Мелхиседек. Книга 2. Человек

Виктор Нюхтилин Мелхиседек. Книга 2. Человек

Эта книга посвящается Константину Константиновичу Минджия с улицы Инге, который научил меня учиться, когда я учусь, Русудан Григорьевне Гогия из города Ткварчели, которая научила меня работать, когда я работаю, Аркадию Иосифовичу Слуцкому из города Краснодара, который научил меня думать, когда я думаю. Александру Константиновичу Пипинову из Заречья, который научил меня видеть, когда я смотрю, Александру Сеит-Кезиновичу Каспакову из Восточного Казахстана, который научил меня смеяться над авторитетным и никогда не смеяться авторитетно, а также моей жене Людмиле, из мира женщин, которая может научить любить любого.




Истина где-то там…

Вынесенную в заголовок сегодняшнего обзора фразу когда-то сказал знаменитый агент Фокс Малдер, прославившийся тем, что задавал вопросы и пытался найти на них ответ, не укладывающийся в рамки официально существующей идеологии и даже современной науки. Малдер видел мир иначе и имел свою концепцию мира - пусть достаточно прямолинейную, подходящую больше для сериала, чем для жизни, однако в главном эта концепция была правильной. Как только человек перестает задумываться о том, для чего он в этом мире, и удивляться миру, жизнь заканчивается…

Над поиском истины: кто мы - люди, откуда пришли, почему такие, что движет нами и для чего мы здесь, бились, выдвигая миллионы ответов, весьма выдающиеся умы. Их концепции даже для кого-то стали жизненаправляющими, иногда - для целых государств иделогией (пример фашистской Германии или СССР в этом смысле весьма показателен). А кому-то хватает простой веры: нас создал Господь и создал для того, чтобы…

А вот что следует после «чтобы» - вопрос отдельный.

Виктор Нюхтилин в своей книге, точнее - двух книгах, имеющих подзаголовки «Мир» и «Человек» пытается найти этот ответ или - как считает сам автор - вывести давно уже всем известный ответ на поверхность. На обложке «Мелхиседек» написано: «Книга про то, что мы ничего не знаем о том, что знаем, и при этом абсолютно точно знаем все, что нам неведомо». Красиво загнул, скажет читатель.

Между прочим, этими словами можно описать всю книгу. «Красиво загнул». Да. Силлогизмами, допущениями, иными взглядами на всем, казалось бы, давно знакомые и очевидные вещи, наполнен «Мелхиседек».

«Мы убеждаемся, что Бог, Создатель не просто вероятен, он просто обязателен, ибо это объясняет все. Все остальные предположения, исходящие из Его отрицания, рождают лишь новые загадки и новые доказательства своей несостоятельности». Главный постулат: все мы создания божьи, доказывается весьма интересно, живым литературным языком, захватывая и увлекая читателя, рождая желание вступить с автором если не в спор, то в общение.

Назвать «Мелхиседек»  «научно-популярным изданием» язык не повернется. Назвать теософическим трактатом - тоже. Скорее, это новый жанр, невозможный ранее в нашей стране: полемическая богоискательская литература. Кстати, в подобном жанре - весьма отдаленно схожем, но тем не менее - работал Илья Стогов, создавая свои справочники и тоненький томик «Страстей Христовых». Увлекательно…

«Почему книга названа "Мелхиседек"? По простой причине - эта книга должна была быть совершенно не о том, о чем она получилась. Первоначальное ее название подразумевало разбор некоего континуума (непрерывной линии) поиска человеком Бога от Мелхиседека (первого священника) до наших дней. Мелхиседек - библейский персонаж. Авраамова родственника обидели, Авраам жесткой рукой навел справедливость, а вслед за этим откуда-то появился Мелхиседек, который был первосвященником Бога, и принес Аврааму свои дары». Дальше там еще много написано. Захотите - прочтете.



Человек 2


Исходя из всего сказанного до этого, мы должны, как представляется, прежде всего, отказаться от самой мысли придавать задачам человека какие-то цели по преобразованию материального мира. Во-первых, этот мир не цель, а средство, а во-вторых, он не вечен, а в третьих, человек - инородное тело в этом мире.

В отличие от животного и растительного мира человек не входит органически в систему материальных явлений мироздания. У него нет среды обитания и это с одной стороны говорит о том, что человек может обитать везде, но с другой стороны говорит о том, что человек, как животное, не может вообще обитать нигде. Везде, где находится человек, ему нужна одежда, жилище, обработка пищи, защита от климата и все остальное, что указывает на то, что человек, как биологический вид, абсолютно не вписывается ни в какие условия Земли.

Человек помещен в условия, которые требуют от него борьбы с природой, а не естественного с ней слияния. Если он не будет бороться с природой или усиленно к ней приспосабливаться небиологическими способами, то он погибнет. Человек размещен во все климатические зоны, но именно размещен, поскольку нет ни одного места на земле, куда бы он мог органично забрести процессе какой-нибудь эволюции. Вызывает большие сомнения идея того, что обезьяна из джунглей переместилась в тундру и стала разъезжать по ней на оленях, впрыгнула в пустыню и стала кататься на верблюдах, стала жить в суровых условиях Европы, оседлав лошадей, или забралась в горы Кавказа, выпасая овец. Нечего ей было бы делать во всех этих местах, да и повода не было. Она не такая уж дура, как описывают эволюционисты, чтобы из обильных и теплых джунглей перебираться через степи и горы к манящим своим вечным холодом северным морям или в увлекающую однообразием деревьев и отсутствием бананов промерзлую тайгу. Везде, где живет человек сейчас, он жил всегда. Безлюдных мест на Земле нет. Людей было мало, но жили они всегда там, где они живут. И где бы они ни жили, они не могут жить в том природном виде, в котором живут все те животные рядом с ними, которых человек ел, приручал и использовал.

Человек не органичен природе еще и потому, что в природе ничего не изменилось бы в худшую или в какую-либо другую сторону, исчезни он совсем с ее лица. Вспомним классический пример, когда, уничтожив какую-то мошку в Амазонии, человек получил взамен обмеление и заболачивание протекающих там рек. Вот такая связь всего живого, как единого организма существует в природе! Но человек под эту связь не подпадает. Убери человека - и природа этого совсем не заметит. Природе совершенно все равно, - есть человек или нет его, ее организм от этого абсолютно ни в чем не изменился бы. Зато человек очень любит природу. Он посвятил ей огромные массивы своего творческого запала, воспевая окружающий мир в пейзажах, поэзии, музыке и литературе. Но, все же, самым показательным свидетельством истинных взаимоотношений человека с природой из всего его творчества, является всего лишь одна книга, которая называется Красной.

Человек насилует природу, подминает ее под себя, загрязняет и уничтожает. К примеру, только автомобильный парк Соединенных Штатов Америки уничтожает кислорода больше, чем воспроизводит вся природная среда этого государства. Он явно особое явление, этот человек со своими вонючими драндулетами, чадящими комбинатами и смертоносными атомными электростанциями, а не продолжение цепи живых созданий. Поэтому искать его назначение следует вне природы и вне животного мира. В таком случае исходная посылка поиска его задач для нас значительно упрощается, достаточно лишь внимательно посмотреть - чем человек коренным образом отличается от животных? В этом отличии и должно состоять его особое назначение. Здесь и надо искать.

Естественным образом возникает мысль о том, что главное отличие человека от животного состоит в том, что бросается в глаза сразу же. А если говорить точнее, то бросается в уши. Речь, конечно же, идет о наличии у нас осмысленной и вразумительной речи. С нее и начнем.


Речь

Итак, речь пойдет о речи. Здесь вполне резонно было бы предположить, что это и есть наша задача. А почему бы и нет? Может быть, развивая свою речь, мы, наконец-то, создадим то самое слово, которое все объяснит нам, изменит нас и сделает достойными Его? Задача, как поиск слова, которое изменит весь мир, объясняя его смысл и наше в нем место?

Не похоже. Во-первых, такое слово, которое все объясняет и должно все в нас изменить, уже есть, и это слово - Бог. Оно все объясняет, но ничего не изменяет ни в нас, ни в нашем мире. А другого слова нам не найти, сколько бы мы не искажались в этих поисках.

Во-вторых, не слово рождает новое содержание, а новое содержание рождает новое слово. Не имея о чем-то понятия, не создать о нем и слова. Если человек не знал ничего об электронах, то и слова этого не было и не могло появиться. Слово "телевизор" не могло появиться в Х1Х веке и изменить мир настолько, чтобы он сузился до размеров диагонали этого прибора. Все произошло как раз наоборот. Если что-то должно изменить нас и мир, то это должно быть на уровне понятий, а присвоим мы ему слово или не присвоим, и какое это будет слово по произношению, - вторично.

И, в третьих, совсем не похоже, что мы, как человечество в совокупности, занимаемся развитием языка и речи на протяжении всей своей истории. Скорее, наоборот. Здесь можно предвидеть как минимум удивление обыкновенного читателя и, как максимум, возмущение читателя-лингвиста. Но нас ничто не должно удерживать от подобного утверждения, поскольку наука не знает ни одного примера развития и усложнения языка! То, что происходит с языками на протяжении столетий, принято называть "развитием". Используется благородное слово для обозначения совсем не благородного дела. Но если мы нарушим научный этикет, и откажемся от этого слова, то увидим, что король не только голый, но и ему становится все хуже и хуже. Действительно: происходит смешение языков, видоизменение оборотов речи, взаимопроникновение словообразовательных приемов от одних народов к другим, но нигде нет никаких документальных источников, повествующих нам о развитии какого-либо языка.

Есть множество свидетельств о том, что люди сначала швырялись друг в друга в различных целях подручными камнями, затем стали насаживать эти камни на палки, повышая избирательность и точность поражения. Затем пошли в ход дубинки, мечи, топоры, копья, луки, арбалеты, мушкеты, пистолеты, ружья, нарезные ружья, пушки, гранаты, мины, самолеты, танки, автоматы, минометы, и, в конце концов, пришла атомная бомба, которая не избирательна и не точна, но настолько убедительна своими аргументами, что снимает все глупые вопросы о точности и избирательности. Вот - развитие и усложнение. Оно видно. Атомная бомба, конечно, не так изящна, как кавалерийская атака, но это и не попытка проломить камнем череп или откусить обидчику нос. Это даже не настойчивые тычки шпагой в разные места юркого противника. Это - прогресс! Так же точно можно сказать и о любом другом виде деятельности человека, кроме … речи.

Не собрано ни одного научного свидетельства о том, что древние смешные люди когда-то говорили очень односложно и упрощенно, а потом стали разговаривать все лучше и лучше, все успешнее и успешнее, непрестанно этому радуясь. Совсем наоборот - древние языки, как ни странно, всегда сложнее и выразительнее того, что из них получилось со временем. Современным языкам по этим показателям до древних языков очень и очень далеко.

Нет также ни одного свидетельства и о том, что когда-то развивалась письменность. Все письменные источники, какими древними они бы не были, выглядят в строго законченном виде и тоже всегда в более сложном варианте, чем они стали позднее. Никакой промежуточной, развивающейся, формирующейся письменности не обнаружено.

Похоже, что стереотип развития этой формы деятельности (речи) человека перекинулся на нее с других форм его деятельности. Если человек от купальников, имеющих когда-то вид облегченных боевых доспехов, перешел сегодня к бикини, то предполагается, что и во всем остальном людской род также мудро и совершенно прогрессирует во времени. На самом же деле никаких научных доказательств не только того, что речь прогрессировала, но и того, что человек вообще сам создал свою речь и свою письменность, - нет.

Может быть, к моменту исторических свидетельств этих языков и письменностей они уже окончательно развились усилиями человека, а более глубоко в историческую даль просто не представляется возможным заглянуть? В этом-то нас повсеместно и пытаются убедить. Но в это трудно поверить. Хоть какие-то доказательства эволюционного развития речи и письменности должны были бы быть. Но их нет. Ни одного! Что нового не найдут археологи, все абсолютно завершено по форме. Ну, а если таких доказательств нет, то всего разумнее предположить, что Бог дал человеку и готовую речь и готовую первую письменность. А, в таком случае, это вообще не может быть нашей задачей, поскольку после Него нам здесь уже делать нечего. Хотя, в любом случае, мы подошли к моменту, когда не помешает доказать или то, или иное.

Если принимать ссылки на то, что времена дикости были очень давно, и невозможно достоверно утверждать, что в тот период язык человека был таким же совершенным как наш, то мы ответим: эти времена совсем не так далеко, как нам говорят, а совсем даже и рядом. По соседству с нами. Достаточно обратиться к абсолютно диким племенам Африки, Азии, Австралии или Амазонии. Эти люди живут почти стаей, на самом раннем уровне первобытнообщинного строя, следовательно, их язык должен быть почти языком животных. Что же на самом деле обнаруживают лингвисты в этих племенах? Они обнаруживают, что примитивных языков нет. Разговоры о скудном словарном запасе членов племени "мумбо-юмбо" - выдумка потешников от художественной литературы. Язык этих племен, не прикрывающих даже своих половых достоинств одеждой, своей сложностью и выразительностью создал бы у этих литераторов, при сравнении с языком их творений, комплекс неполноценности. Как и сравнение половых достоинств. Это всегда богатые, точные и красочные языки, с превосходно развитой лексикой. Что же касается письменности, то те племена, у которых ее нет, даже и не пытаются что-либо изменить в связи с этим! Более того, выяснилась совершенно удивительная вещь, когда многие племена письменность имели, но утратили! За ненадобностью. Это народы Конго, Анголы, или, например, инки. Если она им сейчас не нужна, эта треклятая письменность, то, что могло бы заставить их изобрести ее раньше? На всякий случай, что ли?

О том, что речь не могла создаваться эволюционно, говорит и строение ушной раковины человека. Ее форма и ее складки, по исследованиям биологов, созданы для улавливания именно частот человеческой речи! При одновременном звучании нескольких источников шумов ухо лучше и чище услышит именно звук человеческой речи. Не по избирательной команде мозга, а по своему биологическому строению! Одновременно эти два процесса (развитие речи и надоевшая уже эволюция человека) идти не могли. Уши у людей одни и те же на протяжении тысяч лет, и были такими до возникновения речи, и что: они созданы естественным отбором для того, чтобы улавливать то, чего еще нет? В таком случае, эволюция большой провидец. Очевидно, что такой факт говорит о том, что уши изначально были созданы под то, чтобы распознавать самым оптимальным образом речь другого человека, а не просто набор звуков. Появилась речь в готовом виде сразу или в таком же готовом виде она появилась потом, но она обязательно должна была иметь готовый вид, потому что для этого готового вида были готовы специально под него задолго приспособленные уши.

Далее. В Москве живет девочка Наташа Бекетова. Она с младенчества (!) знает около 120 языков, и все это или языки мертвые, или диалекты, о которых ученые даже не подозревали. Наташа помогает японистам разобраться в древних иероглифах и свободно читает этрусские таблицы. Для того чтобы прочитать несколько слов этрусских таблиц ученым необходимо около месяца перебирать различные варианты звучания этих слов, потому что никто не знает какие звуки обозначают буквы этих таблиц, и как это должно звучать. Бекетова читает моментально, не задумываясь, а ученые потом на компьютерах останавливаются своими методами на нужном варианте, и выходит, что девочка всегда права, всегда точнее их и всегда дает правильный перевод. Лингвисты с удовольствием пользуются ее услугами, но не могут придать своим результатам законного статуса, поскольку, как лингвисты, то есть, представители науки, они же и утверждают, что всего этого не может быть. Факт на лицо, но этого быть не может. Что заставляет лингвистов не принимать во внимание самые достоверные факты? Не каприз. Лингвистика утверждает, что знание языка на таком свободном естественном уровне требует непременно того, чтобы человек мог этот язык услышать. А поскольку носителей языков, которые знает Наташа Бекетова, на земле давно уже нет, то возникает сомнение в том, что она их знает, хотя, несомненно и то, что она их, все-таки, знает. Бюрократия, как видим, также успешно использует принцип дополнительности.

Итак, - услышать. Это говорят и сами лингвисты. Тогда от кого древний человек мог услышать свой язык? Носителей его в то время, если сам человек предварительно и повсюду, куда ни обратись, был нем, тем более не было. Услышать было не от кого, кроме, как от Бога или от его посредников. Но мы далеки от предположения, что Бог кому-то задиктовал первые слова и обороты речи. Наташа Бекетова говорит, что каждый язык - это живое существо, и оно целое и гармоничное, это существо, и если она его знает, то знает полностью и сразу, и никогда не учила ни одного языка. Если в наше время каким-то нефизическим способом одна девочка получила 120 языков, то мы вполне можем говорить и о том, что когда-то тем же способом один человек мог получить один зык, а от него могли его услышать остальные. Пусть это происходило очень давно, но разве снимает давность того времени абсолютную истинность с того, что Бог дал Бекетовой в ХХ веке? И разве то, что произошло в ХХ веке без помощи научно-технических достижений этого века, (вообще без вмешательства любых научно-технических фокусов!), не могло произойти 60 или более веков назад? Ответ ясен, и он говорит о том, что у нас есть вполне научное и фактическое доказательство нашей версии получения языка от Бога, а у наших оппонентов - ни одного противоположного. Их позиция - не научна.

Для того чтобы говорить, предварительно нужно мыслить. Здесь опять некоторые удивятся, а некоторые возмутятся. Удивятся простые читатели, которые считают, что можно сказать и, не подумав. Это бывает. Здесь мы согласимся. Возмутятся же опять лингвисты, которые считают, что мышление не может предварять языка, поскольку мы думаем словами, причем, словами того языка, который считаем своим родным. Но вот здесь мы не согласимся, хотя нет ничего поразительнее, чем живучесть такого представления о нашем мышлении! Лингвистика - очень сложная наука. Если мы начнем в нее внедряться, то столкнемся не только со сложными терминами, которых не перечесть, но и даже с формулами. Как у высшей математики. В формулах будут надстрочные и подстрочные знаки, наборы латинских букв, расставленные по правилам факториалов, скобки всех видов, от обычных, до фигурных, и еще множество значков и символов, которые так и будут пестреть перед нашими глазами и говорить - тут тебе не халам-балам, а наука Лингвистика! И вся эта фантасмагория символов и знаков будет постоянно доказывать, что мы думаем словами, что речь и мышление развивались одновременно и, что не будь речи, не было бы мышления, и наоборот.

В ответ на это, прежде всего, хочется задать всего один вопрос, на который ни в одной книжке по языкознанию нет ответа - а как же глухие? Как глухонемые? Вспомним Герасима! Он речи не знал, читать не умел, даже на пальцах не изъяснялся! Но все понимал. Немного по-своему, за что Му-Му и пострадала, но понимал. Идиотом не был. Хотя, спроси мы его - зачем собачку угробил? - он бы нам не ответил. И не потому что говорить не умел.

Дети растут обычными детьми, играют, познают мир, проявляют характер и выражают конкретное отношение к происходящему, не зная речи. Сначала они становятся вполне умненькими, а потом начинают говорить.

Есть такой человек - Скороходова Ольга Ивановна. Она является научным сотрудником исследовательского института дефектологии. Автор ряда научных работ и литературных произведений. Одно из них называется "Как я познаю мир". Ольга Ивановна от рождения глухая, немая и слепая. Она не только не может услышать речи, но и "увидеть" ее в сурдоварианте не может. Откуда у нее возникло мышление, чтобы какими-то сложными способами научиться выражать свои мысли и понимать чужие? Откуда взялись мысли без слов?

И, наконец, если мы мыслим словами, то откуда все затруднения по передаче наших мыслей? Чего палить мозги над проблемой выражения своей идеи в слове, если достаточно просто произнести вслух те слова, которыми "подумал"? "Понимаю, но словами выразить не могу" - кому не знакомо это состояние? А чем тогда понимаю, если словами выразить не могу то, что понимаю?

Все это мы говорим только для того, чтобы задать еще один вопрос: если мышление, как мы убедились, появляется раньше речи и независимо от речи вообще, то какой самый простой физиологический способ общения между думающими людьми, которые еще не знают, что можно из звуков составлять слова? Конечно - жесты и знаки. Это проще и удобнее. А какой - самый сложный? Можно ответить, что - телепатия, но это не физиологический способ. Из физиологических самый сложный, - говорение! Врачи подтвердят, что научить говорить человека, которому вернули слух, сложнее, чем вернуть сам слух. Гортань не произносит нужных звуков, а язык не совершает нужных движений. Это целый подвиг - научиться говорить! И это при том способствующем обстоятельстве, что голосовые связки и все прочие органы речи у человека намного тоньше и подвижнее, чем у обезьяны! И это при имеющемся готовом для слуха и подражания языке доброжелательных окружающих людей! А изнурительно насиловать гортань и учиться произносить некие членораздельные звуки, сидя где-нибудь в углу пещеры, чтобы потом придумать слова, из которых эти невероятные звуки будут складываться - такое можно себе представить?

И последнее: чтобы слушать того, кто первый начнет произносить какие-то диковинные звуки, сначала нужно в мышлении иметь представление о том, что таким образом вообще могут передаваться сообщения! Иначе это будет просто отпугивать, а то и считаться неприличным, как другие некоторые звуки, которые человек издает непроизвольно. Даже если придет умелец, придумавший язык и пожелавший научить ему свое племя, то в голове у каждого члена этого племени должно иметься понятие о том, что он с тобой разговаривает, а не просто пугающе странно стрекочет, как кузнечик. Надо знать, что звуки могут иметь содержание слога, а слог может образовать слово, сложившись с другими слогами. После этого надо догадаться, что полученное слово может выражать собой не просто интересное нагромождение звуков, а какую-то идею, и если несколько таких идей сложить вместе, то получится одно предложение с одной обобщающей идеей. Скорее всего, никому не удалось бы создать даже и одного слова, поскольку их убивали бы добросердечные соседи по пещере уже на стадии осваивания произношения простых звуков "у" или "з".

К тому же, если дикий человек создавал язык, то этому должна была быть необходимость и потребность. Какова могла быть потребность для создания языка у человека того времени? Какие преимущества он ему дал бы? Интересно посмотреть.

Во-первых, язык это то, что разъединяет людей. Считается, что наоборот, но, по-видимому, это ошибка. Язык дает известную самостоятельность для выражения своего понимания событий и предлагаемого варианта действий каждым членом племени. Это нужно? Для охоты - совершенно не нужно. Один командир и его единственно правильный маневр, который должны повторить все, решает больше, чем любое горячее обсуждение планов. Волки вполне успешно охотятся совместно без всякого языка общения. Если бы волки потеряли навык понимать друг друга наитием и перешли бы к свободным формам речевого изложения своих намерений и планов, то им, в конце концов, пришлось бы обедать и ужинать друг другом.

Во-вторых, и мы говорили об этом выше, охота и выживание требует тишины. Чтобы всех врагов было слышно, а тебя не было слышно, чтобы одна нечленораздельная команда превращала стаю в долю секунду в один организм, совершающий одно единое действие, нужно чтобы речи не было. Болтовня даже одного умника в таких случаях только вредит. Однако и обезьяны, случается, кричат, и очень громко. Зачем? Напугать врага. Чем громче кричим, чем истошнее это делаем, чем самозабвеннее надрываемся, тем яснее нашему врагу, - нас много и мы решительные. И в этом случае природа бы развивала только страшный крик, а никак не способ деликатного убеждения противника длинными тирадами.

Человек мог кричать не только на врага, но и на своего соплеменника. Так решаются споры и сейчас. Но тогда аргументы были проще и естественнее - кто сильнее, тот и прав. А сила не доказывается витиеватыми угрозами в будущем времени, достаточно громко и грозно возопить, то есть, дать понять, что именно сейчас будут неприятности и - в природе любого человека заложено биологическое понятие о том, что тот, кто крупнее, имеет неоспоримые исходные преимущества при таком способе разрешения взаимных претензий. Разговоры здесь были бы излишни.

При воспроизводстве мы и сейчас не очень-то разговорчивы, а те междометия, которые мы при этом издаем, вполне законченно передают все, что мы должны были бы или хотели бы сказать. Конкретные комментарии процесса в таком случае больше сбивали бы с толку и отвлекали, чем служили бы общему делу. Не будем спорить, что сказанное из души в такие моменты, выводит этот праздник на совершенно заоблачные высоты, но, все-таки, это явно не тот случай, когда стоит отвлекаться на придумывание новых слов. Если уж здесь словами пользуются, то уже готовыми, вылетевшими из сердца. Правда, перед этим женщину надо "уговорить", что предполагает определенного вида речь, но в те благодатные времена "уговоры" были очень простыми, если они вообще были. Во всяком случае, слова и тогда и сейчас, не способствуют развитию отношений, если женщина сама не хочет "уговариваться", или не боится еще больших неприятностей.

Зачем вообще нужна была речь полуобезьяне? Самое надежное, быстрое и безошибочное средство общения - у рыб. У тех, кто вообще и звуков-то не может произносить. Посмотрите, как рыбий косяк в доли секунды отворачивает в сторону на полном ходу, причем все рыбы совершают один и тот же маневр одинаково и одновременно. Беззвучно! Очевидно, что ни одно красноречие мира не заставило бы рыб отказаться от этого способа взаимодействия в пользу речи.

Самые спаянные и созидательные коллективы - это дружные семьи муравьев и термитов, где также все управление осуществляется без речи, а все точно знают, что делать и никто ни с кем никогда не ссорится. Точно также никто специально назначенный посреди тучи саранчи не летает взад-вперед и не кричит в рупор: "Давайте, сядем и поедим!", или: "Хватит жрать, полетели дальше!". Вся эта армия, по непонятным пока биологам причинам, или разом садится, доставая ложки и вилки на десятках гектарах сразу, или, не испросив счета, также в одну секунду взмывает и направляется к следующему пункту общественного питания.

Речь только осложняла бы жизнь и вредила человеку в его повседневных делах, поскольку его повседневные дела не выходили за план повседневных дел любого животного, которые и тогда успешно обходились и сейчас успешно обходятся без речи. Ему выгоднее было бы ее забыть, чем развивать. Но даже если бы речь и возникла каким-то дурным образом из потребностей человека, то она выражала бы собой только нынешнее, сиюминутное состояние человека, связанное с его текущей потребностью, а не с отвлеченными понятиями, в которых для добывания пищи и уютного обустройства и в настоящее время нет никакой пользы, не то, что в каменном веке.

В нашей же речи нет ничего, что было бы отголоском тех биологических потребностей, о которых нам говорят. В ней очень много таких слов, которые никак не связаны с проблемами выживания или добывания пищи. Именно эти слова наиболее многочисленны и употребимы, а самые простые слова, которые необходимы нам и по сей день, например, для ориентации в пространстве, отсутствуют. Даже сейчас нам недостаточно одного понятия "сзади". Что это значит: сзади справа или сзади слева? Выше или ниже пояса? Близко или далеко от нас? Живое или неживое? Движется оно или стоит? Движется оно к нам, или пусть себе движется по своим делам? Больше оно нас, или меньше? Представляет угрозу для нас или нет? То же самое можно сказать и о понятиях "слева", "справа", "впереди", "вверху". Сами по себе они ничего не выражают, кроме общего направления. Надо еще повернуть голову, посмотреть, оценить. Разобраться, принять решение. Затратить на все время. Если древний человек хотел жить и создавал для этого речь, то это, несомненно, были бы слова, отражающие все нюансы не только местоположения замеченного кем-то объекта, но и нюансы самого объекта, которые могут повлиять на твою продолжительность жизни, поскольку ты объекта еще не увидел. В этом случае, для спящего питона, висящего справа сзади над головой на ветке дерева, было бы одно "сзади" (смотри - не разбуди!), а для кабана, кидающегося слева сзади с увеличивающейся скоростью, было бы совсем другое "сзади" (немедленно уходи с поворотом вправо!). Такие бесполезные для себя слова, как просто "сзади" или "слева", человек не стал бы создавать. Они к нему пришли в той достаточной точности, которая делает жизнь опаснее, но интереснее. Причем этот интерес - не в интересах человека, поэтому и авторство слов, обеспечивающих этот неинтересный человеку интерес, полагается относить не к человеку.

