они встретились так, будто и не расставались.

Марк, вот ты всегда говоришь, что любишь Маяковского, а сам не сделал ни одной фантазии на тему его стихов.

Ах, Лиля, я уже старый и ничего не могу.

Отлично можешь. Попробуй!

Ну, я постараюсь… Но я хочу, чтобы ты посмотрела и посоветовала, а моя мастерская высоко, и ты не сможешь подняться из-за твоего больного сердца, — продолжал он отнекиваться.

Ты нарисуй, а я уж поднимусь. Не беспокойся.

Так появилась графическая серия о Маяковском, вызванная к жизни ею. Она даже подобрала с пола и сохранила наброски, как некогда сохранила обрезки пленки от картины «Закованная фильмой». Несколько листов этой серии Шагал подарил ЛЮ, несколько листов — Пушкинскому музею в Москве.

Они виделись во Франции, когда ЛЮ туда приезжала. Шагал подарил ей и отцу свою огромную монографию, где от руки на фронтисписе сделал рисунок фломастером и дарственную надпись. ЛЮ при каждой возможности посылала ему «Мишки» — конфеты, которые Шагал очень любил. (Один раз я отвозил в отель «Москва» Симоне Синьоре для него посылку — кило «Мишек» и книгу фотографий Наппельбаума.) В ее архиве лежат открытки- репродукции его картин, которые он отправлял ей и Василию Абгаровичу по праздникам. И последнее письмо от 12 августа 1978 года:

«Дорогой Вася! Как мне выразить нашу грусть и как мне передать все наши чувства о потере Лили. Вы знаете, как давно мы были с ней дружны. Мы помним Вас. Я и моя жена жмем сердечно Вашу руку. Марк Шагал».

Из классики она отдавала предпочтение Федотову и Венецианову, а передвижники оставляли ее совершенно равнодушной. Насчет же современных русских мастеров… Пожалуй, больше всех были близки ей по своим устремлениям Наталья Гончарова и Михаил Ларионов. В России они не встречались, а подружились лишь в Париже в пятидесятые годы. Гончарова подарила ЛЮ несколько работ. «Моей дорогой подружке Лиле», — надписала она каталог своей последней выставки в Париже.

Одна из картин Гончаровой — «Сфера» написана в 1959 году. Запуск спутника произвел на художницу такое сильное впечатление, что она сделала на эту тему несколько вещей. «Она ведь очень немолода, но как свежо чувствует, как современна!» — заметила ЛЮ.

ЛЮ рассказывала, как навестила Михаила Ларионова в его мастерской, пробираясь к постели больного художника по тропинке между сугробами бесчисленных полотен, картонов, рулонов и книг, книг… Они встретились так, будто были знакомы сто лет, много говорили о жизни, стихах, живописи, о том, как ему трудно и что он ничего не может найти среди этого, как он выразился, хлама… На прощание он все же нашел и подарил ей несколько рисунков, которые ЛЮ в Москве заботливо окантовала. И время от времени вешала то «Дягилева», то «Аполлинера», то профиль Маяковского в канотье, которого Ларионов нарисовал в 1922 году.

Она ценила Михаила Кулакова, Краснопевцева, у нее были их работы. Однажды где-то увидела картины Зверева и сказала, что это замечательно. Глазунова один раз посмотрела, первую выставку в ЦДРИ, и тут же перестала им интересоваться, хотя та, первая его выставка, была свежая и свернула со столбовой дороги социалистического реализма, что ЛЮ, правда, и отметила. Но она обладала даром предвидения.

Художники, которых она ценила, были из числа гонимых формалистов, то есть тех, кого не выставляли, не признавали, кто жил трудно, но не сдавался. Всегда любила Давида Штеренберга, Натана Альтмана и особенно Александра Тышлера. Из всех мастеров она ценила этого художника более других. Любила в его работах весь этот сплав фантастики и реальности, его выдумку. Рисунок «Хорошее отношение к лошадям» переезжал с ней с квартиры на квартиру, и она мечтала, чтобы Маяковскому поставили такой памятник. Куда там!

Когда Тышлер бывал у нее, она подкладывала ему листы бумаги, и за разговором он рисовал. А потом она эти рисунки окантовывала или дарила друзьям. Один из таких набросков — «Рука Лили». А портрет, который он написал в 1949 году, — самый любимый ею. Из своих портретов она еще любила полотно Штеренберга 1934 года. И конечно, портрет работы Маяковского, про который она рассказала:

«Однажды мы играли в карты (это было в 1916 году) и прервались, чтобы поужинать. Я сидела и ждала, пока закипит самовар. Володя схватил какую-то картонку, которая лежала среди старых газет, и начал рисовать на обороте. Я не успела опомниться, как портрет был готов. Мне он показался удачным, и я попросила его подписать. Вообще в 15—18-м годах вечерами, когда у нас собирался народ, Маяковский часто рисовал пером, карандашом или спичкой, обмакнутой в чернила. Портреты вручались оригиналам. В ту пору он был уже всероссийской знаменитостью, и его подарками дорожили, их берегли. Где они теперь? В каких запасниках или частных собраниях покоится эта галерея его современников? Мне удалось разыскать несколько рисунков…»

Как-то в 1939 году Надежда Давидовна Штеренберг, жена художника, пришла в гости к своей знакомой. Квартира была коммунальная, и, проходя по коридору, она увидела в соседней комнате на стене картину явно куби- стического стиля. Какая-то женщина мыла пол и ничего не могла объяснить, хозяйки не было. Надежда Давидовна подошла поближе, разглядела подпись и тут же позвонила ЛЮ, которая моментально примчалась и выяснила, что владелица картины, старушка, не прочь с нею расстаться за 200 рублей. Она дала ей 300 и стала владелицей автопортрета Маяковского! Он написал его в 1918 году. ЛЮ его помнила и тут же узнала. Картина затерялась где-то в хаосе революции, но все же нашлась. Поэт изобразил себя в цилиндре и желтой полосатой кофте. Он нахмурился — в правом углу, на него валится город. Это как бы визуальное продолжение его ранних урбанистических стихов.

Поскольку от автопортрета веет кубизмом, то его, конечно, нигде не выставляли до последнего времени, и увидеть его можно было лишь дома у ЛЮ. В 1983 году — еще до перестройки — Литературный музей взял его на юбилейную выставку в Политехнический и поместил как украшение экспозиции. Но комиссия МК КПСС, которая принимала выставку, ужаснулась и велела перевесить портрет высоко под потолок и снять этикетку — так, висит что-то цветное, ну и пусть себе висит. Никто на него не обратил внимания — что и требовалось. А вот западногерманским немцам МК КПСС был не указ и, еще раз напомнив нам, что нет пророка в своем отечестве, они выставили этого пророка у себя на выставке футуристов в самом центре Берлина. Центрее нельзя. Успех был огромный.

Что касается Пикассо, то они были знакомы заочно, передавали друг другу приветы через родных и общих друзей. «Вчера был Пикассо, я его кормила едой из твоей посылки, — писала ей Эльза в трудном послевоенном году. — Пикассо говорит, что у нас всегда очень вкусная еда, а ведь это то, что ты нам присылаешь… На днях вчетвером у Пабло праздновали его рождение, он с женой и мы. На столе стояло блюдо из креветок в виде огромной розовой клумбы, которую он сам соорудил. Очень красиво, но совершенно невкусно». Ну, раз Пикассо нравится русская еда, то ЛЮ послала ему продуктовую посылку, которую я же и отвез на почту. Он через Арагона поблагодарил и передал, что хочет написать двойной портрет «Музы»: Лиля — муза Маяковского, Эльза — муза Арагона. Но железный занавес еще не подняли, и это помешало ей приехать в Париж позировать художнику.

В годы, когда в России запрещали даже имя Пикассо, она перевела с французского его статью, чтобы окружающие могли узнать о нем хоть что-то.

Но один раз они с Пикассо все же увиделись. Вернувшись из Франции в 63-м году, ЛЮ рассказала, что они с Эльзой и Надей Леже ехали на машине мимо местечка, где у Пикассо была керамическая мастерская. «Надя предложила заглянуть — «а вдруг Пабло у себя?» — и мы действительно застали его за работой, с засученными рукавами. Руки были по локоть в глине, он даже не мог с нами поздороваться, мы поцеловались, повосклицали, на минуту присели, о чем-то пошутили — и тут же поднялись, чтобы ехать дальше, не мешать ему. Он не удерживал нас — ведь мы приехали не вовремя, — но приказал рабочему принести ящик с керамикой и предложил каждой выбрать подарок. Царский подарок! Я взяла барельеф головы быка. И, провожаемые его сожалениями о краткости визита, отбыли восвояси».

С Мартиросом Сарьяном ее связывали искренние приятельские отношения, из окна ее квартиры на Арбате были видны окна его московской квартиры. Иногда они говорили по телефону, одновременно смотрели друг на друга в окно и смеялись. Помню, что несколько раз кто- то от Сарьянов приносил ЛЮ сациви, или лобио, или всякую зелень, присланную из Еревана. Это было так просто — перейти переулок. ЛЮ в ответ передавала итальянский ликер, который появился в Москве в начале пятидесятых, коробку конфет или французские газеты. Но, в общем, это бывало нечасто, так как Сарьян большей частью жил в Армении.

ЛЮ активно интересовалась творчеством Нико Пиро- сманишвили и его личностью. Собирала материалы о нем — фото, документы, воспоминания, написала о художнике эссе. У нее было три его картины, и она щедро давала их на выставки, пока они не обветшали. Когда однажды во Франции решили сделать его экспозицию и обсуждали, где ее разместить, она удивленно сказала: «Как — где?! Конечно в Лувре!» В Лувре она и была устроена. ЛЮ считала Пиросмани гением.

Если бы ЛЮ узнала о нем при его жизни, я уверен — она нашла бы способ с ним познакомиться. А проведав о его бедственном положении, помогла бы ему в меру своих возможностей. Меценатство всегда было ей свойственно. Правда, оно не поощрялось советской властью, высмеивалось и осуждалось, но она поступала так, как считала нужным.

С Всеволодом Мейерхольдом

Человеческие отношения преходящи, и наши записные книжки полны мертвых телефонных номеров. Люди раззнакомливаются, уезжают, исчезают, умирают или забывают друг о друге, теряют интерес, перестают звонить… Но на смену одним приходят другие, появляются новые фамилии, вписанные свежими чернилами. Листая телефонную книгу ЛЮ, не перестаешь поражаться количеству людей, с которыми она общалась, людей разных эпох и возрастов. Писатели, артисты, врачи, музыканты, портные, какие-то чиновники… Некоторые абоненты вычеркнуты — умерли, скорее всего. А может быть, оказались негодяями. Всяко бывало. Какие-то персонажи густо зачеркнуты самопиской, даже аккуратно вырезаны бритвой или — есть и такие — тщательно стерты резинкой. Это значит, что жизнь стала не та — человек исчез на Лубянке и знакомство с ним, даже прошлое, опасно, очень опасно…

…Кто думал, что их сотрет,

Как резинкой с бумаги усилье карандаша,

Время? Никто, ни одна душа.

Однако время, шурша, сделало именно это…

Так впоследствии опишет тот мир, в котором царили «абажур, фокстрот, кушетка и комбинация, соль острот», Иосиф Бродский.

Но в двадцатых — тридцатых в алфавите Лили Юрьевны еще можно прочесть имена Сергея Эйзенштейна, Василия Качалова, Елены Сергеевны Булгаковой и Фаины Раневской, Фадеева, Гельцер и Дм. Шостаковича… Это те, кого «время не стерло резинкой».

Вот телефоны Любови Орловой и Григория Александрова, Николая Черкасова, Григория Козинцева, Маргариты Алигер и Рины Зеленой…

Шли годы, в записной книжке ЛЮ появились номера Юрия Любимова, Артемия Исааковича Алиханяна, Микаэла Таривердиева, Татьяны Самойловой, Андрея Миронова…

Но нет никаких следов телефона Всеволода Мейерхольда и Зинаиды Райх.

«Впервые мы встретились с ним на репетиции «Мистерии-буфф» в 1918 году в Петрограде, — вспоминала Лиля Юрьевна. — Он, как известно, ставил, а меня наняли учить актеров читать хором стихи. Артисты были набраны откуда попало, многие из императорской Александринки. Они не понимали новых стихов, были настроены антисоветски и саботировали постановку, подпиливая сук, на котором сидели. Мейерхольд выбивался из сил, репетируя с разношерстной труппой, а Маяковский злился, кричал и отчаивался.

Для работы дали помещение музыкальной драмы или консерватории, не помню. Помню, что много было роялей, и я сидела, зажатая двумя арфами, струны которых напоминали мне прутья клетки. Отчаявшись добиться толку от хихикающих артистов, я вылезла из клетки и пошла жаловаться Всеволоду Эмильевичу. Он вспылил и побежал в залу, где мы репетировали, с каким-то посохом в руках. Он был похож на Ивана Грозного, который вот- вот убьет своего сына. От одного его вида все притихли и перепугались, я в первую очередь. Помогло. Потом мы сидели в буфете, пили, наверно, морковный чай (другого тогда не было), и я восхитилась, как он быстро всех укротил. Он же, усмехнувшись, ответил, что у него большой опыт, приобретенный на репетициях с Идой Рубинштейн… «Ну и ну», — подумала я.

Потом мы дружили домами, ведь он ставил «Клопа» и «Баню». Он обожал Владимира Владимировича, как и тот Мейерхольда. На мой взгляд, это немного мешало делу, так как Всеволод Эмильевич беспрекословно принимал все, что предлагал Володя, а тот подчас предлагал не все одинаково хорошо, и ломать, исправлять недостатки, которые обнажала сцена, было иногда трудно и поздно. Такие же промахи бывали и у Мейерхольда, но Маяковский из-за своей влюбленности в него их не замечал.

Мейерхольд с Зинаидой Николаевной приехал в Ген- дриков на юбилей Маяковского с целым сундуком костюмов и париков. Все переодевались, многие стали неузнаваемы, и это в какой-то степени скрасило вечер, который был для юбилея не очень веселым. Но об этом много написано.

В тридцатых годах я бывала на всех премьерах в его театре и очень любила «Пиковую даму», которую он поставил в Малом оперном в Ленинграде. Я не пропускала ни одного спектакля, когда мы жили там с Примаковым в 1935 году.

Я очень хорошо относилась к его театру, считала Мейерхольда замечательным, первым режиссером. Мне импонировало его новаторство, его левые взгляды. Но спектакли нравились не все одинаково. Например, в «Бане» понравились частности, а в целом я считала постановку неудачной.

С Зинаидой Николаевной мы были в хороших отношениях. Правда, она меня почему-то немного стеснялась. Я знала ее еще до Мейерхольда, когда она жила с Есениным. У нее была запоминающаяся красота. Но мы тогда не общались, просто были знакомы. При Всеволоде Эмильевиче — другое дело. Мы бывали у них, они у нас, раз мы ездили к ним на дачу. У них всегда вкусно кормили и очень изысканная была сервировка.

Когда приближалось шестидесятилетие Мейерхольда, я спросила Зинаиду Николаевну: какой подарок мог бы его порадовать? — «Любой предмет, к которому прикасался Маяковский», — ответила она. Я подарила ему Володин портсигар, и он был очень тронут. Он им пользовался, и я видела его у него в руках несколько раз.

Я помню Райх в «Даме с камелиями». Это был первый спектакль, по-моему, когда актеры не орали, а говорили нормальными голосами. Зинаида Николаевна была очень эффектна и декоративна. У нее в это время был роман с Царевым, и все любовные сцены они играли вполне убедительно. Когда она выходила, не смотрели ни на кого. Это была заслуга ювелира-Мейерхольда — он ставил ей каждый взмах ресниц, учил с голоса каждой интонации, он заставлял актеров не дышать, чтобы все слышали шуршание ее трена.

За всю жизнь я один раз потеряла сознание — когда узнала об ее ужасном убийстве… Пережив войны, аресты и обыски, у нас уцелело одно письмо Зинаиды Николаевны. Оно датировано 21 августа 1930 года.

«Здравствуйте, Лиля Юрьевна! Я порывалась Вам написать много раз, но некая стена, что я чувствовала в Вас к себе, мешала мне. Я никак не могу стать европейкой, и моя азиатская искренность во мне все живет! За нее прошу простить, ибо чувствую все же, что это (искренность) дурная привычка…

В начале гастролей наших в Берлине очень хотелось Вас повидать, но выяснилось, что Вы уехали в Лондон.

Я еще в прошлом году говорила Осипу М.Брику о том, что не чувствую разницы в состояниях В.В. и Серг. Ал. <Есенина> — внутренне бешеное беспокойство, неудовлетворенность и страх перед уходящей молодой славой.

Когда мы уезжали в Берлин, в период репетиций «Бани», я наблюдала Вл. Вл. и ужасно волновалась. Он метался. Когда был вопрос о поездке «Клопа» в Берлин — я советовала написать Вс-ду Эм-чу (Вс. Эм. был болен), а он мне на это: «Я Лиле не пишу, а только телеграфирую, я сейчас в таком состоянии — ни за что воевать и бороться не могу».

К себе я в нем все время чувствовала желание какой- то женски-дружеской подзащитности, он все звонил, волновался так безумно, что во время премьеры мне Штраух перед выходом сказал: «Не знаю, как буду играть, Маяковский так волнуется, что… все во мне дрожит… Я боюсь за все».

Потом история с Ермиловым, и как-то исторически страшно странно, что в защиту выступил только Вс. Эм., а все Рефовцы и всяческие друзья молчали. Это мне казалось издевкой.

Я не любила «Бани» — концовка — последний акт и когда обозначилось «замалчивание» премьеры, шушукание на счет «провала», — я, как дурной женский педагог, радовалась, думала: это ему на пользу — Маяковскому. Станет серьезнее относиться к театру, не халтурить.

Потом видела его больным — в Доме печати, на дурацком диспуте, это было в последний раз, что я его видела. Ушла оттуда точно во второй раз похоронила — такое гнусное состояние тоски было в сердце.

Когда уехали, я все время думала о том, что Вас нет, что ему трудно, не знала: как же помочь?! Приехав в Берлин, среди оглушительной прессы своей и «головокружительного» успеха своего — хотела послать Вл. Вл. телеграмму с какими-то дружескими, успокаивающими словами, но думала: что ему эта телеграмма?! Состроит гримасу и будет ходить и метаться с кровью тяжелой и страшной в сердце. «Исторически» тоже сия телеграмма казалась глупой и наивной — оберегла себя и не послала.

В одно утро подает прислуга кофе в постель нам и говорит по-немецки: наш слуга читал, что умер поэт русский Мейерхольд! Вс. Эм. приподнялся и стал у него добиваться толку, послал за газетами, а я завыла. Я поняла сразу все, что это Маяковский… Он ошибся!

Вечером я играла, шел «Рогоносец», перед спектаклем все вышли и сказали о случившемся, публика стояла секунд двадцать.

Видела Вашу сестру в Париже — она мне рассказывала кое-что, как Вы ей писали о его «фатализме» и что он, может быть не хотел умереть.

Я думаю, что некоторым из нас — родившимся всем в одно десятилетие от 1890 до 1900-х годов — судьба рано состариться, все съесть рано в жизни. Лодки, рифы, все от океана…

Вот «извините» — «лирически» — житейская часть. Она могла бы быть углублена и продлена, но стоит ли? — так думаю — думаете Вы.

Теперь часть деловая.<…> Я очень тяжко до сих пор переживаю эту смерть. Сегодня опять снилось, снилось сумбурно, без конца, какой-то пепел из гробика, и я должна была одна его нести и хоронить. Юношество наше и молодость наша сильнее нас — «сказала она»…

Целую Вас. Привет Ос. Макс. и Аграновым. Ваша Зинаида Райх.

Очень прошу — изничтожить сие мое послание по прочтении».

Далее следует приписка: «Мой сердечный привет Вам, милая Лили Юрьевна! И всем, кто меня еще не забыл. Вс. Мейерхольд».

«Нежная и неистовая Лиля, добрый вечер!»

Пятидесятые годы. День бывал занят — редакционные дела, корректура, работа над архивом, ответы на письма, встречи с переводчиком, хозяйственные дела…

Вечерами играли в карты с Гринкругом и Жемчужным. Но после инфаркта ЛЮ запретили играть — из-за волнения: придет или не придет туз пик? А играла она много лет, и играла хорошо. Но не так страстно, как Маяковский когда-то.

Часто ходили в театры, в консерваторию, в кино — на избранные вещи, ТВ еще было редкостью. Любили балет, театр Сатиры Плучека, «Современник», иногда Вахтангова.

Но больше всего Лиля Юрьевна любила дом и принимать людей, которые ей интересны.

Задолго до прихода гостей она, не торопясь, накрывала на стол самодельную ситцевую пеструю скатерть (таких нет в других домах) или узбекское сюзане. Красиво! Ставила дивные поповские тарелки, клала до блеска начищенное серебро, старинные бокалы и розовые стопки для водки. Кстати, когда поповские тарелки все перебили, она купила фаянсовые плоские хлебницы, расписанные цветами, и использовала их как тарелки. И все говорили: откуда такая красота? «Напротив из магазина русских изделий за 85 копеек. Завались».

Вот здесь будет стоять пирог с капустой, здесь крабы, облитые майонезом, квашеная капуста и корнишоны, рядом заливная осетрина, ростбиф или холодная индейка — в пятидесятые годы это было не очень накладно и свободно продавалось. Водку ЛЮ любила настаивать на лимонных корочках, а весной — на черносмородинных почках. Бутылка красного вина. Сама ЛЮ на моей памяти не пила, только чокалась.

Вообще ЛЮ была необыкновенно хлебосольна, внимательна к гастрономическим вкусам людей, помнила, кто что любит и кто чего не ест. Кулешову она не забывала предлагать водку и селедку с картошкой. Для Симоновых всегда было шампанское и тоник. Якобсон не обходился без гречневой каши. Кому-то посылали в Париж вареную колбасу. Зархи не любил свежую зелень в супе, и ЛЮ каждый раз боялась забыться и бросить ему щепотку укропа. Пабло Неруда и его жена Матильда обожали борщ.

Если человек был не специально приглашен, а заходил по делу среди дня, ЛЮ всегда спрашивала: «Вы не голодны?» И если следовала хоть секундная заминка, то тут же делали глазунью и заваривали кофе.

Любила праздновать Пасху, Масленицу, отмечала чужие дни рождения у себя — Крученыха, Гринкруга. Домработницы умели отлично готовить, работали подолгу и уходили по старости. ЛЮ платила им пенсию до конца жизни. Вообще она знала, что с чем едят, знала, как надо готовить, но сама не любила этим заниматься и лишь давала толковые советы на кухне.

В начале пятидесятых в моду вошел магнитофон, им увлекались, записывая большей частью застольные разговоры. Лиля Юрьевна каждый раз спрашивала разрешения присутствующих, чтобы это не выглядело подслушиванием. Некоторые пленки со временем оказались ерундой, но некоторые — бесценные и лежат в специальном архиве.

…1954 год. Слышен смех, звонит телефон, кто-то здоровается, журчит вода из чайника — вам покрепче? По поводу приезда Эльзы и Арагона в квартире ЛЮ и ВА собрались гости — Эренбург с Любовью Михайловной, Кирсанов с Раей, Назым Хикмет и Пабло Неруда, Симонов. Слышно, как Кирсанов спрашивает:

Лиличка, а как колли Бори Кузнецова? (У общего знакомого академика Бориса Григорьевича Кузнецова была на последнем издыхании любимая собака.)

Я ему сегодня позвонила справиться о ее состоянии, а он ответил, что собака очень плоха и он так ее любит, что предпочел бы, чтобы многие его знакомые были на ее месте, а колли выздоровела бы… И я подумала, что среди этих его знакомых, вероятно, и мы с вами, и поскорее попрощалась.

После общего разговора все поэты читали стихи или переводы чужих стихов. Эренбург прочел Цветаеву «Все чаще думаю». Немного помолчали, затем Любовь Михайловна рассказала, как она в августе 41-го года пошла в Мосторг, на ней был серебряный дутый браслет, единственный подарок Цветаевой. Она попала в водоворот толпы, браслет соскользнул, она, к счастью, успела его подобрать, но он переломился на две половины. Приходит домой, Эренбург говорит: «Телеграмма из Чистополя. Марина повесилась…»

В этот вечер впервые в дом пришел Неруда, его привела Эльза. ЛЮ очень подружилась с ним, полюбила его стихи, и во время его приездов они всегда виделись. Она говорила: «Вчера был Неруда, с ним два испанских поэта. Все читали стихи. Я половину не поняла, но чувствуется, что вещи красивые. Талантливые люди». Или: «Звонил Пабло из Рима, он завтра прилетает, и мы условились, что вечером повидаемся». А однажды: «Вчера вдруг приносят двенадцать бутылок кьянти, перевязанных зеленой и оранжевой лентами, и с запиской от Неруды. Очень было приятно. Вскоре он позвонил и сказал, что двенадцать чилийских поэтов написали стихи в мою честь и что он мне их прочтет, как только вырвется с какого-то конгресса, на котором он выступает. Он вечно где-то выступает! Представляешь, двенадцать поэтов. Откуда их столько в Чили?»

Он дарил ей свои книги с нежными надписями, национальные соломенные и керамические игрушки, сохранилось его письмо на изысканной японской бумаге с камышами и птицами и стихотворение, ей посвященное:

«Живы, еще живы — и любовь поэта из бронзы, и хрупкая, более хрупкая, чем яйцо перепелки, тоненькая, как свист дикого кенаря,

Лиля Брик. Она мой друг, мой старый друг.

Я не знал костра ее глаз.

и только по ее портретам.

на обложках Маяковского угадывал,

что именно эти глаза, сегодня погрустневшие,

зажгли пурпур русского авангарда.

Лиля! Она еще фосфоресцирует, как горстка угольков.

Ее рука везде, где рождается жизнь, в руке — роза гостеприимства.

И при каждом взмахе крыла — словно рана от запоздалого камня, предназначенного Маяковскому.

Нежная и неистовая Лиля, добрый вечер!

Дай мне еще раз прозрачный бокал, чтоб я выпил его залпом — в твою честь за прошлое, что продолжает петь и искрится, как огненная птица».

Перевод Ю.Добровольской.

Бурлюки прилетели!