В самой основе речи нет логически предполагаемой базы, на которой она естественным образом должна была бы строиться, создавай ее человек. Например, человек, создавая слова о цветах, не стал бы создавать для этого абстрактные понятия: зеленый, белый, черный, красный и т.д. У всех этих цветов есть мощная природная база для названий, которая почему-то ни одним народом не используется. Ни в одном языке нет понятия "травяной", как зеленый, "облаковый", как белый, "кровяной", как красный, "небовый", как голубой и т.д. Что естественнее было бы при первых попытках общения, чем передавать понятие о цвете с помощью того, что под рукой - травы, неба, крови, облаков, луны, ночного неба, засохшей травы? Наверное, всегда легче было бы быть понятым, если сказать для первого раза: "на вид, как трава", чем для этого же раза сказать "зеленый", а затем доказывать, что имел в виду при этом не что-то плохое про вашу маму, а только - "на вид, как трава".

Слишком много в речи отвлеченных от природных факторов слов и понятий, чтобы предполагать, что они случайны и продиктованы окружающей обстановкой того времени. Верх нигде не произносится, как что-то, связанное с положением головы или неба, так же, как и "низ" нигде не имеет связи в корнях с ногами или землей. Зачем такие абстракции, если есть свое тело, земля и небо, от общепонятного всем положения которых в пространстве можно легко ориентироваться при передаче информации? Где логика в том, что "горячий" имеет иной корень, чем огонь? "Теплый" не связан корнем с солнцем, а мокрый не связан со словом "вода"? Никакой распознаваемой человеческой логики нет ни в каких формированиях речи. Логической связи между корнями просто невозможно установить везде и всюду. Например, гром - огромный - греметь. Гром должен "грометь", а не "греметь", а греметь должен не гром, а "грем". А при чем вообще "огромный" и "громадный" в связи с громом, хоть греми, хоть громи, - никогда не разберешься. Ноги вообще должны быть "пешами", потому что передвигаются на них "пешком". А если оставить их все же "ногами", то следует не "бежать", а "ножить", то есть, быстро передвигать ногами, а не "бегами". А если, все-таки, мы будем бежать, то будем подразумевать - срочно искать убежище? Но тогда, как быть, если бежать не спасаясь, а просто в целях торопливости? Это ведь совершенно разные вещи - бежать убегая, и бежать, торопясь урвать поцелуй. Почему так получается? Сама речь отвечает собой на это "почему" и говорит, что она отталкивается не от конкретных предметов природы или от знаковых органов человека, а от какого-то абстрактного источника абстрактных понятий, логика которых не человеческая, а высшая.

Если речь создана человеком, то мы знаем, на основе чего создается все, что нами создается. Этой основой является логика, последовательность действий, методов и понятий, каждое из которых имеет свой смысл только тогда, когда выходит из смысла предшествующего ему действия, метода или понятия. Если человек создает машину, то размер и количество зубцов шестеренки в ней будет определяться особенностями того механизма, который будет предавать ей движение. Сам этот механизм имеет именно этот вид, поскольку его определяет размер, устройство и принцип действия привода. Привод будет именно таким, а не другим только потому, что источник энергии выбран, скажем, электрический, а не механический. А источник энергии выбран исходя из необходимой мощности предполагаемой машины и соотнесения пользы от ее работы с затратами на совершение этой работы. Сама работа вызвана необходимостью решения какого-то производственного цикла некоей большой задачи. Сама задача… и т.д. От шестеренки можно перейти к планам развития государства на ближайшее десятилетие, а от этих планов, - к шестеренке. Логика подскажет. Человек создавал. А теперь попробуйте логически объяснить: почему "пошла" - прошедшее время, а "пойдет", - будущее? Если вы предварительно докажете логически, что "пойти" - это неопределенная форма. Объясните логически, почему "из" и "в" являются служебными словами, выражающими встречное направление действия? Почему родителя мужского пола зовут "отец", а женского, - "мать", а не наоборот? Где логика, что дед - это грубо, дедушка - это ласково, а дедок - амикошонство? Как логика может объяснить, что эти изменения слов изменяют самый смысл их применения? Если закутанный в шкуры дикарь находил этому обоснования, (а по-другому человек не может ничего создавать), то почему мы, такие цивилизованные, не можем проследить его логики? Значит, опять - при создании речи обошлось без человеческой логики. Иначе мы ее нашли бы.

Здесь возможно возражение, что, например, художники-абстракционисты тоже люди, а творят без логики. Мы согласны, но, стоя у картины такого художника, мы, сколько бы нас не было, будем понимать каждый свое. Общения и передачи мыслей на основе свободных форм искусства не произойдет. Каждый подумает о своем, причем неизвестно: думал ли вообще сам художник о том же, о чем подумал каждый. Речь - средство общения. Мы понимаем друг друга. На основе чего? Давайте искать логику, если без общей логики, как мы видим, каждый остается при своих понятиях! Но логики в формировании речевых единиц мы не находим. Опять речь является перед нами, как явление сверхлогическое, то есть, сверхчеловеческое, не физиологическое, а божественное, богоданное.

О том, что потребность в речи у человека не биологическая говорит и то обстоятельство, что когда человек от рождения не слышит речи, то он остается немым, будучи вполне способным слышать и говорить. Неизвестно доподлинно, было ли это на самом деле, но есть некоторые данные о том, что где-то в Индии некогда был проведен эксперимент над детьми, которых с детства воспитывали только глухонемые няни и прислуга. Цель этой жестокой затеи была проста - определить, какой язык данной местности является истинным, божественным, самым настоящим, пришедшим с неба, а не придуманным человеком. Ожидалось, что дети заговорят на одном из приоритетных языков религиозных обрядов, или на неведомом языке богов. Дети выросли нормальными и веселыми, но… немыми. Имел место этот факт или не имел - подтверждений документального характера найти не удалось, но он везде приводится лингвистами в доказательство того, что речь возникает только при слуховом восприятии. Хотя нам тут ясно и другое: биология ни при чем. Она не создает речь из своих потребностей, даже если есть коллектив, объединенный одними интересами и задачами.

О том же говорят и те случаи, когда нормальные дети глухонемых вырастают так же немыми, если рядом нет никого из говорящих. Были случаи, когда различные религиозно одержимые родители уходили в тайгу или в лес от искушений человеческого общества, уводя с собой детей. Там обмен словами сводился до минимума, в итоге, спустя несколько поколений, вырастали дети, которые не говорили, потому что и взрослые рядом с ними тоже этого уже не делали. Но полное отсутствие даже понятия о речи никак не сказывалось на их способности жить разумно и хитро в трудных условиях тайги или джунглей, (это к вопросу о связи речи и мышления), и, самое интересное, что - где та биология, которая создает речь своими потребностями, если она даже не может эту речь просто перенести из поколения в поколение без настоятельного подталкивания к этому условий цивилизации? Если, выпадая из цивилизации, человек забывает речь, то, как он может ее создавать вообще до цивилизации?

Теряют способность говорить и те несчастные, которые попадают в условия одиночества на несколько лет, (кораблекрушения и т.д.). Со временем они разучиваются говорить и забывают речь, но весьма разумно радуются, когда приходит спасение. Разговаривают они после спасения с трудом, забывая половину слов, но, не теряют при этом сообразительности.

Однако основа у внешнего проявления речи все же биологическая, поскольку, хотя потребность в ней лежит и вне биологии, но форма овладения ею имеет вполне физиологические проявления. Но эти проявления имеют физическую природу уже в готовом виде, а на стадии своего оформления и становления в них происходят процессы, явно не объяснимые анатомией. Например, в некоторых местах земли, (очень часто на многонациональном Кавказе), дети вырастают сразу полиглотами. Мальчик, выросший в поселке горнодобытчиков, где в большом бараке соседи говорят на армянском, русском, грузинском и мингрельском языках, к 5-7 годам свободно говорит на всех этих языках. Но с самого малого возраста, с самых первых произносимых слов, он никогда не путает языки между собой, и никогда не говорит на субстрате из нескольких языков сразу! Ребенок, еще не понимая, что к чему вокруг него, абсолютно твердо разделяет все языки между собой, сколько бы их не было. Он никогда не пролепечет предложение, где были бы намешаны слова из всех известных ему уже языков. Это всегда будет предложение, составленное только из слов одного языка. Дитё как бы переключается где-то внутри себя с одного языка на другой абсолютно автоматически, в зависимости от возникших обстоятельств.

Это говорит, во-первых, о том, что мозг запрограммирован на изучение любого языка, а во-вторых, о том, что языки уже существуют в готовом виде где-то обособленно в закромах мозга, каждый в своей ячейке, и можно обратиться к любому из них. Для этого достаточно того, чтобы язык как бы сам открылся и активировался в качестве специфической формы-носителя понятий и образов. Чтобы язык это сделал, необходимо раздражать его ячейку постоянными посланиями его специфических форм, получаемых с помощью слуха. Чужих слов он не воспринимает и не раздражается на них, а на свои реагирует все активнее и активнее. Когда накапливается определенный уровень раздражения, происходит пробуждение языка, и он начинает жить самостоятельно, находясь в постоянной готовности переводить мышление хозяина в орфоэпические формы своего вида.

Все это вместе говорит о том, что язык существует в законченной форме, довлеющей над биологическими законами природы, поскольку ребенок не способен понять ни склонений, ни падежей, ни форм времени глаголов, ни спряжений, ни принципов работы суффиксов и т.д. Биологически, используя разум и логику, ему усваивать грамматику в возрасте одного года невозможно. Безошибочное овладение языком происходит в это время, опять же, нефизическим способом, но абсолютно надежным. Человек и затем, до конца дней, путается в грамматике и синтаксисе, не понимая ничего из того, что требует от него школьная программа, и, пытаясь всю эту муть только вызубрить. Почему-то, никто никогда не удивляется - зачем тратить столько сил, времени и нервов на изучение того, что в совершенстве уже и так знаешь к 8-10 годам? За что ставится двойка нерадивому ученику, не выучившему склонения прилагательных женского рода, если он при этом готов рассказать совершенно дикую историю о том, что непредсказуемо помешало ему уделить внимание любимым прилагательным при совершенно правильном применении всех склонений всех частей речи и при абсолютно правильном применении в своем устном рассказе всей грамматики всего своего языка!?(и еще тысячу раз "!?")!?

Почему так трудно учить грамматику родного языка? Да потому, что нет ничего труднее, чем учиться тому, что знаешь и так, но знаешь это нефизическим образом, а тебе пытаются твое органическое знание раскрыть в человеческо-логическом преломлении. Внутренняя, неподвластная человеческой логике жизнь родного языка не может сходиться с методикой ее интерпретации в виде набора правил и исключений, поэтому все эти правила и исключения совершенно не прилагаются к языку и человек остается неграмотным, зная все правила, до тех пор, пока он не начнет много читать или много общаться на уровне изложения отвлеченных мыслей и суждений, требующих поиска нестандартных словосочетаний. А сделать грамотным по учебнику нельзя. Дать русский язык в школьной программе русскому ребенку - не сводит ли судорогой брови от напряжения постичь саму нелогичность этой задачи? Как можно дать кому-либо то, что у него уже давно есть и чем он давно и успешно, не напрягаясь, пользуется? Это то же самое, что поймать в небе птицу и отправить ее на курсы правильного взмаха крыла, где ей будут рассказывать на какой фазе полета ей необходимо совершить какое движение хвостом или крылом, и где ей никогда не вылезти из бездарных двоечников, если она это просто не вызубрит, и, получив троечку, с облегчением не улетит, забыв обо всем, чему учили на курсах.

Если у ребенка овладение языком происходит нефизическим способом и скорее язык овладевает ребенком, а не наоборот, то, как это происходит в случаях профессионального изучения иностранных языков, которые происходят уже в возрасте достаточном для того, чтобы применять логику и проникновенно пытливый ум? Неужели и здесь язык выступает как самостоятельно действующее существо, которое надо не выучить, а разбудить в себе? Похоже, что так оно и есть. В настоящее время в мире существует около 3000 языков. Из них около 1200 - это языки американских индейцев, которых в настоящее время осталось около 17 млн. человек. Получается, где-то около 15 000 индейцев на один язык. Давно пора смешаться и прекратить такое дробление, образовав один общий язык, тем более, что все языки родственные. Для одного народа иметь более тысячи языков очень неудобно. Почему 15000 соседей не перемешают свой язык со своими 15000 соседями? Был бы уже один язык на 30000 человек. Теперь эти тридцать тысяч смешали бы свой новый язык с пятнадцатью тысячами других добрых соседей и уже было бы 45000 соседей на один язык. Все удобней и удобней. Все говорит за то, что согласно эволюционным взглядам, потребность и биологическая и социальная - налицо. То же самое в Дагестане. В маленькой стране, где нет и миллиона жителей, более 100 языков! Где все это время была закономерность эволюционного развития? Почему не сработала? Потому что из двух людей создать одного зачастую было бы также интересно, но это невозможно. Так и с языками. Язык может умереть, но он не может проникнуть в другой язык и стать с ним одним целым. Это совершенно разные самостоятельные существа, о чем говорит вся историческая практика.

Увидев реальные проявления характеристик биологически материального явления речи в устах человека, но, не сумев объяснить ее сущности из этой материальной и биологической формы ее проявления, нам ничего не остается, как предположить, что источник этих характеристик опять находится в нематериальном, то есть изначальном материальному. В этом случае человек не только не творец языка как такового, но и приобретая новый язык, он должен получать или готовое прирученное самостоятельное существо, или не получать ничего. Если вернуться к вопросу изучения иностранных языков и посмотреть на методы их изучения, то они следующие, и мы попробуем с ними разобраться именно в этом аспекте - выучивает человек язык головой и разумом, вмещая его в себя и подчиняя, или раскрывает его где-то у себя внутри, и они начинают сотрудничать?

1. Прямой метод изучения. Предусматривает прямое натаскивание преподавателем ученика с помощью многократного повторения слов и фраз языка, пока они не закрепятся в памяти. Он требует около 200 часов работы. Как видим, здесь нет никакого "изучения", то же самое происходит с человеком и в детстве, когда метод осваивания языка как раз самый, что ни на есть, прямой. Однако этот метод дает словарный запас и грамматические знания, но не дает знания самого языка. Человек уже все знает про язык, но еще не знает самого языка! Чтобы знать язык, нужна практика его применения, во время которой человек спотыкается на каждом слове и на каждой фразе до тех пор, пока не перестанет составлять в голове грамматические конструкции языка и подыскивать его правильные обороты. Как только он махнет на все это рукой, он тут же семимильными шагами начнет входить в язык и говорить на нем совершенно свободно. Язык становится "выученным" тогда, когда отменяются все логические обоснования его закрепления в голове! Единственными обстоятельствами, связанными с успешным применением доселе неведомого языка, которые заставят его носителя теперь краснеть, будут только его нынешние ответы на контрольные вопросы его преподавателей по грамматике. Не говорит ли это о том, что методы работы нашей творческой логики не могут освоить языка только потому, что сам язык был создан не этими методами? То есть, без нашего творческого участия? Наши знания ничего не дают нам для приручения языка, они нас только знакомят с его повадками. Понятный и предсказуемый он живет вне нас до тех пор, пока мы не перестаем его логически понимать и методически прогнозировать, пока не впустим его в себя естественным и отрешенным от логики образом. Ткач может научиться класть кирпич, потому что приемы того и другого ремесла свойственно создавать человеку. Человек не может выучить язык по грамматическим таблицам и словарику, потому что ему не свойственно его создавать. Он может его только получать, Он его и получил от своих родителей, и, потянувшись к новому языку, так же его получает на каком-то моменте своего стремления к нему.

2. Лингафонный метод с помощью дисков или кассет. Этот метод дает более свободную форму выбора времени и настроения, чем предыдущий, но все, что относилось к первому методу, относится и ко второму. Разница только в том, что ехидный преподаватель заменяется здесь на неиссякаемо терпеливые технические средства.

3. Ускоренный метод. Это уже более продвинутый метод, при котором грамматика не изучается совсем, поскольку "польза" от этого изучения была замечена уже давно, как весьма сомнительная. При этом методе обучающегося заставляют разговаривать, разговаривать, разговаривать, слушать, слушать и слушать. Всё это только на языке изучения. Требование одно - как можно больше общаться и как можно больше слушать музыку (!). Язык при этом осваивается быстро и правильно. Это, скорее вторая фаза первого метода, когда на основе грамматики и законов языка происходит его практическое применение, но поскольку вся вторая фаза метода обходится без его первой фазы, то ее можно считать самостоятельным методом. А первую фазу изучения грамматики и словарных слов можно просто считать играми для любознательных. Поэтому нам здесь трудно что-либо добавить и в опровержение наших выводов или в их подтверждение, ибо о второй фазе первого метода мы уже достаточно поговорили. Единственно, что нам здесь интересно, так это упоминание о развитии музыкального слуха. Это как-то способствует, и мы не будем разбирать механизма этой помощи, отметив лишь то, что музыка - это единственный вид искусства, не имеющий в своей основе материальных образов! Если для изучения языка не нашлось ничего более родственного из всех видов человеческой деятельности, кроме самого нематериального в своей основе, то это только греет нам сердце, когда мы говорим о том, что источник жизни языков тоже нематериальный.

Есть еще один метод изучения иностранных языков, но он очень специфичен, и, наверное, в наше время уже не применяется. В средние века разведчики восточных государственных образований учили язык врага, просто находясь в их присутствии, и, заставляя их целый день разговаривать. Задачей разведчика было сидеть отрешенно среди болтающих пленников и стараться не думать ни о чем, а только впускать в себя их слова. В какой-то момент, после недолгих, но напряженных часов медитации на чужой речи, язык вдруг становился понятным все больше и больше, и, наконец, становился полностью вторым языком общения. Метод сложен, но в его основе опять находится не методологический прием, а нефизический ритуал получения.

Есть еще способ изучения языка не для устного общения, а для научно-технического перевода. Для этого изучается грамматика, а затем начинается чтение прессы стран изучаемого языка. Основное требование при этом - как можно реже заглядывать в словарь и пропускать целые массивы текста, если есть хоть какое-то предположение об их смысле. Чем больше будешь догадываться, тем быстрее выучишь язык. Говорить на нем не сможешь, понимать речи не будешь, но будешь все переводить из печатных источников. Основной прием опять не усвоение, а интуиция, то есть сверхлогический путь. Подобное и должно познаваться подобным. Если язык имеет сверхлогическую основу, то и познать его можно только подобным же сверхлогическим подходом.

В заключение следует сказать, что никогда, никто и нигде не будет знать иностранный язык лучше, чем человек, получивший его с детства, когда его мыслительные способности были почти на нуле. Сцепления механизма мышления с владением языком не наблюдается никакого, следовательно, это явления не родственные, и наша умственная деятельность по созданию языка ни при чем.

Отсюда перейдем к главному - если творец языка народ, как это постоянно утверждается, то он, как творил язык, так и должен творить его дальше. Никаких причин прекращению этого занятия найти нельзя. Жизнь развивается и усложняется. Появляется множество новых понятий и даже материальных предметов, которые постоянно требуют себе присвоения новых и новых слов. Как же это происходит? А никак. Вот уже 5 тысяч лет все развитие всех языков происходит на основе уже имеющихся корней! Никаких новых слов не появляется на пустом месте. Где великий творец? Почему он перестал творить? Новых слов во всех языках единицы! Даже не десятки! Даже - менее пяти! Мы назовем их почти все. Вот они:

"лиллипут" - человек маленького роста. Придумал его Дж. Свифт в своих "Путешествиях Гулливера".

"Кодак" - марка фотоаппарата. Автор слова Джордж Истмен, американец, конструктор фотоаппаратов. Так он назвал свою первую фотокамеру. Ему всегда необъяснимо нравилась (!) буква "К". Она ему казалась важной и внушительной. Путем подбора слогов, которые вместились бы между двумя буквами "к", "кодак" и появился.

"Нейлон" - слово создавалось за вознаграждение по конкурсу одной из американских фирм в 30-е года ХХ века, открывшей новый материал. Из 350 слов, присланных почтой, выбрали слово нейлон.

Вот и все за пять тысяч лет! Пора отчислять "творца" за прогулы!

Более того, врачи-психиатры, описывая различные формы психически ненормальных состояний своих пациентов, нашли одно интересное явление, всегда присутствующее при всех формах умственного расстройства. Это - стремление и попытки создавать новые слова! Как видим, способность создавать язык принадлежит только больному разуму, нормальному человеку она вообще не свойственна биологически! Джонатан Свифт, как мы знаем, сошел, в конце концов, с ума и умер сумасшедшим. Наделение какой-то буквы свойствами важности и внушительности тоже не отнесешь к явлению нормальной психики, а само количество участников конкурса (за вознаграждение!) на составление нового слова, (350 человек), объявленного по всей стране, знаменитой тем, что каждый ее житель просыпается утром и ложится спать вечером только с одной мыслью еще и еще хоть чуть-чуть заработать, очевидно, также отражает какой-то процент населения, имеющий болезненную тягу к словообразованию. Остальные нормальны.

Если мы хотим, чтобы история человечества не была историей потомков умственно помешанного животного вида, то мы не должны говорить, что человек когда-то создавал слова. Минздрав предупреждает!

Вызывает также сомнение участие человека в создании языка и тот факт, что в языке есть синонимы. В языках полно синонимов, но сам человек на поверку обнаруживает полную неспособность к их какому-либо образованию. Он пользуется тем, что уже у него есть, хотя явления, описываемые одним и тем же словом, давно уже перестали иметь однозначный смысл. Если человек умел когда-то создавать синонимы, и, согласно этой потребности, зачем-то насоздавал "жару-зной-пекло" или "дитё-ребенка-чадо-отпрыска", или "бездну-пучину", или "бездельничать-волынить-лодырничать", или "тоску-грусть-печаль-уныние" и т.д., то где синонимы таким современным процессам, как смотреть футбол, смотреть кино, смотреть в глаза, смотреть в суть? Каждому "смотреть" в каждом случае требуется добавочное слово, чтобы уточнить процесс. Где синонимы на звонить в дверь, звонить по телефону, звонить в колокольчик? Это абсолютно разные физические действия и по назначению и по манипуляциям. Разве не проще каждому из них придумать свой синоним?

А трубка мира может быть сотовой? И нельзя ли тогда раскурить телефонную трубку? А где синонимы, например, таким интересным действиям, когда мужчина любит мужчину, а женщина женщину? Рядом с нами как-то незаметно появилось и набирает силу некое новое человечество гомосексуальной устремленности, причем раньше это считалось преступлением, потом трактовалось как извращение, затем приобрело статус психического отклонения, дальше стало безобидной слабостью, а теперь отовсюду это вообще подается нам как совершенно обыденная, повседневная и, чуть ли не обязательная, вещь. Фабулой большинства произведений искусства по-прежнему остается любовный треугольник, но он все чаще и чаще оформляется в виде формулы отношений, в которой она любит его, а он любит другого. Стыд от этой беды совершенно утерян, и в настоящее время можно с удивлением увидеть, что на больших площадках старательно поет большой мужской хор … геев (интересно, как они сдают экзамены на вступление в этот творческий коллектив?)! Скоро вообще непонятно будет, кого относить к сексуальным меньшинствам - мужчин, бегающих за женщинами, или мужчин, бегающих за мужчинами? Скорее всего, к ним отнесут женщин, бегающих в поисках мужчин и мужчин, убегающих от мужчин. Но даже этот легион проказников не может дать своим играм специфических названий, а пользуется старым.

Если безо всякой пользы создавались синонимы таким понятиям, как грусть и печаль, между которыми нет никакой разницы, то где совершенно необходимые синонимы словам цветной телевизор, черно-белый телевизор, телевизор с плоским экраном, с полиэкраном, с телетекстом, и т.д.? Где синонимы к понятиям наручные часы, карманные часы, электронные часы, кварцевые часы, часы с самозаводом, мужские и женские часы, башенные часы, песочные, солнечные, золотые? Нет этих синонимов, а, следовательно, человек не только не может образовывать в здравом уме новые слова, но не может даже из готовых слов получить что-то выходящее за их звучание. Полная беспомощность сейчас, а тогда где основания утверждать, что некогда была столь же полная способность? Синонимы - признак речи, говорящий о том, что речь произошла не от человеческих дарований.

Также невозможно объяснить участием человека наличия в его речи и омонимов. "Придется поблудить по коридорам" - это как понимать? "Взять косу и обрезать косу, выйдя на оконечность косы" - в этом какой был смысл? Зачем надо было разным понятиям присваивать одно и то же слово? Если корова отелилась, то будет теленок, а если овца окотилась - то кто? А неужели цветы "калы" пахнут калами? А можно ли кактусом называть не только растение, но и обидно кого-либо обозвать? И - хранение в анналах, это, все же, смеем надеяться, не хранение анальным способом? Положительная женщина - это та, которую можно положить? А, тогда, стойкая, - это какая? И надо ли выводить деньги, если они "завелись", как в случае с тараканами? А если есть домашние хозяйки, то есть ли дикие? А "широчайшее покрытие" в рекламе сотовых телефонов должно ли особо привлекать зоотехников, которых всегда живо заботит - насколько плодотворно бык покрывает корову? А "первые десять секунд пользования - бесплатно" в рекламе тех же сотовых компаний - можно применять в рекламе публичных домов? И почему место, где заседают депутаты, называется "палатой"? Их там, что, - лечат? А если у некоторых стран парламенты двухпалатные, то это значит, что у них эпидемия и одна палата уже не справляется? Зачем одно и то же слово присваивать разным предметам и действиям? Если кто-то первый ошибся, то почему его второй сразу же не поправил? Потому что - получили, что получили, а пользуемся, как умеем, отсюда и омонимы. Тьма таит тьму опасностей. А вот фраза, составленная полностью из одних омонимов - клубы заволокли клубы. Куда они их заволокли? И кто кого "заволок"? Тут и готовое не сразу поймешь, не то, что создашь с нуля.

Есть еще более забавные факты, когда человек не только не дотягивает до уровня своего же языка, но и забывает некоторые его части, поскольку они непосильны для его сознания. Например, только у народов, имеющих письменность, сохранились обозначения всех цветов радуги. Они записаны, и их трудно, поэтому, забыть. Народы же, не имеющие письменность, или забывшие ее, забыли вместе с ней и названия некоторых, постоянно лежащих у них перед глазами, цветов! У них не все цвета имеют свое название, а несколько (до трех сразу!) цветов могут обозначаться одним словом. Есть даже европейские языки, где слов для цветов уже не хватает! Так у древних греков слово "кюанэос" означает одновременно и синий и черный. Этот народ не был дальтоником, но и он успел уже на заре человечества забыть, как называется каждый цвет! Ладно, синий и черный, - это еще полбеды, а вот как быть с сербским "плав", которое обозначает сразу и желтый цвет и голубой? Тут-то, какие ассоциации? Развитые греки и развитые сербы уже не могли забыть этих слов, это, конечно же, произошло раньше, когда язык был только-только получен, и трудно было его усвоить полностью. Невозможно же, в самом деле, утверждать, что человек сам создал слово по самой, что ни на есть насущной практической необходимости в нем, а потом эта насущная необходимость осталась, а слово для нее - утерялось. По всему видать, что никакой связи между лексиконом, и житейскими требованиями выживания нет, поскольку, если остаются житейские требования, то куда подевались слова?

Бывает и наоборот, когда из языка уходят слова, которые вообще не могли иметь никогда никакой житейской необходимости. С одной стороны понятно - связь земных задач и слова налицо, но с другой стороны понятно и другое - если слово существовало безо всякой применимости к земным задачам, то каким образом человек вообще мог его создавать? Для чего? В качестве примера можно назвать забытое русскими двойственное числительное. Трудно сразу вообще понять - что это такое, не так ли? Однако русские когда-то имели в языке способ одним числом называть сразу два числа вместе! Естественно, что это слово утерялось, но естественно ли то, что какой-то древний русский мог создать такое слово, которое мы и сейчас не знали бы куда приткнуть? Явно, такие части речи должны приходить сверху, от Него.

Интересную в этом направлении пищу для ума дают и наречия. Как известно они являются грамматической формой речи, образованной от других частей речи. В этом случае, вроде бы, легко проследить источник появления слова и предположить, что это именно человек приложил руку к его созданию. Хорошо - от хороший, звонко - от звонкий, тяжело - от тяжесть, налегке - от легкий, вдали - от даль, задом - от зад и т.д. Однако первое, что вызывает здесь недоумение, так это то, что логика образования наречий совершенно выпадает из логики всего языка. Если наречия образуются изменением окончания на -о, -е или -и, то почему наречия не формируют из себя существительных среднего рода, как в первых двух случаях, или существительных множественного числа, как во втором случае? Весь язык просто вопит русским людям о том, что -о и -е являются окончаниями существительных среднего рода, а в это время они (русские люди) образуют слова, не являющиеся вообще существительными, именно с помощью этих окончаний! Весь язык настойчиво повторяет человеку, что окончание -и образует множественное число из существительных, а человек берет и этим окончанием образует наречие? И здесь нет никакой человеческой логики. И тут нет никакой логики. И теперь нет никакой логики. И там нет никакой логики. И всегда нет никакой логики. Чего это мы повторяемся? А того, что пусть нам объяснят - от каких слов образовались наречия "там, здесь, тут, теперь, всегда" и другие наречия, не имеющие источников в речи? Они просто с неба взяты, эти наречия, еще раз доказывая собой, что даже сама форма речи, которая по нашей логике призвана идти от частей речи, на самом деле идет сверху, от Него.

Есть еще одно соображение относительно того, что все языки имеют один источник, но не человеческий. Человек, за что он не возьмется, обязательно создает что-то принципиально отличающееся от того, что создаст представитель другого племени, взявшийся за то же самое. Биологически это один и тот же человек, но, например штаны на всех континентах совершенно разные. Если они вообще есть. У соседних народов есть ятаган и сабля, два совершенно разных не только по виду, но и по способу применения, вида оружия. Музыка арабов для нас - какофония, а наш симфонический оркестр для них - оскорбляющий эстетику шум от потеющих в концертных костюмах людей. Одни народы пашут плугом, а другие совершенно другим приспособлением, но одну и ту же землю. Один и тот же сорняк встречается то с мотыгой, то с тяпкой, то с заступом, то еще с чем то непонятным, но таким же неприятным. Даже танцы у всех народов разные. Сравните присядку и бушменский танец, танец живота и выход грузинской девушки. Если европейка поставит вазу на центр стола, то азиатка ее машинально передвинет к краю - так для нее в картине стола появляется скрытое движение к центру и это соответствует ее понятиям о том, что такое "красиво". Все отличается не только по виду, но и по самому принципу осуществления, заложенному вовнутрь творчества.

Если подойти ближе к языку, то давайте посмотрим, как по-разному проявляются расовые и национальные особенности людей при создании ими письменности. Это творчество, наиболее приближенное к языку. Это почти и есть язык, вернее его кодирование специальными знаками. Здесь мы не найдем также ничего, что повторяло бы друг друга или было хоть в какой-то степени аналогичным. Здесь и квадратное арамейское письмо, и алфавитное письмо разных народов, и слоговое (японские хиракана и катакана), и иероглифы, и арабская вязь, и месопотамская клинопись, и грузино-армянские крючочки, и черточки санскрита и узелки инков и Бог еще весть что. Пишется все это и слева направо, и справа налево, и сверху вниз группами и сверху вниз строками и по всякому. Каждый народ создал себе письменность полностью отличающуюся по принципу кодирования языка от других письменностей! Это все потому, что существует расовое и национальное мышление, которое проявляется не только в мировоззрении и эстетике творчества, но, как видим, и в преобразовании речевых форм языка в зрительные формы. А теперь вопрос - если мышление у всех людей настолько разно проявляется в их творчестве, то почему все языки абсолютно одинаковы и созданы по одним и тем же принципам? Во всех языках есть местоимения, склонения, префиксы, склонения и наклонения, наречия, причастия, деепричастия, падежи, неопределенная форма глагола, согласование и т.д., то бишь есть все из того, что составляет основу любого языка? У лингвистов есть даже такое понятие - "языковые универсалии", то есть универсальные черты и свойства, присущие всем языка. Нигде нет ни одного языка, который был бы создан не по этому одному и тому же универсальному принципу! Где-то может отсутствовать род, где-то нет артиклей, а, где-то они есть, где-то есть долгие гласные, а где-то их нет, но основа языка, несмотря на все эти мелочи, везде одна и та же - и у полинезийского мечтателя и у североамериканского практика. Некоторые совпадения просто поразительны. Например, во всех языках название чисел от одного до миллиона составлено из 37 слов (от 1 до 20, от 30 до 100, от 200 до 900 и тысяча)! Везде есть служебные слова и никаких фокусов, заменяющих их! Ни в одном языке нет множественного числа к вопросительному местоимению "кто" или к указательному местоимению "кого"! А логично было бы их иметь! Разве не существенна разница в вопросе: "Угадай, милый, - кого я встретила сегодня, и кто завтра придет к нам в гости?" Не очень хорошо, конечно, если милая встретила ту самую подругу, с которой когда-то ходила на шейпинг, а что если вообще подразумевается, что она встретила рок-группу из семи человек, в которой когда-то солировала на бесшабашном первом курсе института? Простая способность языка передавать самим вопросом в этом случае единственное или множественное число участников завтрашнего вторжения избавило бы от шока в первом случае и не оттягивало бы катастрофы второго варианта, для чего можно было бы и не делать лицом вида искренней заинтересованности, а сразу изобразить предынфарктное состояние. Однако повторяем, что даже эта столь важная способность языка, также отсутствует у всех абсолютно народов. Разве не нарушение это общей закономерности того, что творчество разных рас всегда абсолютно отличается друг от друга? И разве не подтверждение это того, что это один и тот же по своей сверхчеловеческой логике язык, но переданный всякий раз разными своими оформлениями, которые придают ему ложный вид множества языков?

Есть даже общий признак этого общего закадрового языка, и этот признак объединяет абсолютно непонятным образом полностью все земные языки. Это такое одно общее свойство у всех языков, которое не показывает какого-либо специфического отличия одного языка от непосредственно соседского, но если взять все языки вместе, то это отличие проявляется, и получится интересная и теснейшая взаимосвязь языков между собой - мы говорим о процентном отношении гласных и согласных звуков внутри слов. Здесь чем ближе народ расселен к экватору, тем больше в его языке гласных звуков, а чем ближе народ умостился к северному или южному полюсу, то тем больше у него в языке согласных звуков. Физиологией этого объяснить нельзя. Люди везде анатомически одинаковы. И природными условиями этого объяснить нельзя - норвежцы и племена южной Африки живут совершенно в разных климатически-природных зонах. А закономерность сохраняется. Есть над чем подумать, не так ли?

Даже отхожие места у разных народов разные (попади вы в японский национальный деревенский туалет - долго придется соображать, как и куда там пользоваться, хотя "чем" и "как" нас с японцами ничто принципиально не рознит). Но нет ни одного случая, чтобы нельзя было легко и органично перевести тексты одного языка на другой язык. А ведь "Щелкунчик" не переложишь и не переведешь на индийский музыкальный язык! Из турецких шаровар французских брюк уже не пошьешь! Из ятагана сабли не сделаешь! Откуда одинаковые языки? Естественно, что от Него, потому что это Он один, а нас много. Вот Он и раздал нам всем одинаковые по технологии изготовления конфеты, но с разной начинкой и в разных обертках. Поэтому то, что существенного есть в одной конфете - есть и во всех остальных, а того существенного, чего нет в одной конфете, - нет и во всех остальных.

Однако если человек языка не создавал, то, что он с ним сейчас делает? Что это за процесс, который называется "развитием" языка? Языки развиваются, тут спору нет, но как они развиваются? Для пояснения приведем пример основного, доминирующего вида развития языков. Догадайтесь, что общего будет в тех словах, которые сейчас будут приведены ниже:

харчи, вермишель, известь, грамотность, сахар, чай, дом, прохвост, нервы, чемпион, ерунда, абсурд, август, агрегат, багаж, балкон, номер, шахматы, набекрень, протест, бельмес, билет, черешня, бунт, вал, гавань, дата, ералаш, жакет, закупорить, шашка, брюки, вата, гараж, делегат, жесть, зал, идеал, кабинет, шелк, буква, вентилятор, гардероб, деньги, журнал, залп, идея, шпаргалка, бумага, винегрет, гвардия, диван, зона, идиот, кавардак, шпион, агент, барабан, виноград, диспут, зонт, изюм, казак, поэзия, штаны, армия, блуза, винт, генерал, доска, инвалид, казарма, штукатурка, алый, блюдо, вокзал, герой, инженер, календарь, негр, этаж, акула, ботинок, вульгарный, гигант, институт, каникулы, ябеда, бригада, гимн, кандидат, такси, метро, конфета, магазин; ярмарка, буфет, гимнастика, капитал, кукла, лагерь, май, градус, капитан, кустарь, лампа, манка, мастер, набат, ад, бутылка, графин, каприз; лекция, материя, нота, суббота, грамота, карман, линейка, машина, операция, пельмени, картофель, лодырь, милиция, пепел, портрет, реклама, каторга; коридор, локон, министр, пенсия, сабля, томат, аккуратность, квартира, минута, перец, салат, табуретка, квитанция, монета, петрушка, президиум, рычаг, такт, кит, мораль, пиджак, почта, роман, сарай, таможня: класс, музей, пилот, приятель, роза, сарафан, тарелка, козырь, музыка, пионер, рисовать, сахар, театр, флот, койка, орган; планета, ремонт, секрет, тетрадь, форточка, концерт, офицер, поганый, резина, ситец, тормоз, корабль, очаг, помидор, редиска, собака; фуражка, космос, радио, пай, солдат, товар, фонарь, жираф, фартук, костюм, паспорт, реальный, спектакль, товарищ, кошка, парад; ранец, стакан, трамвай, фиалка, чужой, крестьянин, патриот, ракета, стиль, стул, трусы, флаг, тужурка, туфли, фат, фиолетовый, чулок; комбайн, трактор, танк, дивизия, характер, шеф, экзамен, канцелярия, консерватория; лекция, интерес, экспорт, импорт, дискуссия, координация, коллега, дама, нация, компромисс, пьеса, струбцина, бухгалтер; фамилия, слесарь, стамеска, жюри, шхуна, киль, инженер; аренда, габарит, бульон, десерт, рагу, пломбир, карта, телефон, трико, пудра, спорт, парфюмерия, люстра, телевизор, квадрат, плед; футбол, баскетбол, гандбол, волейбол, митинг, лидер, километр, куб, бойкот, пианино, фортепиано, опера, команда, кофе, штаб, гауптвахта, атмосфера, комета; контора, биография, география, математика, горизонт, комиссия, будка, алмаз, дефект, шоколад, гамак, ураган, тротуар, билет, маршировать, дрессировать; тамада, сабантуй, республика, религия, тенденция, студент, школа, церемония, форум, рецепт, траектория, эгоизм, фундамент; формула, инфекция, видео- и аудио-, абрикос; кавалер, дата, пицца; бант, галстук, бутерброд, касса, тип, хоккей, ритм, чек, кафе, ресторан. Продолжать можно еще очень долго и долго, и во всех этих словах будет одно общее - все эти русские слова имеют нерусское происхождение. Развился или не развился русский язык, позаимствовав столько иноземных слов? Несомненно, развился. Не прихвати он этих слов - это был бы совсем другой язык. Но с другой стороны, - а сам из себя язык развился? Нет. Он просто добавил к себе слова, но сам остался тем же по своей сути языком.

То, что мы называем "развитие", на самом деле не что иное, как взаимообмен словами между языками. Русский язык в этом не одинок. Самый распространенный сейчас международный язык, английский, на 75 процентов состоит из латинских и французских слов. Чем более язык восприимчив к усвоению в себя слов чужого языка, тем этот язык живучее и сильнее. Те языки, которые озабочены своей чистотой, чахнут и сворачивают пределы своего распространения. О чем нам это говорит? О том, что никакого развития в смысле творчества не происходит, а происходит повсеместное заимствование слов других языков, что процесс тоже творческий, но не творящий, а приспосабливающий. Человек может прекрасно полученное слово приспособить, но не может его создать сам. Ему не дано.

Еще это говорит и о том, что словарный запас ничего не дает для специфичности языка. Все слова в мире давно перемешаны. Специфика языка определяется грамматикой и фонетикой. Это то, что отделяет язык от языка непреодолимой стеной.

Если человек так настаивает на том, что он создал свои языки, то пусть создаст один общий язык в настоящее время, когда для этого не только биологические потребности, но и политические, социальные, информационные и другие условия общения народов просто вопиют об этой необходимости. Переводчики уже не справляются с той массой документов, которая растет и растет сообразно все большему объединению человечества вокруг одних и тех же общих проблем. Деятельность совместная, а разные языки тормозят ее до предела. Это уже стало одной из основных проблем человечества наряду с экологией и атомным оружием. В ООН лежат горы проектов о том, как выбраться из этой ситуации, когда настоятельная необходимость молниеносного распространения какой-либо информации научного или гуманитарного характера ждет своей очереди месяцами и годами на потоке документов, которые обрабатывают переводчики.

Другая сторона проблемы состоит в том, что любой перевод обязательно искажает первоначальный смысл документа. Чем больше языков прошел документ, тем дальше он от своего первоначального содержания. И бороться с этим совершенно невозможно. Каждый язык при почти одном и том же уже словарном составе - абсолютно обособленная вселенная, которая с трудом сопрягается с условиями соседней вселенной. Французские языковеды провели эксперимент, во время которого 14 лучших переводчиков разных национальностей сели за круглый стол и попытались поочередно перевести одну и ту же фразу. Каждый переводчик знал язык соседа справа, от которого он слышал фразу, переводил ее в уме и говорил на своем родном языке ее содержание своему соседу слева, и так по кругу. Текст был простым: "Искусство пивоварения так же старо, как история человечества". Первым произнес фразу немец и, когда она к нему вернулась, то он услышал: "С давних времен пиво является одним из любимейших напитков человечества". Вроде все то же, но совсем не то. Переводу доверять нельзя в том смысле, что он передает общее содержание точно, но мелкие нюансы, которые сопровождают это общее содержание, при переводе видоизменяются до такой степени, что совершенно искажают точно переведенные основные положения текста.

После этого в Москве решили доказать, что дело тут не в переводе, а только в его устной форме, при которой переводчик ограничен во времени для тщательного разбора фразы. Утверждалось, что если перевод производится письменно и не в пределах одной фразы, вырванной из общего контекста мысли, а на основе конкретного законченного абзаца, то результат будет удовлетворительным и искажений не будет. С социалистическим задором были привлечены профессиональные переводчики, преподаватели вузов, а также иностранные студенты, знающие смежные языки. Каждый из участников нового эксперимента знал два языка, получал текст, переводил его и передавал соседу. Чтобы утереть нос капиталистам, было взято не 14, а 20 переводчиков, которым был предложен следующий текст из Гоголя: "Она сплетничала и ела вареные бураки по утрам и отлично ругалась - и при всех этих разнообразных занятиях лицо ее ни на минуту не изменяло своего выражения, что обыкновенно могут показывать одни только женщины". Результат был поистине достоин размаха эксперимента. В итоге получилась фраза: "Выпив компот, она выбросила из хижины старье, а он радостно забил в тамтам". Мы разделить с "ним" эту радость не можем даже в самых скромных формах, поэтому необходимость во всеобщем языке давно постучалась в дверь человечеству, и тут самое время доказать, наконец-то, кто в доме настоящий творец языков!

Если человек из "бы бу ба" в диком состоянии когда-то смог создать мечтательное "бабу, бы!", а все остальные, такие же дикие, дружно подхватили, да так всем понравилось, что через короткое время появилась поэма о Гильгамеше, то сейчас это вообще должно быть проще простого! Ну, просто - раз плюнуть! Почему бы и нет, если мы можем? Такие цивилизованные и такие продвинутые! Можем же, если первобытный предок мог! Плюнуть, - можем. И не раз. А языка создать не можем. Ни разу. Полное фиаско. Может быть, не те люди этим занимались? Да нет, как раз - самые "те":

Таммазо Кампанелла, (1568 - 1639), полный провал, что-то получилось, но нигде не прижилось, умерло вместе с ним. Ян Каменский, (1592 - 1670), разработал всеобщий и полностью готовый язык - о Каменском знают все, а об его языке никто. Видно не по заслугам Каменского, а по заслугам созданного им языка.

После этого героические усилия на этой стезе предпринимали такие непростые люди, как Френсис Бэкон, Рене Декарт, Г. Лейбниц и Исаак Ньютон (!). У каждого из них были отдельные успехи, но даже сейчас, упоминая их ИМЕНА в связи с попытками создания общечеловеческого языка, хочется отнести это в раздел "Чудачества" или "Незатейливое Хобби", потому что не хотелось бы говорить об этом, как о научном фиаско, чтобы не подмачивать репутации поистине великих людей.

Екатерина II в свободное от работы время занималась тем, что, (не подумайте плохого), непрестанно интересовалась результатами деятельности специальной комиссии ученых, которую она назначила для создания единого всемирного языка. Может быть, именно роковые неудачи работы этой комиссии так повлияли на ее неустроенную и неупорядоченную личную жизнь…

Ни монаршая воля, ни честный помысел ученого не сдвинули проблему ни на йоту с той мертвой точки, на которой она находилась. Шанс у всемирного языка появился тогда, когда на арену человеческой истории вышла новая безумная сила, шизофреническая мощь которой должна была бы помочь в данном процессе, поскольку придумывание слов, как мы помним - неотъемлемое свойство шизофрении. В 1867 году на II Конгрессе психов, который назывался I Интернационалом, была принята естественная для такого сборища резолюция, где говорилось о необходимости проведения реформы орфографии как цели создания всеобщего языка для братства наций. Масла в огонь распаленного революционного бреда подлил К. Маркс, который заявил, что если бы был один язык, то ничего не препятствовало бы интернациональному объединению профсоюзов! Если эти люди за что-то брались, то брались. Чаще они брались за то, к чему их вообще нельзя было подпускать, но они всегда получали результат. Он был всегда отрицательный, но он всегда был. А то занятие, которое как бы специально могло было быть создано для таких, как они, вообще не дало никакого результата, даже самого плачевного. Резолюция была не выполнена. Если уж у них не получилось, то больше шансов не будет ни у кого!

Об этом, наверное, не знал француз Сюдр, который создал всемирный язык и назвал его "Сольфасоль". В этом языке все слова состоят из названий семи нот. Казалось бы - оригинально и просто, но человечество не оценило. Трудна стезя гениев и их творений.

После этого появлялись еще такие языки, как "универсалглот", "окуинденталь", "оджуванто", "новиаль", "интерлингва", "идо". Один из героев рассказов Джека Лондона объясняет неудержимое желание убить своего соседа риторическим вопросом: "Ну, скажите, имеет ли право жить на свете человек, у которого фамилия - Клеверхаузен?" Надо уточнить, что это только для него вопрос был риторическим, на самом же деле ответ не столь очевиден. Но в нашем случае будет достаточно отослать любого интересующегося вопросами создания искусственных языков только к названиям этих языковых шедевров, как сразу вывод становится совершенно очевидным и без дальнейшего подробного с ними ознакомления. Языки с такими фамилиями по определению не должны жить на свете. Они и не живут.

Один из таких языков остался совсем без названия, ибо никакое самое говорящее название не передало бы всю глубину идиотизма его идеи. Он просто известен как язык, созданный Е. Гуриным. Другой оригинальный талант этого направления, немец И. Шлейер, сумел, наоборот, в названии не только передать всю суть созданного им языка, но и всю глубину своего душевного состояние. Язык назывался "воляпюк". Но дальше гениального названия дело не пошло. В языке не смог разобраться даже Лев Толстой, который тоже не отличался показательной психикой. Но это обстоятельство ему не помогло. Как и воляпюку (трудно удержаться, чтобы еще раз не привести это прекрасное по отраженному смыслу слово).

После этого в 1887 году появился эсперанто, автором которого был варшавянин Людвиг Заменгоф. Это был очень простой по конструкции и по словообразованию язык. Шуму понаделал он много. Считалось, что вопрос, наконец-то, решен. Трубили фанфары и били барабаны. Развевались стяги и производились фейерверки. Празднование органично перешло в похороны. У эсперанто были шансы за более, чем столетний свой возраст. Он ими не воспользовался. А не воспользовался он ими потому, что у него этих шансов не было.

Люди не могут делать то, что может делать Бог! Когда Адам захотел стать как Бог, он увидел, что он - наг.

В настоящее время этим интеллектуальным эксгибиционизмом занимается еще множество людей. Число имеющихся международных языков перевалило уже за 300. В данном случае, когда множество состоит из нулей, оно должно также считаться нулем, каким бы количественным числительным этот нуль не выражался.

Безумствовать можно бесконечно. Мы даже можем предложить свой вариант всемирного языка. В 1975 году компьютер подсчитал, что Шекспир обошелся в своем творчестве 31 000-ю слов. Следовательно, набором числительных 1,2,3,4,5,6,7,8,9,0, и их взаимной комбинацией, можно выразить тридцать одну тысячу слов и язык готов! Однако и этого для общения слишком много. 14000 слов Шекспир употребил всего по одному разу, 4000 по два раза, 2000 - по три, 1500 по 4 раза, 1000 по 5 раз, 800 по 6, 600 - по семь и т.д. Итого более 80% слов, (26 000), употреблялось не более 10 раз. Чтобы выразить оставшееся количество слов достаточно десяти арабских цифр, причем местоимения сразу же получат символы от 1 до 6 цифры. Падежей достаточно оставить не более двух, (вспомним, сколько их в английском). Для существительных примем четную комбинацию цифр, а для глаголов - нечетную. Для прилагательных привлечем какой-нибудь арифметический знак, например "\", (если стоит такой знак перед комбинацией цифр, то вне зависимости от того четная она или нечетная, мы будем знать, что это прилагательное), а для остальных грамматических форм - римские цифры и их комбинации. Для каждой части речи - своя комбинация. Примирили и Восток и Запад, создав общий язык в письменной форме. Для устной его формы возьмем любой язык, где образование и произношение числительных самое простое, быстренько выучим счет до тысячи, и начнем полученный язык набирать универсальным языком. Римские цифры будут звучать так же, как и арабские, но выделяются щелчком языка, чтобы разделять части речи. Прилагательные выделяем присвистом, (поганить что-нибудь - так до конца!). Не более 15 минут работы, и язык придуман.

За сутки можно придумать до десяти искусственных языков между приемами пищи, отдыхом, актами ликования, процедурами и обходами дежурного врача.

Резюме можно подвести одним анекдотом, в котором после просмотра передачи по телевидению об одной из экзотических стран, где датой рождения считается только тот момент, когда человек уже обзаводится собственным домом, машиной и достигает безбедного существования, один из телезрителей обращается к своему соседу: "Кум, когда я умру, напиши мне на могиле - "Родился мертвым".

Все эти языки рождаются мертвыми, но очень похожими на настоящие языки так же, как остаются мертвыми скульптуры, созданные людьми, ибо они созданы людьми. Оживлять может только Бог. Для этого достаточно набору звуков попасть в зону действия языка, как они оживают и начинают нести в себе смысл и неограниченные возможности трансформации. Попадая в искусственную безжизненную зону псевдоязыка, создаваемого человеком, самые продуманные слова и грамматические приемы остаются мертвыми и неспособными жить самостоятельной, законоформирующей жизнью. В этой связи очень показателен феномен матерного языка, где есть всего три слова, два из которых обозначают мужской и женский половые органы, а третье - то действо, которое совершается этими органами при их соответствующей подготовке. В качестве украшательного элемента в этом языке служит всего одно, четвертое слово, которое считается литературным, но его не принято приводить даже в литературе без особой крайней надобности. У нас этой надобности не возникает, несмотря на опасную близость темы, поэтому мы, не называя ничего своими именами, но, будучи уверенными, что все понимают, о чем идет речь, просто напомним, что этими четырьмя словами образован целый язык, на котором не ругаются, а разговаривают! По выразительности он не уступит, а зачастую и превзойдет литературный язык. Если кого коробит такой пример, то мы ему предложим два слова: "перифрит" и "мезолефер". Они нам ни о чем не говорят, как искусственно созданные, но, если мы представим их в таком, например, виде, как "Перифрит Мезолеферович", то они станут сразу же нести абсолютно конкретную информацию. Таково то свойство живительного поля языка, в которое они попали. Если мы возьмем только одно слово "мит", которое ничего не значит, то из него одного мы можем получить вполне определенные фразы на нескольких языках сразу: Митный мит митно митнул митиху, митуя митяев, - русский язык. Мити Мит митли моут Мити, митинг митиз, - корявый английский язык без артиклей для чистоты картины. Митерер Мит митзам гемитте Миттенин, бемитинг Миттенен, - плохой немецкий тоже без артиклей. Митнеули мити митоба митда калмитонад, митеби митод, - ужасный грузинский, но все же грузинский. Экспериментировать можно с любым языком, везде будет получаться так, что язык передает нам смысл не через содержание конкретных слов, а через некий неуловимый, но неумолимый закон, формирующий у нас мгновенную картину содержания мысли нелогическим путем получения каких-то готовых порций взаимосвязанных понятий. Получается, что мы можем знать язык, не зная его слов, и не знать языка, даже зная все его слова. Слова, как явления материальные, являются лишь придатком, конечным оформлением чего-то нематериального, но законодательно первичного. Можно заменить все слова языка на другие, но язык останется тем же самым языком. Можно ввести во все языки одни и те же слова, но эти языки останутся разными языками. Если сущность языка не подвержена изменению путем изменения материальной его составляющей, то, следовательно, эта сущность нематериальная, а надматериальная и к нам никакого отношения в смысле возникновения не имеет.

Но мы не только не умеем создавать языки, но еще и губим то, что нам досталось в свое время. Там, где человек прикасается к языку методологически, происходит его полная идиотизация. Например, умные дяди и тети уже не один век пытаются убедить русских, что "кофе" не среднего рода, а мужского. С чего они такое взяли - совершенно непонятно! Все слова, имеющие окончание -о или -е в русском языке - среднего рода. Отнесение кофе к существительным мужского рода - явный признак затянувшейся шизофрении на почве лингвистики. Точно также нельзя говорить о пальто во множественном языке "польта". Если бы заумники не мешали этому процессу, то это слово давно прижилось бы и стало естественным, а язык более живым. Даже на ударения в словах получили монополию некие лица с научными регалиями, а не сам язык, который хочет баловать ребенка с ударением на первом слоге, а они предписывают ему это делать с ударением на третьем слоге. То же самое можно сказать о слове "красивее", где предпочтение для ударения отдается почему-то букве "и". Спросите у любого электросварщика от Бреста и до Курил: "Чем ты осуществляешь свой рабочий процесс?", (спросите именно так, ибо, если вы спросите: "Что ты все время держишь в правой руке во время работы?", то его ответ может или не уложиться в рамки нашей темы, или радостно воспринят как предложение), и он вам четко ответит: "Держаком!". А, начиная с тридцатых годов, официальная отраслевая литература называет держак "электрододержателем", и сварщик получает двойки на переаттестациях, если держал несколько раз непосредственно перед экзаменом в правой руке совсем не держак, и не может выговорить его официальной фамилии. Очиновненный человек убивает живой язык всеми силами своего таланта. В этом он видит свой прямой долг перед потомками.