В последние годы рядом с креслом ЛЮ в столовой висели две небольшие работы Давида Бурлюка, написанные маслом на деревяшках. Про одну он говорил, что она навеяна Маяковским. ЛЮ любила ее, хотя считала, что «навеяна Маяковским» — это громко сказано. А про вторую он ничего не говорил, но ЛЮ решила, что вот она- то точно навеяна, но Есениным, и прочла из его «Исповеди хулигана»:

…Я нарочно иду нечесаным,

С головой, как керосиновая лампа на плечах.

Ваших душ безлиственную осень Мне нравится в потемках освещать.

Они с Бурлюком встретились после тридцати лет разлуки и не чаяли души друг в друге. Давид Давидович с Марией Никифоровной приехали в Москву в конце апреля 1956 года и первым делом пришли в восторг от первомайского парада на Красной площади.

Бурлюк высокий, сгорбленный, почти лысый, ему семьдесят четыре года, один глаз вставной. Он очень симпа- точный. Вошел и сказал: «Я Бурлюк, а вы кто?» Жена его похожа на рисунки в «Сатириконе»: высокая, старомодная, в кое-как сшитой шляпе, медлительная, с тоненьким голоском. У них абсолютно ясные головы, они помнят все на свете, говорят умно, говор украинский. Ма- руся — живописец и музыкантша, она что-то напевала в уголке себе на уме, а потом вдруг сказала: «Володя у нас был своим человеком. Я всегда собирала в баню троих — Давида, Володю и Хлебникова. Последнего с трудом. Потом долго пили чай из самовара. Это было на Бронной, я вчера видела этот дом. Он уцелел». А Давид Давидович сказал, что давал Маяковскому рубль в день, чтобы тот не голодал. «Как рубль? Володя писал, что полтинник». — «Нет. Он сам же подтвердил делом, что рубль. Во время приезда в Америку он дал Марусе серебряный рубль на память о тех рублях. Вот он у нее на одной цепочке с солдатским номерком сына. Это у Никиты был амулет. Маруся, покажи».

Бурлюк живет живописью и нерегулярно издает журнал. У них огромный дом на берегу океана под Нью- Йорком, масса картин и книг. Сейчас пристроили галерею, чтобы посетители-покупатели не толклись по всему дому. Двое взрослых сыновей, один из них архитектор.

Он талантлив? — спросила ЛЮ Марусю.

— Да.

Как отец?

О, Давид гениален, — ответила она тихо.

Бурлюк с Марией Никифоровной каждый день приходили к ЛЮ, обедали у нее, подолгу разговаривали, листали книги. Бурлюк на каких-то обрывках, листочках и бумажных салфетках оставлял стихи. Например, «Зал старости»:

Высыхает сердца озеро И ручьи, что в озеро текут,

И душою мерзнут на морозе Розы в час, когда цветут.

Это — сердца жизни истощенье,

Это — блеск, что вдруг увял,

Это — край, где царствуют лишенья,

Это — старости холодный, скушный зал.

Об Ахматовой и Якобсоне

С Ахматовой на протяжении многих лет отношения были разные. Ее стихи Лиля Юрьевна хорошо знала, имела все книги, начиная от первоизданий, в разные годы ей нравились разные вещи. Во время войны она перепечатала «Поэму без героя», своей рукой вписала туда французские слова и переплела странички. И давала читать окружающим — тогда поэма не была опубликована. А про «Реквием» ЛЮ не знала, она не дожила до его публикации.

Время от времени они встречались, ЛЮ бывала у нее и у Пунина в Фонтанном доме. Анна Андреевна бывала у ЛЮ до войны. Например, 6 июня 1941 года в календаре ЛЮ записано: «К обеду Ахматова». Помню, мы шли с ЛЮ по Арбату, мне было лет пятнадцать, и у витрины винного магазина она остановилась: «Смотри-ка, есть Кинзмараули. Давай купим». И потом добавила: «Это любимое вино Ахматовой. Пусть будет». Я тогда ее еще не читал, но имя слышал.

После войны они не общались. Иногда передавали приветы через П.Харджиева. Но вообще, судя по записям Л.Чуковской и А.Наймана, Анна Андреевна говорила о ЛЮ неприязненно. Меня поразил записанный Л.Чуковской разговор с Анной Андреевной:

«Академик Виноградов рассказывал, что он лично, своею рукой, запретил воспоминания Лили Брик о Маяковском. Он Маяковского — в отличие от меня — не любит, но все же считает ее воспоминания полным безобразием и бесстыдством. Она там рассказывает, например, как Маяковского послали в Берлин написать какие- то очерки, а он неделю просидел в бильярдной, носу на улицу не высунул, а потом написал очерк, ни на что не поглядев… Что он был чудовищно необразован: ни одной книги, кроме «Преступления и наказания», в жизни не прочитал… Неизвестно, отсебятина это, вранье или правда».

Теперь прочтем письмо этого самого академика Виноградова, хранящееся в РГАЛИ: «Глубокоуважаемая Лиля.

Юрьевна! С живым интересом и большим увлечением я прочитал Ваши воспоминания о В.В.Маяковском. Естественно, что они носят яркий отпечаток Вашей личности, Вашего стиля, Вашего эмоционального отношения. Но все это так интимно и так органически связано у Вас с художественным творчеством В.В.Маяковского, что находит глубокое внутреннее оправдание. Не могу не отметить также очень интересных, а порой и неожиданных Ваших стилистических или историко-литературных наблюдений и сопоставлений (напр., Маяковский — Достоевский). Следовательно, опубликование Ваших воспоминаний и писем В. В.Маяковского к Вам явится большим событием в изучении жизни и творчества поэта.

Очень рад написать Вам обо всем этом. Вместе с тем не могу не принести Вам самого искреннего, самого чистосердечного сожаления о том, что я так безбожно опоздал со своими признаниями, со своим сообщением Вам.

Была тяжело больна моя жена вирусным гриппом. А затем заболел и я. Простите меня и будьте уверены в моем глубоком уважении к Вам и в моей преданности. В.Виноградов».

«Как странно, что уже через сорок лет можно выдумывать такой вздор. Что же будет через сто?» — говорила Анна Ахматова по поводу одного прочитанного ею воспоминания. По-моему, это суждение глубокоуважаемого поэта можно применить к вышеприведенному пересказу об оценке воспоминаний Лили Брик.

Лиля Юрьевна и Роман Якобсон знали друг друга с далекого детства, дружили еще их матери. Лиля была старше его, а с Эльзой они были одногодки. Родители Якобсона вечно попрекали мальчика, что Лиля в его возрасте лучше писала сочинения, чем он. Он бесился и ненавидел ее, а когда уже взрослый рассказал ей об этом, она засмеялась: «Учитель был влюблен в меня и помогал писать».

Якобсон долго был влюблен в Эльзу, делал ей предложение, но получил отказ, что не мешало им до конца дней оставаться в очень хороших отношениях. Как-то был такой случай: к Якобсону приехала на пять дней погостить знакомая барышня, но через день уехала. «Что так скоро?» — спросила Лиля. Он ответил: «Нельзя же пять суток непрерывно целоваться». — «А ты бы разговаривал». — «Ах, Лиля, ты же знаешь, что разговаривать мне интересно только с тобой и с Эльзой!»

Роман Осипович появился в доме ЛЮ в Петербурге еще в 1917 году, и они все дружили — Брики, Маяковский и Якобсон, у них было много общих литературных интересов. Они надолго расстались после отъезда Якобсона за границу, мельком встретились в Германии, но по- настоящему увиделись в Москве лишь в 1957 году. С тех пор они с Л Ю и Василием Абгаровичем Катаняном встречались в Москве, во время приездов Якобсон каждый раз бывал у них, они подолгу беседовали, вспоминали. Вели большую переписку, посылали друг другу книги, фотографии. Якобсон много писал о Маяковском и Брике и оставил воспоминания, где достаточно сплетен. Недавно мне попалось его письмо 1922 года, где он пишет: «Лиля называет меня сплетником». Судя по воспоминаниям, правильно называла.

Я уже писал, что у Лили Юрьевны была одна из первых моделей магнитофона в Москве — так сохранилась запись беседы Романа Якобсона с ЛЮ в его первый приезд.

«— Ты давно знала Михаила Кузмина?

Еще при царе Горохе. Познакомил нас Маяковский, Кузмин страшно любил Володю, одно время был под большим его влиянием. И Маяковский любил его стихи и любил его самого. Он был блестящий собеседник, нам казалось, что характером он похож на Пушкина. Он был очень интересный человек, и мы часто встречались. Он играл нам на рояле свои песенки — «Дитя, не тянись ты весною за розой» (напевает). Кузмин подарил мне свою рукопись «Вторник Мери», кажется, драма в стихах. Я отдала ее в ЦГАЛИ.

Наверно, не напечатана, я никогда не читал. А книжку «Двое» ты видела?

Еще бы. Там напечатано стихотворение с посвящением мне. Это номерные экземпляры, и на моем он сам проставил цифру. Я выздоравливала после болезни, и у нас была молоденькая домработница, которую он встретил во дворе и расспрашивал обо мне. Так появилось это стихотворение, а другое стихотворение посвящено новорожденной дочке Пронина. Было это в начале революции, мы жили на Жуковской, теперь улица Маяковского, — ты помнишь нашу квартиру?

Там было много комнат и стоял рояль. И висел самодельный плакат со стихами про какой-то диван…

Мы из Петрограда поехали в Москву, а в нашей квартире поселился Шкловский, среди наших вещей и книг. Там была полка, куда мы ставили футуристические книги. Они все погибли в числе других. Шкловский пустил в квартиру солдат, они топили печи книгами. Было холодно.

Помню, как я однажды сказал: «Лиля, ты не думаешь, что если вымыть Кузмина, почистить его, то получился бы царедворец Людовика Четырнадцатого?» А ты ответила: «Рома, неужели ты полагаешь, что царедворцы Людовика были мытые?»

Помолчали. Затем Якобсон:

«— Кузмин мне говорил, что собирается написать рассказ: я всегда в рассказах изображаю живых людей, но я их комбинирую. На сей раз я вас скомбинирую с Вербицкой! Можешь себе представить?

Только в страшном сне. А Кузмина много издавали в свое время. Стихи последнего периода были хорошие, но их почти не печатали.

Он был очень музыкальный.

Он же у Римского учился. Окончил консерваторию.

А ты помнишь, Лиля, эти его стихи, которые он напевал:

Я лилия пониклая,

Бледна и анемична,

Быть девой так привыкла я,

Что даже неприлично.

Взгляну на тело белое —

Туманится рассудок,

Вчера всю ночь глядела я На грядку незабудок.

И сводит, словно клейстером,

Мою младую душу,

И девство лишь с танцмейстером Я, может быть, нарушу…

Я никогда не видел этого в печати, только слышал от него.

Как ты все помнишь? Я помню лишь строки про грядку незабудок…» На этом запись обрывается, так как стали смотреть телевизор.

Несколько писем Романа Осиповича говорят об их отношениях с Лилей Юрьевной больше, чем его воспоминания, напечатанные в книге Бенгта Янгфельда «Будет- лянин».

«25 Х 58,

Дорогая Лилечка, прилетел в Париж и провел три отрадных часа с Арагонами. Все время вспоминали о чудесных московских днях, когда было снова к тебе рукой подать. Ты мне — пожалуйста, помни это! — во многих отношениях ближе всех людей на свете, понимаем друг друга с полуслова. Все это время я провел очень интересно в Нем. дем. респ., Болгарии, Румынии и Польше! Читал множество лекций. Надеюсь скоро свидеться. Обнимаю Вас обоих и Кому с женой. Твой Роман».

«11 июля 1956.

Лилечка дорогая,

никогда так крепко Тебя не любил, как сейчас. Сколько в Тебе красоты, мудрости и человечности. Давно мне не было так весело, благодатно и просто, как у Тебя в доме. Весь последний мой московский вечер я безуспешно звонил Тебе — поблагодарить за дары и благодать.

И очень я сжился с Василием Абгаровичем. Он все и сразу понимает — с нежностью и великодушием. Мне здорово без всех вас скучно и сумасшедше по всех вас грустно. Хочу скоро свидеться снова.

Посылаю Тебе (а другую копию в музей Маяковского) два снимка: 1) сверху вниз я, Нетте и его тогдашний коллега, дипкурьер, бывший портовый грузчик — Зимин возле Праги в конце лета 1920 г., накануне отъезда Нетте в Москву с «рекомендательным письмом» от меня к Володе; 2) есть у Тебя эта картинка — Ты и Щеник? А Ты мне, пожалуйста, пришли Твои и мою с Эльзой детскую фотографию!

Спасибо за недавно прибывший второй том Собрания сочинений. Обдумываю воспоминания о Володе для Лит. наследства. Убеждаю поставить здесь англ. перевод «Клопа». Пожалуйста, напомни Харджиеву его обещание прислать мне «Ряв» с надписью Хлебникова мне. Твой и снова Твой Роман».

«13 XI б.г.

Дорогая Лиличка!

Читаю здесь лекции в академии и университете, скоро еду в Париж, где очень надеюсь повидать Элечку. Много работаю, но очень-очень грущу, что не пишешь. Обязательно напиши по моему обычному адресу. Печатаю тут работу о лингвистике и поэтике, где весьма горячо говорю об Осе. Собираюсь еще писать о нем, и очень мне нужны его «Ритмико-синтаксические этюды» о Лефе, а как раз этих номеров у меня нет, но я буду тебе нескончаемо признателен, если пришлешь их мне. Обнимаю обоих. Пиши! Твой Роман».

б/д.

«Ненаглядная Лиличка, крепко-накрепко Тебя, обоих люблю и любим. Скучаю по Тебе, по всем закадычным друзьям и по городу, но едва ли попаду раньше Элечки. По всяческим причинам взял и всерьез загрустил, так что даже только что отменил свои майские итальянские гастроли. О Тебе да всех вас денно думается, нощно снится. Чего же боле? Будьте оба здоровехоньки. Лекарство вскоре дойдет.

Твой донельзя Рома».

О дружбе с Сергеем Параджановым

Как-то ЛЮ сказала: «Подумай, скольким моим друзьям, многих из которых я знала бедными и безвестными, сегодня открыли музеи». Мы стали перечислять: Маяковский, Хлебников, Пастернак, Неруда, Леже, Шагал, Сарьян, Эйзенштейн. И уже после ее смерти — Арагон и Триоле, Ив Сен-Лоран, Тамара Ханум, Сергей Параджанов.

Все, знавшие Сергея Параджанова, помнят, как он сразу, легко и весело сходился с людьми. Правда, иной раз он уже через день забывал о новом знакомстве, в другом же случае это была дружба до гробовой доски. Так было с Лилей Юрьевной и моим отцом.

Я им часто рассказывал о Сереже, его причудах и вкусах, а тут еще Шкловский начал с ним работать и был восхищен, о чем не раз говорил Лиле Юрьевне по телефону (они были очень старые, и видеться им было трудно). В 1974 году ЛЮ посмотрела в «Повторном» кинотеатре «Тени забытых предков», поразилась и захотела познакомиться с режиссером. Я привел его к обеду.

«Это был человек колоссальной энергии, силовое поле которого заманивало и не отпускало многих, — писали о нем. — Он рисовал, кроил, шил, готовил еду, мыл посуду с изяществом фокусника. Страшно не терпел, когда кто-то не мог забить гвоздь, завязать узел, повесить картину. Он жил и творил ежечасно, ежеминутно в любое время, в любых условиях. За столом, на съемочной площадке, в тюремной камере… Он создавал свою единственную, неповторимую, не связанную какими-либо канонами красоту из совершенно не подходящих для этого вещей — кефирных крышек, старых гребешков, поломанных игрушек… Своим вещам он придумывал биографии. Его гость садился на стул, на котором «сидел Наполеон», рассматривал картину, которая «висела в царских покоях», и пил чай из чашки, которая непременно принадлежала какой-нибудь выдающейся личности. Он любил и умел красиво дарить. Даря, он как бы распределял красоту между жаждущими, но не мог терпеть, если его подарки не «функционировали», то есть не украшали кого- либо или что-либо.

Его дом был центром притяжения для знаменитостей всего мира, и никто не удивлялся появлению у него Высоцкого, Плисецкой или Мастроянни, торгашей и режиссеров, «воров в законе» и князей, зэков из зоны и милиционеров. Он говорил все, что думал, зачастую эпатируя и шокируя. Одни уходили, поверив, что посетили великого человека, другие были уверены, что общались с самим дьяволом.

Он был всегда не любим властями. И, наверное, в первую очередь за то, что обладал потрясающим чувством свободы. Он был человеком вне систем, канцелярских книг, паспортов или похвальных грамот».

И вот с таким человеком мы шли к Лиле Юрьевне на обед. Сережа заехал на рынок и вместо букета купил огромную фиалку в цветочном горшке, я таких больших и не видел. Но разве у него могло быть иначе?

Как мне обращаться к ней — Лили или Лиля Юрьевна?

Ее назвали Лили в честь возлюбленной Гёте. Но Маяковский посвящал ей стихи так: «Тебе, Лиля». Она же подписывается то Лиля, то Лили. Так что решай сам.

Буквально с первых же минут они влюбились друг в друга, начали разговаривать как старые знакомые, много смеялись. Сергей рассматривал картины и всякие разности, не обратив внимания ни на одну книгу, которыми был набит дом. По его словам, он никогда не читал Маяковского. «Ну, не хочет человек — и не читает», — сказала Лиля Юрьевна. Это ее ничуть не обидело, а только удивило, что даже в школе он о нем не слышал.

В школе я плохо учился, — объяснил Сережа, — так как часто пропускал занятия. По ночам у нас все время были обыски, и родители заставляли меня глотать бриллианты, сапфиры, изумруды и кораллы, глотать, глотать… (он показал)… пока милиция поднималась по лестнице. А утром не отпускали в школу, пока из меня не выйдут драгоценности, сажали на горшок сквозь дуршлаг. И мне приходилось пропускать уроки.

Лиля Юрьевна с первых же минут почувствовала его индивидуальность, а через час поняла, что он живет в обществе, игнорируя его законы. Ей импонировали его раскованность, юмор, спонтанность и безоглядная щедрость — словом, его очарование. И точное совпадение с ее мнением в оценках искусства и каких-то жизненных позиций. «До чего же он не любит ходить в упряжке», — напишет она позднее.

Обед затянулся, часа через два пили чай, потом ужинали. С моим отцом они вспоминали Тбилиси и сразу нашли общие интересы, даже немного полопотали по- армянски, благо оба говорили еле-еле. И все никак не могли расстаться. Дня через два снова увиделись. Лиля Юрьевна и отец к этому времени прочли его сценарии «Демон», «Киевские фрески», наброски «Исповеди». Говорили о сценариях. Параджанов хотел в роли Демона снимать Плисецкую. («Представляете, ее рыжие волосы и костюмы из серого крепдешина, она в темных облаках, мрачные тучи, сверкают молнии — и посреди рыжий Демон!») Сережа фантазировал, и казалось, что именно он летает в облаках, а мы, как это всегда бывало в таких случаях, зачарованно смотрели на него. Лилю Юрьевну затея восхитила своей неординарностью. И вот он уже рассказывает, как Сергей Герасимов, известный режиссер, хотел поставить «Кармен» и говорит Сереже: «Представь себе, открывается занавес, на столе сидит Кармен нога на ногу и курит!» — «Какая чепуха, — ответил Сергей. — Лучше пусть она лежит в кровати и к ней подходит Хосе, он начинает чихать, и она его отталкивает. Зачем он ей такой, чихающий?» — «Где же он так простудился?» — спрашивает режиссер. «Да ведь Кармен работает на табачной фабрике, и от нее за версту несет табаком, он попадает в нос Хосе, и тот чихает, чихает…»

Затем Сережа уехал в Киев. Они ежедневно перезванивались, говорили подолгу, подробно, обменивались подарками. Однажды он прислал с кем-то собственноручно зажаренную индейку, в другой раз сразу три крестьянских холщовых платья, чудесно расшитых, потом кавказский серебряный пояс — он вообще любил все, что делалось руками. И вдруг (там, где Сергей, непременно появляются эти бесконечные «вдруг») его арестовали!

В силу своего характера он много рассказывал, фантазировал и часто «Остапа несло» (куда — увидим). И среди его россказней была масса неправды — на то они и россказни. По натуре он был эротоман, и малейшее упоминание о любви вызывало в нем взрыв эмоций и причудливую игру воображения. У него был «пунктик», что вокруг все знаменитые люди в него влюблены и жаждут с ним близости. И мужчины, и женщины. Например, он хвастался своими амурными похождениями, всегда выдуманными, и ему было все равно — с мужчиной или с женщиной, про мужчин было даже интереснее, ибо это поражало собеседников. Особенно малознакомых, так как друзья, зная цену его болтовне, кричали: «Да заткнись ты!» — понимая, чем это грозит. А он знай себе размахивал красным плащом перед быком — давал интервью датской газете, что его благосклонности добивались двадцать пять членов ЦК КПСС! Что и было напечатано.

Лиля Юрьевна не поддерживала эти его разглагольствования не потому, что была против, а просто ей было интереснее разговаривать с ним о кино, живописи и восточном искусстве, где он был дока. Он это понял и в ее присутствии про голубых помалкивал.

Но не только добрые знакомые бывали у него дома, заходило много людей случайных, непорядочных, пустых и просто стукачей, которых вызывали потом, куда не надо, и расспрашивали, о ком не надо, добиваясь нужных ответов. И когда власти решили изолировать Параджанова, им показалась удачной мысль приписать ему статью о гомосексуализме, воспользовавшись его высказываниями, лжепоказанием провокатора и темными людьми из его окружения. А изолировать они его решили, ибо надоели им его независимость, его речи и его неуправляемость. Не надо забывать, что это была Украина, далеко не самая либеральная республика в стране в семидесятых годах.

Уже потом присутствующие на процессе рассказывали, что к концу суда произошла странная мистическая вещь, как в плохом кино: вдруг резко потемнело, даже зажгли электричество, грянул гром и огласили приговор — пять лет! Вместо года, как ожидали. И потянулись долгие годы неволи. К счастью, переписка была разрешена, и по его письмам оттуда встает его жизнь в лагерях — это был не один лагерь. Его первые письма полны смятения, отчаяния, горечи. Он был раздавлен, сломлен и унижен.

«У меня твердое убеждение, что задолго до его рождения о нем уже писали и предсказали его муки, — сказала Лиля Юрьевна, держа в руках том Оскара Уайльда «Исповедь». — Читая, я невольно сегодня отмечаю страницы, где сказано словно бы про него. Посуди сам — разве не о Параджанове написал Оскар Уайльд:

«Досчатые нары, внушающая отвращение пища, грубые веревки, которых нужно щипать на паклю, пока пальцы не станут бесчувственными от боли, унизительные обязанности, которыми начинается и кончается день; резкие окрики, которых, как видно, требует обычай; отвратительная одежда, делающая страдания смешными; молчание, одиночество, стыд — все эти испытания мне надо перенести в область духовного.

В моей жизни было два поворотных момента — первый, когда отец послал меня учиться в Оксфорд («Читай, — отрывалась от книги ЛЮ, — во ВГИК»), второй — когда общество послало меня в тюрьму.

В тюрьме мне советовали забыть — кто я. То был пагубный совет. Лишь в сознании, кто я, находил я себе отраду. Теперь другие советуют мне забыть, что я был в тюрьме. Это такая же роковая ошибка».

В самом деле. Параджанов испытания «перенес в область духовного», сочиняя в тюрьме сценарии и истории, которые он держал в уме, подобно тому, как Анна Ахматова годами держала в голове «Реквием».

Насчет советов «забыть, что я был в тюрьме», которые он слышал, вернувшись из лагеря, он говорил: «Как я могу «забыть» и встать к аппарату после всего, что я там видел?» Но время, к счастью, сделало свое дело, и он снял еще три картины.

«По ту сторону тюремной стены, — продолжала читать Лиля Юрьевна, — стоят жалкие, покрытые сажей деревья. На них пробиваются почки, зеленые почки. Я хорошо знаю, что происходит с ними — они выражают себя».

Ну разве это не про Параджанова? Даже в тех условиях он не мог не выражать себя. И там на тюремном дворе он собирал нужные ему отбросы и засушивал жалкие цветы, чтобы склеить из них неповторимые коллажики — я их называю так уменьшительно, ибо они должны были уложиться в простой почтовый конверт, чтоб их можно было послать друзьям и родным. Теперь эти «зеленые почки» являются украшениями музеев. На металлической крышке от кефира он гвоздем выдавил и процарапал портрет Пушкина, который поначалу повеселил кучку уголовников, окружавших его, а позже, в дни, до которых.

Сережа не дожил, Федерико Феллини отлил по его модели серебряную медаль, и ею награждается лучший фильм на фестивале в Римини!

Он был прачкой, сторожем, дворником, швеей — шил мешки для сахара.

Все годы несвободы он переписывался с родными и друзьями более или менее постоянно. Но с Лилей Брик — с первого до последнего дня. Она писала ему слова утешения, поддерживала в нем надежду, подробно сообщала об общих знакомых и писала о новостях в искусстве. Отвечая, он часто вместо подписи рисовал автопортрет с нимбом из колючей проволоки. Есть что-то бесконечно трогательное в его работах, посланных из лагеря. Это драгоценные реликвии. Конечно, Лиля Юрьевна и отец все бережно хранили, некоторые вещи окантовали и повесили рядом с самыми любимыми картинами.

Однажды, отправляя ему письмо, я спросил Лилю Юрьевну, что приписать от нее? «Напиши ему, что мы буквально грызем землю, но земля твердая». Так оно и было: усилия всех, кто боролся за его свободу, не приводили ни к чему. И тогда Лиля Юрьевна стала будоражить иностранцев через корреспондентов, с которыми была знакома. Появились статьи, главным образом во Франции. Они были вызваны ее энергией. Статьи повлекли за собой демонстрацию его фильмов. В Вашингтоне я видел рекламу «Саят-Новы»: «Фильм великого режиссера, который за решеткой».

Но главное — Лиля Юрьевна уговорила Луи Арагона приехать в Москву, куда он не ездил уже много лет, будучи возмущен многими нашими деяниями в области внешней и внутренней политики. Ради Параджанова Лиля Юрьевна просила Арагона принять орден Дружбы народов, которым его пытались умаслить, ибо иметь в оппозиции такую фигуру, как лауреат Международной Ленинской премии мира, сильно не устраивало ни Суслова, ни Брежнева. Лиля Юрьевна, преодолев недомогание и возраст, согласилась полететь в Париж на открытие выставки Маяковского, чтобы лично поговорить с Арагоном…

И вот Арагон прилетел в Москву, обратился с соответствующей просьбой к Брежневу, и в результате 30 декабря 1977 года Параджанова освободили на год раньше срока. И сделала это, в сущности, Л.Ю.Брик в свои восемьдесят шесть лет…

Но наконец он настал, этот долгожданный день. Сережа приехал в Москву и пронесся, как вихрь, по всем знакомым. С Лилей Юрьевной они виделись каждый день, не могли наговориться, не могли насмотреться.