Между тем и простой люд обходится с языком совершенно определенным образом, который никак нельзя назвать показательным в плане способности народа что-либо в этой сфере создавать. Все происходит ровно наоборот. Рассматривая процесс заимствования слов языками, постоянно натыкаешься на тот способ, который является основным и сопутствующим в этом процессе. Это - неуклонное упрощение слов и словосочетаний от языка к языку. Для начала рассмотрим, как это происходит с тем, что человек, вроде бы сотворил сам - с топонимикой. С географическими названиями. Здесь, несомненно, авторство человека. Но и здесь, во-первых, не придумано ни одного слова, а использованы все уже имеющиеся, а, во-вторых, посмотрим - что происходит со временем с географическими названиями, когда они передаются из уст в уста? Здесь название не несет никакого идеального понятийного смысла, оно относится к абсолютно реальному, конкретному месту или наглядному объекту. Надо только его запомнить (это название) и повторять. Ничего трудного. Но даже и здесь вот что происходит:

Ялитпа (от греческого "приморская") - получилось Ялта;

Корчев (древнерусское "город кузнецов") - Керчь;

Баконго (название африканского племени) - Конго;

Трэс Таберна (древнеримское Три Таверны) - прошли столетия и теперь это немецкий город Цаберн;

Сан-Франциско еще так и пишется на картах, но сами американцы давно уже называют его просто Фриско, то же самое произошло и с Лос-Анжелесом, который теперь в разговорной речи называется не иначе, как Элэй;

Данар - Днепр и Данастр - Днестр, на первый взгляд это небольшие изменения, но не в сторону увеличения числа букв;

Ринос (кельтский "река") - Рейн;

Кольдельерас Де Лос Андес (по-испански "медный хребет") по выбору можно называть хоть Кордельерами, хоть Андами, но даже на географических картах этот горный массив уже никогда не пишется полностью;

Бронта - Прут;

Олегов - Льгов;

Дебрянск - Брянск;

Староград - Штаргард;

Драждяне - Дрезден;

Аугуста Виндикорум (римское "крепость Августа в стране вендов") - Аугсбург;

Ени Гель (турецкий, "новое озеро") - озеро Ингул;

Санкт-Петербург - давно всем известен как просто Питер, Приморско-Ахтарск упорно называется "Ахтарями", Горячий Ключ легко узнается любым в фразе: "Сколько километров до Горячего?", а Владивосток молодится повсеместно под именем "Владик";

Ораниенбаум - Ранбов;

Бурятский Острог превратился в Братский Острог, а далее - в Братск;

Сьестарйоки (финское "смородинная река") - Систербек (шведский "сестрин ручей") - русская река Сестра, (ударение на первом слоге), так русские, отвоевав речку у финнов и шведов, оставили от ее названия одни ошметья;

Келаат аль Хамрах (арабский Красный Замок) - Альгамбра;

Джебель-эль-Тарик (арабский "гора Тарика") - Гибралтар;

Цезарис Остиум (латинский "Врата Цезаря") - сначала стал Цезариумом - а теперь это вообще французский город Жизор;

Медиоматрицес - Метц;

Из "Махабхараты" мы знаем названия пяти деревень, на которые претендовали Пандавы. Удивительная привязанность индийцев к своим деревням сохранила эти населенные пункты до нашего времени. Там и сейчас живут люди. Посмотрим, как изменились их названия со времен древнеиндийского эпоса:

Панипрастхи - Панипат, Тилапрастхи - Тилпат, Индрапрастхи - Индрапат, Сонапрастхи - Сонепат и Варикапрастхи - Багпат. Изменение звука "в" на звук "б" в наименовании последней деревни не должно нас удивлять, поскольку это какой-то сопутствующий упрощению языковой процесс сокращения названий деревень в Индии, как, например, в случае с древним поселением Варнавата, которое теперь называется соответственно Барнава.

Базилеа (греческое "царственная") - Базила - город, опять во Франции, Баль;

Брайтельстоун - Брайтен, Лондиниум - Лондон, два английских города, утерявших со временем по два слога;

Портус-Леманус превратился в Лиин, и эта удивительная история произошла в Англии;

Понтерфрант - Помфрет;

Сьюдад де Сан-Доминго - Сан-Доминго;

Брита Сильва - Брийе;

Крадиа Сильва - Грюйе (славно поработали, однако!);

Камборитос - Шамбор;

Адрианополь - турецкий город Эдирнэ;

Колонь - Кельн;

Аурелианум - Орлеан;

Аугустодунум - Отен (!);

Грационопулос - Гренобль;

Константинополь - Костанбул - Истанбул - Стамбул;

Беллум Вадум (латинский "прекрасный брод") - Бильбао;

Конфлуэкт - Кобленц;

Медиоланум ("латинская "срединная равнина") - Милан.

Несомненно, что при таком подходе, не включись в дело на каком-то этапе официальная статистика географических названий, от самих названий остались бы только их слабые воспоминания. Налицо та форма обращения народов с языком, которую можно назвать упрощением. Если человеку свойственно что-либо только упрощать, то ему не свойственно это же создавать, то есть производить процесс, обратный, противоположный самому созданию. <вшм> На самом деле это далеко не шутки. Это очень важный признак, который нельзя расценивать как исторический курьез. Если, например, человек, получив когда-то от первых изобретателей механическую повозку на двигателе внутреннего сгорания, через сто лет сделал из нее автомобиль Нисан "Лаурель", то мы с полным на то основанием можем голову давать на отрез, что человечеству свойственно создавать и развивать автомобили до совершенства. А если человек, получив Нисан "Лаурель", через сто лет сделает из него самокат на подшипниках, то не вправе ли мы отрезать голову тому, кто будет утверждать, что человеку свойственно усовершенствовать и создавать автомобили? Не рискует ли головой и тот, кто утверждает, что человек может язык развивать и усовершенствовать?

Может быть, такое упрощение свойственно только случаям с географическими названиями? Но, обратившись к языкам, нетрудно заметить, что и в их жизни упрощение не просто присутствует, а является его основной формой владения человеком языком во времени.

Лингвистика очень сложная наука. Чтобы привести здесь ее факты для доказательства наших выводов, потребовался бы сложный и длинный вводный курс в языкознание. Нам этого не осилить в рамках непритязательного разговора, поэтому мы приведем только самую верхушку данных накопленных лингвистикой, из того слоя, который мы можем воспринимать без специальной подготовки. Для этого мы пройдемся по некоторым языкам и посмотрим, как происходил исторический процесс их "развития".

Греческий язык. В 4 веке до нашей эры греческий язык пережил "период морфологических утрат", который характеризуется упрощением склонения, устранением оборотов с неопределенной формой склонения, заменой причастий относительными местоимениями. Произошло также устранение атематического типа строения. Ничего из того, что произошло с языком, нельзя отнести к созидательному процессу. Вывод один - язык был сложнее, а стал проще. Утраты, устранения и прямые упрощения - вот что произошло с языком за время его жизни с человеком.

Иврит, древнееврейский язык. 3 век нашей эры характеризуется лингвистикой как период упрощения грамматики. Конец 19 века и начало 20 века определены как период упрощения синтаксических конструкций. В настоящее время язык является государственным в Израиле, где языковеды отмечают образование периода "отмирания некоторых глагольных форм". В конце концов, третий период может характеризоваться таким же периодом упрощения, как и два предыдущих, ибо что такое "отмирание", как не упрощение?

Индонезийский язык. С середины 20-х годов двадцатого века идет период упрощения в употреблении глагольных форм.

Голландский язык. В 15-16 веках произошел переход к новоирландскому периоду истории языка, который помимо разграничения с фламандским языком, характеризуется "последовательным разрушением флексии". Флексии - это изменяемые окончания слов, которые отвечают за склонение частей речи. Если флексии "разрушаются", то это напрямую говорит о непосредственном упрощении языка, поскольку согласование слов становится смысловым, а не грамматическим. Например, "встречайте Петра" в этом случае заменяется на "встречайте Петр". Флексия "-а" разрушилась, язык стал проще, все подразумевается по простому смыслу произнесенной фразы, а не по более сложному виду грамматического построения. Можно сказать, что голландский язык в 15-16 веках "последовательно упростился".

Великий латинский язык. Язык науки и юриспруденции. Уж более сжатого по смыслу языка трудно себе представить. В нем одним словом выражается зачастую смысл, который раскрывается в других языках несколькими фразами. Например, попробуйте дать изложение понятия, которое заложено всего в одном латинском слове из пяти букв - "алиби". На эти пять букв и пяти слов не хватит. Язык очень древний, но и он во 2-5 веках нашей эры претерпел значительные изменения, наиболее серьезным из которых считается "утеря древнего количественного противопоставления долгих и кратких гласных". Утеря! Но это была не единственная утеря, хотя весьма и весьма упростившая язык. Еще много проще он стал из-за повсеместной редукции конца слова. Редукция - это когда мы не произносим некоторые буквы в слове. Например, говорим "сонце" вместо "солнце". С латинским произошло еще хуже - канули в бездну времени целые окончания слов. Так русский язык обходится, например, с греческим, когда из "алебастроса" делает "алебастр", и это можно как-то объяснить русским менталитетом, который постоянно наседает на все новое: "Ты, мил человек, покороче - показывай, куда седло одевать!" Но каким менталитетом народа можно объяснить отбрасывание им окончаний собственного языка? Только общим менталитетом всех народов относительно речи - "упростим все, что имеем!". Ну и, наконец, в это же время в латинском языке произошло "ослабление флективного строя", о чем мы уже имеем понятие. Ушли короткие и сложные по смыслу смыслообразующие изменяемые частицы в конце слов, из-за чего в латинском языке, доселе очень сжатом, появились неведомые ранее "предложные и описательные конструкции". Вместо трех слов, выражающих необъятный смысл, появились длинные, ссылающиеся друг на друга фрагменты предложений. Так проще.

А какой язык является в настоящий момент самым многозначным и самым сложным? Есть ли такой язык вообще? Есть ли язык, который выделяется своей сложностью из всех остальных языков? Есть такой язык! Аналогов ему нет ни в одном краю, ни у одного народа и он стоит по своей сложности полностью особняком от всех остальных языков. Исходя из того, о чем мы говорили выше, не надо быть гением, чтобы предположить, что это какой-то очень древний и вымерший язык, который человек не успел "усовершенствовать" по причине его благополучной кончины (языка). Так оно и есть! Только это не древний, а самый древний из известных языков! Шумерский! Когда Гротефенд и Раулинсон представили ученому миру первые данные по дешифровке этого языка, то поднялся такой возмущенный шум мировой общественности ученых, что итогом этого шума были прямые требования запретить Раулинсону и остальным заниматься дискредитацией науки через свои "антинаучные идей". Заметим, что речь шла именно не о "ненаучных" идеях, а прямо об "антинаучных", то есть противоречащих и оскорбляющих саму науку. Раулинсон и Гротефенд подвергались прямым оскорблениям не только потому, что первый был школьным учителем, а второй чиновником. Оба были просто умными людьми, но не кадровыми учеными. Особую уверенность в таком беззастенчивом унижении Раулинсона ученые черпали в том аргументе (внимание!), что изложенный им в начатках язык не может вообще существовать из-за своей немыслимой сложности! Даже если бы он и мог существовать, (допускали добрые ученые), то на нем совершенно невозможно было бы разговаривать! Неизвестно, чем бы все это закончилось для Раулинсона, но через несколько лет в Куюнджике археологи нашли несколько сотен глиняных табличек, которые оказались… школьными учебниками шумеров именно тому языку, который предположил структурно Раулинсон. Дети шумеров учили в школе тот язык, который взрослые дяди-ученые 19 века не могли признать в качестве возможного для овладения! Шумеры успели дать человечеству первую цивилизацию, но не успели разобраться со своим языком. Иначе от него сейчас остались бы только рожки да ножки. И сами шумеры довольно успешно начали этот процесс. Первые письменные источники у них использовали более 2000 знаков, на которых велась поначалу только запись материалов и продуктов, выдаваемых на содержание храмов, рабочих армий и ремесленных мастерских. Шумерская цивилизация - это учет и контроль, где экономика была очень экономной. Далее письменность стала распространять свой охват и на другие стороны жизни, постоянно расширяя сферу своего применения и, соответственно, усложняя уровень своих задач. Параллельно с этим к третьему тысячелетию от 2000 письменных знаков осталось около 600. Логика упрощения настолько сильна, как видим, что свободно преодолевает логику потребности.

История с шумерским языком интересна нам еще и тем фактом, что первые источники письменности этого языка, (как и всех других древних языков, кстати), обнаруживаются археологами сразу в максимальном количестве своих знаков. А как только они проникают в слои, предшествующие по времени максимальному количеству письменных знаков, источники письменности вообще не попадаются! Письменность возникает сразу в своем самом громоздком и сложном варианте, а затем упрощается. Хотя нам постоянно твердят, что письменность наоборот развивалась от первых закорлючек к системе идеографических рисунков. Как археологи объясняют несоответствие материальных данных раскопок этой утвердившейся незыблемо теории? Точно так же, как эволюционисты объясняют отсутствие ископаемых полувидов животных - случайное совпадение исторических обстоятельств, по причине которых останки обособленных видов сохранились, а останки переходных форм разрушились. В отношении письменности такое же гениальное по простоте и расчету на доверчивость утверждение - начаточная письменность и письменность этапа совершенствования наносилась на … непрочные материалы, которые затем разрушились. Мы должны это представлять себе так, что шумеры, когда у них было 100, 200, 300, 400 и так далее до 2000 знаков, вели государственный и хозяйственный учет на непрочных материалах, а когда поняли, что они достигли заветного числа "2000", то перешли на прочные материалы и именно с тех пор опять начали уменьшать количество знаков в письменности, но уже на прочных материалах. Интересно, хотелось ли шумерам, чтобы через несколько тысяч лет среди людей, изучающих их культуру, были хоть какие-то люди, которых они смогли бы считать не глупее себя?

Китайский язык. У китайского языка очень богатый фонетический состав. Когда-то этот язык имел в своем распоряжении 2000 возможных слогов. В настоящее время их осталось 420. Кто скажет, что это не упрощение, пусть произнесет это по-китайски, используя 1600 отмерших слогов.

Японский язык. Приблизительное число общеупотребительных и наиболее простых иероглифов в нем от 7500 до 8000. В 1872 году была предпринята реформа языка, целью которой было свести их количество до 3167 (боролись за каждый иероглиф!), а остальное писать каной - несложная японская слоговая письменность. Устали японцы от своих же иероглифов. Но в 1946 году Министерство просвещения Японии дает рекомендацию еще сократить этот список до 1850 штук (здесь уже цифра круглая, время-то идет, лиха беда - начало!). Так хочется хоть чего-то простого в этом сложном мире! Наверное, в этом стремлении к блаженной простоте попутно 740 иероглифов из оставшихся 1850-ти были реформированы в "упрощенную и сокращенную формы написания".

Раньше в японском языке употреблялось 16 (!!) слов для обозначения местоимения "ты". В настоящее время мы с удовлетворением отмечаем, что их количество не дотягивает и до десяти, а некоторые формы постепенно выходят из употребления. Думается, что японцы разделяют с нами наше удовлетворение.

Английский язык. Здесь и лингвистики не надо. Просто перечислим остатки некогда полных фразеологических оборотов, которые сейчас существуют самостоятельно. "О,кэй", "гдэй" (вместо "гуд дэй" в Австралии), "айл" вместо "ай вилл", "донт" вместо "ду нот", "ам" вместо "ай эм", дальше можно не расшифровывать, принцип понятен - "итс, айнт, хэвнт" и т.д. и т.д. Причем - все происходит прямо на наших глазах в наше время. Чистые аббревиатуры, то есть произнесение начальных букв или созвучий слов вместо самих слов. Цель всего этого, конечно же, не создание чего-либо нового, или совершенствование и развитие старого. Это - упрощение уже имеющегося. Пройдемся по английскому дальше - автобус стал "бусом", "хау ду ю ду" - "хай", "тэнк ю" - "тэнкс", "ай эм сори" - "айм сори" - "сори", "гуд бай" - "бай".

Артикли а (an) и the произошли от слов "один" и "этот", это то, что осталось от этих слов, то есть слова когда-то упростились до артиклей. В настоящее время местоимение whom (кого) постепенно выходит из употребления и заменяется другим местоимением who (кто). Согласимся, что когда вместо двух местоимений остается одно для обоих случаев, это упрощение.

Так называемые нестандартные глаголы в английском языке остались от староанглийской системы спряжения. Это такая бессистемная система изменения корня, от которой язык сам отказался. Десятки тысяч новых глаголов спокойно спрягаются по простому принципу - прибавляй в конце -id или -d и получишь прошедшую форму. А вот около 120 глаголов, спрягающихся по старому образцу, принимают прошедшую форму каким-то совершенно необъяснимым образом: "гив - гэйв", "рид - ред", "телл - тоулд", "би - воз", "кэн - куд", "ноу - нью" и т.д.. Отказавшись от таких фокусов, язык несомненно упростился и стал более удобен, но уже сам принцип формирования прошедшей формы говорит за то, что человек такого придумать не мог, ибо этот принцип хоть безошибочно и ощущается каждым англичанином, но не может быть им изложен в логической системе.

В настоящее время появилась тенденция употреблять there are вместо there is там, где второе подлежащее стоит во множественном числе. Если раньше английский язык говорил: "На столе лежит одна тетрадь и лежат четыре книги", то теперь он обходится простым сообщением: "На столе лежат одна тетрадь и четыре книги". Опять упрощение.

Когда-то множественное число английских существительных образовывалось за счет изменения корневой гласной ("мэн - мен", "вумэн - вимин"), то есть опять бессистемно, а настоящий период это происходит очень просто, достаточно добавить окончание -с или -з ("сити - ситиз", "бэйби - бэйбиз").

В 12-15 веках в английском языке произошло значительное упрощение "морфологической структуры языка", сообщает нам лингвистика. И это в добавок ко всему тому, что происходит сейчас. В итоге путь данного языка - также путь упрощения.

В заключении посмотрим, что понатворили англичане и американцы с уменьшительными формами своих имен. Уменьшительные формы полных имен есть во всех языках, Александр - Саша, Михаил - Миша, Людмила - Люда и т.д. Но того, что мы увидим сейчас, нет нигде:

Бел - это Изабел, Изабелла, Анабел и Арабелла; Берт - это Алберт, Бертрам, Герберт и Роберт; Крис - Кристиан, Кристина, Кристин и Кристофер; Эд - Эдгар, Эдмунд, Эдвард и Эдвин; Фло - Флоранс и Флора; Кит - Кристофер и Кэтрин; Нэнси - Агнесса, Энн, Анна; Нэд - Эдгар, Эдмунд, Эдвин и Эдвард; Нэлли - Элеанора, Хелен, Хелена; Пэдди - Патриция и Патрик; Пэт - Патрик, Патриция и Марта; Пэтти - Марта и Матильда; и это только одна сторона явления. Есть и другая сторона, она не менее парадоксальна:

Александр может быть Алеком, Сэнди, Элом и Сандерсом; Элизабет - Элси, Лиз, Бетти, Бесс; Анна - Энни и Нэнси; Роберт - Боб, Добин, Роб, Бобби, Робин; Кэтрин - Кэти, Кетлин. Китти, Кейт; Флоренс - Фло, Флосси, Флой; Дженет - Дженни и Джесс; Джеймс - Джем, Джим и Джимми; Кристиан - Крис, Тин, Кит, Кристи; Маргарет - Мэдж, Мэг, Марджори, Мэй, Пэг, Марджи, Мэгги, Пэгги; Мэри - Мэй, Молл, Мэг, Пол, Молли, Полли; Сара - Сейди, Сэлли, Сэл. Люди притворно соглашаются с правилами, установленными нотариатом, и записывают своих детей именами, которые требуют от них узаконенные святцы. Затем они называют их теми именами, которые будут идти за ними дальше всю жизнь, то есть их настоящими именами, и уже неважно, Мэг - это Мери или Маргарет, в этом пусть разбираются официальные установления. Если бы таких установлений не было, то, как количество имен, так и их фонетический состав, давно сократились бы до неузнаваемости их источников. Всё упростились бы, строго говоря, так же, как упростились в свое время "шэл нот" до "шаант", "вил нот" до "воунт", "нид нот" до "ниднт", "шуд нот" до "шуднт" и т.д.

Последнее, очень характерное замечание об упростительных процессах английского языка: герундий был когда-то существительным, образованным от глагола, а затем стал герундием, то есть не совсем существительным, (так как он упростился, потеряв способность принимать множественное число и утеряв артикль), но и не глаголом, до которого не дорос. Что-то вроде глагола, но не глагол. То "новое", что он из себя представляет, есть не что иное, как упрощение старой формы, не захотевшее усложняться переходом в новую форму.

Французский язык. Сам язык является смесью латинских, кельтских и германских элементов, которые он "резко упростил, сократив сложный звуковой состав. Итак, целый язык сформировался за счет упрощения. Из французского тоже можно привести характерные примеры упрощения слов во времени: аугустус - у (август), магистр - мэтр (учитель), аква - о (вода), аквэсекстиэ - э (Aix).

Перейдем теперь к великому русскому. Здесь сразу же также пойдут живые примеры без всякой лингвистики:

Спаси тебя Бог - спасай Бог - спаси Бог - спасибо, вот так экономия на вежливости привела к "безбожию".

Здравствую тебя (то есть, "желаю здоровья") - здравствуй.

Четыре на десять - четырнадцать, три на десять - тринадцать. Девять на десять - девятнадцать и т.д.

Азвестион (греческое) - известь, гадэс (греческое) - ад, питтура акуарелла (итальянское) - акварель, харбюза (иранское) - арбуз, битумен (латинское) - бетон.

Лубанджави (арабское) - бензое (латинское) - бензин.

Балясы точить - лясы точить, (балясы - столбики перил, простая и неказистая работа, во время которой можно было о многом поговорить).

Близозоркий - близоркий - близорукий, здесь двойное упрощение, - и количественное и смысловое до искажения первоначального смысла.

Вэсткурт (французское "короткий пиджак) - куртка.

Гевинэ (немецкое) - винт, генерались (латинское) - генерал, гороухща (старорусское) - горох, карафинэ (немецкое) - графин, диспутарэ (латинское) - диспут.

Графике технэ (греческое "искусство рисования) - графика.

Дэнариус гроссус (латинское) - сначала упростили немцы до "гроше" - а неуважительные к деньгам русские умалили его совсем до "грош".

Девять до ста (девять десятков до ста) - девяносто, пять десятков - пятьдесят, шесть десятков - шестьдесят и т.д.

Декембрис (греческое) - декабрь, курюзюм (турецкое) - изюм, дубно (старорусское) - дуно - дно, жароворонок - жаворонок, генетта (латинское) - женет (французское) - енот.

Ни згинки (искорки) не видать - ни зги не видать, пулдэндон(французское) - дэндон (уже русское) - индюк (совсем русское), куадратум (латинское) - кадр (французское) - кадр, иоахимсталлер (одна из монет в Германии 16 века) - таллер (немецкое) - доллар, календариум(лат.) - календарь, колоподион (греч.) - колонна, каприччо (итал.) - каприс (франц.) - каприз, кинематограф - кино, метрополитен - метро, таксомотор - такси.

Козья шкура - козья - кожа (это не шутка, этимологи доподлинно установили это удивительное превращение).

Камера комината (латинское "отапливаемое помещение") - комната.

Кометес астэр (гречкское "волосатая звезда") - комета, какахоатль (мексиканский) - какао, лампадус (греч.) - лампада (старорусское) - лампа (новорусское), оселедь (старорусское) - осел, лоуксна (древнеславянский) - луна, таметафизика (греч. "то, что за физикой") - метафизика, мякчик - мякч - мяч, надоба - надо, на обход ума - наобум, восван (старорусское) - воса - оса, эквитес позити (лат) - поста (итал.) - почта, рисикон (греч.) - риск, тостакан (тюркский) - достакан (русское) - стакан, тюпос (греч.) - тип.

Кюлотт трюссэ французские и без того "короткие штаны" совсем укоротились до "трусов".

Панто феллос (греч.) - пантофола (итал.) - пантоффель (нем.) - туфель (нем.) - туфля.

От героя чешских плутовских сказок Франтишека в русском языке осталось только слово "франт".

Цезарь (лат.) - царь, сэрикус (лат.) - сильки (скандинавские языки) - шелк, приветствую тебя - привет, дольметшер (нем.) - толмач.

Ко всем этим примерам следовало бы добавить тот факт, что русский язык со временем потерял целый падеж (звательный). Развился?

Даже без этих примеров, читая русские первоисточники, мы видим, насколько проще стал наш язык. Говорят - это на пользу. Проще - всегда удобнее, но не всегда связано с преимуществами. Попробуйте пересказать новым языком содержание пушкинского "Пророка" и все величие метафор сразу превратится в анатомическое описание переделки организма человека в пророческое тело путем пересадок и вживлений. "И жало мудрыя змеи в уста замершие мои вложил десницею кровавой" превратится в "и правой рукой, забрызганной кровью, вставил мне в онемевший рот змеиное жало, как символ мудрости". Читая Новый Завет с элементами старославянских слов и в варианте старорусского способа изложения, получаешь сокрушающий эстетический удар, а, прочитав какое-либо очередное изложение Евангелий в современных переводах, (типа "Книга Жизни"), получаешь впечатление как от картонного макета диадемы царей.

Пойдем дальше и обратимся к немецкому языку. Уж он, казалось бы, должен полностью опровергать все наши выводы, поскольку этот язык славится тем, что не уменьшает слова, а наоборот составляет из них длинные и неудобопроизносимые. Вопрос "сколько слогов будет составлять задуманное слово?" - единственный вопрос, который совсем не волнует немцев при образовании слов. Вспомним пародию Марка Твена на немецкое словообразование, где все эти "готтентоттенмуттерклаппертоттен" все нарастают и нарастают в количестве, когда судья спрашивает готтентота о том, кого он привел в суд в качестве убийцы готтентотки. Однако, все не совсем так, и даже, вероятно, не так. Немецкий язык - очень строгий по грамматике язык. Научно-технические переводчики утверждают, что, зная немецкую грамматику, или имея ее таблицы перед собой, можно переводить любые немецкие тексты от способов разведения гусей до теории оползания грунтов. Грамматика сама поведет от слова к слову и никогда не даст просторов для двойного толкования связи слов в предложении. Так же строго у немцев все и в литературной речи, поскольку она тоже вся построена на такой жесткой грамматике. Но и здесь наблюдается живая борьба говорящего человека с языком, на котором он говорит. Примеры:

"Унтергрундбанн", что означает подземную дорогу, может быть в качестве смиренного бунта, но простые обыватели все же превратили эту дорогу в "У-бан". "Форнамэ" всегда в немецком языке означало "имя", а "цунамэ", соответственно, фамилию. В настоящее время немцы заговорщицки употребляют для двух этих слов одно только слово "намэ", то есть, "то, как зовут". Опять тихий бунт под флагом упрощения.

Ихь бин цванциг яре альт" - мне двадцать лет, так это звучит по-русски и именно так правильно произносить это по-немецки. Буквально этот набор немецких слов переводится, как "я есть двадцать лет старости". Может быть, из-за эстетического неприятия самого понятия старости, а может быть все из того же стремления к упрощению языка, но сейчас немцы так говорят все реже и реже, и все чаще говорят просто "ихь бин цванциг" - я есть двадцать. И проще, и никакого намека на возраст при упоминании возраста! Куда там тонким французам!

"Ви геет ес иннен?" спрашивали раньше немцы, осведомляясь о состоянии дел собеседника. В настоящее время они просто вопрошают "ви геет ес?", что просто звучит: "Как дела?", а уточнение "у вас" - отбрасывается. Может быть, этим они просто подчеркивают, что вопрос задается только ради проформы и не стоит ни в коем случае на него подробно или честно отвечать. А, может быть, просто так проще, поскольку становится короче ритуал ничего по сути не значащего ни для кого приветствия?

Не избежал общей судьбы и злополучный автобус, который даже в педантичном немецком извернулся и стал "бус"-ом. А вот с троллейбусом произошло явное восстание пассажиров, ибо спрашивать каждый раз "куда идет "оберляйтунгомнибус" выводило из терпения даже вежливых немцев. Бескровная революция придала этому кошмарному слову вполне симпатичный вид "обус"-а. Компромисс был достигнут тихо, но настолько решительно, что правительство даже не рискнуло вывести на улицы войска.

Ну и последний пример - "вас зинд зи фон беруф?", то есть "чем вы занимаетесь", тоже в настоящее время сократился до полу-пароля "вас зинд зи?", что буквально означает - "что вы?". Отзыв - назвать свою профессию.