Однажды к Лиле Юрьевне пришел фотограф Валерий Плотников (Сережа звал его «Блоу-ап»), Параджанов, дорвавшись, режиссировал: снял со стены и держал с моим отцом коврик, подаренный Лиле Юрьевне Маяковским, попросил ее надеть бальное платье, присланное Сен-Лораном. Снято было несколько вариантов — с ковриком и без. Фото часто публикуют, подписывая что вздумается. Например, в 1990 году в американском журнале «Арарат»: «Сергей Параджанов со своей мамой в Тбилиси»…

Еще о дружбе Сергея Параджанова с Лилей Брик. Будучи уже тяжелобольным, он прочитал «Воскресение Маяковского» Ю.Карабчиевского, талантливую и злобную книгу, опубликованную в журнале «Театр», и написал — по-моему, это последнее письмо в его жизни — в редакцию. (Копию он послал в архив Л.Ю.Брик в ЦГАЛИ.) Письмо Параджанова ставит все на свои места в истории взаимоотношений этих двух незаурядных личностей, разбивает инсинуации и ложь Карабчневского, которую тот с легкостью Хлестакова позволил себе по отношению к этим двум людям.

«Должен сказать, что с отвращением прочитал в Вашем журнале опус Карабчиевского. Поскольку в главе «Любовь» он позволил себе сплошные выдумки — о чем я могу судить и как действующее лицо, и как свидетель, — то эта желтая беллетристика заставляет усомниться и во всем остальном. Хотя имя и не названо, все легко узнали меня. Удивительно, что никто не удосужился связаться со мной, чтобы элементарно проверить факты. Только моя болезнь не позволяет подать в суд на Карабчиевского за клевету на наши отношения с Л.Ю.Брик.

Лиля Юрьевна — самая замечательная из женщин, с которыми меня сталкивала судьба, — никогда не была влюблена в меня, и объяснять ее смерть «неразделенной любовью» — значит, безнравственно сплетничать и унижать ее посмертно. Известно (неоднократно напечатано), что она тяжело болела, страдала перед смертью и, поняв, что недуг необратим, ушла из жизни именно по этой причине. Как же можно о смерти и человеческом страдании писать (и печатать!) такие пошлости!

Наши отношения всегда были чисто дружеские. Так же она дружила с Щедриным, Вознесенским, Плисецкой, Смеховым, Глазковым, Самойловой и другими моими сверстниками. Что ни абзац — то неправда: не было никаких специальных платьев для моей встречи, никаких «браслетов и колец», которые якобы коллекционировала Л.Ю., не существует фотографии, так подробно описанной, и т. д. и т. д. и т. д… Не много ли «и т. д.» для одной небольшой главки? Представляю, сколько таких неточностей во всех остальных. Но там речь об ушедших людях, и никто не может уличить автора в подтасовках и убогой фантазии, которыми насыщена и упомянутая мною глава.

Сергей Иосифович Параджанов.

Тбилиси, 26 октября 1989».

Царица Мидас

Лиля Юрьевна до последнего дня сохраняла способность радоваться, если люди вырывались из пут предрассудков и разбивали стереотипы. В ней было дягилевское умение разбудить искру Божью, вдохновить человека на создание поэмы, спектакля, фильма или симфонии.

В декабре 1948 года главный редактор газеты «Советская культура» Владимир Орлов пригласил Лилю Юрьевну пойти в Большой театр на оперу «Руслан и Людмила».

Побойтесь Бога, Вова! Где «Руслан», а где я… С чего вдруг идти на оперу в Большой? Наверняка вампука.

Выяснилось, что действительно вампука, но игра стоила свеч. В картине «Замок Наины» солировала молоденькая танцовщица, она танцевала Деву и чуть не каждая ее обольстительная поза, диагональ и прыжки с невиданным баллоном вызывали взрыв аплодисментов. Оказалось, что половина зала пришла не слушать Людмилу, а смотреть танцы Девы. Дело в том, что танцевала их молоденькая и мало кому известная Майя Плисецкая.

Даже в этой небольшой партии ЛЮ безошибочно угадала в ней великую балерину. «Какое талантливое тело, какое сочетание классики и современности! Поразительное чувство позы и необыкновенная красота линий. И этот эротический подтекст в адажио…» — заметила она в антракте.

Чего тут долго раздумывать? Лиля Юрьевна позвонила незнакомой Майе и пригласила ее к себе встречать Новый 1949 год. 31 декабря, станцевав Зарему в «Бахчисарайском фонтане», она вышла к артистическому входу, где я поджидал ее в такси, и мы покатили на Арбат. Плисецкая шуршала вечерним черным тафтовым платьем, сверкали золотые с синей эмалью старинные серьги. Огромные глаза газели светились юмором, поражала необыкновенная осанка, что-то в повороте головы, в том, как она слушала, вытянув неправдоподобную шею.

Среди приглашенных были Орловы, Андрониковы, Кирсановы, Рина Зеленая с мужем, архитектором Котэ Топуридзе. Все на нее пялили глаза, но с легкой руки Лили Юрьевны Майя чувствовала себя непринужденно, сразу подпав под ее харизму. Она много смеялась, не отказывалась танцевать буги-вуги или рок-н-ролл — что тогда танцевали? — и веселый вечер затянулся до утра. Потом их будет много, совместных новогодних вечеров, у Лили Юрьевны, но уже вместе с Родионом Щедриным.

С этого момента началась их с Лилей Юрьевной любовь и дружба. Лиля Юрьевна стала самой горячей ее поклонницей, не пропускала, кажется, ни одного ее спектакля, всем о ней рассказывала, знакомила с полезными людьми и прославляла — тогда Плисецкая была еще не столь знаменита и все это было нелишне. В лице Лили Юрьевны она нашла доброжелательную, умную, блестящую и веселую собеседницу, которая за свою жизнь многого навидалась и могла дать толковый совет относительно житейских поступков, поведения в театре или отношений с поклонниками, которые осаждали молодую танцовщицу.

Майя любила бывать у Лили Юрьевны и Василия Абгаровича, у них в доме всегда можно было увидеть интересных людей, изысканно поужинать, причем ЛЮ деликатно пододвигала ей ту еду, которая не нарушала диету. Это было так непохоже на ту среду, где выросла Майя, на трудный быт дома, о котором приходилось заботиться.

Лиля Юрьевна любила Плисецкую со всем ей присущим максимализмом. Ни один спектакль не проходил без огромной корзины цветов, которую она посылала ей из магазина на Арбате. Сохранилась записка от 5 ноября 1952 года, написанная крупным почерком ЛЮ: «Май- инька! Любименькая! Догадайтесь, от кого эти цветы… Обнимаем, целуем до хруста костей». Тогда еще у балерины не было Сонма поклонников, забрасывающих ее цветами с ярусов. Часто эта корзина бывала единственной. И надо помнить, что денег тогда у Майи было мало — братья еще учились, и она тянула всю семью. Не всегда можно было купить то, что нужно. И Лиля Юрьевна посылала ей сотню мандаринов в ящике или просила меня (угрызаясь совестью) отвезти ей огромную коробку засахаренных фруктов из Восточного магазина на Арбате, которые Майя обожала. Каждый день они подолгу говорили по телефону: как прошла репетиция? какие литературные неприятности у Василия Абгаровича? все еще болит нога у брата Алика? с кем следующая «Раймонда»? что за скандал опять учинила Марина Семенова? и т. д. Они виделись часто, и Лиля Юрьевна бывала ей очень рада. ЛЮ была щедра, и элегантная парижская блузка, подаренная ею Майе в те годы, значила для той больше, чем сегодня, может быть, сорти да баль от Кардена. В те годы каждая пара туфель, каждая юбка были проблемой. А молодая балерина, естественно, хотела быть нарядной — она была уже популярна, и всюду на нее смотрели. Лиля Юрьевна радовалась, когда парижская кофточка, присланная Эльзой, оказывалась ей мала, а Майе в самый раз. Однажды она подарила Майе испанское черное трикотажное платье с бахромой, потому что оно ей очень шло. А как-то у Майи для новогоднего бала в ЦДРИ не было вечернего платья и ЛЮ купила нечто воздушно-белое и элегантное у жены Юрия Файера, Майя была в нем наряднее всех на балу… Поначалу Плисецкая могла платить только любовью и признательностью, но, когда пришла всемирная слава и у нее появилась возможность доставлять Лиле Юрьевне радость, она в долгу не осталась.

Однако не это было главным в их отношениях. К творчеству балерины Лиля Юрьевна всегда относилась восторженно, но объективно. Она говорила ей все без прикрас: и что на сцене были видны два лишних кило, «и почему вы сделали шене на полупальцах, когда поставлено на пальцах?», и что хитон странный, а шаровары ее толстят, и пусть она наденет другой костюм. «Но что я могу надеть на Зарему, кроме шаровар? И вообще Лиле этот балет не нравится, зачем она мне все время об этом говорит, — сетовала Майя. — Это меня расхолаживает, я же люблю свою роль, мне она интересна, а Лиля меня ругает. Она говорит, что я не имею права выглядеть плохо в этих проклятых шароварах и что все это старомодно!» Но она продолжала танцевать «Бахчисарайский фонтан» («Я ведь служу в театре») среди колонн, увитых розочками, хотя внутренним чувством художника уже ощущала глухие подземные толчки нового, нарождающегося искусства и, может быть не вполне осознанно, стремилась к спектаклям, в которых со временем выйдет на сцену, вызвав анафему дирекции и восторг публики во всем мире. И тогда сбудутся пожелания Лили Юрьевны, и Майя всех затмит в костюмах от Кардена и Сен-Лорана, но сколько крови это будет стоить балерине и сколько лет на это уйдет!

«Работа актера, в сущности, начинается после премьеры, — говорил Мейерхольд. — Я утверждаю, что спектакль на премьере никогда не бывает готов, и не потому, что мы не успели, а потому, что он «дозревает» только на зрителе… Сальвини говорил, что он понял Отел- ло только после двухсотого спектакля. Наше время — время других темпов, и потому, сократив вдесятеро, скажем критикам: судите нас только после двадцатого спектакля». Плисецкая так ценила мнение людей, которые были для нее авторитетом, что, не дожидаясь двадцатого спектакля, звала Лилю Юрьевну с Василием Абгаровичем на генеральную репетицию, когда роль впервые проверялась на публике. И не было случая, чтобы они не откликнулись и Лиля Юрьевна не сказала бы ей все без прикрас (обычно прикрас и не требовалось). Но чтобы «генералка» прошла без ЛЮ? Такого никто не упомнит.

У Лили Юрьевны была теория, что художник должен страдать, испытывать лишения, чтобы создать настоящее произведение. Приводила в пример Достоевского, Маяковского. Маино время было нелегким, и она, наоборот, считала, что лучше иметь хорошие условия, однако всегда эти «хорошие условия» отсутствовали, и всего ей приходилось упорно и долго добиваться. Она с первых же шагов на сцене озадачила изяществом классических линий в сочетании с чувством современности. Это было необычно, что и породило растерянные рассуждения балетмейстеров: «Какая же ты Зарема? Тебе надо танцевать кроткую Марию». Но в «Бахчисарайском фонтане», даже в ту пору казавшемся архаичным, задыхаясь среди изобилия шальвар, кальянов и тюбетеек, ее Зарема взрывала мещанский мирок ориент-балета ничем не стесненной экспрессией танца.

«Почему ей не дают танцевать то, что она хочет и может! — возмущалась Лиля Юрьевна. — Что у них там за балетмейстеры? Неужели эти дураки не видят, что она создана для «Лебединого»?!»

«Какая же ты Одетта? Твое дело — знойная Зарема!» — твердили ей, отговаривая от «Лебединого озера». Но она его отвоевала, она танцевала Одетту-Одилию по всему миру, и ни один, кто видел Плисецкую в этом балете, не забудет ее.

«При чем тут Китри? Твое дело — нежная Одетта», — услышала она, когда захотела танцевать в «Дон Кихоте». «Опять двадцать пять», — заметила по этому поводу ЛЮ. Майя долго добивалась Китри. Сначала ей дали небольшую вариацию в четвертом акте, и зрители устроили ей такую овацию посреди действия, что спектакль задержался на четырнадцать минут.

Ни один балет не был ей предложен, всего она добивалась страдая, и никак не разделяла теорию Лили Юрьевны, что мучения украшают создания художника.

И Майю, и Родиона Щедрина ЛЮ знала еще до того, как они познакомились друг с другом. И знакомство это произошло у нее в доме. «Однажды мои друзья Лиля Юрьевна и Василий Абгарович предложили мне послушать запись их домашней фонотеки, — писал Щедрин. — Я услышал, как Плисецкая пела музыку Прокофьева из балета «Золушка», и запись меня поразила. Прежде всего то, что у балерины оказался абсолютный слух — все мелодии и даже подголоски она воспроизводила точно в тональности оригинала, а ведь в то время музыка Прокофьева была достаточно трудна для восприятия. Несколькими днями позже к Лиле Юрьевне пришел в гости знаменитый актер Жерар Филипп. Она пригласила нескольких писателей, художников, Майю, меня… Так мы познакомились».

И двадцать пять лет две семьи Плисецкая — Щедрин и Брик — Катанян нежно дружили и в чем-то сотрудничали. Щедрин писал музыку к пьесе Катаняна, еще будучи студентом. Молодая семья очень считалась со вкусом и умением ЛЮ устраивать уютное жилье, и многое в их квартире сделано было по ее совету. В 1963 году они переехали в кооперативную квартиру на улицу Горького. И ЛЮ ездила с ними по магазинам, выискивая что-то красивое и удобное, и советовала, какие мелочи привезти для жилья с гастролей.

Унижения и несправедливости, которым подвергали Майю в театре много лет, вызывали у ЛЮ огромное сочувствие и страстное желание помочь. Унижения? У Плисецкой? Да, именно у нее, как ни у кого другого в театре.

В 1953 году уже вспыхнули зарницы неприятностей, которые будут терзать балерину годы. Годы! Вот ее рассказ по возвращении из Индии в 1953 году: «Из Рима в Дели лететь несколько часов, а вечером там сразу концерт. Я села на переднее место, а наш хмырь-стукач стал меня сгонять, чтобы сесть самому. «Нет, я не сойду, я классическая танцовщица, мне нужно вытянуть ноги, иначе они затекут. Мне же вечером танцевать!» — «Я тебе покажу, какая ты классическая танцовщица», — пообещал он мне».

И слово сдержал. Обо всех «невыездных» безобразиях, обидах и несправедливостях с гневом и болью написано самой Плисецкой в ее книге. Но расскажем, как все же восторжествовала справедливость, поскольку не последнюю роль здесь сыграла Лиля Юрьевна.

Итак, Плисецкая «невыездная», меченная клеймом КГБ. Весь театр ездит по миру, а его прима сидит дома и смотрит в окно на очередь в Мосторг. Каких только попыток не предпринимала Майя, но вырваться из клетки не могла. Лиля Юрьевна, сочувствуя и расстраиваясь, решила, что Майе надо написать письмо Хрущеву и передать его через Арагона, который был в это время в Москве. «Писать нужно на самый верх. Однажды мне помогло письмо Сталину о Маяковском. Теперь Плисецкая должна написать Хрущеву, только ему!» — настаивала она.

Она заставила Арагона, Эльзу, Василия Абгаровича, Щедрина и Майю написать письмо от имени Плисецкой — про издевательства и несправедливости. Но встреча с Хрущевым, увы, на сей раз не состоялась.

Раздосадованная Л Ю не унималась. За спиной у Майи они с Василием Абгаровичем решили послать Щедрина на прием к Шелепину — тогдашнему главе КГБ. Всеми немыслимыми способами узнала Лиля Юрьевна номер телефона, и из ее квартиры Щедрин позвонил. Но говорил он ненастойчиво, и его согласился принять лишь заместитель.

«Никаких замов! Только к первому!» — жестко сказала ЛЮ, и все вспомнили слова Маяковского: «Лиля всегда права». Она была недовольна, что столько трудов потратила на добывание телефона, а Щедрин говорил робко (да ведь молодой был!), и настаивала на вторичном звонке. «Никаких замов, только к первому!»

Во второй раз «там» попросили телефон Щедрина, чтобы ему можно было отзвонить из приемной. В штаб-квар- тире Лили Юрьевны думали, что в очередной раз отфутболили. Но не зря она настаивала, дело поручили заместителю Шелепина, генералу КГБ Питовранову. Именно он передал письмо Плисецкой Хрущеву и устроил встречу ее с Шелепиным. Ей сказали, что Хрущев ей поверил и «оснований не доверять ей нет». Оковы пали.

И Америка, а затем и весь мир увидели Плисецкую. И Лиля Юрьевна радовалась, кажется, не меньше, чем Майя и Щедрин…

Больше всех балерин на свете ЛЮ любила Плисецкую, а больше всех ее балетов, как она уже говорила, «Лебединое» и «Кармен-сюиту». Последний, как известно, был ультрановаторским, на премьере зал раскололся, и Лиля Юрьевна, конечно, была среди тех, кто аплодировал, а не шикал.

А министр культуры Фурцева возмутилась от всей души: «В кого вы превратили национальную героиню испанского народа?!» «Тут все поняли, что она не читала Мериме и спутала эту путанку с Долорес Ибаррури», — засмеялась Майя, но вообще ей было не до смеха: следующий спектакль вдруг запретили. Она заметалась: в чем дело? Оказалось, что 22 апреля — день рождения Ленина, а табачницы в таверне сидят, широко расставив ноги, срам один! «Боже мой, какая дура эта Фурцева! Что же придумать? — заволновалась ЛЮ. — Может быть, позвонить в ЦК? Что за причина — ноги врозь? Уже и этого нельзя?»

В этот вечер посадили табачниц нога на ногу — комар носу не подточит! — и спектакль состоялся. Но вообще балет оставили в репертуаре только после угрозы Плисецкой покинуть сцену, если его запретят. Ибо это ее кредо — «Кармен» для нее — исповедальня. В искусстве мы знаем такие высокие примеры — «Памятник» Пушкина, Шестую симфонию Чайковского, «Автопортрет с красными лилиями» Натальи Гончаровой, «Отказываюсь быть. В Бедламе нелюдей…» Цветаевой.

В начале шестидесятых ЛЮ посоветовала Родиону Щедрину, тогда еще начинающему композитору, написать оперу, действие которой происходит… в колхозе! «Надо же делать что-то новое!»

Щедрин сочинил музыку, интонационный мир которой воспроизводил жанр частушки. Поставленный в Большом театре, где привыкли к королям и куртизанкам, спектакль успеха не имел. Это обескуражило всех, но не Лилю Юрьевну. «Вспомните «Кармен» или «Ревизора», — сказала она Щедрину. — Все они на премьерах проваливались. Так же, как «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. Слушатели еще не доросли до вашей музыки». Она оказалась права. Оперу «Не только любовь» ставят и в России, и в других странах, выпускают диски, а выдающиеся певцы и музыканты исполняют музыку и сегодня.

С Щедриным ЛЮ часто разговаривала о музыке, она ходила с ним на концерты классики, слушала ее внимательно, как стихи, а не между прочим. Терпеть не могла, когда во время игры разговаривали. Шостакович, Стравинский, Вайнберг, Щедрин, очень любила Таривердие- ва. Не пропускала выдающихся исполнителей — Микельанджело, Рихтера, Шварцкопф… Очень любила «Болеро» и «Ля вальс» Равеля. Часами могла слушать Моцарта. В опере были пристрастия — «Пиковая дама», но только в постановке Мейерхольда, и «Леди Макбет» Шостаковича. Луиджи Нонно прислал ей запись своей оперы, и она внимательно прослушала ее от начала до конца на проигрывателе. Потом Нонно прислал ей сонату, посвященную ей, но на нотной бумаге, и она досадовала, что не может ее послушать.

Многочисленные письма подтверждают, сколь интересным и искренним было общение этих людей все долгие годы их знакомства.

* * *

За четыре года до смерти Лили Юрьевны дружба и любовь с Плисецкой и Щедриным кончилась. Объективности ради следует сказать, что отношения прервались по вине Лили Юрьевны, и причина была нелепая.

Про ссору этих людей мне писать трудно, ибо я не был свидетелем разговоров, а лишь поверенным двух сторон, которые, кстати, говорили одно и то же.

Итак, к восьмидесятилетию Маяковского С.И.Юткевич и В.А.Катанян задумали сделать на ТВ фильм о Маяковском и кино (я писал об этом выше). Как всегда бывает в таких случаях, заявку должен был утвердить председатель Гостелерадио Лапин, и чем больше знаменитых фамилий было в заявке, тем лучше (одного Маяковского мало?). Пригласили Игоря Ильинского комментировать и Щедрина писать музыку. Он сказал Лиле Юрьевне, что к тому времени, через год, когда надо будет писать, он будет занят другой работой, у него уже договор.

Ну вы подпишите эту заявку сейчас, для солидности, а через год видно будет, — сказала Лиля Юрьевна. — И я попрошу вас лично передать эту заявку Лапину из рук в руки, он вас знает и ценит.

Щедрин, предупредив, что не сможет заниматься музыкой к Маяковскому, скрепя сердце поставил свою подпись. Упорно он добивался свидания с Лапиным, чтобы передать «из рук в руки». Тот, узнав о чем речь, неохотно пошел навстречу, и Щедрин, из любви к Лиле Юрьевне и Василию Абгаровичу, долго его убеждал в интересное- ти затеи. И картину включили в план. (Доносы из музея Маяковского появились уже тогда, когда картина подходила к концу.)

Через год, когда пришло время писать музыку, Щедрин сказал ЛЮ, что он же предупреждал, что будет в это время занят и не сможет писать музыку к фильму Сергея Юткевича. И что можно пригласить другого композитора.

Лиля Юрьевна, по-видимому, забыла, что Щедрин говорил ей год назад о своей занятости, обидевшись и разозлившись, в гневе повесила трубку. Щедрин обиделся, что Лиля Юрьевна несправедливо поссорилась с ним, а Майя обиделась за Родиона… Хотя причины были нелепы, они перестали разговаривать и встречаться. Обе стороны жалели о ссоре, и вот-вот должны были наладиться отношения. «Я не злопамятна», — говорила Лиля Юрьевна, но времени ее жизни не хватило. «Я ужасно жалею, что не помирился с Лилей Юрьевной перед ее смертью», — сказал Щедрин.

Проблема возраста не могла не волновать Плисецкую, как, впрочем, каждую женщину. Но балерину — особенно:

Время летит быстро, а в театре еще быстрее — оно измеряется сезонами, а сезон — от спектакля к спектаклю. Не успеваешь оглянуться, как новый сбор труппы, и год прошел.

Что же делать? — отвечала Лиля Юрьевна, как бы стараясь несколько ее утешить. — Талант не стареет, а стареет, приходит в негодность материал, из которого талант сделан. Вот Утесов, он петь умеет, держится прекрасно, а голоса уже нет. Материал, голос пришел в негодность, пропал. Люся Ильюшенко с ее «мо» верно заметила: «Приходит опыт — уходит прыжок». У вас в балете это особенно обидно, молодая женщина в расцвете сил и — пожалте на пенсию!

Майя пожала плечами, что в данном случае означало: «Ну, это как сказать». И доказала всей своей последующей жизнью, что она — исключение.

Настольный календарь

Редко когда возле телефона не лежит календарь с записями на ближайшие дни. Лежал такой еженедельник и на столе у Владимира Владимировича в Гендриковом переулке. После 14 апреля он продолжал служить Лиле Юрьевне до конца года и потом с архивом был сдан в музей, ибо там были записи, сделанные для памяти еще Владимиром Владимировичем:

24.3.1930 — 1 ч. дня цирк

25.3. — 1905 год сдать

— «Серп и молот» клуб Астахова. Рогожская застава

— Дом печати. Диспут «Баня»

— Книгу «5-ый год»

— Сокольники, выставка

— Сенная площадь. Средне-Тишинский пер. д. З кв. 19 в прав. угол. Сема, Клава.

Жизнь продолжалась, и рукой ЛЮ, каждое первое число месяца написано: «Эля, Аннушка». Это значило — не забыть послать деньги Эльзе в Париж (тогда еще конвертируемые червонцы) и заплатить жалованье домработнице Аннушке. Смотрим дальше:

— письмо маме

— завтра обед Маяковские. Купить сметаны

24.5. — За квартиру. Маяковские. Посылку Арватову

— Зубной врач. Починить часы

— Райх в нас дня.

Бытовые дела перемежаются с делами издательскими:

— Гранки в Гиз

— Фото в «Огонек»

— Переводчик Фосп В. Г.

— 9 — Керженцев. Пудра

— Катанян в 2 часа

19.8 — «Молодая гвардия». Талоны на дрова.

И так годами.

Некоторые ее календари последующих лет сданы в архив, другие затерялись в хаосе войны, что-то уцелело в бумагах…

Бертолъд Брехт и Елена Вайгель

В поездках роль календаря-памятки играли записные книжки. В феврале 1933 года, когда ЛЮ была с Примаковым в Берлине, написано: «Завтра в час дня в «Кранцле- ре» встречаюсь с Брехтом. Пойду одна, Виталий занят».

Хотя ЛЮ бывала в Берлине и раньше, с Брехтом она познакомилась только теперь. Они вместе ездили смотреть новые индустриальные районы Берлина, ЛЮ интересовали всяческие новшества и в полиграфии, и в рекламе, о которых ее просил писать ему Осип Максимович. В конторе «Совэкспортфильма» была копия «Стеклянного глаза», и Брехт захотел ее посмотреть. Он пришел на просмотр с Эрнстом Бушем. Втроем они фантазировали насчет фильма, где Брехт хотел, чтобы Буш пел зонги на стихи Маяковского, но дальше разговоров дело не пошло — не нашли денег. Обычное дело.

«Уже после войны, — рассказывала ЛЮ, — когда театр приезжал в Москву, ко мне несколько раз приходила Елена Вайгель, его жена, актриса. Это была острая, умная и очень некрасивая женщина, но с ней было интересно разговаривать и она многое знала. Очень увлекалась Фрейдом (мы все через это прошли в десятых годах), называла его Зигмундом, будто он ее родственник, и цитировала на память целые абзацы. Я не поверила и достала с полки его том, она моментально нашла это место, и все оказалось точно. Я была посрамлена, мы смеялись, а она сказала: «Жаль, что не заключили пари. Я бы выиграла!» Типично по-немецки.

Несколько раз я их приглашала с Эрнстом Бушем. Он как актер мне нравился больше, чем певец, хотя зонги его любила. Несколько песен он пел на стихи Маяковского, но переводы не всюду были точны, я пару мест ему исправила, и он мне потом прислал пластинку, где он поет уже исправленные слова.

Я их расспрашивала о Валеске Герт, но они ничего вразумительного не могли сказать. Это была знаменитая в двадцатых годах танцовщица и певица, красавица с талантливым телом. Она могла все — и классику, и эстрадную эксцентрику. На нее ставили специально ревю, и она произвела сенсацию тем, что пела один номер, окруженная почему-то стадом дрессированных шимпанзе. Мы водили компанию с нею и Эйзенштейном. Его пригласили поставить с Валеской феерию в стиле начала века, на сцене и экране одновременно — как я сейчас понимаю, это была бы «Латерна магика», но тогда она еще не была придумана. Ее богатый любовник хотел выписать костюмы и шляпы из Парижа, музыку заказать Равелю, а декорацию Руо — все, как задумал Эйзенштейн, но он внезапно разорился, и вся затея лопнула. Валеска, вопреки ожиданиям, не бросила его, а какое-то время он жил на ее деньги, пока его дела не поправились, но не настолько, чтобы финансировать затею Эйзенштейна. Она была презабавная, очень остроумная, и с ней всегда было весело, даже тогда, когда все было плохо. У меня есть фотография — мы с Эйзеном и она в Москве. В 1928 году она приезжала на гастроли.

Я потом ее видела у Феллини в «Джульетте и духи». Жуткую какую-то бабу несут в ванной, а она показывает язык. Лучше бы я этого не смотрела, и она осталась бы в моем воспоминании красавицей».

Виктор Шкловский

Из календаря 1940 года: «От Шкловского завтра привезут книгу о Володе».

У Лили Юрьевны была привычка — литературоведческие сочинения, воспоминания, некоторые статьи она читала с карандашом в руках, делая заметки на полях, исправляя, не соглашаясь, полемизируя и уличая. Особенно много помет она делала в книгах Перцова, Катаева, Шкловского.

Вот, к примеру, книга Виктора Шкловского «О Маяковском», «Советский писатель», 1940.

Авторская надпись: «Л.Ю.Б.! О.М.Б.! Жизнь моя прошла рядом с вашей жизнью. Много мы видели вместе. Многое я узнал от Брика, не имеющего желаний. Пытался писать справедливо.

Виктор Шкловский 9 мая 1940».

Привожу в скобках лишь некоторые пометы ЛЮ:

стр. 49 — «Ося Брик не писал и литературу презирал» (??!!)

стр. 64 — «Символистов он не любил. (?!)…написал какую-то книгу, под названием, кажется (?), «Пустыня и лепестки».

стр. 77 — «Мимо Корнея Чуковского прошел Блок, и Белый, и Горький… Он понял по-своему Маяковского и так его смял, так пересказал, чтобы публика не забеспокоилась». (?!)

стр. 79 — «Брик строил на рояле театр не менее метра в кубе и автомобиль из карт. Постройкой восхищалась Лиля Брик». (Не только я!)

стр. 81 — «…Большая картина — масло под стеклом, работы Бориса Григорьева — хозяйка дома лежит в платье. Плохая картина. Лиля ее потом продала». (Хорошая картина. Без стекла и в другой квартире.)

стр. 86 — «Л.Брик Маяковского остригла, велела ему помыться, переодела. Он начал носить тяжелую палку». (Начал носить раньше. Всегда был чистоплотен.)

стр. 87 — «Помню, был такой человек Кричевский, вероятно фабрикант». (Юрист.)

стр. 169 — «Книжка Маяковского была уже издана, Лиля переплела ее в елизаветинскую лиловую парчу». (В кожу.)

стр. 173 — «В Берлин приезжал Маяковский с Бриками. Потом они уехали, и Маяковский остался один». (Было наоборот.)

стр. 178 — «Есенин Маяковского не любил и рвал его книги, если находил в своем доме». (Любил, но полемизировал, задирался.)

стр. 179 — «На Водопьяном переулке… телефон общий, на всю квартиру». (Не общий, а наш 67—.)

стр. 195 — «Кажется, из окна через дом виден ВХУТЕМАС». (Не виден.)

стр. 205 — «Сценарий «Как поживаете» обратился в пьесу «Клоп». («Позабудь про камин, а не «Как поживаете».)

стр. 210 — «Однажды в русско-еврейской аудитории поэта приветствовали на идиш без перевода. Он встал и очень серьезно ответил речью по-грузински». (Выдумка.)

стр. 219 — «Пастернака Маяковский очень долго любил». (Всегда).

стр. 220 — «Он убил себя выстрелом из того револьвера, который снят в картине «Не для денег родившийся». (О Господи, какая чепуха.)

«Маяковский лежал в светлой голубой рубашке. (Белой.) Он не собирался умирать. Дома стояло еще несколько пар ботинок с железом» (?!)

Как тут не вспомнить Ахматову, которая, прочитав чьи-то воспоминания, воскликнула: «И такое пишут через сорок лет! Что же будут писать через сто?» А ведь Шкловский написал это всего через десять (!) лет!

А вот статья того же Шкловского в журнале «Октябрь», № 7, 1962. Тоже вся в пометах ЛЮ.

«Он хорошо знал Маркса». (Только «Капитал».)

«Он говорил: «Мы пишем друг другу жестокие вещи. Но когда мне писать, не говори, что моя последняя книга хуже, чем предпоследняя. Нельзя закрывать надежду человеку». (Это интонация не Маяковского, а Шкловского.)

«Мы странно улучшаем и переделываем биографии писателей». (Шкловский — безусловно.)

«Будем беречь поэта от одиночества, от изоляции, будем учиться дружбе!» (Шкловскому следует.)

Цитирую далеко не все, но одна фраза вызвала возмущение, и ЛЮ ее резко подчеркнула: «ЖАЛКО, ЧТО В ТОМЕ НЕ НАПЕЧАТАНО БОЛЬШОЕ ПИСЬМО О ПОЭЗИИ».

Речь идет о 65-м томе «Литературного наследства», где были опубликованы письма. Шкловский сокрушается, что не было напечатано письмо Маяковского о поэзии. Письмо НЕСУЩЕСТВУЮЩЕЕ, оно никогда и не писалось. Но читатель настораживается — в самом деле, почему Лиля Брик не напечатала его?!

Не знаю, писала ли ЛЮ об этом Шкловскому или просто с кем-то говорила о его выдумке, но он написал ей письмо:

«Дорогая Лиля!

Андроников сказал мне, что письма Маяковского о поэзии, направленного тебе, не было. Конечно, я верю. Об этом будет оговорено в моих воспоминаниях. Я очень огорчен. О письме, о его содержании и о том, что ты хочешь напечатать письмо в своих воспоминаниях, мне сказал Федор Гриц. Значит, он ошибся, я его понял так, будто он письмо хоть частью читал. (Путаница идет вокруг пись- ма-дневника времен написания «Про это», обращенного лично к Лиле, и «хоть частью» Гриц его не мог читать и не читал. — В.К.)

Почему я поверил Гоицу?…Я радовался, что есть письмо, к тебе обращенное. Без этого остальные письма еще непонятнее. Он должен был спорить с женщиной, которой посвятил свою жизнь и стих, за право поэзии говорить о любви не в шутку.

Так я понял и твои записи о разорванной поэме «Дон Жуан». Опять про любовь.

Но факт есть факт. Письма не существует и не было.

Мне жалко, что я ошибся и обидел тебя.

Новых друзей не будет. Нового горя, равного для нас, тому что мы видели, — не будет.

Прости меня.

Я стар. Пишу о Толстом и жалуюсь, через него, на вечную несправедливость во всех людях. Прости меня.

Виктор Шкловский, 17 июля 1962 года Скоро 70

Еще прости за ошибки. Пером писать — еще более не умею». (Письмо написано карандашом.)

Шкловский перепутал письмо с дневником, который поэт писал специально для Лили Юрьевны, работая над поэмой «Про это». Читатели остались дезинформированы — ведь вышеприведенное письмо с оправданиями Шкловского нигде не напечатано. А ложь и путаницу, которую он внес, можно прочитать, взяв журнал в любой библиотеке.

«Я считала лефовцев своими друзьями еще с 15-го года в Петербурге, с «Облака в штанах», с Володиных выступлений, — вспоминала ЛЮ. — С переездом в Москву сколотился ЛЕФ, собирались каждую неделю. Это было содружество одинаково мыслящих, талантливых, советских людей. Мне казалось, что я вхожу в это содружество, и принимала к сердцу близко все лефовские дела и вместе со всеми обсуждала лефовские мероприятия.

В одно из заседаний, посвященных кино, Жемчужный выругал какой-то сценарий. Ося его поддержал. Оказалось, что сценарий Шкловского. Тот необычайно самолюбив — пришел в ярость и, не помня себя, стал крыть Жемчужного и Осю чуть ли не жуликами. Жемчужный вообще человек тихий и только удивлялся, а Ося всегда относился к Шкловскому как к неврастенику, с которым не стоит связываться, и промолчал. Володи не было. А я не выдержала и предложила вместо сценария Шкловского обсуждать любой другой плохой игровой сценарий. Шкловский вышел из себя, вскочил, крикнув мне, что хозяйка дома должна знать свое место, не вмешиваться в разговоры, и убежал. Назавтра он прислал мне извинительное письмо, я прочла его с гадливым чувством. На следующий день еще одно письмо, которое я, не читая, бросила в печь».

Они не встречались долгие годы. Лишь в день смерти О.М.Брика 22 февраля 1945 года Шкловский впервые переступил порог их дома. Не сказав ни слова, он поцеловал руку Лиле Юрьевне, прошел в комнату Брика, чтобы проститься, и снова наступило отчуждение на долгие годы. Вдруг, без звонка, в 1951 году он явился из тьмы веков. Лиля сидела в шубе на балконе, после инфаркта она не выходила. Он тоже сел на балконе. Она посмотрела на него с удивлением и сказала: «Мне сегодня шестьдесят лет». — «Что ж. Такое бывает. Поздравляю». Помолчали.

«Асеева ты давно не видела?» — спросил Шкловский.

«Нет, он давно не звонил. Наверно, сделал нам очередную гадость и сам же на нас за это обиделся».

И лишь в шестидесятых годах они постепенно, незаметно стали общаться: то какое-то письмо, то поручение от Эльзы, то борьба за освобождение Параджанова, то какие-то литературные вопросы и соседство по Переделкину… И старая обида как-то притупилась.

Владимир Яхонтов

Из календаря от 4 марта 1945 года: «Придут Яхонтовы».

ЛЮ очень ценила и любила его, так же, как и Лилю Ефимовну Попову, его жену и постоянного режиссера. Они бывали у нее на Арбате, еще до войны. Они жили во флигеле, где во дворе стоит старый памятник Гоголю. Был день рождения Маяковского, и Лиля Ефимовна сделала вареники с вишнями, любимое его блюдо. Это было днем 19 июля 1944 года.

ЛЮ часто просила Яхонтова почитать Пушкина или Маяковского, это было, конечно, не так, как на пластинках или на эстраде, — тише, проще, но столь же замечательно. Почти всегда он читал «Слыхали ль вы…»

За ужином разговаривали о поэзии, о театре. ЛЮ спрашивала его, отчего он исполняет так мало раннего Маяковского, это такие искренние стихи, наболевшие и пронзительные. И читала ему вполголоса наизусть:

Вам ли понять, почему я, спокойный, насмешек грозою душу на блюде несу к обеду идущих лет.

С небритой щеки площадей стекая ненужной слезою, я,

быть может, последний поэт.

Она знала наизусть всего раннего Маяковского. Как- то во время войны мы пошли с ЛЮ днем в Дом актера на прогон моноспектакля, который играл Яхонтов, а поставила Лиля Попова. Это было «Горе от ума». На сцене стояло лишь кресло, а всех аксессуаров — накидка, цилиндр и трость. Это было замечательно. Не буду повторяться, так как спектакль подробно описан театроведом Натальей Крымовой в ее интереснейшей монографии о Яхонтове. Потом поехали обедать к ЛЮ, и за столом состоялся настоящий худсовет. За давностью лет я запамятовал, о чем говорили, и говорили главным образом ЛЮ и Лиля Ефимовна. А Яхонтов сидел усталый, иногда тихо улыбался и пожимал плечами.

Во время разговора зазвонил телефон — Василий Иванович Качалов! Все очень обрадовались, просили передать приветы, он тоже просил кланяться Яхонтовым. ЛЮ была давно знакома с Качаловым и — к слову — вспомнила, какой он был блестящий Чацкий в старой постановке, еще в Общедоступном…

«А в сороковом я не пошла смотреть его Чацкого, ему впору было бы играть Фамусова. Видела фотографии — зачем он взялся? И голос уже немолодой…»

А как вам его чтение Маяковского?

Боже, это же пародия на самого себя! Но все равно я его очень люблю.

Заговорили о МХАТе, куда ЛЮ недавно занесло на «Кремлевские куранты», и она рассказала такую притчу: «Однажды, еще до революции, к нам приехал родственник из провинции, и мы ему купили билет в Художественный Общедоступный на «Гамлета» в постановке Гордона Крега. Возвращается, его спрашивают: «Как понравилось?» — «Ничего, посмеялся». Так и я на «Кремлевских курантах», ничего… посмеялась!

Много лет спустя после смерти Яхонтова ЛЮ мне рассказала:

«Во время войны в Москву приехал на гастроли пианист из Англии. Яхонтов с ним когда-то учился, пианист нашел его, позвонил и пригласил на концерт. Потом он был у него пару раз в «Национале». Вскоре Яхонтова вызвали на явочную квартиру и предложили сотрудничество. Когда он отказался, намекнули, что это отразится на работе артиста. Предложили сообщать о Пастернаке. Яхонтов отнекивался, говорил, что не исполняет его стихов и с ним не знаком. «Так познакомьтесь с ним под предлогом чтения его стихов». И как-то он попросил меня познакомить его с Пастернаком, но я не советовала ему читать его стихи, очень уж они были разные. Тогда я ничего этого, разумеется, не знала. Они так и не познакомились, я потом спросила Пастернака.

Яхонтов в последнее время перестал ходить к нам, только звонил изредка. Я сейчас думаю, что он не хотел, чтобы его ТАМ спрашивали о нас. Он был в ужасном состоянии, его терзала тяжелейшая депрессия…»

Не выдержав, он выбросился из окна. Летом 1945 года.

Николай Черкасов

Из календаря от 2 апреля 1949 года: «Вечером Коля Черкасов с Ниной. Не забыть горчицу».

В конце сороковых в записной книжке ЛЮ появился ленинградский номер телефона Николая Константиновича Черкасова. Знакомство сразу стало дружбой, которая продолжалась до самой его смерти. Он был приглашен на роль Маяковского в фильме «Они знали Маяковского», который должны были ставить Зархи и Хейфец на «Лен- фильме» по сценарию Василия Абгаровича Катаняна. Затея эта не состоялась, хотя сценарий был написан и принят к постановке, — то ли потому, что режиссеров заставили делать какой-то фильм о борьбе за мир, то ли из-за того, что союз Зархи и Хейфеца распался, то ли из-за того и другого вместе. Центром, вокруг которого все вращалось, была ЛЮ. Она со всеми разговаривала, давала советы, мирила, сводила людей, звонила в Ленинград — все шло через нее.

Черкасов был очень увлечен этой затеей, он полюбил и ЛЮ, и Василия Абгаровича, ежедневно общался с ними, каждый день звонил из Ленинграда. Пока суть да дело, он начал читать по радио «Рассказы о Маяковском», в 1940 году вышла такая книга у В.А.Катаняна. Когда затея с фильмом не состоялась, Василий Абгарович сделал из сценария пьесу «Они знали Маяковского», ее поставили на сцене Академического театра им. Пушкина в Ленинграде в 1953 году. В заглавной роли — Николай Черкасов.

ЛЮ была душой этой затеи, принимала участие в выборе режиссера. Кого-то отмели и взяли Николая Петрова. Она надоумила пригласить в качестве художника Тышле- ра и посоветовала взять композитора Щедрина, тогда еще студента. Его музыку они где-то с Василием Абгаровичем уже слышали, и это решило дело. Она много разговаривала с Черкасовым, рассказывала ему о Маяковском, о его характере, повадках. При мне как-то сказала: «Володя никогда громко не хохотал, он смеялся». Говорила, что Маяковский был элегантен, смотрела материю, которую хотели купить на пиджак для героя спектакля, забраковала и дала собственный отрез из твида: «Нельзя, чтобы Володя выглядел пугалом».

Во время репетиций ЛЮ и Василий Абгарович жили в Ленинграде. Театр снял им апартаменты в «Европейской», зима была суровая, и в отеле было холодно. «Я, наверно, замерзну под какой-нибудь из ваз, которыми утыкан номер», — писала мне ЛЮ.

Премьера 6 ноября 1953 года прошла с большим успехом, спектакль играли долго, его снимало ТВ. Пресса была разная, но в большинстве доброжелательная.

Банкет устроили в «Европейской». В центре стола сидели ЛЮ и Черкасов, потом все остальные. Главной была Лиля Юрьевна. Почти все тосты были в ее честь.

Черкасов был блестящий рассказчик, ЛЮ любила его общество. «Ему все время дают не те роли. Он не должен скакать на коне из картины в картину и размахивать мечом. Его амплуа — герой-неврастеник, человек тонкий, ранимый. Он мог бы блестяще играть Ибсена, Чехова, в современных западных пьесах…»

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Кадр из фильма «Закованная фильмои», 1918 год

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Осип Брик, ЛЮ, Василий Абгарович Катанян, конец 30-х годов

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

В музее Маяковского при московской школе № 1274, начало 70-х годов

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Слева направо: Василий Абгарович Катанян, ЛЮ, Маруся Бурлюк, Семен Кирсанов

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

ЛЮ с Николаем Черкасовым, загримированным под Маяковского для спектакля «Они знали Маяковского». Ленинград, 1955 год

Слева направо: Надя Ходасевич-Леже, ЛЮ, В.А. Катанян. На открытии музея Леже в Париже, 1959 год

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Незаконченный портрет ЛЮ и Маяковского Фернана Леже, 1955 год

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

1966 год

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

В Париже на выставке «20лет работы Маяковского», 1975 год

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Балет Ролана Пети «Зажгите звезды» (1972 год), посвященный ЛЮ и Маяковскому

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

В Париже с Франсуа-Мари Банье, 1975 год

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.© Фото В. Плотникова1975 год

© Фото В. Плотникова

1975 год

Лиля Брик. Жизнь Николай Черкасов.

Поле под Звенигородом, где рассеян прах ЛЮ

Я всегда вспоминал ее слова, когда видел его царевича Алексея или генерала Хлудова в «Беге», которого он играл потрясающе.

Когда Черкасов приезжал в Москву, ЛЮ всегда звала его с Ниной Николаевной, его женой, обедать и ужинать. Он буквально объедался горчицей, которую ЛЮ собственноручно готовила в его честь. Накануне его приезда она начинала в большой миске растирать горчицу с медом и оливковым маслом — гигантскую порцию. Что оставалось, давали ему в банке с собой в Ленинград.

Мне Черкасов нравился — он был веселый, общительный, добрый. Рассказывал много историй с матерщиной, это было никак не похабно, а остроумно. Помню сценку на узбекском базаре или охотника с больным животом. Очень смешно он показывал театрального критика, которому дали билет не во второй ряд, а в двадцатый… Эту пантомиму очень любил смотреть Сергей Эйзенштейн. Когда он привез к нам на занятия Черкасова, то велел ему показать «Критика» и, заливаясь смехом, попросил повторить.

Нина была умная женщина, которую Черкасов любил и с мнением которой очень считался. Артистка она была небольшая, но все отлично понимала. Лиля Юрьевна как- то много говорила с ней об Эйзенштейне, Нина читала ей куски из своих воспоминаний. Она редко смеялась, но была остроумной. Для какого-то сборника Нине предложили написать воспоминания о Шостаковиче. Валентина Георгиевна Козинцева ей заметила, что это не совсем этично: Нина играла в подоночной пьесе жену Шостаковича, а пьеса была антишостаковичская. «Ну, я ее и играла плохо», — нашлась Нина.

После смерти Черкасова она продолжала дружить с Лилей Юрьевной и моим отцом. Каждый раз, как я ехал в Ленинград, я отвозил ей от ЛЮ то конфеты, то духи, то красивую косынку. Нина иногда звонила или писала открытки, но прежнего общения, как раньше, уже не было, поскольку не было Николая Константиновича. Я был удивлен, что Нина никак не отреагировала на смерть моего отца, но потом узнал, что она впала в глубокую депрессию и летом 1980 года окончила свои дни в психиатрической больнице.

Леонид Утесов, О.Л.Книппер-Чехова

Из календаря от 14 июля 1951 года: «Когда возвращалась из лавки, встретилась с Леонидом Утесовым».

Дело было на Николиной горе, дачном поселке, где Лиля Юрьевна снимала дачу в пятидесятых годах. Леонид Утесов приехал к кому-то в гости и, гуляя с хозяевами после обеда, встретил Лилю Юрьевну. С ним был его зять Альберт Гинделыптейн. Оба они буквально бросились на нее, словно не видели ее сто лет, что, вероятно, так и было. Долго восклицали, а потом решили, что увяжутся за ней, а хозяева пойдут готовить ужин. «И повкуснее!» — крикнул им вслед Утесов.

Альберт говорил ЛЮ, как давно он ее любит, но Леонид Осипович заметил, что все же в два раза меньше, чем он, ибо Альберт в два раза моложе его.

Я же еще увивался вокруг вас в Одессе в двадцатых годах. Помните?

Не помню, ибо никогда не была в Одессе.

Были! Были! Вы же приезжали туда с этим — как его? — у вас с ним был роман, и останавливались вы в «Лондонской». Об этом говорил весь город!

Да, действительно. И «Лондонскую» помню, и пляж, и как у вас сидели до утра, тоже вспомнила, а вот поклонника не помню.

Все засмеялись. Мы шли мимо дач, Утесов много шутил и было весело. Подошли к дому ЛЮ (она снимала дачу у Гольдиной-Семашко), и она пригласила всех зайти поесть ягод. За столом на террасе ЛЮ сказала, что Кирсанов подарил ей пластинку с песней Утесова на слова Семы (так они его звали) — «Есть город, который я вижу во сне».

Я прослушала ее три раза, так она мне понравилась.

Спасибо. Но больше этот босяк ничего для меня не пишет, сколько я его ни прошу. А когда он только приехал в Москву, то все время торчал у меня — ведь мы одесситы. Его папа написал мне, чтобы я не дал сбиться с пути его чаду. Сын добропорядочного портного — и вдруг эта московская богема…

Ну, он попал в хорошие руки, за ним смотрели и вы, и Маяковский.

А что вы думаете? Конечно, ему повезло.

Вы должны помнить, как Сема картавил, когда приехал в Москву, и его чудовищный акцент. Но он все время рвался читать стихи на эстраде. Володя сказал ему, что он должен любой ценой избавиться от этих недостатков, ибо его пафос неумолимо превращается в гротеск. Я отвела его к моему дальнему родственнику, логопеду, который лечил от заикания, и попросила его наладить Семину речь. И он стал давать ему уроки дикции.

А вышло как в анекдоте с попом и евреем?

Вовсе нет. Сема перестал картавить, акцент исчез, и он стал выступать публично. Правда, читал он похоже на Есенина, невольно ему подражая, но это было заметно тогда, когда есенинское чтение было у всех на слуху. Сегодня этого никто не помнит, да это уже и не играет роли. Тем более, что он давно читает по-другому. Он поэт талантливый, а некоторые его стихи я считаю блестящими. Его жену Клаву вы помните?

Смутно.

Я-то ее помню хорошо. Она была из деревни, но очень быстро цивилизовалась, заразилась Семиным снобизмом, была умница, симпатичная, очень хорошенькая и даже элегантная. Страстно хотела ребенка и умерла от родов. А Вова, их сын, вырос толковым парнем, занимается наукой. Доктор наук.

Вскоре пришла девочка и пролепетала, что дедушка велел идти ужинать, в том числе и всем нам. Мы не пошли, а Утесов с Лилей Юрьевной прощались так, будто они опять не увидятся в ближайшие сто лет. Что, в сущности, и произошло.

Там же, на Николиной горе, Лиля Юрьевна очень весело общалась со всеми Михалковыми, они жили напротив, и Сергей Владимирович заходил к ним чуть не каждый день, он был замечательный рассказчик. По вечерам часто пили чай с Капицами. К Асеевым ходили редко. Однажды О.Л.Книппер-Чехова пригласила Лилю Юрьевну на пятичасовой чай. Она уже почти ничего не видела, но была красиво причесана, с маникюром, в стеганой китайской пестрой куртке. Пили чай из самовара, ЛЮ принесла трюфели. Книппер ругала нынешний МХАТ, говорила, что он изжил себя, что театры умирают, как люди.

Ну, я не хотела бы умереть, как МХАТ, такая скука, — заметила ЛЮ.

Нет, МХАТ надо закрыть, в его помещении открыть другой театр, с другими принципами, другой манерой и репертуаром, другой режиссурой. Актеров можно оставить прежних, но не всех, не всех. Ведь есть гениальные, а есть…

И она махнула рукой. Чем все это кончилось, мы видим.

Константин Симонов

Из календаря от 2 декабря 1963 года: «В 4 часа заедет с письмом от Эльзы Константин Симонов».

С Константином Симоновым у Лили Брик на протяжении тридцати с лишним лет отношения были полярные. Как молодого поэта она его не ценила, он не был в когорте Глазкова — Кульчицкого, и ей, видимо, не импонировала эта громкая литературная его любовь к Валентине Серовой, и, наверно, где-то подсознательно она ревновала к тому, что вот снова поэт и муза, повсюду о ней его стихи… Вроде бы история повторяется, много шума и славы вокруг, но не вокруг нее. Похоже, что было так. И сами стихи — по стилю, образности, поэтике — были не ее вкуса. Ей нравилась в то время другая поэзия — Кульчицкий, Кирсанов, Глазков, Слуцкий…

Домами они не встречались, виделись то у Кирсанова, то на банкетах по поводу Арагона и Эльзы или на литературных вечерах… Однажды она сказала, году в пятидесятом:

Как я могла так неосторожно отозваться о его стихах, когда он был на вершине писательской власти!