Негусто с примерами в немецком языке не потому, что он выбивается из общей массы упрощающихся языков по своим внутренним причинам. Причины здесь абсолютно внешние. Дело в том, что в наше время существует четыре немецких языка:

1. Литературный. Это тот строгий, о котором мы говорили и где почти не происходит никакого движения. Это язык немецких языков, если можно так сказать. Он искусственно общепринят для всех немцев в качестве государственного языка. Это язык литературы, государственных документов и прессы. Немцы на нем не разговаривают, а общаются между собой! Поэтому в нем так мало упростительных процессов. Разговаривают немцы на других языках, где нет никаких строгих узакониваний и шлагбаумов, (как, говоря о немецком, обойти этот германизм?). Там и происходят все упрощения. Это языки:

2. Обиходно-разговорная форма. Мы ее совершенно не знаем и не слышим. Иногда она приводится в подписях под юмористическими рисунками в немецких журналах. Там слова все немецкие или очень похожи на немецкие, а перевести совершенно ничего нельзя! Совсем другой язык.

3. Диалект. Это местные говоры, которые наряду с обиходным языком №2 добавляют собой еще огромное количество внутринемецких языков, носители которых хоть и немцы, но плохо понимают друг друга. Здесь еще один неведомый нам пласт языкотворчества, поскольку практически каждая деревня имеет свой диалект, и что там с языками происходит, мы не знаем, но со всей определенностью догадываемся.

4. Полу-диалект. Это ослабленные формы диалектов, которые уже почти стали обиходной формой языка №2, но еще не потеряли своих отличительных особенностей, как диалектов.

В настоящее время немцы ставят вопрос о частичной реформе орфографии, что, прежде всего, должно означать "устранение колебаний в написании иностранных слов". Устранение колебаний можно с полным на то основанием считать уменьшением числа вариантов, то есть, тоже упрощением. Далее ставится задача "унификации отдельных орфографических вариантов", что предполагает освобождение от ненужных вариантов и возведение в стандарт отобранных вариантов, что тоже, по сути, имеет целью упрощение. В третьих, будет проводиться "замена кодифицированных ранее норм" произношения свободными, что опять упростит дело, ибо теперь станет возможным говорить, как хочешь, а к чему это приведет, мы, думаю, долго гадать не будем. Как видим, даже там, где за язык берется не просто какой-то "великий творец" народ, а самые матерые языковеды, максимум, что получается - это организованное отступление.

Говоря о немецком языке, как об уникальном явлении среди языков, следует сказать и о венгерском языке, который уникален не только по своему синтаксису, (это самый сложный из европейских языков), но и по ситуации, в которой он исторически оказался. Дело в том, что венгерский язык, этот выразительнейший и красивейший язык, стал государственным только в 1843 году. До этого он угнетался и забивался иноземными властителями до такой степени, что те готовы были идти на любой компромисс, (вплоть до использования в официальной переписке латинского), лишь бы не иметь дела непосредственно с венгерским. Всем правительствам, которым подчинялись венгры, было легче совершить личный ратный подвиг, чем осилить венгерский язык. Когда венгры получили языковую независимость, все предшествующие мытарства тут же отразились на правилах использования языка. Венгры очень любят свой язык и оберегают его всеми силами создаваемых литературных традиций и лингвистических установлений. Слишком дорого он им достался, чтобы теперь пользоваться им без особых правил предосторожности и почитания. Отсюда - повышенное стремление венгров не пропускать в свой язык иностранные слова, благодаря чему появляются такие чисто венгерские превращения распространенных международных слов, как сифилис (по-венгерски "байвер", буквально "беда с кровью"); "лабдаруго" ("пинание мяча", футбол); "форрадалом" ("переворот-вскипание", революция); "тавират" (здесь - шедевр венгерских лингвистов, поскольку это набор корней, одновременно обозначающих и "пошаговое письмо" и "дальнее сообщение", то есть телеграмма); "теркеп" ("рисунок земли", карта); "харишньянадраг" ("чулковые брюки", колготки); "фенькепезёгеп" ("светом дающее картинку устройство", фотоаппарат); "рендёршег" ("порядкоустройствость", полиция) и т.д. Наряду с этим, получивший, наконец-то, жизнь, язык утверждается и как разговорный, и как литературный, и как канцелярский в обстановке всеобщего праздника и чувственного наслаждения смакованием каждого его слова и каждого его звука. Так подросток, впервые одевший часы, смотрит на них по поводу и без повода, ложится с ними спать, играет в футбол, пытается с ними на запястье сыграть в баскетбол, добить одноклассника аудиокассетой по голове, отстоять для девушки место в очереди школьного буфета на большой перемена, а потом удивляется - почему от часов так мало осталось буквально через три дня после покупки? Вроде бы все внимание было только им! Недостатком внимания и любви венгерский язык от своего народа после его официального признания в качестве государственного не страдал, как ни один другой язык, и вот что случилось только за 150 лет:

приветствие "йо реггельт киванок" (хорошего утра тебе желаю), превратилось в "йо реггельт" (хорошее утро, доброе утро).

"Телевизио" (телевизор) превратился в "теве", "аутобус" - "бус" (как это знакомо!), "тролибус" - "троли", "доханьболт" (табачная лавка) - "трафик" (вообще не в связи с исходным словом!).

"Ёнкисолгало елельмисерарухаз" - так почтительно назывался раньше в Венгрии гастроном самообслуживания. Его титул немного уменьшился со временем и стал произноситься как "абецеарухаз", а в настоящее время вообще растерял все свое величие и приобрел самый плебейский вид - "абеце".

"Йонатаналма" (яблоко сорта джонатан) стало просто "йонатан".

В Венгрии в магазинах не говорят "дайте килограмм масла или сто граммов водки", там говорят: "будьте любезны, отвесьте 10 декаграмм масла и 10 декалитров водки". Меряют на десятки. Покупают венгры, видно, часто, потому что в итоге "декаграмм" стал "дека", а "децилитр" - "деци", даже если им меряется и водка! Управились.

"Фекете каавее" (черный кофе) стал просто "фекете", то есть, "черный". Кофе вместо имени и отчества получил кличку.

"Хютёсекрень" ("охлаждающий шкаф", холодильник) превратился в "хютё", "охладитель", отбросив от себя лишнюю половину.

"Ренделёинтезет" - поликлиника, превратилась в "естека"; "едьетемишта" (студент) - "диак", "реуматизмо" (радикулит) - "реума", "вецемошдо" (туалет) - "веце".

Исчезло целое личное местоимение 3-го лица "белёле"(из него) в выражениях "из него получился врач, художник, карманник" и т.д. Звучало раньше "орвош летт белёле" (он стал врачом), а теперь звучит просто "орвош летт", "врач получился".

Автомобильная катастрофа в русском языке давно заменена на "аварию" из-за неудобства ее произношения. Если бы русские знали, как произносится это словосочетание на венгерском, то они не считали бы исходно русский вариант неудобным или сложным. У венгров оно звучит как "аутосеренчетленшег", что страшно уже само по себе. Два ужаса от одного происшествия венгром было переносить тяжело вдвойне, и они заменили один из ужасов, ужас названия, на игривое "карамбол". Это даже не "авария", а что-то вроде "вот те на!".

Тот, кто ездит в Венгрии на электричке, тот поймет почему из "хейиердекю вашут" этот электропоезд превратился в "хев", так же, как "дьёршвонат" (скорый поезд) скоренько стал просто "вонат"-ом. "Ментёауто" (скорая помощь) отбросила упоминание о механическом способе спасательных рейдов и стала "ментё", и даже "кеньедеш пайтааш" (закадычный друг) стал еще закадычнее, став просто "кеньедеш".

Фраза, относящаяся к временам венгерского рыцарства "тельешитени а кётелешшегет", (что означало "исполнить свой долг"), теперь произносится просто "мегтенни" (исполнить), что упоминает о некотором рыцарском оттенке взятых на себя обязательств.

"Фогадья ёсинте ресветемет" - "примите мои искренние соболезнования", заменено кратким упоминанием об общем горе - "ресвет".

"Тейешитёкепешшег" (емкость) независимо от реального объема теперь звучит короче - "капациташ", Адриатенгер (Адриатическое Море) - Адриа, "бочанатот керек" (прошу у тебя прощения) - "бочанат" (прощение, извинение), "фельветели вижга" (приемный экзамен) - "фельветели" (приемный), "фёльдалатти вашут" (подземный трамвай, метро) - "фёльдалатти", "шюлтхуш" (жареное мясо) - "шюлт". Наверное, следует остановиться, поскольку направление "развития" и венгерской речи нами уже вполне понято, несмотря на особое отношение к ней венгров.

Кроме отдельных слов мы находим в этом языке и такое явление, при котором некоторые, некогда самостоятельные, существительные, образовали из себя сначала наречия, а потом эти же наречия довели до состояния просто приставки. Очень ловко, и главное просто стало произносить разные фразы одним словом, например "идти домой" - "домоидти", или "дай сюда" - "сюдай" или "тудай" (дай не мне, а ему, например). Также стало возможным говорить, используя этот прием упрощения существительного до уровня приставки, когда подстрочный перевод имеет некое более глубокое значение, чем набор корней: "мозгобить" (избивать до смерти), мозгопалить (расстреливать), мозгоделать (работать, не щадя себя). Когда существительное используется как приставка - это упрощение.

Еще один очень интересный момент: в последнее время стало возможным употреблять вместо утвердительного ответа всего лишь одну приставку вопросительного глагола! По-русски это могло бы звучать так: "Ты приедешь завтра?" - "При", (то есть, "конечно приеду, о чем разговор, когда я тебя подводил?"), или: "Не передадите, пожалуйста, салат?" - "Пере", ("с превеликим удовольствием, сколько угодно, давайте вашу тарелку"). Венгерский язык идет знакомым нам и правильным путем.

Когда-то у венгров было три указательных местоимения - "е", "ез" и "аз". Теперь осталось только два из них, а "е" уже не употребляется. Только иногда-иногда в научной литературе, в качестве тонкого изыска.

Ну и дадим слово лингвистам: "современный венгерский язык имеет меньше глагольных форм", чем старый венгерский. Также исчезли составные формы прошедшего времени глагола для выражения длительных или многократно повторяющихся однообразных действий. "Упрощение - главный побудительный мотив любого "развития" любого языка" - говорит нам и венгерский язык на чистейшем и давно упрощенном русском языке.

Есть еще и такой язык, как санскрит. На нем записаны какие-то индийские священные тексты, которые до этого в десятках поколений передавались друг другу устно. Ничего не можем про него сказать, кроме того, что это очень древний язык, который в настоящее время в повседневной жизни не используется, потому что он очень … сложный! В санскрите существует (внимание!) 4000 (четыре тысячи!) строгих правил! Какой из современных языков может похвастать таким количеством правил? Вот если бы на санскрите люди все же исхитрились говорить, а не только писать в свое время, то от него осталось бы сейчас правил сорок основных, и еще десяток вспомогательных. Тогда бы санскрит существовал на равных в общем бравом строю тех современных языков, которые человек за это время добросовестно "усовершенствовал" и "развил". А так - пусть обижается сам на себя.

А вот современный таджикский язык, наверное, представляет собой то, во что превратятся со временем все другие мировые языки, которые наберут столько же почтенных лет, сколько этот среднеазиатский ветеран. В настоящее время таджикский язык является языком аналитического типа, утратившим флективную падежную систему. То есть, обходится вообще без падежей. Рудаки, Фирдоуси и Саади писали еще с падежами, а потом их потомки язык развили и усовершенствовали до состояния "аналитического типа". Это такое коматозное состояние языка, при котором он может лишь поводить глазами и шевелить одним из пальцев безжизненной руки, а близкие родственники (таджики) из малейших нюансов этих проявлений остатков жизни извлекают правильные сведения и необходимую информацию о желаниях больного. Проще говоря, все, что говорится на таджикском, должно подвергаться мгновенному специфическому анализу, для чего надо или быть таджиком, или учить язык непосредственно у таджиков. Грамматики не осталось. Очевидно, это то, что ждет все остальные более молодые языки, потому что человек постоянно заботится о том, чтобы его речь стала более человеческой.

Естественно, что перекопать все языки на предмет их неуклонно устойчивого упрощения, задача очень интересная. Но этот интерес может удовлетвориться только на базе специальных знаний, так как, вытаскивая из лингвистических описаний различных языков то, что непосредственно говорит об их упрощении в веках, мы не везде можем распознать это упрощение, если о нем не говорится нелингвистическим, раскодированным и открытым текстом. Многие термины лингвистики пугают своими слогосочетаниями и взаимными комбинациями не хуже, чем свойства логарифмов или состав какой-либо химической смеси. Если знать лингвистику, то, несомненно, фактов можно привести намного больше, чем приводим мы. Но даже наши скромные сведения убеждают нас достаточно основательно в наших выводах. Поэтому, закругляя приведение примеров, просто отметим, что те тенденции, которые мы увидели в характеристиках некоторых языков, чье описание было достаточно простым для непрофессионала, чтобы увидеть то, что мы надеялись в нем увидеть, несомненно присутствуют и в тех языках, через дебри сложных терминов описания которых нам продраться не удалось.

Нам осталось еще два языка, первым из которых будет чешский. Итак, мы читаем: "В начале XY века язык избавляется от многих архаичных черт в грамматике и лексике". Такое читать особенно интересно! Получается, что люди говорили до пятнадцатого века архаично, а потом стали от этого избавляться. Надоело. Интересно, а как они вообще догадались, что они говорят архаично? Но даже не это самое интересное. А самое интересное то, что для того, чтобы жить стало легче и веселей, людям в очередной раз пришлось от чего-то в языке избавиться! Здесь надо правильно понимать - то, что перестало использоваться в языке (то есть, из всего массива имеющегося языка что-то стало уже непосильной ношей!) признается тут же архаичным (то есть, не соответствующим новому времени), и от него избавляются. Мы не найдем ни одного примера, когда для приведения языка в соответствие с новым временем, к нему что-то добавляется человеческим гением, или язык усложняется в ногу с усложняющимся уровнем информации! Из языка, наоборот, постоянно что-то выбрасывается или что-то попросту теряется в запарке дел (от форм глаголов до падежей включительно). Ничего другого не происходит. Как мог человек ранней цивилизации создать язык, который человек зрелой цивилизации постоянно присобачивает к своему времени путем остругивания синтаксиса, лексикона и грамматики, в результате чего от старого языка остаются только клочья? В том же чешском языке во второй половине IX века произошло то, что и должно было произойти: "чешский язык постепенно освобождается (!!) от лексических и фразеологических архаизмов, (внимание!) сложный синтаксис упрощается (!!!)". Вот так. Насоздавал пращур сложных синтаксисов по своей дикости, а перед самым двадцатым веком высокообразованный его потомок еле-еле все это упростил. Если есть более забавный анекдот, чем рассказ о том, как человек создал и усовершенствовал свой язык, расскажите мне его.

Ну и последний язык, на котором мы также остановимся несколько подробней. Еще один красивый язык: Грузинский. Остановимся мы на нем из-за того, что это один из самых древних языков на земле, развившийся очень давно и остающийся неизменным также очень давно. На грузинском языке говорили еще до нашей эры, рано появилась его письменность, а закрепился он в незапамятные времена и находится в законченной и совершенной форме уже 15 веков. Любой не только грузин, но и знающий грузинский язык негрузин может сегодня свободно читать и понимать сочинения от 5 до 18 веков, которые относятся к грузинской истории. Вряд ли какой язык еще может этим похвастать, но нам интересно другое - все процессы в языке уже свершились, если пятнадцать веков он один и тот же, следовательно, если и остались какие-то процессы, то как отголоски самых мощных языковых бурь прошедшего. Как слабые периферийные круги самых определяющих некогда возмущений его сердца. Есть ли сейчас отголоски процесса упрощения в грузинском языке? Судите сами, мы не специалисты по грузинскому языку, и материала по нему, в отличие от венгерского, практически нет, но даже при таком малом по объему материале и нашей малой компетенции удалось найти вот что.

Во многих языках есть глаголы-связки, "я есть, ты есть, он есть" и т.д. В русском языке они опускаются, а, например, в немецком они сохраняются, поэтому немцы и по-русски говорят: "Я есть хотеть познакомиться с хороший девушка для переписка". В грузинском глагол-связка - обязательный член речи и звучит он как "арис", не опускаясь в разговорной речи. В современной грузинской речи этот глагол все чаще не произносится полностью, а заменяется на свой первый звук "а". Упрощение.

В грузинском языке семь падежей. Один из них звательный. Он применяется только при обращении одного лица к другому лицу. Однако сейчас при обращении звательный падеж начинает все чаще заменяться просто именительным падежом, особенно когда обращаются по имени и фамилии. Падеж обречен. Одним падежом со временем станет меньше, и это также не процесс усложнения. Как видим, даже в грузинском супердревнем по стабильности языке, все идут и идут упрощения.

Ну и, наконец, вершина того процесса упрощения, который протекает абсолютно во всех языках, независимо от их древности, - сложносокращенные слова, образованные первыми буквами нескольких слов, или их первыми звуками. Здесь мы отходим от конкретно каждого языка и характеризуем это явление, как присущее абсолютно всем языкам. Это повсеместный непрекращающийся случай, начавшийся в XX веке, когда вместо двух-трех слов создается одно слово, составленное из первых слогов или звуков этих слов. Это называется аббревиацией. XX век отменно отличился этим процессом в языковых трансформациях. Началось все сравнительно недавно, но аббревиация в настоящее время стала просто единственным и довлеющим способом образования новых слов из все тех же старых корней. Уж проще аббревиации вообще придумать что-либо было бы сложно! И мы, наконец-то, закономерно всему тому, что мы умеем делать с языком, придумали! И язык нашими дружными усилиями покатился необратимо к междометийной форме.

Началось это, повторяем, в двадцатом веке и особенно усердствовала в этом молодая Советская Республика, отражая в этом всю присущую ей натужную извращенность традиционных безобидных форм человеческого мышления. Процесс был намеренным, государственно одобряемым и целенаправленным, благодаря чему появлялись всякие "наркомпросы" (народные комиссариаты просвещения), "реввоенкомы" (революционные военные комитеты), "коминтерны", "тюзы", "совнардепы", "комбеды", "кимы", "мопры", "вопры", "исколаты", "рабкрины", "чревколапы" и прочие птичьи слова. Докатились в высоком рвении даже до "замкомпомордел" (заместитель командира по морским делам) и "шкрабов" (школьные работники). Однако этот ветер в голове устроителей нового общества всего лишь предвосхитил тот лингвистический процесс, который царствует сейчас повсеместно и монопольно. Перечислим для наглядности слова-аббревиатуры, а, чтобы было понятней иногда, что имеется в виду, мы соединим их раскрывающими глаголами. Также мы пойдем на некоторое нарушение правил их грамматического написания, когда будем писать их не так, как они должны писаться, а так, как они произносятся, поскольку уже все чаще многие аббревиатуры стали писаться именно так, как они звучат (самбо вместо САМБО), и эта судьба рано или поздно постигнет все используемые на всех углах аббревиатуры:

Диджей, камаз, цээска, поехать на вэдээнха, вуз, дать цэу, исполком, профсоюз, госсовет, главком, начпрод, завхоз, комсомол, партактив собрался, служить в вэвээс, мопед, эсминец (эскадренный миноносец), прораб (производитель работ), колхоз, универмаг, завуч, нии; выстрелить из тэтэ, пэпэша, акээма; полететь на миге, су, ту, яке; атээс, квазар, лавсан, лазер, мазер, мельхиор, мотель, напалм, радар, самбо, смог, универсам, полпред, завмаг, гаи, гибэдэдэ, спид, спецназ, собр, руоп. Джи-ай (рядовой американской армии), краз, маз, ваз, бээмвэ, послушать новый сиди; эсэс, сос, оон, юнеско, дживиси, элджи, учхоз, членкор, элдэпээр, матфак, филфак, биофак и т.д. Завком, партком, дурдом, местком - слова одного ряда и понятия; госкомстат, система гас (выборы); бэтээр, бээмпэ, бээрдээм - военные средства передвижения; жэбэи и смики - заводы по изготовлению железобетона; пиар (технология выборов), выстрелить эрэсами или птурсами; включить агэвэ (котел); оэртэ, энтэвэ, рентиви, эмтиви, эстээс, эртээр, бибиси и т.д.; зил, сэшэа, фээргэ, аре; отремонтировать на эстэо дэвээс, шрусы (шарнирные регуляторы угловых скоростей!) и капэпэ; газ (марка грузовика) заправить гэсээмом с разрешения завгара, дэпээс, вэдэвэшники и зэки тоже хотят играть в кавээн; кзот вохровцу не указ; затормозить абээсом; послушать БэГэ (Бориса Гребенщикова) или эрхэчепэ (Ред Хот Чили Пэйперз) ;выкурить пачку элэм; зип, фиат, тэдэка, фэбээр, цэрэу, кэгэбэ, гэрэу, обээсъе; фидэ, фифа, уефа; морпехи, гэбэшники, фээсбэшники; генсек, оуновцы, и-мейл, и-нет, интернет; энбэа, энхаэл, аська, примат (прикладная математика); омоновцы задержали на жэдэ бомжа, такое чмо!; сексот (секретный сотрудник), эмчеэс; включить тэны и послушать ремикс; минюст, минфин, сми, уфо, энлэо, эвээм; увэче, узи, экагэ; иномарка, инофирма; случилось чепе; гост главнее ту, телефон с аоном (автоматический определитель номера); загс, рэп, оэрзэ, кабэ, сизо, капэзе, капэпэ. Посмотрим, что мы сделали с размерами одежды: миддл (средний) стал "эмкой", смолл (маленький) стал "эской", ладжь (большой) стал "элькой", или просто эм, эс и эль.

Учения по гэо; заплатить эндээс, указав иэнэн, начислить фот; израсходовать энзэ; засесть в дзоте (деревоземляной огневой точке); кей-фор; давать команды с цупа; наса, интерпол, опек, волны эфэм, укавэ; комбат, лэп, хай-фай, вгиковское образование и мхатовская постановка на просторах эсэнгэ; госстрах и медстрах; гознак, грэс, гэс, аэс, госиздат, политиздат, детгиз, учпедгиз; басф, освод, досааф, дээндэ, эмгэу, бэцэжэ (вакцина от туберкулеза); военторг, агропром, военспец, сиэнэн, интерфакс, вип-концерт и пр. и пр.

Вот так в последнее время осуществляется "развитие" речи и "совершенствование" языка. От чего-то еще оставшегося сложного, к новому дебильно-простому. Но это еще не вершина падения, вершина - это смайлики на форумах, которые появились от бессилия человека в своей письменной речи без голосовых интонаций передать собеседнику легкую иронию, тонкую насмешку, доброе подначивание, дурашливый прикол, издевательский смех или торжествующе-снисходительную шутку. Вместо всего этого и много другого - смайлики. Понимай, как хочешь. Допрыгались.

В общем, подведя итоги, напрашивается вывод, что мы за все время существования человека такое сделали с речью, что просто обязаны теперь на ней жениться.

Но как бы мы теперь ни поступили, а факт остается фактом - невозможно представить себе, чтобы человек когда-то создал нечто такое из ничего, что потом до седьмого пота упрощал бы применительно к своим способностям этим воспользоваться. Бог польстил нам, когда дал такие сложные и многогранные языки. Нам всегда была непосильна ноша Его интеллекта, и мы упорно и мастерски низводим его продукт до своего понимания.

Исходя из этого предположения существует великая возможность проникнуть в Его тайны, если пристальнее взглянуть на языки, как на Его творение. Здесь многое могло бы нам открыться, так же, как открывается все больше и больше в физическом мире, сотворенном Им. Однако никто, насколько известно, с этой стороны на язык не смотрит, и в этом аспекте его не исследует. Есть еще одна наука, которая занимается языком и она называется этимологией. Но она занимается взаимопревращениями уже готового языка, и не дает ответа, почему именно эти слова и понятия выражены именно этими словами. Если бы этимология занималась, например, не словом, а камнем, а мы спросили бы у этимологии - "а что такое камень?", то она ответила бы нам: "О, камень - это такая прекрасная и чудесная вещь! Из камня могут получаться мосты, дома, дороги, есть драгоценные камни, даже песок - все это камень!" Если мы будем настаивать, и спрашивать, - "а что же такое камень?", этимология нам раздраженно ответит: "Неужели до сих пор непонятно? Есть даже искусственные камни - кирпич и бетон, причем кирпич может войти в состав бетона… и т.д." Но - что такое именно сам камень, эта наука тоже не ответит.

Тот, кто разгадает тайну слова, его исконную связь между звуком и смыслом, тот приблизиться к Тайне Тайн. Нам это пока не по силам, мы можем только предполагать, что слово "Бог", означает "Тот, которому принадлежит все", поскольку слова "богатый" и "богатеть" означают меру владения чем-то. Слово "человек", произносилось раньше как "целовече", где "вече" - собирать, а значит человек - это нечто собранное в целое, сборная деталь. "Сознание" - дает нам понятие через приставку со-, что когда наше знание соответствует какому-то Знанию, только тогда оно становится сознанием, знанием совместным с Ним. Слово "мысль" - это то, что мы и есть. Мы это мысль, а мысль это мы. Семья - должна состоять из семи "я". Строить - сложить вместе три компонента: материал, идею и действие. Слово - то, что осмысленно ловится, улавливается, славливается из набора слышимых звуков. Родить - ввести в род. Воздух - дух, который вокруг. Вода - то, что ведет куда-то, ибо раньше дорожно-строительных фирм не было, и передвигались вдоль берегов рек. Смерть - от умирать. Успокаиваться или переходить в другой мир? Правда - то, что правит, доминирует. Ложь - то, что отклоняется от прямой правды, ложится. Исцелять - делать целым, неповрежденным, устранять повреждения от ран. Душа - уменьшительное от Духа, маленькая аналогия большого Духа. Жизнь - от "жито", хлеб, то есть жить, это питаться.

Все это лишь смешные догадки, но и за ними можно набрести на определенные подсказки. А если кто-то достаточно умный начнет искать в речи Его подсказки осознанно и самоотверженно, то не миновать революционных открытий. Может быть, Господь кого и сподобит со временем на это, а мы остановимся на той мысли, что кроме таких подсказок, речь, если она явление нематериальное, должна нести в себе обязательно нечто нематериальное и иррациональное. Помимо непознаваемой нами высшей сверхлогики в речи должны быть и еще какие-то признаки, указывающие на ее непривязанность к человеку. Но мы видим, что она полностью привязана к земному и человеческому. Даже идеи, которые она собой выражает, несут нематериальный, но все же вполне рациональный, опирающийся на земную базу и земные потребности, смысл. Нематериальный характер речи должен проявляться не в содержании речи, потому что болтать можно обо всем, но это будет болтовней материального человека, а в самой какой-то особенности речи, которая упархивала бы при ее (особенности) проявлении от законов реального мира и превышала бы узкие материальные задачи, которые ставит перед ней человек. Если человек только использует полученную речь, то у самой речи должно быть и нечто такое, что при неправильном использовании сохраняло свой особый смысл, раз человек только вторичен.

Пояснить эту мысль можно следующим примером. Если мы возьмем цветы, то их создавал не человек. Поэтому, как бы ни складывал человек цветы в букет, это все равно будет букет цветов. Цветы не созданы человеком. Следовательно, они не созданы применительно к человеческой логике, поэтому у цветов есть своя внутренняя логика, не зависящая от человека, которая позволяет им в любом количестве и в любых сочетаниях создавать из себя цветник или букет. А если мы возьмем запчасти к какой-то обособленной машине, которую создал человек, то они или будут располагаться в порядке, оговоренном человеческой логикой, создавая при этом машину, или будут просто грудой металлического хлама. По своей внутренней логике множество гаек может нанизаться на множество болтов, а множество червячных передач взаимодействовать со множеством шестеренок, но если они будут собираться по своей внутренней логике, то машины не получится. В данном случае вся логика замысла человека распадется на отдельные логики сопрягающихся механически частей и получится белиберда, а не действующий механизм.

Так же точно каждое слово имеет свою внутреннюю логику, и если слова будут сочетаться случайно - то получится ли что-нибудь? Если не получится ничего, то мы вынуждены будем сказать, что слова - это создание человека и они, создаваясь человеком применительно к своим потребностям, должны применяться человеком только в определенном наборе, который определен исходным замыслом и общей человеческой логикой применения, или не применяться вообще. То есть внутренняя логика слов должна подчиняться внешней логике создавшего их человека без способности создавать что-то свое без участия человека. А если даже случайный набор слов дает всегда хоть какой-то смысл, то мы должны будем признать, что у слов есть своя внутренняя логика, которая выше логики человека, а такое может быть только в том случае, если источник жизни слов не в человеке.