Как именно?

Когда меня на банкете в «Арагви» посадили с ним рядом, я ему негромко сказала: «Зачем вы печатаете эти стихи? Неужели считаете их хорошими?» Что-то в этом роде. Сказать такое поэту! Это было очень неосторожно, интуиция мне изменила. И мы нажили в его лице опасного врага.

Константин Михайлович в те годы занимал руководящие литературные посты — в Союзе писателей, в «Литературной газете», в «Новом мире». Он никогда не вел антимаяковской политики, но поскольку был фигурой сложной, то занимал позицию официозную — Маяковский — поэт революции! И только. Никакого футуризма! А эта позиция не устраивала Лилю Юрьевну и Василия Абгаровича. Отношения были натянуто-неприязненные.

Но в конце пятидесятых они как бы познакомились заново, словно впервые увидели друг друга. Изменилось время, изменились в какой-то степени они и их взгляды. Симонов ушел от Серовой; Лариса Жадова по-другому смотрела на левое искусство и была симпатична Лиле Юрьевне. Она говорила, что Лариса сильно повлияла на Симонова, сделала его мягче, человечнее, «левее». Что после «ссылки» в Узбекистан он сильно изменился в лучшую сторону. С Эльзой Триоле он в это время работал над сценарием фильма «Нормандия — Неман». Но не только это явилось причиной сближения. Когда они лучше узнали друг друга, они подружились домами. И последние лет двадцать это была самая настоящая дружба — верная и искренняя. Им было интересно общаться, переписываться, разговаривать — о войне, о Франции, о жизни, об искусстве, о Маяковском… ЛЮ рассказывала о нем вещи очень личные, которые Симонов не мог узнать ни от кого, кроме как от нее. Много говорила о Брике — таком, каким она его считала. Она снимала христоматий- ный глянец с личности Маяковского, рассказывала много интересного о друзьях и врагах поэта, об Арагоне и Эльзе — «со своей колокольни». («Зачем же мне спускаться со своей и залезать на чужую?» — сказала она однажды.)

Летом 1978 года, когда не стало Лили Юрьевны, в разговоре с Константином Михайловичем я сказал, что вот, мол, какие две потери для вас в один год — Роман Кармен и Лиля Юрьевна. С Карменом они дружили и много раз работали. Симонов, помолчав, ответил: «Нет, Кармен, конечно, это тяжело. Но уход Лили Юрьевны — потеря для меня незаменимая. Она была самым большим моим другом».

И я уверен, что развеять свой прах он решил под влиянием Лили Юрьевны. Вскоре после ее похорон он слег в больницу и, безнадежно больной, звонил Василию Абгаровичу и расспрашивал, как это было, кто выполнил ее волю. Потом долго молчал. Вскоре его не стало.

Но пока — шестидесятые годы. Константин Михайлович дарит ей свою военную прозу, романы, публицистику. Она с интересом их читает, о чем говорит или же пишет ему в Среднюю Азию — там он жил одно время в хрущевской опале. Симонов внимательно прислушивался к ее мнению или замечаниям, если таковые были. Об этом — в их письмах, которые лежат в архивах РГАЛИ.

«Дорогая Лили Юрьевна! — писал Симонов 15.1.1960 года. — Спасибо, что написали про роман! Рад, что конец показался Вам не хуже начала. Этого я больше всего боялся в последние месяцы работы, уже устав и потеряв свежесть взгляда на то, что делал.

Я очень рад, что книга эта — Вам по душе. Для меня хороши она или худа, — но это самая душевно важная работа из всего, что я делал за последние 15 лет.

Жизнь наша идет хорошо, и я бы сказал даже — прекрасно, — если бы не «дамоклов меч» в виде «Нормандия — Неман». Сегодня ночью два раза звонили-теребили, что-то рассказывали и объясняли, а в общем, все это угрожает мне еще одной поездкой в Москву. А ехать смерть как не хочется — хочется тут посидеть, оглядеться, сесть за новую работу.

В общем, хожу злой по этому поводу, и наоборот — добрый по всем остальным.

Если буду в Москве — буду звонить Вам!

Большой привет Василию Абгаровичу.

Лариса, наверно, напишет отдельно, она сидит и диктует сейчас разные свои мексиканские мысли.

Крепко жму Вашу руку. Ваш Константин Симонов.

Ташкент».

Зная, как ЛЮ любит прикладное искусство Средней Азии, он прислал ей шесть покрывал с узбекской набойкой, которые она повесила у себя на даче как занавески. И очень их любила.

Однажды ЛЮ, Симонов и Маргарита Алигер весь вечер читали стихи и переводы Пабло НерудЫ, а Маргарита Иосифовна рассказывала, как была у него в Чили и что у него необыкновенный дом на берегу океана, показывала альбом.

Если «перлюстрировать» переписку ЛЮ и Эльзы шестидесятых годов, то каждая встреча с Симоновыми — в Париже или Москве — описана в их письмах. Как выглядели Лариса и дочки, о чем разговаривали, что ели, что напечатал Константин Михайлович. Рассказывалось.

опремьере спектакля Симонова или о перипетиях с фильмом по его сценарию. И всегда о нем писалось только хорошее.

Симонов очень много и от души занимался Маяковским, всячески ломая укоренившееся представление о нем как о «горлане-главаре» — что было не так просто. Он восстановил его выставку «XX лет работы». Выступал против новой официозной экспозиции музея. Активно боролся со статьями в «Огоньке» 1968 года и с Воронцовым и Колосковым (их авторами) — креатурами М.Суслова. Он писал Брежневу, что в сочинениях Маяковского изымают посвящения поэта Лиле Брик. И это именно он добился того, что сняли неуча и авантюриста Макарова с поста директора Музея Маяковского, а Воронцова и Ко- лоскова отстранили от курирования Маяковского — до этого все, что касалось поэта, проходило их цензуру, и Лиля Юрьевна, и мой отец были ими вычеркнуты из л итературоведения.

Много сделал Симонов, освобождая живую фигуру Маяковского от бронзы многопудья, а Лилю Юрьевну от наветов. Он писал о поэте — как поэт. После него я видел такое благородное отношение к Маяковскому только у Евгения Евтушенко.

Ролан Пети.

Календарь, 12.5.75: «Вечером придет Пети».

Знаменитый французский балетмейстер Ролан Пети поставил балет «Зажгите звезды». Этим спектаклем он открыл свой театр балета в Марселе. В 1974 году он анонсировал свои спектакли в Москве. Наши чиновники ездили отбирать спектакли в Марсель и забраковали «Звезды» — это спектакль про Маяковского, революцию и вдобавок еще там партнерша героя, его возлюбленная — молодая Лиля Брик. Да ни в коем разе!

Итак, театр с успехом гастролировал в Москве, Плисецкая впервые показала москвичам «Умирающую розу» в паре с Брианом. А вечера Ролан Пети проводил у Плисецкой; когда они уже обо всем, не зная языков, переговорили и она не знала, что с ним делать, я посоветовал познакомить его с Лилей Юрьевной.

Как, она жива? — воскликнул Пети. Он воображал, что ее уже нет, как и Маяковского, и ставил адажио с ней, как с мифической фигурой.

Он помчался к ней на Кутузовский, они очень понравились друг другу. Долго говорили, ЛЮ расспрашивала, что и как она танцует у него в балете. А Володя? Он показал фотографии и даже сделал несколько движений в ее тесной столовой.

Как бы мне хотелось это увидеть. Я уверена, что мне очень понравилось бы, судя по вашим рассказам и фото.

Так почему же ваши руководители не захотели его здесь показать?

Потому что они дураки и невежды.

Вместо увертюры в начале представления звучит запись голоса Луи Арагона, который читает большой фрагмент из «Флейты-позвоночника» (рассказывая это, Ролан Пети не отрываясь смотрел на героиню поэмы), затем органически начинается действие балета с музыкой Шостаковича, Прокофьева, Мусоргского… «На фоне революционных великих потрясений, решенных символически, проходит дуэт с возлюбленной, которая становится Вечной Музой поэта, и воображаемая встреча зрелого поэта с юным ниспровергателем-футуристом. Дуэт поставлен с необыкновенной глубиной и поразителен по исполнению», — писала Плисецкая.

Лиля Юрьевна подарила Ролану Пети рисунок Леже «Танец» с надписью: «Если это танец, то он должен принадлежать Вам. Лиля».

Он же подарил ей модную в те годы синюю гарусную шаль с большой бахромой, которая очень шла Лиле Юрьевне.

Зиновий Паперный.

Календарь, 12.11.1975: «Поблагодарить Паперного».

Многолетняя, радостная дружба связывала ЛЮ с Зиновием Самойловичем Паперным и всей его многочисленной семьей. Он был доктором филологических наук и занимался творчеством Маяковского. И они чуть не каждый день виделись или говорили по телефону. Слишком уж много у них было общих литературных интересов, и вообще Паперный был очень интересный человек, один из самых остроумных в Москве. Но в один прекрасный день он написал пародию «Чего же ты хохочешь» на жутко бездарный опус Кочетова «Чего же ты хочешь» — черносотенную мазню. Однако Союз советских писателей встал горой за «своего», и Паперного «казнили» (в духе большинства наших кретинских решений в области литературы) — запретили заниматься Маяковским, а велели взяться за Чехова. Что делать? Про Маяковского печатать не будут, а значит, и денег платить не будут, на что жить?

Занявшись Чеховым, как человек талантливый, он выпустил несколько интереснейших работ о нем. Но «в стол» не переставал писать о любимом поэте и продолжал дружить с Лилей Юрьевной и Василием Абгаровичем. Он был им настоящим преданным другом.

Несмотря на трудные времена, он не терял оптимизма, и с ним всегда было интересно и весело. В день рождения ЛЮ он позвонил ей буквально ни свет ни заря, разбудил ее, поздно заснувшую, и она испуганно спросила, что стряслось. Ведь у него такая большая семья…

Ничего. Я просто хотел поздравить вас с днем рождения первым, как тот пенсионер, который приходит к урне голосовать раньше всех.

Слушайте, Зяма. Пожалуйста, не делайте из себя пенсионера, а из меня урну!

Вот одно из писем ЛЮ, «переходного периода» от Маяковского к Чехову, написанное ею по просьбе Паперного.

«4.70.

Милый Зиновий Самойлович, сейчас напишу Вам нескладное письмо.

Вы просили рассказать Вам о чеховской «Чайке».

Мы с Владимиром Владимировичем и Осипом Максимовичем всегда думали, что Чехов — футурист. Особенно — в «Чайке».

В нашем понимании каждый новатор — футурист. Чехов был им. Гениальный Толстой — нет. Вот, пожалуйста:

Треплев (который Чехов) —…по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе… то я бегу и бегу… Нужны новые формы, а если их нет, то лучше ничего не нужно.

И еще: «Я талантливее вас всех, коли на то пошло. Вы, рутинеры, расхватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас!»

Критика (Аркадина) — «…Устроил этот спектакль… не для шутки, а для демонстрации… Тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве».

Маяковский:

Для других театров Представлять не важно.

Для них сцена —

Замочная скважина.

Сиди, мол, смирно Прямо или наискосочек.

Смотришь и видишь —

Гнусят на диване Тети Мани, да дяди Вани.

А нас не интересуют Ни дяди, ни тети.

Теть и дядь дома найдете.

Забавная, очень «маяковская» консолидация с Чеховым.

И еще Треплев-Чехов: «…Все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа… Пусто, пусто, пусто…»

Уж это полный футуризм. Такого еще нет у Маяковского. Не успел.

И вот на что я обратила внимание много позже, после смерти Маяковского. И все-таки…

Треплев: «Скоро таким же образом я убью самого себя».

И последняя фраза в «Чайке»: «Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился».

Это, конечно, к футуризму отношения не имеет. Это я просто так.

Можете лишний раз убедиться, что я не литературовед.

Обнимаю Калерию Николаевну и Вас очень крепко.

Лиля».

В 1975 году Зиновий, памятуя, что не следует сравнивать себя с пенсионером, а Лилю Юрьевну с урной, прислал ей поздравительное стихотворение.

11.11.1975.

Серебряное судно Увидел я в порту,

И буквы золотые Горели на борту.

Серебряное судно,

Такой красивый бриг,

И ясно было видно Четыре буквы Брик. Кораблик-каравелла, Вопрос тебе задам:

И как ты пролетела По огненным годам? Тебя трепали штормы, и лютая гроза срывала флаги, шторы, срывала паруса.

Кораблик отвечает:

«Ну что ж, была игра,

И вьюга ледяная,

И жаркие ветра.

Все это было, было,

Чего уж тут скрывать,

И солнце мне светило, какого вам не знать. Такой был виден берег — Нельзя его забыть.

И вам таких Америк Уж больше не открыть». И я сказал — кораблик,

И я сказал — корвет,

Ваш 3. Паперный. И я сказал — Ура, Брик! И я сказал — привет!

Ваш 3. Паперный.

Часть III Парижские встречи

Парижский дневник

Благодаря тому что единственная и любимая сестра Лили Юрьевны жила во Франции, связь с этой страной — не столько со страной, сколько с ее людьми, — носила характер доброй, временами многолетней дружбы.

Если взглянуть в адресную книгу ЛЮ, в кипы конвертов, полученных из Франции, там не меньше адресов, чем московских. Когда кто-то из знакомых или деловых людей летел туда или оттуда, сестры давали адреса. И рекомендации. Иногда приезд какого-нибудь персонажа предваряло письмо или телефон: «Лучше его не пускать», или: «Если она к тебе прорвется, то почти все будет врать», или: «Не принимай его, он первый в городе сплетник». Но это, в общем, были редкие исключения. В основном они водились с людьми порядочными, интеллигентными, талантливыми… Таким образом, у Арагонов образовался круг друзей, с которыми они дружили, — Любовь Орлова и Григорий Александров, Майя Плисецкая и Щедрин, Юткевич, Черкасов, Константин Симонов, Тамара Владимировна Иванова…

А у Лили Юрьевны круг друзей был более широкий — скорее всего, из-за ее общительности и наличия свободного времени, которое она могла уделять приезжим. Зато в Париже они не давали ей ни секунды покоя — каждый хотел оказать ей внимание, и каждому было с ней интересно. Кроме того, она давала интервью, консультировала переводчиков, помогала издавать книги Маяковского и свои небольшие воспоминания.

Где-то я прочитал очередную глупость, что Франция была ее второй родиной (?!) и ездила она туда, когда ей взбредет в голову. Разве бывает вторая родина? А третья? А ездила она по приглашению Эльзы и Арагона не когда хотела, а тогда, когда ее выпускали. Не надо забывать, что железный занавес, ОВИР — и кто еще там? — долго-долго стояли на страже наших передвижений, в том числе и ее.

Когда ей разрешали повидаться с родными и она прилетала в Париж, в аэропорту ее встречала буквально толпа друзей и почитателей. Больше всего она хотела сидеть и разговаривать с Эльзой, Арагоном и близкими друзьями. Но когда позволяло здоровье — давление и сердце, — она откликалась на приглашения поездить по стране и посмотреть то-се. Во время поездок по Франции ли, по Союзу ли ЛЮ старалась вести дневник — иногда краткий, иногда подробный. В дневнике она не философствовала, иногда давала характеристики персонажам, с которыми сталкивала ее жизнь, но чаще кратко описывала то, что поразило. А не видя двадцать пять лет всех этих заграничных новшеств, она замечала и архитектурные изыски, и убранство придорожного кафе, и диковинную шляпу на даме, и обстановку мастерской художника…

Ниже — фрагменты из парижского дневника 1955 года.

23 июня Прилетели с опозданием на 3 часа — ждали в Минске, снижались в Варшаве.

На аэродроме встречали Эля с Арагошей и Леже с Надей. Надя с огромным букетом невероятных роз. Чемоданы нигде не открывали. С аэродрома поехали прямо на дачу, Леже на своей машине повезли чемоданы.

Дача потрясла нас, ничего подобного мы не ждали.

Пообедали: артишоки, гигантский ростбиф, рокфор, изумительное шампанское.

24-е Были на приеме китайских артистов на Эйфелевой башне. Пили шампанское. Познакомились с Таслиц- ким, с Марселем Марсо, с Гилельсом и еще с кем-то… Эльза ушла завтракать с театралами, обсуждать премию, а мы с Арагоном в ресторан, где гарсон спросил нас, как поживает Эренбург! Ели паштет, холодную спаржу, форель… Встретились все на Рю-де-ля-Сурдьер. Квартира вроде нашей. Вернулись на дачу. По дороге отдохнули в кафе.

26-е К завтраку приехали Леже. Завтракали на «Мельнице». Леже подарил материю. Надя понавезла вина, чудесного, красного, свежего варенья, корзину белой и красной черешни, камамбера, черного хлеба. Гуляли по саду. Потом приехал Кремье с ребенком. Ребенок в переносной кроватке. Вечером слушали французских поэтов на американской пластинке, под музыку.

27-е Заехали к Леже, завезли икру. В саду огромный цветок из керамики. Внутри проволочный портрет, ковры, наша игрушка 16 республик и т. п. Нади не было дома, Леже работал с кем-то в мастерской, измерял циркулем. Обедали у Муссинаков. Поехали с ними на китайцев в театр Шайо. Оттуда нас довезли до дому какие-то шикарные люди, приятели Муссинаков, которые голосуют за коммунистов, оттого что «им принадлежит будущее».

28-е Зарегистрировались в консульстве. Поехали на дачу. Весь день смотрели всяких Пикассо и Матиссов и книги о балете и т. п. до одури.

29-е Пошли с Эльзой на выставку Пикассо, «Герника» и весь его путь. Вернулись. Арагон обиделся, что не дождались его. Я предложила пойти еще раз. Говорит, неинтересно — не в первый раз. Прибежали Картье-Брессоны, узнав, что мы приехали. Пришел фотограф с фотоальбомом о Париже и художник с иллюстрациями для нового издания «Белой лошади». Картье повозили по городу, потом отвезли обедать к Садулю.

30-е С утра заехали за нами Картье. Ездили и бродили по улицам и большим магазинам. К Васе и Картье пристали проститутки. Сидели и глазели в Кафе-де-ля-Пэ на площади Опера. Обедали в трактире. Когда вышли — три пожилых рабочих, сидя на тротуаре, громко матерились по-русски с французским акцентом. Смотрели дом, в котором жил Моцарт. Вернулись на дачу. Наши в городе на приеме в Сов. посольстве. Мы гуляли по саду, разговаривали со сторожем Альбером, который рассказал, что был стеклодувом, заболел легкими. С тех пор как женился, один раз был с женой в кино, никогда не ездил в Париж, предлагал нам пользоваться всеми своими игрушками: домино, шашки, кости… Мари весь вечер смеялась: Вася попросил у нее горчицу и назвал горчицу Moustache! (Усы.)

1 июля Утром приехали Арагоны, позавтракали, поехали в Шартр. Дорога поразительная — поля красных маков и васильков, все дома и заборы увиты розами. На площади перед собором кружевницы в высоких бретонских головных уборах вяжут и продают кружева, тапочки, вышитые золотом. Пили чай, ели мороженое в tee- room напротив собора, подавальщица кричала, как будто мы глухие, думала, что нам так понятнее. Посетители — англичане и американцы с фотоаппаратами и рубашками навыпуск. Элегантные женщины. Зашли к нескольким антикварам, Арагон купил старую перечницу для «Мельницы» за 3500 фр. Шартрские жители — какие-то дефективные, уроды. Собор потрясает. По вечерам читаю Сартра, Роберта Мерля…

2 июля Ездили с Элей по окрестностям, смотрели церковь в St.-Arnout. На потолке деревянные перекрытия, каждое с другой резьбой, на концах — головы святых.

3-е К чаю приехали гости. Гийевик читал много и почти все сонеты, читали Марсенак и Арагон — разные стихи, из них одно, написанное в форме сонета, на зло Тцара и ответ (тоже сонет) Тцара — как китайский — сверху вниз по одному слогу, рифмующееся, как сонет…

4-е Поехали в Париж через Версаль. Фонтаны не били. Заехали на квартиру, оставили чемоданы и поехали в кино «Париж» на Елисейских Полях. Смотрели «Les evadees». Мягкие кресла, по стенам внутренние лампы позади ка- ких-то цветов. Вошли в середине сеанса.

5-е Завтракали у наших. По дороге к ним проехались, посмотрели Могилу Неизв. Солдата — масса иностранцев с фотоаппаратами. Потом зашли в Printemps, купили мыло, рукавичку и т. п. Поездили на эскалаторе по этажам. На самом верху всякая посуда, керосиновые лампы и накрытые столы. Очень дорого и красиво. Белая скатерть с оборкой из шитья, там, где шитье, продернута черная бархотка. Искали мне летнее платье, но это занятие не по мне — сутолока и слишком всего много. Ополоумев и ничего не купив, поехали пить чай в Closerie de Lilas, туда Володя когда-то ходил играть на бильярде. После войны там уже нет бильярда, хотели зайти в Куполь, но там негде было ставить машину. Утром, по дороге к нашим, была в отеле «Истрия», там, где жили Володя, Эльза, я когда-то. Сразу все узнала — винтовая лестница, стойка портье, все чисто, и как будто не уезжала. Какая-то бывшая дягилевская танцовщица подарила мне серебряный лорнет, который я тут же за ее спиной передарила Эльзе…

6-е Поехали в театр «Мишодьер», где Эльзе надо было для рецензии смотреть пьесу с Френье — отец возмущается сыном педерастом и его другом альфонсом, и когда Френье (в общем говнюк) упоминает имя Пикассо, часть публики в зале аплодирует.

7-е Были на Монмартре. Оттуда в Лувр. Бежали бегом. Все же посмотрели Писца, Джоконду, статую Победы, Венеру Милосскую и т. д. Вечером мы с Васей прошлись по площади Согласия — луна, освещенные фонтаны…

8-е Зашли в музей Карнавале — замок маркизы де Савиньи. Это музей города Парижа — макеты, вывески, огромные ключи и т. п. Оттуда на киновыставку. Получили постоянный входной билет на просмотры. Видели платье из черных блесток Асты Нильсен и ее автопортрет с наклеенными рыжими волосами из бархата. Встретились в Кафе-де-ля-Пэ с Картье, поехали обедать в Липп. Там господинчики в шляпах с «Почетным легионом» в петличках и хозяин с лицом законченного полицейского. Встретили на улице Тцара — пошли вместе. Тцара тут же изобразил, как Шагал продает картину миллионеру — очень смешно. Ночевать поехали на «Мельницу», там тихо.

9-е Читала статью Арагона о Горьком — поплакала, что ничего не успеешь, даже прочесть книгу, которую собираешься прочесть, как уже пора умирать…

10-е Обошли почти весь сад — березовую рощу, буки, но Арагона так и не докричались. Лежали, читали (я — Цветаеву с надписью Володе: — Такому, как я, — быстроногому). Эльза пишет статью о пьесе-спектакле Гриль- парцера на фестивале. После завтрака сидели в саду, смотрели, как Арагон подвязывает розы. С каким-то неистовством и терпением! — наколол себе все руки.

11-е Мы в городе. Чудовищная гроза. Град побил витрины в кафе, повалил людей со столиками, посуду. Вдоль улицы летели огромные зонты.

12-е Заехали за нами Сориа, повезли по «экспериментальному кварталу» — особнячки с садиками самой разнообразной архитектуры, вплоть до цельнометаллических. На обратном пути видели уже начинающуюся иллюминацию к 14 июля.

13-го Пошли с Эльзой в Галери Лафайетт, жара немыслимая. Ничего не купили, так как во всем я выгляжу в два раза толще. И такое количество тряпья, что хочется бежать прочь. Что мы и сделали…

14-го Вечером у Шагала: керамика, картины и книги, книги огромные, драгоценные: «Мертвые души», басни Лафонтена, «Jazz» Матисса, какой-то испанский художник с подписями-стихами Тцара. Квартира четырехкомнатная с поразительным видом на Сену. Мимо прошел пароходик весь в разноцветных огнях. Вечером поехали в Гранд-опера на «Оберон» Вебера. Это абсолютно не изменилось с 1913 года!

15-го Зашел Илиазд, подарил свои книги. Вместе пообедали. Оттуда пошли в Музей человека, смотрели гениальную негритянскую скульптуру.

16-го С Эльзой поглазели на могилу Наполеона. Поели в Латинском квартале. Оттуда Эльза отвела меня в парикмахерскую, шикарнейшую, где я отчетливо объяснила парикмахеру, что я ненавижу красные волосы и что я хочу остаться в том же виде, что хна, что басма и т. п. После чего меня выкрасили именно в этот ненавистный мне цвет, причем это непоправимо до тех пор, очевидно, пока не вырастут новые волосы! Я в ужасе! От парикмахера к Лафайетт — я категорически отказалась что-либо мерить, устала как собака.

17-го Эльза с Васей на чердаке — записывают по путеводителю и по карте наш маршрут по Нормандии…

21 -е Выехали с «Мельницы» в 11 утра. Пишу 24-го, поэтому уже каша в голове. Потом посмотрим по карте — где что. Осмотрели церковь поразительной красоты с необыкновенной, изысканной деревянной скульптурой. Какой-то святой держит в руках свою отрезанную голову (мученик). Нормандия вся полосатая, много соломенных крыш. Вечером в Трувиле заехали в аптеку, над которой жил Флобер и описал ее в «Мадам Бовари».

22-е В Дувиле заехали в дом друга отца Тургенева. Дом в лесу, издали видно море. Место встреч романтиков: Мюссе, Делакруа… У меня все время болело сердце, поэтому вечером не пошли в казино, а сидели дома, и Арагон читал нам свои стихи и стихи Аполлинера; записывались на магнитофон. Я прочла «Я сразу смазал карту будня», аптекарь готовил раковый суп и салат.

23-е Руан. Тесно, толпа на узких улочках. Проститутки в дверях стоят в красных юбках и черных кружевных кофтах. Здесь место казни Жанны д’Арк. Ночевали и обедали в элегантной гостинице в стороне от дороги. Обедали на газоне, под фонарями в плакучих ивах. На соседнем столе ворон клевал маслины и рвал скатерть. За другим столиком обедали две явные лесбиянки — одна брюнетка, вторая блондинка с золотым обручем на голове.

24-е По дороге домой заехали в замок какой-то Диа- ны-Охотницы, любовницы всех королей. Сейчас в замке живут его владельцы, и осмотр части замка и часовни — два раза в неделю. Эмблема Дианы — серп месяца. Она многократно изображена с голой грудью, которая у нее сохранилась до семидесятилетнего возраста, и она до семидесяти лет гуляла по замку голая.

25-е Поехали на выставку рисунков Пикассо, в Национальную библиотеку. Оттуда (почти рядом) пошли поглазеть на Биржу. Меня (женщину) не впустили! Ждала внизу, слушала, как кричат истошными голосами. Потом пошли в Синераму. Это, конечно, поразительно. Побывали и в Венеции, и во Флориде, и в Jla Скала на «Аиде», и на бое быков… летали над полями, горами и городами. Совсем неутомительно и очень интересно.

31-е Мы на «Мельнице». У горлинок вывелись два птенца крошечных. Отец склевал всю скорлупу, мать сидит на птенцах, оберегает, даже не стала есть печенье с руки.

3-е Были в Музее современного искусства. Очень устали. Обедали дома, погуляли по бульварам, смотрели витрины магазина мужской одежды «Фешенебль», очень эксцентрической — брюки с разрезиками внизу, пиджак в крупную шотландскую клетку и к нему брюки цвета бордо и т. п. Зашли в кино около Гранд-опера, посмотрели очень смешную, почти немую франц. картину «Les vacances de Mr. Hulo».

4-е Отправились на Елисейские Поля, где в кино идет расхваленная Жаном англ. картина «Наследник и привидение». Прокляли и себя, и картину, и Жана — скука смертная, цветная. Интересна была только хроника — показывали испытание бомбы англичанами в 1952-м на каких-то австралийских островах.

5-е Приехал Леже с Надей. Леже хочет написать Володин портрет (со мной), чтобы я его взяла с собой в Москву.

6-е С утра сидели у воды, смотрели, как горлинка, вернее — муж кормит птенцов: надувается весь, открывает клюв, и оба птенца почти засовывают в его клюв головки и жрут его отрыжку, потом отваливаются.

7-е Заказали места на самолет. Всякие покупки. Два с половиной часа сидела у парикмахера и из морковки превратилась в брюнетку — все-таки не так стыдно и можно ходить без платка на голове.

13-е Утром съездили в два русских книжных магазина искать Арагону какую-нибудь русскую книгу о русском стихосложении. Это для статьи о Маяковском. Вечером Арагон прочел еще кусок статьи о Маяковском, и отрывки своих переводов Пушкина («Памятник»), Лермонтова («И скучно и грустно»), Маяковского — из «Сергею Есенину» и великолепно переведенный кусок из «Про это» — «Не очень молод лад баллад»…

16 -е Плохо себя чувствую. Как бы не свалиться…

17-е Утром приехала Эльза, и мы с ней вдвоем бродили и покупали то-сё. А когда под вечер вернулись домой, консьержка сказала нам, что умер Леже, что звонил Арагон и просит Эльзу немедленно приехать. Мы невообразимо огорчены. Я не в силах была поехать. Звонила Наде. Она говорит, что, когда мы последний раз были у Леже, он сказал ей, что очень любит меня и Васю и что мы были для него открытием.

20-е Купили цветы для Леже и поехали на «Мельницу». Все вместе поехали к Леже. Гроб стоит в его ателье. Очень много цветов и людей. Бокье плачет, не переставая. На все это смотрит Володя с начатого портрета. В Надиной комнате Володин бюстик, в ее мастерской большой Володин портрет. После похорон мы остались посидеть с Надей.

21-е Разбирали вещи. Эльза и Вася распихивали вещи по чемоданам. Перед обедом полежали с Эльзой, поразговаривали.

22-е Окончательно собрались. Заезжала Надя Леже. Арагон был в городе: весь его день ушел на составление номера, посвященного Леже.

23-е Чуть не опоздали на самолет. Сидели на аэродроме, ждали, что позовут. Спасибо, подбежал чиновник и сказал, что сейчас улетают. На аэродроме проводили Арагоны и Бокье. Летели хорошо. Встретили Лева с Фед. Евгеньевичем.

Клан Леже

С Фернаном Леже ЛЮ познакомилась аж в 1925 году в Париже, он был еще незнаменит. Молодые, они втроем с Эльзой ходили в дешевые дансинги, он сам не танцевал, они приглашали жиголо, который стоил одно су танец. Гулять он их водил по рабочим окраинам. «У него были руки как у рабочего и кепка, какую носили шофера, — вспоминала она. — Он сказал — бери любые мои картины! Но в ЛЕФе тогда придерживались теории, что картины — это дыры в стене и что они должны висеть в музеях, а не в квартирах. Чтобы не обидеть Фернана, я взяла небольшую гуашь, а могла бы унести всю мастерскую. Когда я вернулась в Москву, он прислал мне статью для журнала ЛЕФ, свой доклад в Сорбонне на философском факультете — о свете и цвете на театре. Статью он посвятил мне, я ее перевела, но она не была напечатана (не помню уже почему) и лежит в архиве».

Когда ЛЮ после войны прилетела в Париж, Фернан Леже познакомил ее со своей новой женой (прежняя умерла). ЛЮ увидела огромную женщину с улыбающимся круглым лицом. Надя Леже-Ходасевич по происхождению была белоруска, из села Замбино. Молодой девчонкой, почувствовав тягу к рисованию, она бежала в Польшу, а оттуда в Париж — учиться живописи. Была одержима живописью. За побег кого-то из родных посадили — и надолго.

Бежав во Францию, Надя добралась до Леже, стала его ученицей и вскоре — его ассистенткой, а когда Леже овдовел, стала мадам Леже. Когда же умер Леже, Надя (унаследовав его миллионы и картины) вышла замуж за Жоржа Бокье, своего старого друга, бывшего и секретарем Леже, и директором его Академии живописи. И стали они жить-поживать, Леже прославлять. Построили музей, возили выставки по всему миру, снимали фильмы, издавали монографии и репродукции.

Так вот, познакомившись в Париже в 1955 году с Надей, ЛЮ очень к ней расположилась, а Надя так просто была ею очарована. Они подолгу разговаривали, ездили по Парижу и окрестностям, Надя присылала ей целые корзины снеди — черешню из своего сада, вино, окорока, сыры… Каждый день говорили по телефону. Эльза и Арагон тоже дружили с четой Леже, хотя Арагон больше с Фернаном.

Вернувшись, ЛЮ наладила отношения Нади с ее родственниками в Замбине. Родня — простые труженики — слыхом не слыхала о левой живописи, о Леже или Пикассо и боялись одного имени Нади, из-за которой репрессировали родных. ЛЮ с трудом втолковала им, что Сталин умер и времена несколько изменились, Надя знаменита и бесконечно богата, она жаждет всех видеть, приехать в родное задрипанное Замбино и выписать их всех в Париж, благо никто из них никогда дальше Минска не выезжал. Поначалу же Надя решила одарить их всех с ног до головы: «Она велела спросить, о чем вы мечтаете, требуйте всего — вплоть до «кадиллака»!»

Родственники уехали в Замбино держать совет и в одно прекрасное утро, явившись без предупреждения в полвосьмого утра с гостинцами в виде огромного шмота сала и куля яблок, попросили передать Наде, что для примирения они готовы принять от нее охотничье ружье и воротник из чернобурки сестре на пальто. Так ЛЮ наладила отношения в семье Ходасевичей-Леже, и обе стороны были ей за это крайне признательны.

ЛЮ «подружила» Надю с Черкасовыми, Симоновыми, Плисецкой и Щедриным, Зархи, Юткевичем и Ильюшенко. Ильюшенко готовила любимый Надей борщ с ватрушками, Лиля Юрьевна однажды послала в Париж с Симоновым жареных рябчиков, а сметанный соус отдельно в бутылке — тоже любимое блюдо Нади. И все очень весело клубились в двух странах, приглашали друг друга в гости, присылали подарки, платья, книги и картины. Вместе ходили в театры — не пропускали спектаклей с Плисецкой и концертов с Щедриным, летали на кинофестивали в Москву и в Канны… Когда закончилось строительство Музея Леже в Биоте, Надя пригласила ЛЮ и Василия Абгаровича на вернисаж, и потом они целый месяц жили у нее в гостях. Словом — все на широкую ногу.

Их вкусы в живописи, в литературе и искусстве абсолютно совпадали. Но Надя была партийным ортодоксом и решительно от всего, что творилось у нас, приходила в восторг. Ее не охладила даже репрессия родных, а доклад.

Хрущева возмутил и ни в чем не убедил. Она так и осталась оголтелой коммунисткой. Поскольку она была ярая торезовка, а тем самым и сталинистка (или наоборот — как угодно), то ее высказывания и взгляды не встречали сочувствия у Лили Юрьевны.

Вот пример их разговоров:

Надя. Какой у вас хороший страна, как тут хорошо живет художнику, сколько свобода творит, можно много писать и показывать выставка… Замечательно! У нас художник бедный.

Лиля Юрьевна. Переезжай сюда, Надя. Что ты торчишь в Париже? Только зря мучаешься.

Или:

Надя. Я сегодня пошла к дантист, и мне сразу сделали новый зуб. Потом денег не взяли. И всего я потратила час. И пошла с новым зубом. Такой ласковый врач и любезный сестра. А во Франции я заплатила бы 400 франков.

ЛЮ. Где же ты была?

Надя. Поликлиника четвертого управления.

ЛЮ. А почему ты не пошла в районную поликлинику? Ты ведь так любишь общаться с людьми, там в четырехчасовой очереди и поговорила бы с народом. И тоже бесплатно.

«Когда мы в 1955 году впервые после войны приехали в Париж, Фернан затеял писать двойной портрет — Маяковский и я. Но закончить его не успел, заболел смертельно. Когда к нему уже никого не пускали, он захотел меня видеть. Я села к нему на кровать и когда сказала, что эскиз чудесный, он обрадовался. Спросил, какого мы были цвета, была ли я розовая? Я ответила — мне кажется, что Володя был коричневый, а я белая. Он сказал: это хорошо. Больше я его живого не видела. А эскиз картины стоял на панихиде у его гроба. Это было последнее, к чему он прикасался как художник».

Его похоронили в углу маленького кладбища возле Gif а. По дороге ЛЮ разговорилась с поэтом Блезом Санд- раром и потом записала в дневнике:

«Леже никогда не был абсолютным кубистом. Он никогда не впадал в дорогую этой группе ересь. Он не был замкнутым теоретиком, он был открыт всему новому и готов был пользоваться всеми средствами, полезными его ремеслу. Он обладал редким даром — никогда не терять из поля зрения главное — глубину темы. Движение Леже в искусстве шло вглубь, и чем больше он понимал, тем становился опытнее, тем ближе подходил к теме, тем глубже становилось ее содержание».

Сохранился перевод стихотворения Фернана Леже, не изданного у нас. Его перевела Лиля Юрьевна.

РУКИ СТРОИТЕЛЕЙ (памяти Маяковского)

Их руки похожи на их инструмент,

Их инструмент — на их руки,

Их брюки на горы, на стволы деревьев,

Только те брюки правильные, на которых.

складка не заглажена. У Тотора эта складка будет в воскресенье:

Он вольноотпущенник, он вне всего,

Это нравится его жене, его дочери, его консьержке. Тотор шикарен,

Он переряжен В неделю раз,

Кисти его рук тяжело повисли, они много поработали,

Носили тяжести, рушили, строили,

очень высоко, очень глубоко, под водой, в поднебесье,

На всем земном шаре.

ВОТ ОНИ, ЭТИ РУКИ!

Они не похожи на руки его хозяина, ни на благословляющие руки прелата.

Пока машина будет работать на хозяев, вид этих рук не изменится.

Но близятся времена, когда машина станет работать НА НИХ.

Тогда и у него будут такие руки, как у его хозяина.

ПОЧЕМУ БЫ НЕТ?

И у него, в свою очередь, будут перчатки.

ПОЧЕМУ БЫ НЕТ?

ЕГО МАШИНА, ЕГО ЗАВОД, это близится, оно на пути.

ЕГО ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ СЕГОДНЯ!

(Напечатано в журнале «Heures Claires des Femmes Francaises»)

С годами все три семьи — Леже-Бокье, Брик-Ката- нян, Арагон-Триоле — изменились, время и возраст сыграли свою роль, все стали нетерпимее, резче, чаще раздражались на Надю, отношения с ней разладились, что явно чувствуется в переписке сестер. Им невыносимо было слышать от Нади ее вечные панегирики Сталину и коммунизму, оправдание наших безобразий и беззаконий, ее нетерпимость ко всему заграничному, несмотря на миллионы в банках, виллы, лимузины и открытый счет у «Ланвен». Разговоры и споры стали принимать характер скандала.

В своей одержимости Надя доходила до прямого доносительства. Об этом всем нам стало известно 24 сентября 1994 года из газеты «Культура»:

«Ростропович представил газете текст, с которым он ознакомился в секретном архиве КГБ. Это письмо в 1974 году Надя Леже направила Петру Абрасимову, в то время заведующему отделом ЦК КПСС. Ее удивляло поведение супруги Ростроповича певицы Галины Вишневской, недовольной тем, что ее мужа посылают выступать перед колхозниками. По мнению Нади Леже, «не все могут поехать в город, чтобы послушать оперу» и Ростропович должен почитать за честь поездку по деревням. «Полагаю, Ростроповичу и его жене следует предложить остаться на Западе, т. к. они не способны испытывать признательность по отношению к СССР, который дал им образование и сделал из них знаменитостей».

Вот так.

ЛЮ и Эльза не могли знать об этом доносе, но вели с Надей жестокие идейные споры, и отношения обострились до предела. Другие Надины друзья, зная о ее взглядах, пропускали все мимо ушей. Слишком велик был соблазн «сладкой жизни», которую Надя оплачивала знаменитым (при ее тщеславии) и нужным ей людям. Вообще же она была человеком широким и щедрым, а художницей небесталанной.

В один прекрасный вечер Надя и Фурцева пришли в Большой театр на «Дон Кихота» с Плисецкой. Сидя в первом ряду, Надя в своей громкой и безапелляционной манере возмущенно говорила Фурцевой, что «Арагонам и.

Брик нельзя доверять, что они отпетые антисоветчики и относиться к ним надо соответственно». Все это слышали окружающие — Надя и не считала нужным понижать голос. А в то время прослыть антисоветчиком нашим гражданам не сулило ничего хорошего.

Этого было достаточно, чтобы ЛЮ, Василий Абгарович, Эльза и Арагон прервали с Надей всякие отношения. До самой смерти они пребывали в глубокой вражде с ней.

Эти штучки Кокто, Симона Синьоре и Ив Монтан

Году в пятьдесят восьмом Эльза прислала сестре пластинку — «Человеческий голос» Жана Кокто на музыку Пуленка. Опера настолько понравилась ЛЮ, что она перевела текст. И раздала нам экземпляры, чтобы мы, не понимающие французского, могли слушать не только музыку, но и понимать смысл. Это была история покинутой женщины, которая пытается удержать любовника, разговаривая с ним по телефону. В драме эту роль играла Мария Казарес, в кино снялась Анна Маньяни, а в опере пела Дениз Дюваль. У нас в Большом поставили эту одноактную оперу, дирижировал Ростропович, а пела Вишневская. Она была, как всегда, злая, неулыбчивая, и казалось естественным, что ее героиню таки бросили. «Человеческий голос» меня вообще заинтересовал, и я заговорил с ЛЮ о Кокто, которого в пятидесятые у нас совершенно не знали — как будто его и не было. ЛЮ, рассказывая о нем, в частности, вспомнила:

В прошлом году в Париже мы сидели в «Куполь», ужинали. Вошел Кокто с двумя дамами, и сразу обратил на себя внимание, хотя был тщедушен и некрасив — темно-синяя пелерина на меху с золотой цепью-застежкой, белые лайковые перчатки. Небрежно скинув все прямо на ковер (лакей замешкался), он оказался в пиджаке с подвернутыми рукавами — это он ввел их в моду. Атласная подкладка была ярко-красной, очень эффектно и красиво. Увидев Эльзу и Арагона, он подошел к столику, познакомился со мной и В.А., мы перекинулись парой слов, и он ушел к своим дамам. Они сидели недолго, а когда мы спросили счет, метрдотель ответил: «Заплачено. Мсье Кокто угощает». Арагон с некоторой долей досады воскликнул: «Эти вечные его штучки!» — а я удивилась и нашла «эти штучки» очень любезными. О чем и сказала Кокто, когда он на другой день позвонил. В ответ он разразился монологом, в результате чего мы были приглашены к нему смотреть скульптуры одного молодого гения. Скульптуры оказались чепуховые, лишенные како- го-либо смысла, смесь малопонятного с пошлым, а молодой гений — симпатичный неуч. Но сам Жан — умница и сноб снобович, веселый, утонченный, любезный. Варил кофе, а гениального скульптора погнал в лавку за печеньем. Говорили о чьей-то постановке «Кориолана» с декорациями Кокто, он показывал наброски, очень красивые. Особенно костюмы, эскизы которых были колла- жированы золотой парчой и засушенными цветами.

Когда мы уходили, в дверях столкнулись с Монтаном и Синьоре. Нас познакомили, и, узнав, что мы недавно из Москвы, они захотели с нами поговорить, но у нас уже была назначена какая-то встреча, мы торопились и уговорились созвониться. Я знала, в чем дело.

И ЛЮ рассказала то, о чем молчали наши газеты.

Импресарио Жорж Сориа должен был их везти в СССР с концертами в начале ноября 56-го года, когда наши танки вошли в Будапешт. Монтаны, как вся левая интеллигенция, настроенная прокоммунистически, пребывали в сильном шоке, рвали и метали. Они были резко настроены против этой нашей акции. Газеты писали, что, если они поедут, значит, они одобряют политику СССР, и называли их предателями. Не поехать они не могли, у них не было денег заплатить огромную неустойку. Продюсеры грозили в случае поездки не подписать с ними контракт на какой-то фильм. Обстановка была сложная, Москва отменила все зарубежные гастроли наших артистов, так как им устраивали обструкцию. На прием 7 ноября в наше посольство в Париже в знак протеста почти никто не пришел. Арагон и Эльза были подавлены и мрачны, они тоже осуждали нашу политику, но в печати пока не выступали, это будет позднее. Симона просила Арагона поговорить с послом Виноградовым, объяснить их положение и попросить сделать его все возможное, чтобы русские под любым предлогом отменили контракт, и тогда Монтан не будет платить неустойку, не поедет в Москву и не будет выглядеть предателем. Но Арагон не мог этого сделать, отношения с Виноградовым из-за той же Венгрии уже были такими, что он не мог его ни о чем просить, и считал, что посол на это не пойдет. Симона чуть не плакала, она так надеялась на Арагона.

Мне хотелось ее утешить, я позвонила ей на другой день, и она пригласила меня к себе. ВА был занят, и я поехала одна.

Какой у них дом?

Квартира. Большая квартира. Мы сидели в гостиной, где на стене висел большой красивый портрет Синьоре на фоне пейзажа. Против дивана стоял деревянный домик с покатой крышей, открыли створки, а там телевизор. Забавно. Но дело не в этом. Что я выслушала! «Если б мы знали, что СССР такая страшная держава, то ни за что не согласились бы на гастроли», — это было самое безобидное. Я просто не знала, куда девать глаза, хотя — сам понимаешь — была ни при чем. Они подписали протест деятелей французской культуры против нашего вмешательства и теперь опасались, что наша публика устроит им обструкцию и освищет Монтана. Я им сказала — чем, мол, виновата наша публика? Вечно нас за что-то наказывают — то лишают Шаляпина, то Рахманинова. «Вы хотите, чтобы теперь мы и вас не услышали?» Просила их не путать публику с вождями; сказала, что их очень ждут; что Монтана знают по записям Образцова; что Синьоре любят за ее фильмы; что их будут носить на руках и успех будет огромный. Словом — старалась. Да так оно и вышло.

Выходит, это вы уговорили их приехать?

Я — не я, конечно. Но я немного успокоила Синьоре. Думаю, что кое-что им стало яснее после нашего разговора. В Москве она пригласила нас на концерт, и на следующий день Монтан прислал мне целую… копну цветов, другого слова не подберу. Наверно, половину того, что ему накидали на сцену.

Мне он крайне понравился. Симпатичный. И она очень талантливая. Умная.

Тот самый Ротшильд, Мадлен Рено

Лиля Юрьевна сама не переставала удивляться, какие совершенно неожиданные люди попадались ей на пути, искали с ней знакомства. Телефонный звонок: «Мадам Брик? Я вам привез привет от вашей сестры, это говорит Филипп Ротшильд». Господи помилуй! Тот самый настоящий барон Ротшильд? Да, да, и его жена Полина.

Это было в Москве в конце шестидесятых. Полина когда-то была компаньонкой госпожи Карнеги (который Карнеги-холл), а потом вышла замуж за Филиппа Ротшильда, барона, из тех самых. Во Франции они имеют поместья, винодельческие заводы, коллекционируют старинные сервизы — их у них столько, что выстроили целый дом, чтобы разместить коллекцию. Но Филипп еще и поэт. Он пишет стихи, переводит с английского на французский и обратно, и на этой почве они и познакомились с Арагоном, который и дал им телефон.

Ротшильды пришли к ЛЮ обедать, и им так понравился грибной суп с перловкой, что ЛЮ стала звать их чуть не ежедневно обедать и неизменно угощала грибным супом, про который они говорили, что вкусней ничего никогда не ели… Когда они уезжали, ЛЮ подарила Полине связку белых грибов и пакет перловки, написав по-французски рецепт. Каждый вечер они бывали на спектаклях театра на Таганке, которые им очень нравились. Они долго аплодировали каждый раз и уходили из зала последними. «Десять дней, которые потрясли мир» смотрели дважды, после чего каждый раз звонили ЛЮ и подробно рассказывали содержание… ЛЮ терпеливо выслушивала.

Полина была высокая, стройная, элегантная, Филипп — маленький и невзрачный. Каждый раз, приходя, он снимал какую-то фуфайку, поддетую для тепла, и переодевал обувь, как будто только что вылез из болота, хотя никто его об этом не просил и приезжал он на машине. Это были какие-то стоптанные босоножки, и все мы смотрели на них с удивлением. Полина же ничего такого не совершала и иногда даже сидела в норковой шубе для красоты.

Однажды ЛЮ была с ними в музее в Гендриковом. На обратном пути у таксиста не было сдачи, и Филипп чего- то там доплатил. Едва они вошли в дом, как ЛЮ крикнула с порога: «Вася, дайте Ротшильду рубль!» Все очень смеялись, а за обедом ЛЮ рассказала Ротшильду несколько анекдотов про Ротшильдов.

В один из приездов Ротшильдов в Москве гастролировал театр Мадлен Рено, и Лиля Юрьевна позвала их всех на ранний обед. Жан-Луи Барро был намного младше Мадлен Рено, но это как-то не ощущалось. Пары, раньше незнакомые, разговорились. Оказалось, что Филипп дружит с Гретой Гарбо, которая, как известно, нелюдима. Иногда она приглашает его сопровождать ее в антикварные лавки, поскольку он хорошо разбирается в старине. Она одевает шляпу с огромными полями, но продавцы узнают ее, не показывая вида. Она скупа и просит Филиппа торговаться как бы от его имени, но владельцы лавок знают этот ее многолетний маневр и уступают немного — она страшно богата. «Что же это она так?» — спросила ЛЮ, но ответа не получила.

А Жан-Луи Барро (герой знаменитых «Детей Райка») работал до войны в кабаре с Жозефиной Беккер. Он говорил, что Жозефина «страшно препотешная. Она первая эстрадная артистка, что вышла на сцену с обнаженной грудью, красоты необычайной. У нее был номер, когда ее чресла были прикрыты лишь связкой бананов, она их постепенно отрывала, танцуя, и кидала в публику, а под конец оставалась прикрытая лепестком. Успех был триумфальный».

А сейчас она собирает группу сирот разных национальностей, чтобы воспитывать, звала Луи Барро посмотреть загородный дом, где они будут жить, но тот все не может выбраться. «Интереснее посмотреть ее на сцене, чем ее комнаты», — сказала Мадлен Рено. — Говорят, что она так же замечательно все делает, как тридцать лет назад». А ЛЮ сказала: «Я ее видела давным-давно, и она была потрясающая с этими своими бананами. Я тогда мечтала быть негритянкой и очень ей завидовала».

На гастролях в Москве Рено и Барро показали свой знаменитый спектакль «Гарольд и Мод», и ЛЮ очень понравились и спектакль, и пьеса:

Там роман между семнадцатилетним юношей и восьмидесятилетней дамой. Ее замечательно играет Мадлен Рено, она просто виртуоз, обязательно посмотрите. Они так влюблены, несмотря на разницу в возрасте, они в таком восторге друг от друга…

Особенно, наверно, она, — заметила Плисецкая, которая присутствовала при разговоре.

ЛЮ ходила на все их спектакли, а они два раза у нее обедали. Она по их просьбе возила их на Новодевичье кладбище, показывала знаменитые надгробия мхатовцев и резной алтарь в церкви. Уезжая, они прислали ей цветы с письмецом: «Дорогая мадам, для нас было большой честью побывать в Вашем доме, и мы увозим из Москвы воспоминания о замечательных часах, проведенных с Вами».

С Ротшильдами ЛЮ виделась и во Франции.

Однажды в Париже мы были у них на обеде, — рассказала ЛЮ. — Живут в красивом особняке, прислуживали лакеи. Полина долго всех нас пересчитывала, сверяла по бумажке, ходила вокруг стола и что-то прикидывала в уме. И опять считала, чуть не по головам, чего там считать? Их двое, нас двое и Арагон с Эльзой. Наконец, рассадила нас, но крайне неудобно: нас с Эльзой на высокие скрипучие табуреты без спинок, а мужчин в удобные мягкие кресла. Я чуть не свалилась, Эльза возмутилась, и нас пересадили. Не понимаю, что там Полина так долго высчитывала? А чем угощали? Кажется, бараньи котлеты с пюре и морковкой. Вкусно, но ничего особого. Нет, грибного супа не было.

ЛЮ говорила, что барон переводит очень неплохо и хорошо знает французскую поэзию.

Полина пару раз прилетала в Москву на три-четыре дня, специально повидаться с ЛЮ. Она дарила ей красивые туалеты из дорогих домов, в том числе зеленую норковую шубку от Диора, которую ЛЮ очень любила и носила до последних дней.

У Полины было больное сердце, и она полетела в Америку оперироваться. ЛЮ ей звонила туда, прямо в палату. В последний раз они разговаривали накануне операции…Полина Ротшильд умерла на операционном столе.