Всем понятно, что здесь даже и споров не должно быть. Любому ясно при самых поверхностных экспериментах, что человек всего лишь только использует независимую внутреннюю логику слов, создавая из них что-то применительное к себе, но не может, устранившись из этого процесса, сделать из набора любых слов абсолютно бессмысленную рухлядь. Так аранжировщик цветов (есть такая странная профессия) составляет в магазине букет и получает за это деньги, но даже если бы он этого не делал, то собранные произвольно с закрытыми глазами любым покупателем в одну кучу, цветы все равно составили бы из себя букет, - и чем это не метод аранжировки?

Человек, таким образом, только приспосабливается к использованию внутренней логики речи, все упрощая и упрощая ее, поскольку речь и сама может создавать из себя нечто несущее собой вне человеческой логики, но все же имеющее какой-то смысл. На этом свойстве речи устроены так называемые гадания по книге, когда называется несколько раз страничка, строка, номер слова по порядку в строке, и так составляется фраза, которая дает ответ на загаданный вопрос. В этом случае слова вынимаются из книги совершенно случайным порядком, но всегда формируют собой некую фразу, которая несет собой мысль или суждение, которые можно толковать в качестве ответа на волнующий девушек вопрос.

Своя иррациональная логика языка, независимая от человека, прослеживается не только в тех тяжелых случаях, когда слова набираются случайно, но даже и тогда, когда человек со своей логикой влезает в речь и начинает ее неквалифицированно "аранжировать". Это вообще сверхудивительно, потому что здесь идет прямое столкновение двух логик - нецеленаправленной и свободной речевой, естественно и без усилий исходящей просто из собственной жизни слов, и целенаправленной человеческой, исходящей от всей силы его интеллекта. Мы имеем в виду те случаи, когда человек хотел сказать одно, а у него получилось другое. Например, когда независимая девушка отрезает: "Я вам - не девочка!" и только потом понимает, насколько откровенно звучит в ее устах эта информация. Что при этом происходит? А происходит при этом то, что речь имеет абсолютно свою логику, которая, если ее недостаточно умело использовать, в прямом столкновении с намерениями говорящего запросто побеждает логику человека, как вторичную. Иными словами, нематериальное происхождение речи просвечивается за содержанием, набранным неумелым человеком, или вообще стоит над ним, если человек набрал нечто, полностью отменяющее первоначальный его замысел внутренней силой логики самой речи. Для примере можно привести известные афоризмы-оговорки: девиз транспортников - "Каждому пассажиру - по мягкому месту!", девиз лесорубов - "Дадим дуба раньше срока!", девиз сталеваров - "Наша сила - в плавках!", девиз птицеводов - "Каждому жителю на завтрак - по яйцу!", девиз курсантов-артиллеристов - "Наша цель - Генеральный штаб!" и т.д. Или, например, такая обескураживающая исполнительного человека оговорка из утренней радиозарядки: "Откройте форточку, встаньте прямо, ноги на ширине плеч, глубоко вдохните, разведите руки и наложите их на себя". Если человек первичен - то такие абсурды, как "неслыханные голосовые данные", невозможны. При ошибках содержания в этом случае должна получаться лишь абракадабра, как в случае, если человек из телефона и сапожных принадлежностей вздумает собрать тостер. А если человек вторичен, то что-то обязательно должно получаться, хотел человек, или не хотел этого, что мы и увидели, потому что слова живут самостоятельной жизнью по принципу - хоть берите нас, хоть не берите, мы и без вас живем вполне осмысленно.

И еще одно обстоятельство, прямо намекающее на то, что человек в речи вторичен ей. Человек изобрел микроскоп, и если он его разберет и неправильно соберет, то микроскопа не получится и человек сильно огорчится. Здесь человек первичен и, если нарушается его замысел, то он резко воспринимает это как неприятность. Кроме того, этот чертов микроскоп, если человек хочет его получить из разобранного состояния во вновь рабочее, должен, собака, собираться только в определенной последовательности и только определенными способами и никак не иначе! Как какой-то человек его задумал, так ты и расхлебывай. А если будешь пытаться собирать микроскоп всякими дикими и неправильными методами, то никогда больше микроскопа не получишь. Опять человек первичен. Но рождается, например, человек по воле Бога, и как бы неправильно и дико человек не проводил половой акт, у него все равно родится человек, а не кружка с пивом. Человек вторичен. То есть этот процесс по своей внутренней логике автономен от человека и не зависит от последовательности его действий. Мы уже выяснили, что речь также автономна, и как бы дико человек не обращался со словами, они все равно создают смысл, независимо от того, закладывал в них человек именно этот смысл или нет. Но вот - что сказать о том самом огорчении, когда не получилось? Если у человека что-то не получается, то он обязательно расстраивается или раздражается. Если человек первичен, то неправильные сочетания слов должны его раздражать и неприятно тревожить как что-то, нарушающее эстетику его замысла. А если человек вторичен, то неправильные сочетания слов должны или оставлять его равнодушным или вызывать другое чувство, но не связанное с нарушением его внутреннего ощущения разрушения гармонии того, что им создано. Если дыра даже не на своей рубашке вызывает у человека чувство дискомфорта, потому что он знает, что рубашку человечество задумало без дыр, то дыра в горе возбуждает у него лишь любопытство или добрый интерес, потому что горы не задумывались человечеством ни с дырами, ни без дыр вообще, и человеку эстетически все равно есть ли в них дыры, потому что он вторичен.

Есть ли в речи наличие такой вторичности человека? Представляется, что есть. Это -юмор. Во-первых, как мы знаем, неправильные сочетания слов человека не только не оскорбляют, но и даже нещадно веселят. Этого не происходит больше нигде ни в одном виде творчества или деятельности человека! Потому что везде в своем творчестве и в своей деятельности человек - сам создатель, и любое искажение порядка создаваемых им вещей режет ему глаза, возмущает душу или коробит слух. Представьте себе человека, который разобрал телевизор, собрал его совершенно неправильно, уселся перед ним в кресло - и покатывается со смеху от того, что получилось! Невозможно себе такое представить, а если это с кем-то и произойдет, то все мы знаем, куда следует, не затягивая, звонить в таких случаях. Или представьте себе, что в картине Ильи Репина "Иван Грозный убивает собственного сына" поменять между собой части тела у всех персонажей. Будет смешно? Будет глупо. Правда изначальным составлением частей реального мира в неоправданные сочетания может получиться или невразумительный Пикассо или совершенно потерянный Сальвадор Дали, но и от их картин мы не прыскаем в ладошку. Они нас слегка шокируют, на что они и рассчитаны, но и шок, ведь, - это тоже не положительная или равнодушная реакция. Следовательно, смешные сочетания слов не нарушают нашего спокойствия или не вызывают шока только потому, что - не нами делалось и не нам судить: как оно правильно, а как неправильно. Мы можем только судить - это нам подойдет в данный момент, или подойдет в следующий раз.

А теперь - во-вторых. Прямое содержание юмористических фраз ничего не даст не только тому, кто чувства юмора не имеет, но и даже тому, у кого этого чувства в избытке. Юмор находится за логическим содержание и над логическим содержанием. Это послание от Него. Даже тот, кто чувства юмора не имеет, не может преодолеть своей вторичности и может постоянно говорить смешные вещи, не подозревая об этом и не желая этого. Если человек не хочет, а получается смешно, то кто Автор того, что смешно? Содержания нет, а сверхсмысл, нелогичное сочетание нелогичных частей в абсолютно улавливаемое конкретное понятие смешного - есть. Если нет содержания, то это абстракция. Так это принято называть. Абстрактное отражается в реальном на уровне смеха. Получается стык нематериального и материального в единой форме веселого казуса. Если пересказать анекдот с подробными аннотациями, то смешно не будет, потому что выверенное логически содержание убьет абстракцию. Следовательно, пренебрегая логикой и конкретностью, мы отвлеченностью добиваемся эффекта смешного. Так что вторично, а что первично в этом случае? Разумный и детально правильный человек, или не осязаемое и невыразимое состояние соприкосновение с мгновенным состоянием истины абсурда?

Приведем несколько примеров, для этого мы не будем выдумывать новые шутки или эксплуатировать старые, а просто возьмем известные пословицы с поговорками и просто перемешаем их. Что будет, если смешать глину с глиной? Будет глина. Потому что глина не имеет никакой самостоятельной логики. А что получится, если смешать одно содержание с другим содержанием? Получится убогое содержание, но вполне значительное ощущение, что первоначальные содержания слов тут вообще ни при чем, и за ними теперь стоит совсем другое содержание, которое невозможно выразить нашими понятиями, но которое мы улавливаем и нам становится смешно. Из двух глин получится одна глина. А из двух содержаний получается совершенно третье содержание. Это нам и надо было доказать - содержание есть даже там в речи, где нет ни смысла ни замысла.

Береги честь смолоду, а бабу с возу.

Сделал дело - и кобыле легче.

Слово не тетка, не вырубишь топором.

Незваный гость не воробей, сколько ни корми, все как с гуся вода.

Имеющий уши да не разбросает камни, а имеющий глаза да не посеет, что пожнет.

Семь раз отмерь, и береги смолоду. А если не лает, не кусает, то один раз отрежь, но чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Сколько волка не корми, а гусь свинье не подарок.

Тише едешь - там и слезешь.

Где сядешь, там и висит груша.

Из пруда встречают по одежке, а из огня провожают по уму.

Жареный петух дареному коню в зубы.

С пылу с жару - в зад.

Не копай другому яму, пока не перепрыгнешь.

Не говори "гоп" неубитому медведю.

Не плюй в колодец, - кони дохнут.

В тесноте да в темноте подложи милому свинью.

Любовь зла: взялся - играй, назвался - полезай, а после нас - хоть потоп, не поминай лихом и всегда невестка виновата.

Полюбил волк кобылу? Полюбишь и козла?

Красота - залог здоровья, а чистота - спасет мир.

На чужой каравай не садись.

В большой семье рот не разевай - не получишь зла.

Не в свои сани не делай добра.

Температура воздуха от минус пяти градусов до семи вечера.

Выпьем, братец-Иванушка, и снова нальем!

Век живи, век учись, а рожа все равно кирпича просит.

У него семеро Пятниц по лавкам сидит.

Семеро с ложкой, а один в поле ни "тпру" ни "ну"!

"Голубая" мечта - он и слесарь, он и бык, он и баба и мужик! А вокруг благодать: рыбак - рыбака, рыжий - красного, сытый - голодного, семеро - одного, трое - в лодке, бурлаки - на Волге, часовые - на посту, двое - на узкой тропе, зайчики - в трамвайчике, комарики - на воздушном шарике, петух - пионера, старый конь с журавлем в небе, волки - с волками по волчьи, ворон - ворону, миру - мир и даже сучка не захочет и кобель не вскочит. Детей приносят аисты, у них сбоку бантик и их находят в капусте…

Одна голова хорошо, а каждой твари по паре - лучше!

Выгляни в окошко - дам тебе на орехи.

Чем чаще начинать от печки, тем больше дров.

Потехе - час, а терпенье и труд оставь врагу.

Завтрак съешь сам, а сумой и тюрьмой поделись с другом.

Лучше один раз увидеть, чем семь раз ударить лицом в грязь!

Русский мужик долго запрягает, но повезет в любви.

Не могу удержаться, чтобы не привести абсолютный шедевр из старой серии "У моего дяди": "А у моего дяди была собачка. Она была очень мааааааленькая, но большуууууущая дура: у нее не было задней лапы, и, когда она писала на дерево, она падала!" Что здесь смешного, если подойти к этому с логикой и традиционными этическими устоями? Но достаточно представить себе эту картину, как логика и этические нормы мгновенно улетучиваются!

Вот такими моментами речь воспитывает в нас чувство запредельного, ибо сама причина нашего веселья - всегда запредельна. Если бы человек был первичен, ничего смешного в мире не было бы. Только речь придает своими неуловимыми манипуляциями характер смешного обыкновенному, которое человек излагает. Именно за словами, а не в словах кроется все сокровенное в юморе. Поэтому из бумаги можно соорудить колпак и одеть на себя, это смешно не будет, а из двух слов "негр загорает" разворачивается целая панорама ощущений высокого сюра. Смешное можно выразить даже одним словом, как в самом коротком анекдоте - "Коммунизм".

Во всех этих случаях речь сама знает, что она хочет сказать. Без всякого нашего участия. Мы здесь ни при чем. Конкретные слова, обозначающие конкретные предметы и действия, создают нечто абсолютно абстрактное, потому что образуют в своем сочетании совсем не то, что они обозначают! Речь проявляет свое абстрактное, нематериальное содержание.

Еще одну великую функцию несет речь, которой мы никак не можем воспользоваться полностью. Речь дает нам основы нелинейного мышления. Того единственного мышления, свободного от логической и линейной последовательности выводов, которое единственно способно на истинное познание. Речь - это постоянное и ежедневное наше упражнение в нелинейном мышлении, поскольку если мы начнем воспринимать речь линейным образом, то есть, анализировать каждую букву, затем буквосочетание, затем слоги, затем слова, затем падежи и согласование между словами, затем все то, что они обозначают, контекст, в котором они применяются, будем складывать слова в предложения, запоминать их смысл и далее опять переходить к новым буквам, буквосочетаниям и т.д., то мы не сможем быстро и не напрягаясь ни передать, ни уловить даже простого призыва о помощи. Мы воспринимает речь нелинейно, то есть сразу в целокупности того, что произнесено, не разбивая ее на смысловые составляющие, подлежащие отдельному анализу. Все отдельные маленькие смыслы каждого слова и их сочетаний осознаются нами сразу, без всякого анализа, в общем смысле всей фразы.

Представьте себе ситуацию, что вы находитесь на работе, и к вам зашла сотрудница, которая говорит: "Иван Иванович, к вам пришли". Вы выходите и видите перед собой племянника из провинции. Радушно улыбаясь, вы протягиваете ему руку и произносите: "рад видеть! Проездом или по делу?". Пока вы это говорите, в мозгу у вас нелинейно, со скоростью вспышки фотоаппарата, единой картиной возникает: "Что там у них случилось? Что ему надо? Неужели - с ночевкой? А вдруг - на несколько дней! И откуда он узнал адрес моей работы? Зинка, зараза, проболталась! Говорил я Сергею - не надо ей говорить, где я работаю - у нее язык без костей. А я ей с дровами помог на эту зиму, неблагодарной, а матери и теткам только пообещал, но не сделал. Виноват, виноват! Кстати, мать забор покрасила, или мне его еще весной красить придется? Ну, Зинка, помело чертово! Теперь вся деревня будет приезжать по разным поводам, спасу не будет! Как бы его уклончиво отвадить? Эх, лучше бы я вчера на командировку согласился! Надо будет говорить с ним потише, чтобы коллеги не прислушивались. Меньше знают - лучше спят". Все это происходит в вашей голове менее чем за секунду, одним мгновенным образом. В ответ вам говорят: "Я по делу, Иван Иванович, я ваш новый пожарный инспектор". И опять включается нелинейное мышление: "О, Боже! Надо же было так обознаться! Но похож-то как, похож-то, а! Ну, как две капли! И рост, и рожа, и голос и повадки! Черти его принесли! Огнетушители исчерпали все сроки, план эвакуации старый, ответственный за пожарную безопасность по приказу Петров, а он уже как три месяца уволился, пень старый! Решетку на складе приварили не распахивающуюся - будет, сволочь, кровь пить. Хорошо хоть пожарную сигнализацию по акту сдали, тут все в порядке. Надо срочно Таньке позвонить! У ее подруги Нинки любовник есть майор усатый из горуправления. Пили вместе на Новый Год (анекдоты чешет - как радио!), коньяк любит, надо срочно через Нинку передать, может прикроет. А может, и с этим договориться удастся, не зверь же он, тоже, наверное, коньяк любит!" - все это проносится молнией, пока вы, не подавая виду, что обознались, с еще менее оправданным радушием, но с еще более широкой улыбкой, приглашаете пожарника в кабинет одним коротким жестом, якобы вытекающим логически из вашего почти чувственного приветствия, произнесенного три секунды назад.

Это свойство мгновенно все охватывающего нелинейного мышления, но это и то чудо произнесенной речи, к которому мы привыкли, и которое не можем перенести на все остальное наше мышление. Иногда, правда, у нас это происходит: нелинейное мышление срабатывает и мы называем это "озарением", "наитием", "интуицией" и т.д. Мы считаем это аномальными, великими моментами нашей жизни, не понимая, что, вставая утром, сразу же начинаем общаться друг с другом этим аномальным и великим способом. Потому что, слушая речь, мы абсолютно выключаем логику, и наше общение происходит совершенно помимо нее. В звучащих в нашем направлении словах мы постоянно нелинейно, великими озарениями узнаем в наборе звуков вот таких вот "племянничков" совершенно естественно и без напряжения. Если способ восприятия и передачи речи у нас сверхлогичный и нелинейный, то и принцип создания речи тоже должен быть сверхлогичным и нелинейным. А такими способами творчества человек не располагает.

Почему мы не можем переступить этот порог мышления и распространить его на все остальное? Загадка. Но способности в нас присутствуют, и чтобы они не затухали, Он дал нам возможность их тренировать с помощью речи.

Может быть, в этом и есть великое предназначение речи - в развитии способности нелинейно мыслить? Может быть. Но вряд ли, потому что, несмотря на ежедневный тренинг, мы не совершенствуем не только этой возможности, но и потихоньку профанируем и саму речь. Находясь в состоянии ежесекундного озарения при речевом общении, мы даже не осознаем этого, и не видим никаких способов развивать это состояние до постоянно присутствующего. Это небольшая уступка нам с Его стороны, но не больше, и Он же, очевидно, заложил в нас контрольно-предупредительные устройства, которые мгновенно выключают эти наши способности, как только мы перестаем говорить или внимать говорящему, и, так же мгновенно, включают обычное косное мышление для всего остального, что не относится к речи.

Для того чтобы это выключение происходило надежней, существует письменность, потому что в ней речь воспринимается уже линейно. От буквы к слову, от слова к предложению до самой его точки. Затем от новой буквы к новому слову и т.д. Поначалу люди решили, что письмо не для непосредственного общения, а для чего-то, выходящего за пределы задач общения, и поэтому они автоматически начали писать справа налево, потому что это нефизиологично для чтения. Человек устроен так, что при рассматривании чего-то его глаза двигаются слева направо на высоте 1 метр 70 сантиметров. Когда пишешь справа налево, то речь и письмо остаются двумя абсолютно разными по физиологии действиями, поскольку слышать для нас естественно, а смотреть справа налево - не очень. Нелинейное здесь отделяется от линейного. В этом случае записанная информация при прочтении идет встречным курсом нашему естеству и существует несколько в самостоятельном значении. Появляется возможность нелинейного восприятия написанного. Еще один канал передачи информации абстрактным способом, наитием. А когда читаешь слова слева направо, то речь укладывается в логическую схему написания и теряет свой нелинейный характер. Пробелы, существующие между словами, до конца убивают потребность в нелинейном осмыслении сообщения (в речи пробелов между словами нет). Мышление замирает, замедляется и подчиняется логической схеме. Для примера возьмем фразу, и напишем ее без пробелов. Сами убедимся, как трудно будет нам докопаться до ее смысла и как натужно и тяжело будет работать наше мышление для того, чтобы логически освоить совершенно простую и несложную информацию, полученную таким "беспробельным" письменным образом:

"вотвотвотводводоразделарастаявклубаминанетсползетучастникбеспределаотжившийреактивныйслед"

Чтобы прочитать это, придется попотеть. А если это услышать, то без всякой оценки отдельных фрагментов сразу появится вполне понимаемый отрезок речи. Попробуйте прочитать вслух, и вас поймут, хотя сама фраза тоже по не по-простому закручена, ибо это отрывок из стихотворения:


Вот-вот в отвод водораздела,
Растаяв клубами на нет,
Сползет участник беспредела
Отживший реактивный след.

Пример, конечно, утрированный, но так он выглядит убедительнее. Читаем мы линейным способом, а слышим - нелинейным.

Поскольку речь не дает нам никакого прорыва из нашего обычного состояния, то надо обратиться к письменности, которая наше состояние меняет в корне, ибо позволяет хранить и передавать накапливаемую информацию, причем искать надо там, где письменность проявляется нелинейно, потому что обычная линейная фонетическая письменность является лишь слабой копией речи и не может иметь самостоятельных задач.

Естественно, что, предполагая за письменностью какие-то особые задачи, мы должны по-прежнему исходить из нашего методологического убеждения, что все создано Им и создано неспроста. Однако препоны нашей методологии может создать такой факт истории, что в большинстве случаев авторство человека в его письменности не может оспариваться. Большинство из видов письма возникли в обозримые времена, а авторов некоторых из них мы даже знаем (Кирилл и Мефодий, например). Поэтому выход у нас один - обратиться к той письменности, которая создана до самой официальной истории, то есть очень давно. Настолько давно, что у нас появляется шанс говорить о том, что эта письменность была как-то санкционирована Им. Чем глубже мы закопаемся в историю, тем вернее у нас будут шансы на успех. А уйти более глубоко, чем разобрать первую письменность человека, вряд ли удастся, поскольку если пойти еще дальше первой письменности в "дописьменные" времена, то там можно будет исследовать все, кроме самой письменности. А нам это сейчас ни к чему.

Ну, что ж. Обратимся к самой первой письменности человека. Возраст ее - тысячелетия, и известно всего три таких первых вида письменности. Разберем по порядку.

1. Вампумы. Это нити с нанизанными на них раковинами. Цвет раковин, их количество, величина, взаиморасположение и другие мелкие хитрости позволяли с помощью этих нисок хранить и передавать сообщения.

2. Кипу. Это узелковое письмо. С помощью узелков различного вида, их количества, взаиморасположения и др. удавалось собирать и хранить информацию не только по содержанию, но и по логической связи передаваемых сообщений во времени.

3. Пиктография. Рисуночное письмо. С помощью условленных рисунков также передавалась и хранилась информация.

Это все. И это создано с санкции Бога? - удивятся скептики. Не будем торопиться. Не стоит легко останавливаться на поверхностных выводах, какими бы очевидными они на первый взгляд нам не показались. Сейчас считается, что это очень наивное и несовершенное письмо, которому далеко до современного письма. Письмо почти дикарей. Просто, как говориться, - и ставить близко нельзя друг с другом их письмо и наше письмо! И не зря человечество от этих видов письма отказалось и перешло к нынешним. Повторяем - так считается учеными и простыми людьми, и это, вроде бы, очевидно. А мы разберем все по порядку.

Во-первых, - давайте не будем никогда говорить о наивности и несовершенстве того, что вполне успешно исполняет свою функцию. Раз эта письменность использовалась, значит, она устраивала этих людей. На ней, между прочим, велся хозяйственный учет, отдавались указания на окраины и передавались донесения в центр, записывались приговоры судов и отдавались военные приказы. Раз она передавала сообщения и хранила информацию, значит она - письменность как минимум. А вот, наивная ли? Что легче - запомнить 33 буквы алфавита, или овладеть способом передачи и хранения мысли, составленным из бесчисленного по возможным вариантам количества сочетаний раковин на нитке, поскольку сами варианты информации бесчисленны? Да по сравнению с двоечниками тех времен наши профессора просто дети несмышленые! За сколько, как вы думаете, времени можно изучить все сочетания узелков и их виды, или несколько десятков тысяч рисунков современному аспиранту? А за сколько дней осваивает алфавит шестилетний ребенок? Так что про наивность - стыдливо забудем.

Во вторых, - это письмо линейное или нелинейное? Долго думать не будем, и скажем сразу - это абсолютно нелинейное письмо, поскольку в нем нет логических единиц, а все строится на общевоспринимаемой картине сочетаний разных отдельно не несущих логического смысла составных частей. Каждая раковина не говорит ни о чем. А несколько раковин вместе говорят о многом. Смысл и информация возникают не логическим, а нелинейным путем, А наши буквы? Каждая из них означает звук или слог. Надо только, высунув кончик языка, записать их в той последовательности, в какой они звучали бы. И все! Нет - вампумы, кипу и пиктограммы не для дураков! Это было гениальное нелинейное явление, чего уже нет в нашей современной "совершенной" письменности.

В третьих, - что общего во всех этих трех письменностях, несмотря на их абсолютно разное техническое воплощение? Они не языковые! С их помощью нельзя ни передать особенностей языка, ни сохранить сам язык во времени! Они оторваны от языка и находятся в надъязычной области сознания и их задачи не связаны, таким образом с задачами устной речи, от которых мы отказались. Они не являются приблизительной копией устной речи, каковой является вся наша письменность. А это еще один аргумент в их пользу, поскольку, как не связанные с языком, они могут нести какую-то особую задачу, которую не может нести язык. Мы даже теперь уже можем сформулировать эту задачу первой письменности - создать способ передачи и хранения информации, не связанный с особенностями языков. То есть - универсальный, общечеловеческий способ! Неплохо для "наивных" и "примитивных" способов письма, не так ли?

И, наконец, в четвертых. О том, что человечество отбросило со временем эти языки, как несовершенные и неуклюжие. Ой, ли? Оглянитесь вокруг - кругом вампумы, кипу и пиктография! Человечество отказалось от внешнего оформления способа первой письменности, но самые главные письменности человека, которые создают сейчас на Земле цивилизацию, сегодня созданы по тому же древнему принципу! Поясним: чем математические формулы отличаются от первой письменности пиктографии? Они также передают сообщения и хранят информацию общечеловеческим неязыковым способом! Как в свое время набор узелков вызывал определенную ассоциацию, так и набор математических знаков в настоящее время вызывает такую же ассоциацию. Причем совершенно одинаково поймет эту формулу и англичанин, и тунгус, и конголезец, и китаец и маори, и мореплаватель и плотник. А физика, химия, астрономия, геометрия и прочие науки - разве они не создали свои неязыковые языки, понятные каждому народу одинаково и позволяющие хранить и передавать информацию наивным способом взаиморасположения значков и знаков? А электротехника, а черчение, а машиностроение? А дорожные знаки, понятные всем во всем мире одинаково? Что это, если не корявая пиктография? А спектрограммы, сейсмограммы, кардиограммы? Чем всплески их прямых не узелки на нитях? А железнодорожная семафорная сигнализация? А дорожный светофор? Чем он не набор зеленых, красных и желтых раковин, расположенных в определенном порядке друг над другом, и передающих своими сочетаниями более двадцати сообщений? А флаги морской сигнализации? Ничего нового мы не придумали! Даже наши восклицательные знаки и вопросительные знаки наряду с многоточиями в конце предложения - это пиктография от бессилия передать способами нашей письменности нечто неязыковое и эмоциональное! Но гордимся-то как перед "дикарями"!

А теперь сравним мощь первых древних письменностей с силой нынешних их подражаний. С помощью любого из трех видов древней письменности можно было передавать универсальную информацию. Они могли бы передавать и хранить в себе сообщения любого характера. Им было все равно. Они были всесильны для того времени. А какая из аналогичных письменностей нынешнего времени всесильна сейчас? Ни одной. Каждый язык знаков - для своей отрасли науки и знания. Так что, стыдно должно быть вдвойне от того, что не только не сохранили принципы тех письменностей (опять Его идея оказалась нам не под силу), но и от того, что создав нынешние жалкие отраслевые подобия универсальным древним пиктографиям, кипу и вампумам, мы заносчиво дерем нос вверх и не видим того, что в этих языках была Его сила.

Итак, вот что мы можем вынести из логики наших рассуждений. Ему нужна была речь и Он дал нам ее, чтобы мы могли обмениваться информацией, не связанной с задачами питания и выживания, а связанной с теми понятиями и фактами, которые нуждаются зачем-то в сохранении. Для этого Он дал нам неязыковой способ передачи и сохранения такой информации с помощью пиктографических в своей основе, или подобных вампумам и кипу, общечеловеческих языков. Не надо долго усердствовать здесь в рассуждениях, чтобы понять, что целью всего этого было дать возможность человеку совместными усилиями развивать науку.