Неожиданный неистовый поклонник

Вернувшись в октябре 1975 года из Франции, ЛЮ, смеясь, сказала нам: «Вы не поверите, но у меня в Париже был настоящий роман, трудно даже представить!»

Лиля Юрьевна и Василий Абгарович были приглашены туда на выставку Маяковского. Они консультировали экспозицию, давали интервью, снимались на ТВ и встречались со студентами. Молодой литератор Франсуа-Мари Банье взял у нее интервью для газеты «Le Monde». Она долго с ним говорила, получился большой материал — про Маяковского, про его женщин, какой он был игрок и как любил красное вино, и про антисемитизм, и про железный занавес — словом, что хотела, то и сказала. Правда, попросила, чтобы ей показали корректуру, но сделано это не было, и, увидев статью напечатанной, она взволновалась. Но все обошлось — культуратташе советского посольства сказал: «Что можно ждать от этой продажной газеты?» — «Конечно», — согласилась ЛЮ.

Так вот «герой романа» — этот самый интервьюер «с лицом ангела и сердцем поэта», о каком — по словам Флобера — мечтала мадам Бовари. Нежное лицо, белокурые локоны, стройная фигура. Он пишет романы и пьесы, их издают и ставят. Он дарит ЛЮ свои книги с нежными надписями, присылает цветы, звонит каждый час и приходит ежедневно. Они беседуют, ездят в Булонский лес, на бульвары, в бутик Сен-Лорана, сидят в кафе и снова долго беседуют… Ему двадцать девять лет, ей — восемьдесят четыре!

У него есть друг, декоратор — красавец Жак Гранж. Мы с ним тоже подружились, — рассказывает ЛЮ. —

Это компания молодых интеллектуалов, они водятся с прелестным актером Паскалем, он много снимается и играет в театре. С ними дружат Ив Сен-Лоран и глава его фирмы Пьер Берже, миллионер, он самый главный в этой империи «Ив Сен-Лоран». Они в нас с Васей души не чают, и я не понимаю — отчего? Но все это очень приятно.

Может быть, это ореол Маяковского?

Да они понятия о нем не имеют. Где он — где они… Франсуа-Мари — это золотая молодежь, прожигатель жизни, его имя все время в светской хронике, он щеголь… Арагон сказал, что они видят во мне советскую женщину, которая всю жизнь была лишена роскоши, и поэтому осыпают меня подарками. Меня это ничуть не убедило, разве я похожа на такую женщину?

Да, это не объяснение.

Она вернулась, задаренная с ног до головы и с заверениями любви до фоба. И это были не пустые слова! Посыпались длинные письма от Франсуа-Мари, полные шутливого обожания и веселого преклонения, долгие разговоры по телефону, подробные, неторопливые, — что читали, что писали, что ели, кого видели, как здоровье и что вообще происходит? Франсуа-Мари рассказывает, что ездили всей компанией отдыхать в Бретань. Там дом у родителей Паскаля. Пьер поехать не смог, но взяли у него «роллс-ройс», все поместились — Франсуа, Паскаль, Жак да еще и повар-негр, который восхитительно готовит, особенно суфле из сыра. Время провели очень весело, а ЛЮ уточняла, как именно. И требовала подробностей, ничуть не считаясь, что каждая минута разговора стоит вполне дорого. А подробности были такие: «По дороге встретили мадам Роша и мсье Роша — 'знаете, есть такие духи, которые они производят? Дальше поехали вместе, и было весело, но кто-то повздорил с мсье Роша, и мадам Роша всех расчехвостила, поэтому часть народа поехала дальше (я не поняла, кто именно), а часть улетела в Тунис, где чудесно отдохнула, я только не поняла, от чего они отдыхают?

Не в силах выносить разлуку, Франсуа-Мари летит в Москву и вся камарилья с ним.

Что привезти?

Ради Бога, ничего не везите, у нас все есть.

Но он звонил по нескольку раз в день, пока ЛЮ не сдалась:

Ну… не знаю… купите, что ли, сыру…

И вот с неба в Переделкино спускаются ангелы, которые вместо рогов изобилия держат в руках набитые чемоданы с одеждой от Ив Сен-Лорана и корзины со снедью от Фашона, самого дорогого и изысканного гастронома Парижа. Платья, фуляры, духи, сыры, шоколад, ананасы, спаржа, артишоки… «Но орхидеи и фисташки отобрали на таможне. Хоть плачь!» — сокрушаются гости. Да, действительно беда. ЛЮ угощает их борщом, от которого они в восторге. Все сидят до утра, не могут наговориться.

Три дня Франсуа-Мари нигде не был, кроме как в Переделкине. Опять борщ (огромный успех), опять застолье, разговоры, прогулки. Наконец, Инна отвезла всех посмотреть коллекцию импрессионистов в Пушкинском музее и взглянуть на Василия Блаженного. Вся компания пришла в восторг, зашла в ГУМ, купила штапельные косынки, повязав на себя и — скорее обратно в Переделкино!

Вскоре ЛЮ и Василий Абгарович прилетают в Париж по их приглашению. Пьер Берже снимает им апартаменты в «Плаза» — самом дорогом отеле Парижа. Над ними живет Моше Даян, под ними Софи Лорен — такой слоеный пирог. Открытый счет, «кадиллак» с телефоном — можно на ходу позвонить в любой город мира. Лиля Юрьевна не может понять столь бурного успеха и царской щедрости, но в ответ слышит лишь: «Мы вас обожаем!» — и весь разговор.

Однажды ЛЮ звонит мне из машины (!):

«С Франсуа-Мари были на выставке какого-то модерниста, мура собачья. Оттуда поехали к нам в «Плаза» и пили чай в вестибюле, там это почему-то принято. Франсуа беспрерывно говорит, иногда интересно. Завтра приглашены к нему. Если сердце не будет болеть — пойдем. К нему нужно взбираться очень высоко. Позвоню завтра, если не окочурюсь. Целую».

Назавтра, возвращаясь в отель, ЛЮ звонит из машины:

Были в гостях у Франсуа-Мари, квартира под крышей в старинном доме и нет лифта! Я была уверена, что скапустюсь на лестнице, пока поднималась… Квартира артистическая, все от антикваров, масса книг, картин, Беклин, которого я не видела вечность и который мне почему-то понравился. Они очень предупредительны, стол был элегантно сервирован, этот неф-повар постарался, и все было изысканно — суфле из омаров, форель с миндалем и еще с чем-то, не разобрала… В спальне у Франсуа- Мари — вообрази — стоит ванна, это очень удобно.

А может, в ванной комнате просто стоит кровать?

Не похоже.

Светская жизнь бьет ключом, и восемьдесят пять лет ЛЮ праздновали у «Максима» шумной компанией. Все пили шампанское, а виновница торжества запивала таблетки водой, что ничуть не омрачило празднества. Всякие знаменитости устраивали в ее честь суаре и всюду она появлялась с Василием Абгаровичем и неизменным Франсуа-Мари. Эдгар Фор устроил завфак, куда пришли Мадлен Рено и Луи Барро. Эмиль Айо дал обед, где среди приглашенных были Жюльетт Греко, Франсуаза Саган, Жанна Моро.

Каждый день Франсуа-Мари привозил ей от Сен-Ло- рана офомные сумки с нарядами — платья, костюмы, пелерины, перчатки и шляпы. «В конце концов мне стало неудобно принимать столько подарков. Я свернула в узел какую-то часть одежды и отправила: обратно. — И, помолчав, добавила: — О чем сейчас несказанно жалею».

Она прочла два его романа и пришла к выводу: «Ах, лучше бы я их не открывала. Разочарование».

Потом Франсуа-Мари прилетал еще пару раз, чтобы повидаться. Когда же мы с Инной попали к нему домой, то увидели во всех комнатах фотофафии ЛЮ, а в спальне — ее карандашный порфет работы Ив Сен-Лорана. Если нам случается быть в Париже, то Франсуа-Мари обрушивает на нас всю свою любовь к Лиле Юрьевне… Ну как это объяснишь?

В ее архиве сохранился номер «Monde» со статьей Ба- нье, где, в частности, можно прочесть:

«Она опоздала на вернисаж выставки поэта, ибо в Москве у нее не только друзья, но и могущественные враги, которые пытались помешать ей получить визу. «И кроме того, не забывайте, что я еврейка и живу в стране, где процветает антисемитизм». Неприятности идут от одного высокопоставленного лица в правительстве, и ее мужу не дают работу только потому, что он ее муж. Василий Катанян сидит рядом, он невысок, с усами и в очках, с не до конца завязанным галстуком.

…Внешний угол ее глубоко посаженных глаз подчеркивает линия черного карандаша. Другой линией обведены дуги бровей, круглые, как серсо. Голова большая, как у фантастической птицы, и медного цвета коса ниспадает на грудь, теряясь в складках зеленой шали. Руки у нее маленькие и очень тоненькие, разговаривая, она словно играет ими гаммы. Что у Лили удивительно — это голос и ее манера говорить. Голос — как струнный квартет. Обаяние ее сверкает, как весна, но она не играет им».

Далее Банье со слов ЛЮ рассказывает о Маяковском, и в конце:

«Из Маяковского хотят сделать статую. Но не я. Я знаю, что он занимался не только пропагандой, он писал блестящие любовные стихи. Но им это не нравится, и они открыли новый кошмарный музей из мрамора и бронзы, словно метро.

Мы с Катаняном живем вместе тридцать семь лет. Я его очень люблю. Когда был жив Маяковский, мы играли в карты каждый день. Это был друг Володи, Брика. Вася описал жизнь Маяковского день за днем, он знает о нем все».

После смерти Эльзы Арагон предложил им жить с ним во Франции. Она заплакала: «У меня в Москве все, там мой язык, там мои несчастья. Там у меня Брик и Маяковский. И я не могу это оставить, чтобы здесь… есть ананасы и рябчиков жевать? Там моя родина, мой дом — там».

«Я с нею могу говорить обо всем»

В октябре 1975 года ЛЮ с Василием Абгаровичем улетали в Париж консультировать выставку Маяковского «XX лет работы» и сниматься по этому случаю на телевидении.

Шереметьево. Рейс Токио — Москва — Париж. Пока самолет заправлялся, транзитные пассажиры слонялись по залу. Среди них был Ив Сен-Лоран, который возвращался в Париж после шоу в Японии. Этот король парижской моды, поглазев на толпу в зале ожидания, сказал своему директору Пьеру Берже: «Унылое зрелище! Никогда не видел такого количества толстых женщин в черном. Не на ком глаз остановить. Вот разве что на той элегантной даме в зеленой норковой шубке. Видимо, от Диора?»

Это Лиля Брик, сестра Триоле. Я ее знаю.

Так произошло знакомство. В самолете Сен-Лоран прислал ей и Василию Абгаровичу два бокала шампанского и попросил адрес отеля, где они будут жить. С этого и началось. «Каждый день приносили от него свежие цветы, — рассказывала ЛЮ, вернувшись. — Дорогие орхидеи, камелии, однажды внесли в кадке дерево, усыпанное апельсинами. Пришлось открыть вторую половину двери. Он ежедневно звонил, присылал приглашения туда-сюда. Туда — это демонстрация последней его коллекции, на которую съезжается «весь Париж». Сюда — это завтрак у него дома. Как выглядит дом? Это особняк, масса комнат. Никакого модерна, сплошь антикварные вещи отменного вкуса, огромное полотно Матисса… Почему-то мраморная лошадь в натуральную величину, не помню всего. В общем — шикарно.

В одной комнате целое стадо соломенных баранов, это такие стулья и кресла, очень неудобные, но красивые. Я их увидела в витрине, рассказала Иву, а он поехал и купил. Одна зала овальная, с диванами и миллионом подушек. «Вы что, занимаетесь здесь любовью?» — «И любовью тоже», — ответил он, смеясь. Завтракали мы за столом из розового мрамора, а прислуживали лакеи в белых перчатках. От него мы поехали на выставку Маяковского, и, увидев «Окна РОСТА» с буржуями, которым красноармейцы дают под зад ногой, Ив спросил, в чем дело. Я объяснила, как умела, что в революцию буржуев выгоняли из таких особняков, как у него, на что он, смеясь, заметил: «Хорошо, что мы все-таки успели позавтракать».

Вообще он втянул нас в светскую жизнь, которую мы никогда не вели, и я на собственном опыте убедилась, насколько верна поговорка: «Светская жизнь — прямой путь к кладбищу». Когда тебе за восемьдесят, все эти рауты и вернисажи утомительны, да и не очень нужны. Интересно, если интересный собеседник. Мадам Роша — это которая духи — пригласила нас на чай и спросила, кого бы я хотела видеть? Я ответила — Ростроповича с Вишневской. Мы долго с ними говорили, и Ростропович сказал, что он «теперь играет, что хочет, и ездит, куда хочет, а не туда, куда хотела эта дура Фурцева». Кстати, в Англии он записал все симфонии Шостаковича — как дирижер».

Вот только несколько выдержек из дневника ЛЮ осени 1976 года, когда они снова оказались в Париже. Мне кажется, что и молодая женщина не выдержала бы такого ритма:

18.10.16 — Днем завтрак у «Максима» с Франсуа-Мари. Вечером японская труппа в театре д ’Орсей.

— Фильм «Смерть в Венеции» Висконти. Затем выставка современной живописи.

— Демонстрация коллекции Сен-Лорана. Вечером труппа Марты Грехем в театре Елисейских Полей.

— Днем завтрак у Сен-Лорана. Он показывал свои театральные эскизы. Вечером обед, который устроил Эдгар Фор — Жюльетт Греко, Франсуаза Саган, Жанна Моро, графиня Вольпи, Элен Роша и еще кто-то.

И так целый месяц. Можно такое вынести в восемьдесят пять лет? Но недаром Маяковский сказал ей: «Ты не женщина, ты — исключение».

Однажды они с Сен-Лораном три часа провели в галерее Ван Донгена, подолгу рассматривали каждую картину. Ей он принес стул, она сидела — не было никаких сил, а он стоял. Но потом и его, кажется, ноги уже не держали…

Такую внезапную дружбу объяснил сам Ив Сен-Ло- ран, будучи в Москве: «Она никогда не говорила банальностей, и у нее на все был свой взгляд. С Лилей Брик я мог откровенно говорить абсолютно обо всем».

О моде, конечно, тоже, ибо ЛЮ знала толк в этом деле и обращала большое внимание на одежду. Однако людей она принимала не «по одежке, а по уму». Она была изобретательна в нарядах, могла из ничего соорудить элегантную вещь, правильно посоветовать.

В двадцать пятом году в Париже с ЛЮ познакомился французский модельер, если не ошибаюсь — Жак Фат, и предложил ей показать в Москве несколько его вещей, заинтересовать ими Луначарского и кого-нибудь из легкой промышленности.

«Он готов был бескорыстно представить эти модели Москвошвею, чтобы в дальнейшем наладить сотрудничество с нами. На квартире у Луначарского собрались швейники, какие-то руководители, художники. Я показала несколько платьев, переодеваясь в спальне Розенель, она же мне и помогала, они имели шумный успех у собравшихся. Но затея эта как-то рассосалась, не получив завершения. И мое посредничество ни к чему не привело, о чем я очень жалела. Платья «от Фата» кто-то отвез обратно в Париж с благодарно-бюрократическим письмом, я его перевела на французский. В те годы еще умели говорить «спасибо». Москвошвей же продолжал шить топорные платья «от большевички» и продавать их в Мосторге. Обычная история».

Однажды Сен-Лоран вдруг прислал письмо в Москву: «Дорогая Лиля, этот полет фантазии — для Вас, с самыми добрыми чувствами», — и несколько рисунков — платьев в восточном стиле, который он тогда вводил в моду. Настоящие шедевры. ЛЮ их очень любила, всем показывала и окантовала.

Сен-Лоран дарил ей много вещей и бывал польщен, когда она появлялась в его туалете. Я помню фиолетовые бархатные брюки, синий с серебром казакин, блузы с рукавами-пуфами, высокие браслеты, пояса из перьев… «О какой моде может идти речь в мои годы?» — спросила его ЛЮ, когда он помогал ей надеть суконное пальто цвета бордо, отделанное сутажем. Но он ответил, что есть женщины, которые живут вне моды. К ним он относил Катрин Денев, Марлен Дитрих и теперь вот Лилю Брик.

К ее восьмидесятипятилетию он сочинил платье, которое она надела один раз, как было задумано художником. В дальнейшем платье ожидала честь экспонироваться в Музее моды Ив Сен-Лорана на улице Риволи, рядом с туалетом Маргерит Юрсенар, который он тоже сделал на один вечер, когда ее посвящали в академики. Но у платья ЛЮ оказалась иная, живая судьба.

Алле Демидовой предстояло впервые прочитать с эстрады ранее запрещенный «Реквием» Анны Ахматовой. В чем выступать? Концертное платье для такого трагического произведения не подходит. В простом житейском тоже не выйдешь. Сшить — но что? Думали, прикидывали, решили попробовать именно это платье Ив Сен-Лорана.

Алла Демидова вообще очень костюмогенична и умеет придавать образность самым неожиданным вещам, которые останавливают ее внимание, но… «Реквием» и платье «от кутюр»? Примерили — оказалось и концертно, и строго. Торжественность и печаль сквозили и в прямом жакете, вызывавшем отдаленные ассоциации с ватником, и в глубоких складках колокола юбки… Все было в разных фактурах и оттенках черного.

И пусть с неподвижных и каменных век,

Как слезы, струится подтаявший снег…

Во многих странах читала Демидова «Реквием» и, конечно, во Франции. Французы с глубоким пиететом отнеслись к концерту — прежде всего из-за подвига самой Ахматовой. Но Париж всегда Париж: в буклете, конечно, рассказали историю платья Лили Брик, так неожиданно послужившего трагической поэме Ахматовой.

Ив Сен-Лоран был очень огорчен смертью ЛЮ. Когда приехал в Москву, выбрал время, пришел в ее квартиру, где она провела последние годы. Долго стоял возле ее скульптурного автопортрета. Очень понравился ему ее акварельный портрет работы Тышлера, рисунки которого он знал благодаря ей. Он положил цветы на кресло, где она любила сидеть, и немного побыл в комнате один.

Часть IV Подмосковное поле

На закате

На предложение Арагона после смерти Эльзы переехать жить в Париж, оставив на родине все бытовые неурядицы, материальные затруднения и мелкие гадости, она повторила то, что сказала газете «Монд»: «Мой дом — там. Там все мои несчастья и воспоминания, там Брик и Маяковский». Она всегда считала, что дом без вещей, принадлежащих именно тебе, — вакуум. Она любила свой дом и не могла жить без него, наполненного ее прошлым, всеми этими книгами и фотографиями, сотнями писем со всего света — со штемпелями полувековой давности, со старинными креслами, где когда-то сидели и разговаривали с ней люди, которых она любила и голоса которых для нее еще звучали в этой комнате, люди, которые составляли ее жизнь, как составляют сотни разнообразных лоскутков такое теплое, такое привычное и любимое лоскутное одеяло.

Она считала, что, если человек не хочет умереть интеллектуально, он должен разделить жизнь своего общества, чувствовать себя его частицей, какое бы оно ни было. «А для меня, — говорила она, — жизнь была разной: и новой, и неожиданной, и радостной, и трагичной». «Трагедия не в том, что стареешь, а в том, что остаешься молодым», — прочитала она нам как-то афоризм Станислава Леца, и мы поняли, что это не просто так.

И если человека старит пассивность — столько пережито, чего еще ждать? — то Лиля Юрьевна до последних дней не отказывалась по мере сил от борьбы, и пассивность была вне ее сути. Конечно, как большинство пожилых людей, она страдала и гипертонией, и сердечным заболеванием, но никогда не жаловалась на это, хотя принимала огромное количество лекарств. «Благодаря им я и живу», — говорила она, хотя скорее она жила благодаря своей неувядаемой активности, потребности в интересных людях и интересу ко всему окружающему.

…Ей уже восемьдесят шесть лет. Она сидит с вами за столом — в парижском платье, с фуляром на плечах, она любит украшения, и вы обязательно заметите необычное ожерелье — на золотой цепочке два кольца, одно внутри другого — перстень Маяковского и ее колечко, которыми они обменялись при знакомстве, давным-давно. Рыжие волосы заплетены в косу с коричневым бантом (в восемьдесят шесть лет!), яркий макияж, ухоженные руки с драгоценным кольцом. Она наливает вам чай, угощает:

Вы любите крепкий? А может быть, выпьете мартини? И очень вкусный пирог с капустой. Берите пастилу — она свежайшая.

Она интересуется: что нового в театре? вы читали эту бездарную статью в «Октябре»? чем кончились выборы в Праге, что говорит радио? а в чем была жена Элюара?

Говорит: «Счастливец, он видел «Амаркорд!», «Увы, Слуцкий еще не читал мне новые стихи, обещал в воскресенье».

Она одинаково приветливо принимала и знатного иностранца, и безвестного студента. И все же человек, попавший к ней в дом, в первые моменты тушевался. Действовала магия имени и необычный облик этой женщины. У нее была особая структура красоты, которая не имела ничего общего с запоздалыми ухищрениями зрелости. Ее глаза оставались неизменными, они пристально смотрели на собеседника, оценивая и понимая. В ее взгляде было неприятие всего банального и бесполезного, но он и возвеличивал того, кто был этого достоин.

В ней ничего не было от «реликвии», хотя многие стремились лицезреть ее именно в ореоле великой возлюбленной. И бывали приятно разочарованы — никакой величавости. Войдя к ней в дом, вы с первых же минут видели с ее стороны внимание и любезность. Но все же было в ней нечто, что заставляло вас соблюдать дистанцию — чувствовалось, что она значительна истраченной на нее страстью и поэтическим даром гениального человека. Это ощущали все. Она прожила жизнь в сознании собственной избранности, и это давало ей уверенность, которая не дается ничем иным. И в то же время вас поражала ее простота, та самая, которой обладают люди воспитанные и внутренне интеллигентные.

Марина Цветаева была уверена, что «внушать стихи — больше, чем писать стихи, больший дар Божий, большая богоизбранность». А Борис Пастернак писал:

Быть женщиной — великий шаг,

Сводить с ума — геройство!

Лиля Брик была из тех, кто и внушал стихи, и сводил с ума. Такой она навсегда вошла в жизнь Маяковского с первых минут, как он ее увидел. В ней так и осталась загадка — что это за женщина, о которой говорят вот уже скоро сто лет? Что же в ней было такого? За долгие годы сменилось поколение, кто помнил ее молодую, рыжеволосую, рядом с поэтом. Судя по фотографиям, стихам и воспоминаниям, она была красавица и очень умна. Даже враги, а недостатка в них Лиля Юрьевна никогда не испытывала, не оспаривали ее интеллект, очарование и красоту. Виктор Шкловский, который никогда ее не идеализировал, вспоминал: «Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно. Такой описывал женщину Шекспир». Несмотря на комплиментарную характеристику, ЛЮ не раз говорила, что «Витя многое путает».

«Это одна из самых замечательных женщин, которых я знаю», — сказал Валентин Катаев.

Зачем же он так много наврал про всех в «Траве забвения»?

Но он так хорошо написал там о вас.

Ну и что? Я ведь не падка на лесть.

Николай Пунин, по учебнику которого «История искусств» училось не одно поколение, писал: «Зрачки ее переходят в ресницы и темнеют от волнения. У нее торжественные глаза. Есть что-то наглое и сладкое в ее лице с накрашенными губами и темными веками… Эта самая обаятельная женщина много знает о человеческой любви и любви чувственной».

Воспоминаний о ней еще при жизни, да еще на разных языках, были написаны горы. Прочитав комплиментарные, она, иногда, усмехаясь говорила: «Может быть». Но сердилась, когда лгали, путали годы, имена, цитаты стихов или даже города, не столько из-за себя, сколько из-за Маяковского. Поскольку они с поэтом были навсегда крепко связаны, скручены стихами, это не могло оставлять ее равнодушной. Временами мне казалось, что она больше любила его поэзию, чем его самого. Повторяю — казалось.

А вот Леонид Зорин, уже из нового поколения, общаясь с ней раз-другой в последние годы, удивительно точно уловил ее суть, написав лишь абзац:

«Лиля Юрьевна была яркой женщиной. Она никогда не была красива, но неизменно была желанна. Ее греховность была ей к лицу, ее несомненная авантюрность сообщала ей терпкое обаяние; добавьте острый и цепкий ум, вряд ли глубокий, но звонкий, блестящий, ум современной мадам Рекамье, делающий ее центром беседы, естественной королевой салона; добавьте ее агрессивную женственность, властную тигриную хватку — то, что мое, то мое, а что ваше, то еще подлежит переделу, — но все это вместе с широтою натуры, с демонстративным антимещанством — нетрудно понять ее привлекательность».

Подмосковное поле

К смерти она относилась философски: «Ничего не поделаешь — все умирают, и мы умрем». И хотя как-то сказала: «Не важно, как умереть — важно, как жить», — свою смерть заранее предусмотрела; «Я умереть не боюсь, у меня кое-что припасено. Я боюсь только, вдруг случится инсульт и я не сумею воспользоваться этим «кое-чем».

Тогда об этих словах все забыли. Но не она. В своем дневнике через два месяца после смерти Маяковского она сделала надпись: «Приснился сон — я сержусь на Володю за то, что он застрелился, а он так ласково вкладывает мне в руку крошечный пистолет и говорит: «Все равно ты то же самое сделаешь».

Сон оказался вещим. И вот, когда ей было уже восемьдесят шесть лет, рано утром она упала у себя в комнате, сломала шейку бедра и оказалась обреченной на неподвижность.

Вскоре мы перевезли ее на дачу в Переделкино. Там было просторнее, свежий воздух, густо цвела сирень. Уход за ней был прекрасный, но она не чувствовала улучшения и становилась все грустнее и грустнее. «Я живу только потому, что мучаюсь», — сказала она. Что можно было возразить?

…Был последний месяц лета 1978 года, когда неизменно желтело и краснело кленовое дерево — оно было особенно красиво за забором у Бориса Пастернака. Днем бывало спокойно, люди не приезжали без ее разрешения. Тихо-тихо. Больная, она подремывала, листала книги, вспоминала… Память, как длинная вечерняя тень, не покидала ее. «Знаешь, я теперь время от времени влюбляюсь в разные стихи Володи. Иногда они мне снятся. Иногда снятся чужие, старинные. Но Маяковский — каждый день. Сегодня вот это:

И бог заплачет над моею книжкой!

Не слова — судороги, слипшиеся комом; и побежит под небом с моими стихами под мышкой и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.