Добавить к этому можно еще и то, что помимо обслуживания именно науки, речь нигде не выполняет своей функции непосредственно как средства общения. Только в науке слова выражают то, что они выражают, однозначно. Представьте себе, что вы подслушали случайно разговор двух незнакомых людей в троллейбусе - там речь идет о Светке, Артеме, соседе с четвертого этажа, и прочем. Вы поймете каждое слово, но не поймете - о чем, собственно, речь? Всякий раз, и не только в троллейбусе, но и повсеместно, от литературы и до обращения политических деятелей, помимо самой речи нужно еще что-то третье, некая преамбула предварительной информации, которая будет раскрывать одни и те же слова для слушателя индивидуально для данных обстоятельств по-разному. И только в науке каждое слово - это термин, и всегда без всяких предисловий ясно, о чем идет речь даже в любом наугад выбранном абзаце.

Итак, речь через специфическую письменность, способную одинаково для понимания всех людей хранить и передавать информацию, и через специфическую функцию общепонятийных научных терминов влияет на наше бытие, создавая на Земле науку и цивилизацию. Если бы не было речи, то было бы все, кроме науки. Ничего не изменилось бы ни в нашем мышлении, ни в нашем бытие, если бы наука не вторгалась в наш мир и не переделывала его, переделывая одновременно и самого человека. Следовательно, хоть мы и выгодно отличаемся речью от животных, но это не позволило бы нам далеко от них уйти, не будь науки. Самый естественный в этом случае вопрос - не наука ли является нашей задачей и не для нее ли мы созданы?


Наука

В самом деле, ребенок ломает игрушку с целью заглянуть в ее устройство, еще не умея толком говорить и соображать, а самая умная собака или обезьяна никогда не заинтересуются ничем, чего нельзя было бы съесть. Стремление к познанию - одна из самых настойчивых побудительных программ, заложенных в человека. Считается иногда одной из самых мощных программ половое влечение, но даже и здесь познавательное любопытство всегда предшествует истинной потребности, а уж сопровождает ее всегда.

Животных окружающий мир интересует не далее границ их насущного соприкосновения с ним. Человек разительно отличается от животного стремлением к познанию того, что не является его насущной необходимостью. Где, как не здесь, в самом деле, искать наше предназначение? Здесь и будем искать?

Не будем. По-видимому, это, все же, не тот район поиска. В подтверждение сказанному приведем аргументы.

Для начала разберем простой вопрос: что мы подвергаем научному изучению? Ответ ясен - реальный мир, находящийся вокруг нас. Наука - это занятие творческое, гораздо более творческое, чем искусство, ибо искусство компонует в разнообразные забавные или нравоучительные варианты уже известное нам и видимое нами, а наука всегда имеет дело с доселе неизвестным. Наука "открывает", а не варьирует. Это более высокий порог творчества. Несравненно более высокий. Но создает ли это, самое высокое по своему характеру творчество, что-либо новое? В чем вообще состоит специфика "открытия"? В том, что человек наконец-то разобрался в том, что и раньше всегда находилось перед его носом, и документально зафиксировал его? Именно так, ведь, и происходит любое "открытие"? После этого вдохновленный человек снова начинает разбираться с тем очередным, что также лежит перед его носом, но до чего раньше как-то руки не доходили. Идет к новому "открытию". Не слишком ли громко эти занятия называть "открытиями"? Так была "открыта", например, Америка. А что, до этого Америки не было? Или, не было до их "открытия", ионов, Нептуна, Магеллановых Облаков, ДНК, лейкоцитов, предстательной железы, магнитного поля, моментов сил, скорости свободного падения тел и т.д.? Что здесь, скажите на милость, открыто? И что создано нового из того, чего уже не создал бы Он? Все, что мы "открываем", Им давно уже создано и вряд ли Он страдает склерозом, чтобы ученые своим подвижническим трудом наконец-то напомнили Ему или разъяснили: что же Он все-таки сотворил? Наверное, не для этого Он нас создавал и, наверное, не в этом наша задача перед Ним.

Сколько бы мы ни совершенствовались в научных методах, и как далеко не прорывалась бы наша мысль в неизведанное, следует всегда помнить, что это "неизведанное" не изведано только относительно нас и наши "открытия" представляют новизну также только относительно нас. Мало похоже, чтобы Его задачей было установление такого порядка вещей, при котором основной целью Его главного, вечного и нематериального создания (человека) было бы изучение его же временной и материальной среды обитания (физического мира). То, что мы делаем в науке, таки образом, по своим результатам имеет значение только для нас. Ему давно все известно, не за этим мы Ему нужны, по-видимому, скажем еще раз для убедительности.

Теперь посмотрим - чем мы научно познаем мир? Ответ также ясен - органами чувств и сознанием. И первую информацию о мире нам дают именно органы чувств, а сознание эту информацию затем обрабатывает, анализирует и делает из нее выводы. Общепризнанно, что этапами научной работы являются следующие стадии: 1. Наблюдение и сбор информации. 2. Анализ и выводы. 3. Эксперимент, подтверждающий выводы. В этой схеме всему нашлось место - и сознанию и органам чувств. А мы расшифруем эти этапы с точки зрения приоритета в них органов чувств или сознания. Может быть они равны, а может быть, кто-то и главнее. Разве не интересно?

Наблюдение. Полностью дело органов чувств, или приборов, переводящих недоступные для этих органов чувств явления в доступные им сигналы: в колебание стрелки или индикатора, в искры, в теплоту, в движение или расположение механических частиц, в графическое или электронное написание на мониторах и рулонах, в изменение цвета реагентов и прочее, прочее, прочее. Приоритет, несомненно, принадлежит органам чувств, особенно зрению и осязанию.

Далее идет анализ. Здесь работает сознание, спору нет, но затем наступает стадия эксперимента, который должен подтвердить собой выводы сознания! С помощью чего? С помощью тех же органов чувств! Извините, но это уже не просто приоритет органов чувств в познании мира, это их высокая роль как единственно правильного критерия верности познаваемого мира. Здесь и подавно - спору нет. Сознательная деятельность в науке - лишь промежуточный вспомогательный этап, (которому мы не доверяем), между двумя основными, на которых мы и основываемся во всех своих открытиях. Мы проверяем сознание на зуб, на глаз, на тычок, на щипок, на запах и т.д. Мы верим только органам чувств. Их мы ничем не проверяем, это для нас - истина в последней инстанции.

А теперь посмотрим, что эта высшая по иерархии истина может нам предоставить в наше распоряжение и как в качестве наблюдателя физического мира, и как в качестве безошибочного критерия итогов этих наблюдений. Если уж говорить о диктатуре органов чувств в научном познании мира, то сами эти органы чувств явно подчинены диктатуре зрения, от которого мы получаем основную видимую информацию и на которое рассчитаны все наши основные приборы, получающие невидимую нами напрямую информацию. И что же мы, не иносказательно говоря, видим? Может быть, более легким будет изложение этой проблемы в том случае, если мы сначала проясним для себя то, чего мы не видим? Отбросив эту невидимую нами мелочь вокруг нас, мы остальное существенное и видимое нами напрямую, оставим в чистоте и оценим.

Итак, не видим мы всего лишь окружающего нас мира в инфракрасном излучении и в ультрафиолетовом излучении, спектры которых составляют большую часть гаммы того, что вокруг нас. Действительно, - мелочь. Мы всего лишь видим совсем не то, что вокруг нас, не больше. Не стоит из-за этого расстраиваться. Если так уж неприятно осознавать, что мы видим "совсем не то", то можно сказать и по-другому, более мягко, - мы почти не видим того, что вокруг нас. Сразу стало легче, не правда ли?

Ну и ладно, оставим в покое такую безделицу, как инфракрасный и ультрафиолетовый облики мира, пусть ими некоторые виды животных любуются, а мы и без этих пустяков что-нибудь, но видим же! Не достаточно ли с нас будет и этого? Но и здесь нас подстерегают мелкие неприятности. Самих-то предметов мы, оказывается, совсем не видим, мы видим только лишь электромагнитные волны, которые они от себя отражают! Ну и не беда, ведь по этим волнам мы можем составить относительное, но, все же, представление, о мире, в котором мы живем! Да нет - беда, потому что мы видим лишь 5% всего этого излучения! 95% остается вне поля нашего зрения! Но и здесь не стоит посыпать голову пеплом, ведь зато мы просто хорошо видим целых 5% искаженной информации об окружающих нас вещах! Ну, не радость, ли! Хотя, животные и здесь более профессиональные наблюдатели картины мира, чем мы.

Вот с таким зрительным вооружением мы "наблюдаем". Что разглядим, то и наблюдаем. Что наблюдаем, то и изучаем. Что изучили, то и возводим в степень истины. Что возвели в степень истины, то и навесили на весь мир в качестве ярлыка. И говорим - "мир такой". Это то же самое, что, сидя в подвале, через узкую щель между тротуаром и отдушиной, наблюдать и изучать закаты и рассветы. Оба этих процесса будут нам вполне доступны по характеристикам изменяющегося освещения в подвале, но полнота их восприятия будет ограничена размером и расположением щели воздухоотвода. На самом же деле закаты и рассветы совсем не такие, какими их видят подвальные академики, но именно в этих подвалах рождаются истины именно об этих закатах и рассветах.

Но и это еще не все. Прибор супругов Кирлиан, например, видит и фотографирует ауру животных и растений, а мы этого не видим. Животные видят эфирное тело человека, а мы не видим. Животные в полной темноте и на расстоянии видят форму, размер и цвет предметов. А нам чем похвастать перед ними при равных условиях такой, с позволения сказать, освещенности?

Животные видят не только сам предмет в кромешной тьме, но и различают его внутреннюю форму, (дерево или металл). Для них темнота не помеха. А для нашего зрения? Единственное, что мы можем безошибочно определить в темноте, так это - женщина перед нами или мужчина? Но, опять же, только на ощупь. Все остальное даже на ощупь вызовет у нас большие сомнения или не меньшие разочарования, если у нас плохо с обонянием.

Может быть, как в детской страшилке, мы хоть видим плохо, но, зато, слышим о-го-го, как хорошо? Да нет, мы так же хорошо не слышим инфразвука, от которого бегут животные перед землетрясением, и так же великолепно не слышим ультразвука, на котором некоторые животные переговариваются. А эти звуки шумят вокруг нас постоянно как постоянные спутники физического мира!

Кроме того, мы исключительно успешно не воспринимаем электромагнитных полей и не ощущаем направления магнитного поля, что могут делать те же животные. Особой одаренностью в сравнении с животными мы отличаемся и тогда, когда не чувствуем фазы Луны, не знаем, где находится пища на расстоянии 15 км от нас, если не видим самой этой пищи. Довольно удачно мы не "слышим" и гибели себе подобных на больших расстояниях и даже за соседней стенкой, что тоже могут делать животные.

Мы воспринимает несколько тысяч запахов, а собака - полмиллиона! Пес через день по запаху проходит тот путь, которым прошел автомобиль хозяина на самой оживленной трассе, и здесь мы скромно даже и не будем сравнивать наши возможности, а сразу поставим вопрос по существу - если бы Ему нужно было, чтобы некто смог полноценно, достоверно и во всей глубине изучить созданный Им мир, то кого Он выбрал бы, исходя из биологического потенциала по наблюдению за этим миром? Человека или животных? Даже отвечать на этот вопрос не будем. Хорошо, что животные хоть читать не умеют, иначе они с нами даже и не здоровались бы.

Теперь поставим себе другой вопрос, - зачем тогда в нас заложено это всепоглощающее любопытство, приводящее к непрестанным "открытиям", если человек почти слеп, почти глух, у него заложен нос, а все тело и все чувства у него такие задеревеневшие? Если это, все же, инспирировано Им, то мы должны прийти к выводу, что наука как-то укладывается в Его план, хоть и не как явление, задачей которого является правильное описание мира. Здесь, прежде чем перейти к насущному "зачем", надо обязательно предположить, что этот процесс направляется и редактируется также Им. Если Он его запускает, то Он же и не должен его пускать на самотек. Мы должны сделать вывод, что сознание человека побуждается на поиск и на направление поиска именно с Его помощью и по Его программе, а не по нашим прихотям. Можно в этом убедиться? Можно. Анализ научного мышления дает возможность, похоже, утверждать, что так оно и есть.

Анализ мышления говорит о том, что когда человек заостряет свое внимание на каком-то наборе явлений физического мира и думает об этой проблеме постоянно и напряженно, то он в этот момент не идет логическим и планомерным путем, а просто настойчиво и беспрерывно ставит вопросы или один и тот же вопрос в поисках обозначенного интересом ответа. Находясь в таком постоянном напряжении подвисшего вопроса, он рано или поздно получает ответ в готовом виде и сразу. Это общий вывод. По-другому ни одно открытие не происходит. Основные аксиомы науки открыты именно в результате интуиции и озарения, без всякого применения логики, просто неожиданным проблеском готовой истины. Если состояние упорного вопросительного рассматривания какой-либо проблемы можно отнести к стадии умственного анализа, то только в том случае, когда этот проблеск озарения все же приходит и вопрос сразу видится решенным. Ганс Селье, автор понятия "стресс", биолог, помимо биологии посвятил много времени изучению процесса научного мышления. Сам несомненный материалист, но честный ученый, он пришел к выводу, что ученое открытие - всегда момент внезапных озарений. Рассматривая научные отчеты об опытах, предоставляеме ему лабораториями его института в Канаде, он убедился, (будучи сам руководителем всех опытов и их непосредственным свидетелем), что в своих отчетах его сотрудники всегда ретушируют деятельность, предшествующую открытию, с целью представить ее в виде успеха, обеспеченного их прозорливыми и последовательными логическими действиями. На самом же деле все происходит в обратном порядке - сначала получается результат, падая как с неба, а потом под него подгоняется весь предшествующий процесс с точки зрения целенаправленного пути к результату. Говоря о логике научных работ, Селье приводит такой пример: человек приходит в зоопарк и ему говорят - "там волк, там жираф, а там олени". Это и есть логика - расставить пойманное по местам. А когда этих зверей отлавливали, то на них или натыкались случайно, или доверялись чутью - это и есть озарение, или открытие.

Если для кого-либо Селье не авторитет, то обратимся к признанным корифеям, и посмотрим, что об этом говорят они:

Альберт Эйнштейн. "…не существует логического пути открытия … элементарных законов. Единственным способом их постижения является интуиция". говорил о том, чего не знает. Здесь объяснитель фотоэффекта говорит об интуиции, то есть, о бессознательном разуме, (смотри принцип дополнительности в который уже раз). Интуиция характеризуется тем, что дает знание мгновенно, минуя рассуждения. Это и есть внезапное озарение. За это внезапное озарение о фотоэффекте Эйнштейн и получил Нобелевскую премию, а когда он парадоксами логики создавал теорию относительности - получилось очень невразумительно и смешно.

Рене Декарт. "Надлежит, отбросив все узы силлогизмов, вполне довериться интуиции, как единственному остающемуся у нас пути". Вот так - логика автором известных всем координат физических процессов рассматривается в качестве уз, цепей, а бессознательная интуиция, как единственный и последний способ достижения успеха в научном труде. Сам Декарт, когда ему однажды пришла в голову гениальная математическая идея, упал на колени и возблагодарил Бога. Он знал, Кто выписывает идеи в земное пользование.

Исаак Ньютон, "В основе всех великих открытий, когда-либо сделанных человеком, лежит смелая догадка". Почему "смелая" непонятно, но все равно речь идет именно о догадке, внезапном решении. Отметим также, что Ньютон был всегда очень точен, прямо-таки издевательски избыточно точен в том, что он говорил, в силу чего его скромное утверждающее обобщение "всех великих открытий", говорит нам больше, чем обширные трактаты с гипотетическими предположениями этого факта.

Фрэнсис Гальтон. Основатель евгеники. "Лучшее из всего того, что дает нам мозг, совершается независимо от нашего сознания". Комментарии излишни.

Анри Пуанкаре, у которого Эйнштейн слямзил принцип относительности, так вещал молодым о труде ученого: "То, что вас удивит прежде всего, это внезапные озарения…" Удивит-то, удивит, но и пользу принесет несравнимую, как это видно будет ниже.

Завершить цитирование хотелось бы еще одним изречением гениального, но невезучего и слабого человека с грустными глазами. Эйнштейн писал: "Открытие в науке совершается отнюдь не логическим путем; в логическую форму оно облекается лишь впоследствии, в ходе изложения. Открытие, даже самое маленькое, - всегда озарение. Результат приходит извне и так неожиданно, как если бы кто-то подсказал его". Браво, Эйнштейн! Мог, ведь, когда излагал собственные мысли!

От цитат лучше перейти к фактам, и начать с самого древнего, в котором рассказывается, как некий человек выскочил из ванны и побежал по улицам совершенно голый с криком "эврика!" ("нашел!"). Звали человека Архимед, и повел он себя таким шокирующим окружающих образом только потому, что в ванне ему неожиданно пришел в голову тот закон, который теперь называется законом Архимеда.

Дмитрий Менделеев. Пример классический. Этому человеку в первый день весны во сне приснилась периодическая таблица элементов, которая ныне называется таблицей Менделеева.

Фредерик Бантинг. Открыл инсулин. Все произошло очень интересно: ему ночью приснился сон, в котором была дана методика опыта над поджелудочной железой. Во сне подробно показывались не только хирургические операции над собакой, но и срок выдержки разных состояний. Проснувшись, Бантинг немедленно все записал. Затем он осуществил этот опыт, который длился 9 месяцев (!), и получил инсулин. Бантинг не строил из себя гения и честно рассказал об этом в своих мемуарах.

Игнац Земмельвейс. Вот строки из его мемуаров: "вдруг (!) с неопровержимой ясностью пришло в голову …" то, что болезни передаются микробами. Земмельвейс тоже запомнил неожиданную радость от неожиданного озарения.

Илья Мечников. Открытие им фагоцитоза произошло так внезапно и неожиданно в то время как он отправил семью в цирк, а сам остался дома повалять дурака и отдохнуть в тишине, что Илья Ильич выбежал в счастливой горячке на берег моря, чтобы побродить и успокоиться. Открытие пришло само, когда им никто даже не собирался заниматься на этот вечер.

Великий математик Карл Фридрих Гаусс учился еще на грифельных досках с мелками. Преподаватель задал мальчикам его класса задачу - сложить все числа от 1 до 20. Пока другие ученики только с тоской брали в руки ненавистные мелки, Гаусс уже сдавал свою доску учителю с ответом "210" без всякого решения. Как он это сделал, до сих пор никто понять не может. Объясняется это обычно его логическим гением. С восхищением нынешними историками науки описывается и анализируется весь возможный ход его мысли на двух или даже более страницах, что, все-таки, не убеждает, так как само описание этого предполагаемого хода мысли занимает больше времени, чем понадобилось бы, чтобы просто сложить все числа от одного до двадцати. Гаусс же всё решил сразу. Наитием. Обычное, не поддающееся никакому анализу, озарение.

Американский математик, венгр Дьёрдь Пойа, известен тем, что дал доказательство теоремы Фабри о пропусках в степенных рядах. Сам он разбил в своих воспоминаниях все этапы работы над доказательством на два периода. Первый из них был "созерцательный", когда он просто рассматривал теорему, любуясь ею, и не делал никакой умственной работы. Затем наступил второй этап, "активный", когда в голове у него неожиданно стало навязчиво вертеться слово "пересадка". Оно преследовало его везде и всюду каждую минуту, как напевка горячего шлягера. Когда он вдруг решил привязать это слово к методу доказательства теоремы Фабри, то он моментально нашел решение. 1-й период занял у него 20 лет, а второй несколько дней. Но, следует сказать, что срок "несколько дней" может прилагаться только к мукам с надоевшим словом "пересадка" и лихорадочно восторженной работе по математическому оформлению доказательства, а сама же идея доказательства опять пришла "вдруг" и в один короткий, но очень приятный момент.

Рудольф Дизель о своем изобретении честно и просто, как сам характер изобретенного им двигателя, говорит: "Идея как молния озарила сознание".

Шарль Фурье получил счет в ресторане, где за яблоко устанавливалась цена в 14 су. При этом рациональный Фурье вспомнил, что в соседней лавке за 14 су можно купить сотню таких же яблок. "Это различие цен в двух местах того же климата как молния осветило мне", говорит Фурье, изъяны в экономике, что привело к созданию какой-то передовой экономической идеи. В данном случае нам неважно, какой, потому что все они хороши, эти экономические идеи, пока их не применяют в реальной экономике.

Долгое время иероглифы считались рисунками. Их пытались расшифровать с помощью связи различных изображений с тем, что они могли бы изображать. Считалось, что иероглифы, это цепь зашифрованных символов, расшифровка которых лежит в содержании самих рисунков. Шампольон первым догадался, что иероглифы обозначают не символы, а слоги. "Открытие" произошло так внезапно и настолько "ниоткуда", что сам Шампольон долго не хотел этому верить и никому об этом не говорил, пока сам же и не проверил.

Вот отрывки из воспоминаний Анри Пуанкаре о своих открытиях. Они очень показательны. "Однажды вечером, вопреки обыкновению, я выпил крепкого кофе. Я не мог заснуть, идеи теснились в моей голове; я чувствовал, как они сталкиваются, и вот две из них соединились в устойчивую комбинацию". К утру Пуанкаре, как и полагается, объяснил это, независимо от него происшедшее сращение комбинаций, научным и логическим обоснованием. Следующий отрывок: "Прибыв в Кутанс, мы сели в омнибус… Когда я стал на подножку, мне внезапно, без всяких, казалось бы, предшествовавших раздумий, пришла в голову мысль о том, что", а далее речь идет об автоморфных функциях и неевклидовой геометрии. Даже о таких вещах мысли приходят внезапно и "без предшествующих раздумий". А вот еще из Пуанкаре: "Однажды во время прогулки по бульвару, мне вдруг пришло в голову решение…" и далее опять речь идет об одном из открытий, непонятных для нас из-за недостатка образования, однако наше образование позволяет все же нам по достоинству оценить это короткое и знаменательное слово "вдруг".

Фридрих Кекуле. Открыл кольцевую структуру бензола, что привело к революции в органической химии. Заснул однажды гер Фридрих перед камином и увидел сон, в котором атомы крутились и извивались, как змеи. Одна из этих змей укусила себя за хвост. Кекуле проснулся "как от вспышки молнии", говоря его словами, и сразу все понял. Вслед за чем последовало его великое открытие.

Томас Эдисон имел 1093 патента на изобретения. Это абсолютный рекорд. Рассказывают о методе, которым он черпал идеи. Он садился в кресло и брал в руки два металлических шара, по одному в каждую руку. Руки свешивал вниз и засыпал. В момент засыпания, когда мозг выключался, кисти его рук разжимались, и шары с грохотом падали на подложенные под кресло листы металла. От шума Эдисон резко просыпался и в те моменты, пока обычное сознание еще не овладевало мозгом, ему являлись всякие интересные идеи. Опять с неба.

История о яблоке, упавшем на голову Ньютона, что внезапно вызвало в нем мысль о том, что та же сила, которая обрушивает невозможные яблоки на безобидные головы ученых ЕЕ Величества, действует и на все небесные тела - это тоже не анекдот. Это сам Ньютон в частной беседе рассказал.

Иоганн Галле. Леверье в свое время рассчитал координаты Нептуна, но Галле никак не мог его обнаружить в телескоп. Он знал, где примерно должен находиться Нептун, но никак не мог поймать его среди всех остальных звезд и звездных свечений. Однажды ему приснился сон, в котором в небе плыла голубая-голубая по цвету планета. Внезапно проснувшись и едва одевшись, Галле вбежал в обсерваторию, настроил телескоп, и по голубому свечению Нептуна сразу выделил его из всех остальных звезд. Обо всем этом он написал Леверье и в этом письме предложил назвать новую планету Нептуном в память о сне, потому что голубой цвет тогда ничего не значил, кроме символа морской стихии.

Роэ Турму приснился сон, в котором цирковая наездница внезапно останавливает коня и бросает букеты цветов в зрительные ряды. Проснувшись, он решил задачу о вылете электронов из атома при ядерных столкновения - ядро покоится после столкновения, как конь и наездница, а электрон летит, как неопасный для зрителя букет.

Отто Леви, установивший химическую природу передачи нервного импульса, использовал для этого лабораторный опыт, который также детально явился ему во сне.

Джеймс Уатт зимой 1765 года в Глазго проходил мимо прачечной. Увидев пар, валящий из окон, он "внезапно сообразил", как следует переделать водоотливную машину, чтобы пар в ней можно было охлаждать и конденсировать. Этот момент подробно описан в его воспоминаниях. Так появилась паровая машина, что позволило перевести все промышленное производство в массовую фазу.

Сэмюэл Морзе был художником и возвращался морем из Европы в родную Америку. На борту корабля он писал свою картину "Лувр". По вечерам во время светской болтовни пассажиры его класса очень много говорили о чуде того времени - об извлечениях искр из магнита. Внезапно к Морзе пришла идея о том, что сочетание искр может быть использовано как код для передачи сообщений по проводам. Он тут же сказал капитану: "Если Вы услышите когда-нибудь о магнитном телеграфе, знайте, что он изобретен на Вашем корабле". Он имел в виду ту самую "морзянку" и аппарат Морзе, на техническое исполнение которого он, бросив и недописанный "Лувр", и живопись вообще, потратил два года.

Рене Лаэннек, врач, однажды увидел, как во дворе у его дома детвора играет тем, что один из них скребет по торцу бревна, а другой, прижавшись ухом к противоположному торцу бревна, слушает. Чуть-чуть озадаченно помедлив, Лаэннек придумал тут же стетоскоп.

Висячие мосты изобрел английский инженер С. Браун. Он долго и безуспешно пытался решить задачу создания перехода без опор для индийской колонии до тех пор, пока, отдыхая в лесу, не посмотрел на паутину. Сама конструкция паутины ничего не дала ему для технического решения, но ее вид чем-то неуловимым вызвал мгновенную догадку о конструкции висячего моста. Сразу стало не до отдыха.

Глеб Котельников. Русский офицер, впечатлительная натура, однажды оказался очевидцем гибели летчика Льва Мациевича. Это было ужасное зрелище: аэроплан падал, а летчик пытался одеть на себя лежащий рядом парашют, обреченно поглядывая на неумолимо приближающуюся землю. В то время парашюты находились на специальной скамеечке в кабине пилота и авиатору, собирающемуся аварийно покинуть самолет, необходимо было парашют сначала надеть на себя, не спутав при этом стропы, выползти на крыло, держа в руках купол, и только после этого спрыгнуть с падающей опоры особым образом, чтобы парашют еще и успел открыться, так как аэропланы тогда летали невысоко и запаса времени на все эти манипуляции практически не было. Обычно это не удавалось. Котельников на долгое время впал в состояние мрачной депрессии от гибели на его глазах беспомощного человека. Однажды он увидел, как большой кусок не уложенного в штуку шелка легко поместился в дамскую сумочку. Его осенило, и появился ранцевый парашют.

Голландец Янсен в 1590 году увидел, как его дети забавляются тем, что вставляют линзы его очков в трубку с обоих концов и со смехом разглядывают друг друга. Его поразила мысль - а нельзя ли таким способом создать прибор, который будет увеличивать предметы в несколько раз? Так появился микроскоп.

Это наиболее яркие и зарегистрированные документально примеры. На самом же деле чисто психологически человек может и не обращать внимания на тот путь, которым к нему пришел ответ на замучивший его вопрос. "Ну, пришел, и - слава Богу", - рассуждает внутренне он, - "пусть психологи разбираются со всем остальным, а мне не до этого: я совершил открытие!" Вот психологи и разбираются. Для этого они устраивают нечто вроде игры, во время которой задают "подопытным" не очень сложные, но парадоксальные задачи. Условие одно - думать необходимо вслух, чтобы виден был ход мысли. Человек напряженно думает и ищет, и вот, наступает момент, когда ответ ему является. Это практически всегда резкий переход от неоформленного ни во что блуждания среди своих предположений и вариантов к готовому ответу, зачастую вообще не связанному с тем, что непосредственно говорил человек до этого. При этом, обычно, речь так же внезапно прерывается возгласами, типа: "Стоп!", "так-так-так!", "погоди!", "стой!" или другими командами, обращенными к себе. Также популярны в эти моменты и нещадные хлопки себя по лбу или по колену, щелчки пальцами, соударения ладоней и т.д., после чего с несколько глупо-удивленно-счастливым лицом изрекается то, что требовалось. Человек еще и сам не успевает понять - откуда к нему пришла истина, и истина ли это вообще, но он уже ее выдает, получив непонятно откуда не только мысль, с которой сам еще не успел освоиться, но и определенную уверенность, что это именно та самая мысль. Только уже после этого сам человек начинает логически неуверенно препарировать высказанную им же версию, и сам же и убеждается, что был, оказывается, прав!