Как-то утром проснулась и говорит:

Опять снилось стихотворение Володино, начало забыла, но конец помню:

Опавшим лепестком под каблуками танца…

Это из неоконченного.

Я знаю, найди мне.

Прочла, отвернулась и больше ничего не сказала. И на следующее утро почти прошелестела: «Останемся только ты и я, бросающийся за тобой из города к городу».

Она была в печали, грустна и молчалива. С каждым днем все больше слабела, была подавлена зависимостью от окружающих — словом, понимала необратимость болезни.

Как-то вздохнула стихами Бальмонта: «Уходящие тени, уходящие тени уходящего дня…»

И вечером вдруг сказала: «Подумай только, сегодня впервые в жизни я не взглянула на себя в зеркало». И перед сном сказала каждому «спасибо». Хотя, казалось бы, за что? Но потом мы поняли, что так она простилась с каждым, кто был с ней рядом все эти дни…

4 августа 1978 года, когда муж ее уехал в город по делам, Лиля Юрьевна попросила работницу принести ей воды. Та подала стакан и ушла на кухню. И тогда Лиля Юрьевна достала из-под подушки сумку, где она хранила это самое «кое-что»… В простой школьной тетрадке, которая лежала у нее на кровати, она написала слабеющей рукой:

«В моей смерти прошу никого не винить. Васик! Я боготворю тебя. Прости меня. И друзья, простите. Лиля».

И, приняв таблетки, приписала: «Нембутал, нембутал на см…» Закончить слово уже не хватило жизненных сил.

Похороны были 7 августа, народу в Переделкино собралось множество. Виктор Шкловский сказал: «Они пытались вырвать Лилю из сердца поэта, а самого его разрезать на цитаты».

У нас некрологов не было, а за рубежом — во Франции, Германии, Италии, США, Швеции, Канаде, Чехословакии, Польше, Японии, Индии…

«То, что стояло стеной перед Маяковским, то ничтожное, но могущественное, что давило на него на протяжении всей его жизни, обрушилось на нее. И хотя бесконечно продолжались злые и нелепые инсинуации, она оставалась непоколебимой хранительницей зажженного ею огня, хрупкой, но несдающейся защитницей мертвого гиганта».

«Поэты, артисты, интеллектуалы и многочисленные друзья до конца ее дней приходили к Лиле, плененные ее обаянием и неутихающим интересом ко всему, что творилось вокруг».

«Ни одна женщина в истории русской культуры не имела такого значения для творчества большого поэта, как Лиля Брик для поэзии Маяковского. В смысле одухотворяющей силы она была подобна Беатриче».

«Лиля Брик была остроумной и ироничной, как персонаж Уайльда, и никогда не показывала, что была усталой. И что ей больше всего не нравилось — она терпеть не могла памятники. Не потому ли она так упорно отбивала многочисленные попытки сделать из Маяковского официальный монумент?»

Много раньше ЛЮ распорядилась не устраивать могилу, а развеять ее прах: чтобы те, кто клеветал на нее при жизни, не вздумали бы глумиться над ее надгробием. В поле под Москвой и был совершен этот печальный обряд.

Так ушел из жизни последний свидетель, способный воскресить двадцатые годы с их прекрасным безумием, с их бесконечными надеждами, которым не суждено было сбыться.

Характерный русский пейзаж — поле, излучина реки, лес… На опушке поставлена как бы точка ее жизни — огромный валун, который привезли туда ее поклонники. На нем выбиты три буквы — ЛЮБ. Читаясь по кругу, они образуют то слово, что Маяковский не уставал ей повторять, — ЛЮБЛЮБЛЮБЛЮБ…

Прах ее развеян. День ли царит, тишина ли ночная, колышится ль желтеющая нива, заметает ли пурга проселки, светит солнышко, иль буря кроет небо мглою, — признания, страдания и клятвы поэта, прошедшие сквозь всю его жизнь, слиты теперь с природой и будут вечно витать над землей, где покоится прах его рыжеволосой Музы.

Не смоют любовь ни ссоры, ни версты.

Продумана, выверена, проверена.

Подъемля торжественно стих строкоперстый,

Клянусь — люблю неизменно и верно!

ПОСЛЕСЛОВИЕ, или Как из Лили Брик пытались сделать… А.Коллонтай

Честно говоря, послесловие читают нечасто. Но тут случай особый.

Я вынужден обратиться к жанру послесловия в связи с тем, что в последние годы, когда ЛЮ вернулась из небытия, дня не проходит, чтобы где-нибудь не промелькнуло ее имя. От злобного вранья до забавной чепухи.

Окружать Лилю Юрьевну массой фантастической брехни (теперь это называется миф или легенда) стало модой.

Стоило замечательному литературоведу Лидии Гинзбург в своих интересных мемуарах написать слова «Римское самоубийство Лили Брик», как один из наших «образованных» журналистов, не способный отличить метафорический образ от реальности факта, написал, что Лиля Юрьевна покончила с собой в Риме. И пошло-поехало. Несть числа статей, в которых авторы хоронили Лилю Юрьевну в этом древнем городе. В 1996 году доктор советских философских наук израильтянин Захар Гельман в журнале «Высшее образование в России» вновь повторил эту «сенсацию». Кстати, в свое время Маяковскому в визе в Рим было отказано. Сегодня же благодаря нашим журналистам все утряслось.

Издательство «Захаров» предложило мне написать документальную биографию Л.Ю.Брик. Стали оформлять договор, как вдруг выяснилось, что на Международной книжной ярмарке в Москве рекламируется книга Аркадия Ваксберга о ней же.

Позвонил Захаров: «Узнайте у него, Василий Васильевич, так ли это? Если так, то мы опоздали и наша затея лопнет».

С Ваксбергом мы не то что друзья, но хорошие знакомые, он был недавно у нас, подарил свою книгу «Кол- лонтай». Мы обедали, сидя в бывшей столовой ЛЮ, говорили о ней, о моей книге мемуаров «Прикосновение к идолам», в которой ЛЮ отведена большая глава. Ваксберг ни словом не намекнул, что собирается писать о Лиле Брик.

Итак, я звоню в Париж, где он теперь почти все время живет:

Аркадий, здесь заявлена ваша книга о Лиле Юрьевне. Так ли это? Я интересуюсь, ведь мне тоже предложили писать ее биографию.

Да что вы, Вася, это они там перепутали с моей книгой о Коллонтай, какая Лиля Брик? И вообще я считаю, что вы закрыли эту тему своими «Идолами».

Ну, я так не считаю, о ней еще можно писать и писать, но нехорошо, если выйдут сразу две книги одновременно.

Нет, нет, я не собираюсь о ней писать, — пудрит он мне мозги из Франции парижской пудрой. — Ее спутали с Коллонтай!

«Хорошо еще, что не с Крупской», — подумал я и удивился, ибо «Коллонтай» уже продавалась.

Когда книга Ваксберга вышла, я увидел, что много оригинальных эпизодов заимствовано из «Идолов», и разбросано, и пересказано своими словами. Нам в детстве говорили: «Дети, завтра мы будем писать изложение «Попрыгуньи». Перечтите ее вечером». Вот Ваксберг и сделал такое добросовестное переложение, кое-где присочинив, но кое-что и написав от себя, забыв, наверно, что пишет о лице, которое реально существовало.

И Шаляпин приставал к ней, когда ей, судя по ее дневнику, было двенадцать лет, и была она запойная пьяница, и сестра Маяковского жаждала выйти замуж за моего отца, хотя они друг друга терпеть не могли. Что хотел, то и написал, и приписал, и переписал. Словом, не становился на горло собственной песни.

Иван Тургенев был на обеде у Альфонса Доде, и Доде спросил о своих произведениях. Тургенев хвалил, но с оговорками. Это так опечалило Доде, что он, по уходе Тургенева, плакал вместе со своей женой. Меня это очень растрогало.

Интересно, как бы он отреагировал в случае с Вакс- бергом? Лично я не плачу вместе со своей женой, а всем говорю, какой он непорядочный человек, что сказал мне неправду (главное зачем?!), но многих это почему-то не удивляет. Отныне я с большой осторожностью буду относиться к захватывающим фактам, которыми он насыщает свои очерки и книги, помня о фантазиях, наполнивших его книгу о ЛЮ.

Существует известный плакат двадцатых годов работы Александра Родченко, на котором изображена ЛЮ. Приставив ладонь ко рту, она призывает население покупать книги. Что ж, благородное дело. Недавно я видел тот же плакат, но ЛЮ призывала уже покупать мебель. Еще более забавно, что газета «Комсомольская правда» на листовке перед президентскими выборами изобразила Лилю Брик, нашептывающую Ельцину что-то на ухо. Интересно — что?! Я не удивлюсь, если увижу плакат Родченко, где ЛЮ рекламирует чипсы.

Но, к сожалению, мерзкого и лживого, связанного с ее именем, больше, чем забавного.

Когда в журнале «Огонек» появились беспардонные статьи Воронцова и Колоскова о ней и Маяковском, поэты Семен Кирсанов, Константин Симонов и другие пытались защитить ее, однако бесполезно: их отклики на огоньковскую публикацию не печатали нигде. По редакциям гуляла замечательно написанная статья журналистки Р.Б.Лерт, которую никто так и не напечатал и которая, к счастью, не сгорела до наших дней. Р.Б.Лерт, вопрошая «Почему молчат литераторы?», вряд ли ожидала ответа на свой риторический вопрос. «Произведение Воронцова и Колоскова, — писала она, — не просто репортерский набег на чужую спальню. Как утверждает «Огонек», это плод исследовательских трудов, которые являются, оказывается, отрывками уже законченной книги о Маяковском. Боже мой, значит, нам, любящим Маяковского, еще предстоит получить такую книгу! Целую книгу, полный сборник сплетен о великом поэте, о том, был ли он женат, и если нет, то почему; о том, кого он любил больше, кого меньше, а кого вовсе не любил; какую возлюбленную Колосков одобряет, а какую порицает; и что сказала по этому поводу такая-то парижская знакомая; и был ли у Маяковского друг-блондин…»

Эта статья, написанная старой журналисткой с молодым задором, своей судьбой отвечает на вопрос, поставленный в ее заглавии: она нигде не была напечатана.

Сколько раз нам приходилось читать и даже слышать по телевизору версию, что это именно ЛЮ застрелила Маяковского (будучи в это время в Лондоне).

Или придуманная в семидесятых годах в музее Маяковского знаменитая история с предсмертным (!) письмом поэта, которое будто бы написала ЛЮ. Письмо втихую было передано администрацией музея на официальную графологическую экспертизу с надеждой, что этот слух подтвердится. И когда пришел официальный ответ, что письмо, конечно же, написано рукой Маяковского, то тогдашнее приунывшее руководство музея долго скрывало это от сотрудников.

ЛЮ разборчиво пускала в свой дом людей. Какого же было мое изумление, когда я прочел воспоминания человека, который был-то у нее всего раз или два в жизни.

К Геннадию Попову, автору этой странной статейки, я ничего, кроме признательности и благодарности, не испытываю. Он помог и принял участие в исполнении предсмертной просьбы ЛЮ — развеять ее прах где-ни- будь в Подмосковье, и все, что касается его описания захоронения праха — чистая правда. И хотя статья написана, чувствуется, с добрыми намерениями, результат вызывает оторопь у всех, кто помнит Лилю Юрьевну.

«Старуха», — пишет автор, — так называли Лилю Брик — держала все в своих руках (а уж Г.Попов-то знает! — В.К.), стояла во главе «мафии», куда входили Симонов, например, Вознесенский и другие. Именно они все решали — кому, когда, какую премию выдать, присвоить звание и все такое прочее». Прочитав сие, можно сделать вывод, что именно они, «мафиози» Симонов, Вознесенский и Лиля Брик решили сослать Симонова при Хрущеве в Ташкент, Вознесенскому обрушить гром и молнии на голову со стороны того же Хрущева — у всех в памяти безобразная сцена с размахиванием кулаками и руганью генсека в адрес молодого поэта — и многомиллионным тиражом напечатать в журнале «Огонек» омерзительные по своему духу, лживые и оскорбительные статьи, направленные против ЛЮ.

Будучи поверхностно знаком с Лилей Юрьевной, как можно судить из его же статьи и что было на самом деле, Г.Попов смело и безоглядно рисует портрет вульгарной старухи, предводительницы «мафии», которая изъясняется на пошлом жаргоне, сквернословит и «поверяет нараспев сердечны тайны, тайны дев» едва знакомому человеку. Но все же надо быть ему признательным, так как те, кто читал только лишь Маяковского и воспоминания Лили Брик, благодаря автору статьи узнали много нового: ЛЮ, оказывается, была «дворянских кровей» (ни более ни менее); Франция — почему-то ее «вторая родина»; была она в родстве с Плисецкой и всячески «тянула Майю» (куда — не сказано); разговаривала по-гречески (не зная ни слова); привозила той же Плисецкой платья от Кардена (не будучи с ним знакома и ни разу его не видя). Это как игра в буриме: берется знаменитое имя — Плисецкая, Рицос, Карден — и подбирается к нему рифма-случай. Получается интересно, но глупо.

Любопытно все же, куда смотрели редакторы, когда сдавали в набор фантазии Г.Попова, где он придумывает письмо Сталину от имени Л.Брик и тут же сочиняет ответ Сталина, якобы цитируя его самого. «На следующий день «Известия» вышли с этими словами на развороте», — клятвенно уверяет он нас. «Известия», может быть, и вышли на развороте со словами, придуманными Г.Попо- вым (не знаю, не проверял), но резолюция Сталина была напечатана в «Правде», и вовсе не та, о которой повествует Г.Попов, — о ней тысячи раз писалось, и редакторы могли бы об этом знать.

Не успела просохнуть типографская краска этой статьи, как уже «Спид-инфо» поспешил нас удивить, повторяя и обогащая несуразности из журнала «Космополи- тен» за апрель 1995 года.

«Вокруг их отношений было множество всевозможных выдумок», — пишет, предваряя свою статью, Светлана Бестужева-Лада. Действительно — было, но куда меньше, чем сегодня. Нынешнее поколение журналистов засучив рукава взялось за эту пару не на шутку, переписывая друг у друга нелепости с усердием, которое лучше бы было пустить на элементарную проверку фактов — подчеркиваю: элементарную. Так, например, легко можно выяснить, что Лиля Брик была старшей сестрой, Эльза же, соответственно, младшей, а не наоборот; и не кончала ЛЮ архитектурный институт и не владела «кистью художника». И на тот случай, если автор статьи снова вздумает писать про «любовь в жизни гениев», то хорошо бы все же правильно цитировать предсмертное письмо поэта (предсмертное!) или резолюцию «отца народов» — это все-таки документы исторические и не раз публиковались. И не мешает учесть, что уважаемая Т.ИЛещенко- Сухомлина (а не Сухомлинова) в день похорон поэта была за границей и гиньольную сплетню о том, что ЛЮ звала окружающих смотреть, как горит мертвое тело Маяковского, могла повторить только с чужих недобрых слов, а не так, как написано: «вспомнить». И никогда ЛЮ не запирала Маяковского в кухне (как это себе представить?!), тем более, что сам автор далее разбивает эту выдумку цитатой Л.Брик: «…Все сплетни о «треугольнике», «любви втроем» и т. п. совершенно не похожи на то, что было». И железный занавес для Лили Брик тоже был опущен, как для всех советских граждан; и рака у нее никогда не было, и покончила с собой она в восемьдесят шесть лет, и было это вовсе не в Риме, а в Переделкине… Не много ли путаницы даже в описании ее смерти? Почему бы не быть точным там, где речь идет о реальном человеке, а не выдуманном персонаже?

Все это напечатано под рубрикой «Малоизвестные факты о знаменитом «треугольнике». Правильнее было бы — «Несуществующие факты».

И вот уже в книге журналиста Валентина Скорятина, жаждущего доказать вину ЛЮ в смерти Маяковского, мы находим «свидетельские» показания о дне похорон Маяковского. Цитирую:

«Поэт Саша Красный (Александр Иосифович Брянский) уже в наши дни в разговоре с репортером «Московской правды» (7 августа 1991 года) припомнил такую деталь: «…когда фоб с телом поэта опустили в печь, Лиля позвала Осипа Брика: «Пойдем посмофим!» Он отказался, и тогда она обратилась ко мне: «Товарищ Красный (имя, всфечающееся в маяковедении впервые), а вы не пойдете?» Я согласился. Мы спустились в подвал и заглянули в окошко печи. Тело Маяковского было охвачено пламенем, и на наших глазах оно начало подниматься из гроба. Лиля закричала: «Его живого сжигают!»

К сожалению, в «Литературной энциклопедии» нет названного свидетеля, и выяснить его год рождения не уда-

лось, чтобы как-то объяснить аберрацию его памяти. Не упоминается он и в книге «Маяковский. Хроника жизни и деятельности», где названы имена всех людей, хоть каким- то боком причастных к биографии Маяковского. Но почему-то чудовищное по сути и невозможное по действительности свидетельство этого персонажа пошло гулять по миру.

Но не только на страницах книг, журналов и газет авторы пытались всячески опорочить Лилю Юрьевну, придумывая одну небылицу за другой. Многие читатели радостно подхватывали печатную ложь, утоляя этим свое самолюбие — вот какие они, знаменитости, или удовлетворяя свою зависть к прославленной женщине.

Омерзительные по наглому тону и по содержанию письма попадались и в корреспонденции, которую получала ЛЮ. В этих письмах отражалось кроме подхваченной авторами лжи еще и отвратительное юдофобство.

Так, среди сотрудников Института мировой литературы ходил анонимный пасквиль, который чья-то «добрая душа» переслала ЛЮ. Там можно было прочесть следующие строки:

«Еще до революции молодой Маяковский близко сошелся с Осипом Бриком. Осип был человеком без определенных занятий, пытался неудачно писать, не брезговал спекулировать ювелирными драгоценностями. Оба знакомятся и быстро сходятся с сестрами-еврейками Лилей и Эльзой, девицами без моральных устоев… Лиля Брик с ведома Осипа, а может быть, по его настоянию, становится по совместительству сожительницей Маяковского. Все трое поселяются в одной квартире в районе Таганки. Невозмутимый Ося мирится с тем, что его жена периодически меняет постели сожителей. Что делать? Если интересы еврейства этого требуют, нужно быть выше предрассудков!» (А интересы еврейства, видимо, этого требовали!)

И после ее смерти продолжали выдумывать про нее «красивые небылицы», как, например, в «Воскресении Маяковского» Ю.Карабчиевского. Сказочные туалеты от Ива Сен-Лорана, среди которых тафтовое платье, задуманное для ношения на голом теле, — его должна была надеть восьмидесятишестилетняя женщина, прикованная к постели переломом шейки бедра, чтобы со свистом сбросить, прельщая несуществующего любовника! Далее следовал рассказ о том, как она украшала себя драгоценными серьгами, которые никогда не носила, или куталась (!) в манто по последней моде (все на том же ложе). Все это не снимало с нее обязанности, будучи безнадежно больной, кокетничать вперемежку с приезжавшими неотложками.

Нет, пишущий о ЛЮ не допускает просто преклонения знаменитого кутюрье перед знаменитой женщиной — тут должен быть роман, обольщение и прочая чепуха из арсенала французской любовницы, будто бы со знанием дела описанного на сей раз писателем Ю.Карабчиевским, который в глаза не видел ни ЛЮ, ни Параджанова, ни платьев, ни серег, а кстати, и той же самой мадам Бова- ри. Не важно! И не важно, что умирающий Параджанов на смертном одре вынужден был писать опровержение, что не из-за его безответной любви к нему покончила с собой ЛЮ, — лишь бы побольше шума, пены, сенсаций про больную старую женщину. Будто мало было сенсаций про живого, реально живущего персонажа…

Мало, мало, давай сочиним еще!

А тут возникает почти из небытия на русском языке пасквиль французского писателя Поля Морана «Я жгу Москву», написанный им после возвращения из Москвы в 1925 году, — в нем автор описывает быт троих людей (назвав Лилю Юрьевну, видимо смеха ради, Василисой Абрамовной). В голодные двадцатые годы приехавшему в Москву Морану в доме Маяковского и Бриков всегда подавали тарелку щей (хлебосольство было у ЛЮ в крови). Моран же отблагодарил ее, обсмеяв и обругав, приписав несуществующих кавалеров (например, знаменитого танцовщика Асафа Мессерера, описал, будто присутствовал при том, как ЛЮ и Мессерер развлекались под пушистой дохой, едучи на извозчике из театра). И все это опубликовано в 1996 году, с глубокомысленными псевдонаучными примечаниями, неким М.Золотоносовым в славном городе Санкт-Петербурге с разъяснением, почему это ЛЮ называют «дамой общего пользования». Клевета не дремлет, нет, не дремлет даже семьдесят пять лет спустя. А доказать что-либо уже нельзя, — все действующие лица давно ушли из жизни. И вся эта клевета реанимируется под красивым предлогом дополнить научно то, что упущено «маяковедением».

Особенно обидно, когда неточности о ЛЮ исходят от людей, которых она искренно любила, ценила и привечала. Тем более, когда речь идет о поэтах.

Поэт Виктор Соснора, тот самый, которого очень любила ЛЮ и которому протежировала, в 1990 году опубликовал роман «Дом дней», в котором с реально существовавшими людьми, даже не прикрытыми псевдонимами, расправился, как ему вздумалось, с легкостью мысли необыкновенной.

Среди персонажей романа присутствует и Лиля Юрьевна. Соснора часто бывал у ЛЮ, они переписывались. И он мог бы удержаться от небылиц по отношению к ней.

Соснора пишет, что Полина Ротшильд, с которой ЛЮ дружила в последние годы своей жизни (из тех самых Ротшильдов), «долго дарила Лиле изумруды». Не дарила Полина Ротшильд Лиле Юрьевне ни одного изумруда или другого драгоценного камня ни «долго», ни единовременно. Никогда, ни одного.

Соснора пишет, как ЛЮ плевалась и скандалила в партере Большого театра, да еще балдой себя обзывала, что не на тот балет пришла. А плеваться смачно в партере театра для нее было просто немыслимо — слишком была она для этого хорошо воспитана.

А теперь о более серьезном.

Соснора откуда-то выдумал, что ЛЮ вышла замуж за В.М.Примакова с условием, что он пойдет к Сталину по делам Маяковского. Так уж Сосноре захотелось.

А вот что Соснора выдумал о письме ЛЮ Сталину (цитирую дословно):

«Письмо Лили — не секрет. Вот, скажем, цитата из письма Лили Сталину, я (т. е. Соснора. — В.К.) выписываю дословно: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей эпохи». Это и далее — слова Лили, подчеркнутые Сталиным и подписанные его инициалами красным карандашом».

Что за чепуха! Соснора не мог выписать такую цитату из письма Лили Юрьевны Сталину (да еще дословно), ибо нет там таких слов, сколько ни ищи. Он их взял из резолюции Сталина и всунул ловко в письмо ЛЮ…

Если верить Сосноре — а верить ему никак нельзя, — то, выходит, ЛЮ сама написала резолюцию, в которой есть и такие нескромные слова: «Брик права». По Сосноре выходит, что именнно ЛЮ подсказала Сталину, какая нужна резолюция. Получилась унтер-офицерская вдова, но с хорошим результатом: ЛЮ сама и пишет, и отвечает на письмо, да еще словами Сталина!

Видимо, Соснора принимает читателей за полных идиотов.

И еще один любимый ЛЮ поэт — Андрей Вознесенский — ухитрился процитировать в своей статье, посвященной музам поэтов, будто бы слова ЛЮ о том, что между ней, Бриком и Маяковским существовал любовный треугольник. Это именно то, что ЛЮ всю жизнь яростно отрицала.

Неужели Вознесенский не читал много раз напечатанное: «Я уже больше года не была женой О.Брика, когда связала свою жизнь с Маяковским. Ни о каком «rrrenage а trois» не могло быть и речи».

Неужели не читал последнее письмо Маяковского: «…пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил».

Получается, что один поэт сочиняет про возлюбленную другого поэта пошлую сплетню, до которой не додумался и софроновский «Огонек».

Недруги ЛЮ необычайно обрадовались этой цитате и тут же пустили ее в обиход. Как же! Ведь всем известно, что Вознесенский был вхож в дом ЛЮ, что она ценила его поэзию и т. д.

И уже не только пресса, но и кинематограф взял слова Вознесенского на вооружение.

После статьи Вознесенского его встретил Зиновий Па- перный.

То, что вы про нее придумали, — сказал с упреком Паперный, — теперь перепечатывает каждый кому не лень.

Я же написал про нее всего лишь один раз и не отвечаю за то, что все это переписывают.

Раскольников убил старуху тоже один раз, — парировал Паперный.

Как-то, уже в глубокой старости, несколько лет спустя после огоньковских гадостей, ЛЮ мне сказала: «Как ужасно, что я не могу защитить Володю от всей той неправды, которую пишут про него. Я страдаю и часто плачу от бессилия. Меня не печатают ни одной строчки. Я не могу ни на что ответить. Я перед глухой стеной, и нет возможности бороться».

Клеветники добивались своего, доводя восьмидесятилетнюю женщину до инфаркта. И хотя слез было пролито немало, главным образом из-за невозможности защитить ни свое имя, ни Владимира Владимировича, ЛЮ не теряла оптимизма и, вытирая слезы, не забывала интересоваться — крепкий или жидкий чай налить гостю.

Она не теряла ни силы духа, ни чувства юмора, ни интереса ко всему, что происходило в мире, — в особенности в мире литературы и искусства. В первую очередь ее продолжала интересовать литературная жизнь. Прочитав «Алмазный мой венец», нелестно высказалась о Катаеве, на что мой отец заметил: «Как вы суровы с ним, Лилич- ка, ведь он же написал, что вы — самая замечательная женщина, которую он встретил в своей жизни». — «Ну и что? Я ведь не падка на лесть».

Несмотря на необратимость болезни и травлю в печати, мы не переставали изумляться ее чувству юмора, хотя и несколько померкшему. Померкшему, но живому!

Во время тяжелой болезни она, не красив голову, поседела и никого к себе не пускала. Надежда Васильевна, работница, прослужившая у них многие годы, умильно рассказывала: «Захожу я, а Лиля Юрьевна лежит такая красивая, белая-белая…» «Удивительная дура», — прореагировала на это замечание ЛЮ тихим голосом. Хотя все было чистой правдой.

Так и осталась она у друзей в памяти, уходящая из жизни, но с блестками ума, которых другим не занимать стать…

1999 год.


Катанян Василий В