Психологи пришли к выводу, что логический путь решения вопросов абсолютно бесперспективен, гораздо эффективнее тот путь, когда где-то там, откуда приходят ответы, теребится постоянными обращениями и вопросами то место, где готовый ответ уже хранится. Похоже на оккультный ритуал. Как колдуны вызывают духов пассами и заговорами, так и ученые вызывают "открытия" постоянной и напряженной работой мысли о них.

Поэтому в последнее время администрации различных научных коллективов пытаются использовать с помощью психологов различные, прямо-таки, шаманские методы поиска решения технических задач. Наиболее продуктивным из них считается, так называемый, "мозговой штурм", придуманный Осборном. Суть метода состоит в том, что для решения весьма сложной и запутанной задачи в какой-либо области производства или технологий, приглашаются люди, которые являются неплохими специалистами в областях, имеющих весьма слабое отношение к предмету решаемой проблемы. Их разбавляют специалистами, непосредственно отвечающими за решение поставленных вопросов, усаживают за один большой стол и начинается обсуждение способов разрешения загвоздки. Правило одно - можно только поддерживать и развивать идею предыдущего оратора. Критиковать или выражать сомнение запрещается, лучше в этом случае промолчать. Требование тоже одно - говорить все, что взбредет в голову, ничего не отбрасывая и ничего не стесняясь. Регламент простой - говорить не более минуты. Никто ни кого не должен перебивать. "Банкует", то есть, выбирает, кому дать следующему слово, главный специалист по обсуждаемому вопросу, который в обсуждении не участвует. Перед ним ставится всего лишь одна задача - всеми силами наращивать темп и только темп общего разговора. В таком, казалось бы, вертепе вздорных мнений неспециалистов, которые должны к тому же развиваться усилиями спикера с возрастающим напряжением, не дающим времени на раздумья, удивительным образом всегда неожиданно приходит верное решение, над которым до этого бились и день и ночь, но бесплодно. Чем меньше логики, тем больше пользы. Успех достигается только тем, что проблема проговаривается и произносится с разных, самых невозможных сторон и предположений, и это каким-то образом задабривает духа этой проблемы, и он дает ответ. Чем не заклинания?

Неожиданно часто срабатывает метод, предложенный также изощренными западными психологами, который называется "заслать врага". "Враг" - это нестандартно мыслящий, не в меру любопытный, подвергающий всегда все и вся сомнениям человек без комплексов, которому ставится всего лишь одна деликатная задача: ходить среди занятых людей, занимающихся коллективно какой-либо технической проблемой, и отвлекать их на пустяковые вопросы, касающиеся их деятельности. Вопросы должны быть как можно более конкретными, но как можно более "идиотскими", относящимися к явлениям, абсолютно ясным даже дураку. Мы назвали эти вопросы вначале наших поиском "детскими". Например, такой человек может подойти к любому конструктору и спросить, - "А что это у вас? Колесо? А вы уверены, что именно колесо оптимально подходит для передвижения? И почему вы решили, что оно должно быть круглым? Я требую объяснений!". Усугубляется вся эта комедия еще и тем, что работники обязаны исполнять все требования этого чудака по разъяснению ему, того, что они делают. Все понимают, что это игра, но рано или поздно нервы начинают сдавать, и начинают сыпаться ответы по принципу: "Как спросил, так и отвечаем". Чепухой на чепуху. Именно здесь, обычно, и находится решение. Там, где никто никогда даже искать не стал бы, если бы думал логически, находится то, что ищется. Например, такой "враг" может спросить стоматолога: "А почему вы никогда не производите лечение зубов через задний проход?" Доведенный до ручки стоматолог отвечает: "Потому что пациенту сплевывать неудобно!", а затем остывает, и думает: "А правда, если бы лечить кариес, как советует этот дурак, через анус, то, как бы пациент сплевывал накопившуюся слюну? Пришлось бы через пищевод проводить трубку и слюну отсасывать механически. Стоп!" - дальше хлопок по лбу и резонный вопрос - а почему бы механически не отсасывать слюну при традиционном способе лечения через ротовую полость? Так могла бы появиться та неприятная трубка-крючок, которую вставляют нам в рот сострадательные стоматологи, чтобы не прерывать нашими вынужденными сплевываниями свое увлекательное занятие. Здесь уже не систематические заклинания, а эмоциональный всплеск пробивает дорогу к готовому ответу. В данном случае не дух проблемы задабривается, а дух здоровой психики выводится из себя, и он, не имея сил терпеть больше над собой издевательств, выхватывает решение оттуда, где оно лежит, и скармливает его хозяину, чтобы тот угомонился и не сошел с ума.

Но как бы то ни было, а ни в первом, ни во втором, ни при любом другом способе решения научных задач, предлагаемых специалистами по мышлению, никогда нет настоятельных призывов думать точнее, логичнее, целеустремленнее и конкретнее. Вместо этого сплошное шаманство. Но научно выверенное. Потому что честная наука давно знает - открытие надо просто трудолюбиво выпросить оттуда. Самим своими логическими силами - не дойти.

К тому же положение нынешнего ученого значительно облегчается наличием огромного запаса знаний, методов мышления и способов научной работы. А если абстрагироваться от нынешнего времени и обратиться к более древним временам, когда всего этого не было, то положение первых "наблюдателей" вообще было ужасно. Отталкиваться не от чего, это, во-первых, никто на окладе не содержит и надо вместе с племенем весь день собирать пищу, это, во-вторых, и, самое главное - нет никакой научной задачи! Сейчас ученым проще, как и некоторое время назад. Все, что они делают - это усовершенствование старого через открытие нового. Например, есть заказ: "У меня - сталь, но она ржавеет. Сделайте мне такую сталь, чтобы она не ржавела. Я плачу". Здесь для ученого сразу есть и что искать, и "на что" искать, и зачем искать и т.д. А у первого человека? У первого ученого? Он должен был научную задачу сам поставить перед собой, потому что до этого ни о какой науке, ни о ее задачах и речи не было в кругах его целомудренного общества. Но, не имея понятия о научной задаче и не имея самой минимальной научной информации и самых первичных научных методов анализа - научную деятельность начать нельзя!

Все, чем мог обладать самый первый цивилизованный человек, начиная с земледелия, садоводства, гончарного производства и металлургии - это все высокий уровень уже готовых технологий, на разработку которых у него не могло быть ни времени, ни средств, ни самой предсуществующей цели! Трудно себе представить пещерного жителя, который вышел бы утром из пещеры, почесался, и подумал: "Сегодня хороший день. Пора заняться делом. Для начала возьму-ка я эти камни и положу их в кучу. На них прямо-таки написано, что если их долго разжигать, то они начнут гореть с диким выделением тепла. Но сначала я, наверное, обложу эти горючие камни другими камнями, особыми, которые мне нравятся именно тем, что я предполагаю в них способность не трескаться и не раскалываться от долгого огня. Они мне сохранят температуру горения. Сверху я оставлю отверстие, куда засыплю вон те интересные камни, потому что сердцем чую, что если они попадут в огонь, то расплавятся и превратятся в медь. А потом я подкину в образовавшийся сплав еще одни камни, которые тоже расплавятся и превратятся в олово. Только надо подбросить ровно 10% олова в медь, а то иначе получится не бронза, а ерунда какая-нибудь. Вот этим я и займусь сегодня. А что делать с бронзой, и что это вообще такое - я завтра подумаю, сегодня я и так устал. Да! Черт, совсем чуть не позабыл! Надо же еще мех сделать, чтобы кислородный поддув был, иначе температуры горения не хватит, чтобы руды плавить!". И так возникла металлургия? А ведь именно так случился в истории бронзовый век, когда человек из абсолютно дикого, вдруг стал совершенно цивилизованным. Никакими случайными находками рождение бронзовой металлургии нельзя объяснить. Надо или сразу знать все компоненты и сами достоинства конечного продукта, или никогда с нуля до этого не догадаться, потому что ни один из компонентов по отдельности себя не проявит в качестве части какого-то неведомого технологического целого.

То же самое с земледелием. Это не такая уж простая вещь, чтобы прийти к ней случайной догадкой. Это - перемена, причем коренная перемена всего образа жизни! Для того чтобы вырастить первый урожай, надо знать из чего его вырастить, надо иметь орудие вспашки, надо знать, что нужен полив и прополка, надо собрать где-то тысячи первых зерен и бросить все, занявшись только этим. Крестьянский труд, а тем более ручной труд того времени, поглощает все время и все силы. Пока вырастишь урожай - помрешь, если перестанешь заниматься собирательством. А если будешь заниматься собирательством, то не вырастишь никакого урожая. А, вырастив урожай, надо знать, как хранить зерно для следующего посева (это непростая наука во все времена!), как хранить зерно, предназначенное в пищу, и как из него делать пищу, (а это еще сложней, это уже высокая технология!) потому что получаешь не готовый продукт, а полуфабрикат, то есть, только намек на него! Для того, чтобы начать заниматься земледелием, надо сначала увидеть готовую испеченную горбушку хлеба, попробовать ее на вкус, убедиться, что это безопасно, вкусно и питательно, и, самое главное, иметь запас продуктов на целый сезон вперед, чтобы в первый раз заниматься только земледелием в целях получения вожделенных горбушек себе и своим детям!

Как все это могло произойти без Его вмешательства? Да никак! И сам древний человек нам рассказал об этом. У всех народов есть легенды о богах-просветителях, которые научили людей всему, что они умеют. От темноты и незнания? Какие основания у нас говорить именно так? Никаких. Народы очень любят героев. Они их просто придумывают в своих сагах, былинах, сказаниях, ведах, легендах и т.д. Этим героям приписывается все, даже умение ослиной челюстью убить несколько тысяч вооруженных врагов, но ни одному из них не приписываются в заслуги ни научных открытия, ни изобретения. Все эти предания являются эхом действительных событий. И если Илья Муромец зашиб кого-то по-пьяни, махнув неосторожно рукой, то по закону народного эпоса через некоторое время мы узнаем, что, размахивая таким образом руками, он мог одним взмахом убивать врагов целыми площадями и улицами. Но когда-то он, все-таки, кого-то пристукнул, иначе и самого эпоса бы не было. А если ни в одном эпосе нет ни одного случая, когда любимые герои озабочены научными знаниями или технологическими прорывами, то этого и в жизни никогда не было.

С другой стороны, если в фольклоре всех народов боги постоянно внедряют знания, ремесла и науки, то, на каком основании мы должны этому не верить? Во-первых, из ничего ничего не рождается и, раз есть повторяющаяся тема, то есть и фактическая база для появления таких сюжетов. Во-вторых, достаточно почитать, например, переписку царя Хаммурапи, эпос о Гильгамеше, производственную хронику чиновников Междуречья, египетские песни и мифы, или южноамериканские древнейшие письменные источники, то убеждаешься, что это такие же люди, как и мы, безо всякой склонности к галлюцинациям и бредовым фантазиям. Вообще возникает ощущение, что в жизни людей, по сути, ничего не изменилось - ни в психологии мышления, ни в уловках казнокрадов, ни в мотивах правонарушений, ни в самих заботах быта. Нет нигде никаких оснований утверждать, что эти люди были недоразвиты или запуганы непонятной жизнью. Наоборот - это сейчас мы психологически не успеваем за жизнью, что и породило всяческие стрессы, наркоманию, психоаналитиков и их благодарных клиентов, борющихся со своими психозами, разлеживаясь на кожаных диванах. Тогда все было спокойно и понятно, человек психически был более уравновешен и более взвешенно относился и к жизни и к себе. А в таком случае (это - в третьих) вообще какие у нас основания не верить им, если они на тысячи лет были ближе к тем событиям, о причинах которых мы готовы с ними поспорить? Нас там не было, а они там были. С чего это мы так разумничались?

Со всех сторон гораздо более приличным было бы послушать то, о чем они сами говорят, а не то, что мы предполагаем по сути их высказываний. А говорят они, например, о том, что первый Инка Манко Капак научил окрестные племена земледелию и ремеслам. Сам Инка был не местный. Прибыл из-за моря. В то время считалось, что "за морем" ничего нет. То есть Инка прибыл ниоткуда.

У индейцев Южной Америки бог Бочика пришел с Востока и принес календарь. С Востока - это то же самое, что "из-за моря" для населения тех мест. Бог пришел оттуда, откуда пришел и Инка.

У ливийцев (предков берберов) богиня Миург научила изготовлять из фиников хмельной напиток, врачевать и готовить лекарства.

Египтян бог Осирис научил отличать съедобное растение от несъедобного. Он так же показал им, как пахать землю, сеять ячмень и пшеницу, как уберечь всходы от засухи (дал ирригацию), как собирать урожай и хранить его. Кроме того, он научил разводить сады и виноградники, делать из винограда вино, и сам первый осушил первую чашу. Не потому, что слаб был на это дело, а для того, чтобы люди не боялись пить непонятный напиток. Совращенным таким наглядным образом египтянам, Осирис дал и технологию производства пива из ячменя. Очевидно - для похмелья. Им теперь не скучно было делать орудия для охоты и земледелия, производству которых их также учил Осирис.

Богиня Исида научила египтян молоть зерно, делать муку и печь лепешки - нельзя же только пить и охотиться, а зерно выращивать просто за-ради удовольствия! Она же научила их лечить болезни.

Бог Тот научил прилежных египтян музыке, танцам, чтению и письму, а также изобрел календарь. Не смеем ручаться, что именно в этой последовательности.

В Южной Америке бог Саме прибыл из-за океана (из-за моря!) с Востока, и научил народ сельскому хозяйству, скотоводству, строительству мостов (это была горная местность с бурными речками ущельями), деревообработке, а также принес им письменность.

У халдеев в Древнем Вавилоне бог Оан периодически приходит к людям и учит письменности, наукам, а также искусствам всякого рода. Он же научил вавилонян селиться городами, возводить храмы, устанавливать законы и измерять землю. Также через его университеты люди научились сажать и собирать различные плоды, он научил их выращивать все необходимое для жизни (не только для пищи), он же "написал о возникновении и развитии государств и передал эти сведения людям". Дело было в Передней Азии, но и здесь наблюдательное население отметило, что бог Оан приходит "из-за моря" и, что больше всего их поразило (белой завистью, наверное), - никогда не пользуется пищей. Еще один интересный штрих к этой истории - некий Берос, местный историк Южной Халдеи, описывая это, добавляет, что до Оана "люди жили как звери, без всякого порядка".

На том же Ближнем Востоке семитские народы упоминают богов Азазела, который научил металлургии, Баракелла, который научил астрономии, Кокабела, научившего знамениям, и Асрадела, который поделился знаниями о движении Луны.

Лагашцев Междуречья бог Нингирсу научил строительству и архитектуре с географией. Почему именно такой синтез? Потому что в Междуречье есть все, кроме камня, и, никогда не видевшему их первому царю лагашцев, бог Нингирсу нарисовал чертежи зданий, построенных из камней, (архитектура), рассказал, что такое камень, как его обрабатывать и укладывать друг на друга, (строительство), а также точно указал самый кратчайший путь через горы и леса туда, откуда камень можно привести за сотни километров от Лагаша (география).

В Древнем Китае канон "Даоцзин" рассказывает о том, что сыны неба дали людям календарь.

Богиня Бригита научила кельтов искусствам, сельскому хозяйству, ремеслу и медицине. Богиня Бельтан - земледелию. Кельты как-то различали, очевидно, сельское хозяйство вообще от земледелия в частности.

Герой шумеров Гильгамеш ("все видевший") передал все свои знания людям своего царства, благодаря чему возникла праматерь всех цивилизаций - шумерская. Сам же Гильгамеш получил всю свою мудрость не в средней школе, а от богов. У тех же шумеров бог Ану принес с неба пшеницу, коноплю и ячмень. Все это он уложил компактно в горах. А богини Ниназу и Нинмада передали зерно Шумеру, "не знающему зерна".

Брахма у индийцев научил кшатриев военному делу, а вайшьев земледелию, ремеслу и торговле. Так пошли касты.

Бог-просветитель Маке-Маке на острове Пасхи научил людей всему, что они сейчас умеют по версии самих древних жителей этого острова, потомков полинезийцев.

В той же Древней Греции широко обсуждался и попал в хроники случай с титаном Прометеем, который в качестве дилера передал людям в пользование огонь, но основные собственники огня, боги, признали сделку недействительной, и Прометей вместо вознаграждения в виде процентов получил наказание в виде оков и сбрендившего орла, который маниакально клевал ему печень, полностью забыв о семье и о других мужских обязанностях. Даже умение пользоваться огнем древние благоразумно не приписывали первому пожарнику, который взял пылающую ветку пораженного молнией дерева и составил инструкцию по его хранению.

Богиня Сарасвати в Индии дала календарь, письменность и науки, богиня Шейла На Гиг в Ирландии научила земледелию, а богиня Деметра научила древних греков и садоводству и земледелию.

Что невероятного во всех этих рассказах? Гораздо более невероятно то, что человек сам без всякого плана мог давить вкусный виноград грязными ногами, заталкивать полученную смесь в кувшин, несколько раз ее переливать и отцеживать, закапывать сосуд в землю, выпускать особым способом газы брожения, давать выдержку, а затем все это употреблять по назначению. Совершенно невероятно представить себе, что некто очень древний и очень упорный, наверное по большому одиночеству, нашел палочку, вставил ее в тесную деревянную дырочку, и вертел ее там между ладонями в течение получаса, чтобы затем получившееся тление палочки довести до огня, сунув потемневший и дымящийся её кончик в заготовленную заранее горку сухого мха. Можно еще как-то предположить, что природа может с помощью молнии предложить готовый огонь, то есть подсказать, но что в природе подсказывает, что от трения получается огонь? А ведь во всем мире у всех племен обнаружены и имеются известные различные приспособления для получения огня трением, а предположение, что огонь сначала сохранялся дневальными по пещере после молнии - только предположение.

Но еще более невероятным должны мы признать то предположение, что в основе тех поистине невероятных знаний, которыми обладали древние мудрецы, может находиться сам человек. Потому что уровень тех знаний зачастую превосходил тот уровень, которого человек достиг впоследствии спустя тысячелетия! Например, в настоящее время с помощью тончайших инструментов длительность календарного года установлена периодом в 365,242398 суток. Это - достижение современнейшей науки, которым она заслуженно гордится. Средневековые несовременные точные изучения этого вопроса дали в свое время цифру 365,242500, а древние майя знали, что год длится ровно 365,242129 суток! То есть, они были ближе к истине вообще безо всяких инструментов!

У майя не было вообще ничего, даже колеса и железа майя не знали, а продолжительность лунного месяца они знали с точностью до 34 секунд! Ошибка в периоде обращения Венеры у них составляла всего 7 секунд на 50 лет! Такой точности технически оснащенная и просвещенная Европа достигла спустя лишь тысячу лет в конце 19 века!!!

Шумеры. Как мы знаем уже, они были еще древнее, чем майя. Но они знали время обращения Луны с точностью до 0,4 секунды. Продолжительность года, которую знали они, отличается от современной нам величины (напомним - установленной с помощью тончайших инструментов) на 5 минут! Шумеры знали о Плутоне, которого европейцы открыли только в … 1930 году! Причем Плутон можно увидеть только в самые крупные телескопы, имеющиеся в настоящее время на Земле и исключительно при спокойной атмосфере. Шумеры не только знали о Плутоне, но и знали период его обращения вокруг Солнца. Как?

Ученые, жрецы и хранители знаний Шумера решали сложные алгебраические задачи, квадратные уравнения с несколькими неизвестными, задачи на сложные проценты и даже задачи, выходящие за пределы алгебры. Все это они проделывали на глиняных табличках, когда за окном существовало только примитивное общинное земледелие, босоногое гончарное производство и скотоводство, и когда, соответственно, это вообще никому не было нужно.

Древние Греки считали число 10 000 невероятно большим числом, поскольку число, которое находится в постоянном употреблении - это количественное выражение потребности что-либо сосчитать. Нечасто приходилось в окружающем мире видеть что-либо вокруг себя, что нуждалось бы в обобщении под количеством десять тысяч. А у шумерских жрецов на одной из табличек найден математический ряд, конечный итог которого выражается числом 195 200 000 000! Даже в 17-18 веках, тысячелетия спустя, для Европе еще не возникло практической потребности в оперировании этим числом, а шумерам оно было зачем?

В Китае есть глобус звездного неба, который составили китайские астрономы за 1000 лет до нашей эры. На нем находятся созвездия, которые можно увидеть только из Южного Полушария. С территории Китая они не видны. Откуда были эти сведения в то время, если даже сейчас при любых технических возможностях с территории Китая такого глобуса все равно не нарисовать?

В санскритских текстах встречаются такие величины времени, которыми мы также не пользуемся даже сейчас. Например, "трути" - 0,3375 секунды и "кашта" - 1/300 000 000 секунды. Какая такая могла возникнуть в тех условиях почти дикости потребность в этих величинах? А приводим мы именно эти две величины, потому что они полностью соответствуют периоду жизни мезонов и гипермезонов! А это, между прочим, нестабильные элементарные частицы! Переносчики ядерных сил! Случайность или совпадение? По закону совпадения - если есть два совпадения, то это уже не совпадение.

Все древние календари всех древних культур найдены в конечной форме. Нет ни одного календаря в стадии разработки или в какой-то переходной форме от примитивного к точному. Как и все остальное, календари получались в виде готовых рецептов.

Миллион появился в математике в 19 веке благодаря Марко Поло, который, вернувшись из Китая, был посажен в тюрьму как завзятый лгун за свои совершенно правдивые рассказы, поскольку итальянцы не могли себе представить чего-либо в том количестве, в каком его видел Марко в Китае. Когда его попросили назвать число, равным которому можно было бы обозначить предметы роскоши китайских мандаринов и само население Китая, он долго думал в одиночной камере, а затем предложил слово "миллион" в качестве замены образному "тысяча тысяч", выражавшему собой смысл - "очень и очень много". И только через столетия миллион занял свое полноправное место в разросшейся Европе. А маленький Древний Египет это число знал и имел для него свое конкретное название. Число "пи" также появилось в Европе 17 веке, а Египет также знал зачем-то об этом числе.

Первый письменные свидетельства о медицине найдены в Шумере. И эта медицина не такая уж варварская, как считалось до этого. Она выше по уровню, чем медицина Европы средних веков! В древнем Вавилоне найдены также медицинские инструменты (!) для, чего бы вы думали? Для хирургических операций на черепе! Совершенно изящные и эффективные трепанаторы и сверла для проникновения в черепную коробку в том самом Вавилоне, где Бог смешал язык народов, чтобы они как муравьи не лепили кирпичи и не строили башню, с помощью которой хотели дотянуться до звезд. На Крите откопан чемоданчик хирурга, возраст которого 1600 лет до Рождества Христова, а в чемоданчике - не пила и зубило, а сложные хирургические щипцы, различного калибра скальпели и сверла. В Древнем Египте найдены подробнейшие инструкции на папирусе (так называемый "папирус Смита") по наложению всех видов хирургических швов, а стены храма Ком Омбо (до строительства пирамид) испещрены рисунками совершеннейших, как говорят современные медики, хирургических инструментов. На скифских золотых изделиях запечатлены хирургические операции по трепанации черепа и удалению зубов. Все эти древние цивилизации умели помимо трепанаций и удаления зубов оперировать глаз и ставить протезы, а в Европе до 18 века главной причиной смерти по болезни была … стоматология. Вынужденные или случайные вскрытия европейских кладбищ показывают, что больше половины европейцев умирали оттого, что гной нарыва десны попадал в мозг.

1800 лет до нашей эры древние арии построили город-храм Аркаим. Этот город спланирован по параметрам прецессии. Прецессия - это движение оси вращения земли по круговому конусу. Когда юла вращается по полу, то она еще и качается. Вот такое качание Земли при вращении и называется прецессией. Высчитаны ее параметры были в 19 веке нашей эры, а все строгие постройки Аркаима расположены расширяющимися кругами, полностью повторяющими параметры прецессии уже в 19 веке до нашей эры. Арии знали, что Земля вращается вокруг своей оси и знали основные математические данные этого вращения за 4000 лет до современной астрономии? А чем еще объяснить планировку Аркаима и чем объяснить то, что в своих расчетах астрологи ариев использовали не только саму эклиптику (путь видимого годичного движения Солнца), но и знали основанную на ее базе эклиптическую систему координат, что едва-едва и далеко не у всех получается и в нынешнее время?

Такие опережающие на тысячи лет знания человек мог только получить сверху, но никак не породить их из своих потребностей.

Помимо необычайно высокого уровня знаний древних цивилизаций премного удивляет и то обстоятельство, что некоторые науки и технологии возникали в то время совершенно необъяснимым и одновременным образом. Например, астрология появилась одновременно и в Древнем Шумере и в Древнем Египте. В двух разделенных огромными расстояниями государствах, не имеющих тесных культурных и хозяйственных связей. Очевидно, для этой науки пришло время, и Он ее вбросил в две цивилизации, существующие на тот момент.

Особое удивление вызывает феномен бронзового века. Дело в том, что бронза - это сплав меди и олова, как мы уже упоминали. Оловом человек вообще никогда не пользовался до этого, а медью крайне редко. А бронзовый век возник внезапно, в один короткий исторический момент, причем сразу на очень высоком технологическом уровне. Как мог человек догадаться, что если сплавить между собой редкую медь и совершенно неизвестное доселе олово именно в пропорции 10 : 1, то получится бронза? А самое удивительное состоит в том, что государства, первыми начавшие выплавлять бронзу (Египет и Месопотамия), сами исходного сырья, то есть ни меди, ни олова, не имели!!! Они отправляли за ними экспедиции, куда бы вы думали? На Кавказ и Пиренеи! Хотя, что будет в этом удивительного, если вспомнить, что знания даются человеку в готовом виде и по графику, установленному Им?

Кстати, то же, что произошло с бронзой, произошло и с железом. Также одновременно во всех местах и также сразу на уровне высокой технологии. Но уж если мы заговорили о некоем графике, то, как это у нас уже принято, не следует ли попытаться взглянуть на историю науки именно этим взглядом, и попробовать выявить какие-либо закономерности в построении этого божественного графика? Если мы вдруг эти закономерности выявим, то все наши предыдущие предположения перестанут быть предположениями, а станут фактами. Давайте попробуем.

Надо сказать, что толчком к этому размышлению послужило понятие так называемого "Осевого Времени", которое встречается в некоторой литературе по истории цивилизаций. Период этого времени обычно относят ко 2-1 тысячелетию до Рождества Христова, и поводом для обобщения этого периода развития человечества в некий значимый отрезок времени служит тот факт, что в этот период созданы учения, основополагающие для буддизма и индуизма, мощно прозвучал Заратустра, заиграла всеми красками непреходящая греческая философия, Китай проникся конфуцианством, где-то по соседству возник даосизм и т.д. Часто говорится, что, не сговариваясь, вместе появились Будда, Сократ, Лао-Цзы, и т.д. Основная ссылка делается на то, что средств сообщения между регионами Земли, где возникали эти учения, тогда в нынешнем современном виде не было, никто друг о друге слухом не слыхивал и поэтому этот период называют "Временем Великих Учителей", подчеркивая, что это некий непонятный феномен - практически в одно время на разных географических участках планеты у разных народов заблистали великие умы, поражающие своим величием.

Не хочется спорить с этим определением, и мы этого делать не будем, отметив, однако, что в режиме нашей задачи выявить Его график внедрения знаний в человечество, такие периоды времени, как "тысячелетие", выглядят несколько условными. Исходя из таких макрокатегорий времени, в конце концов, можно вообще все происшедшее с человечеством назвать какой-либо "эрой" подходящего определения, но нам это сейчас совершенно не подходит, и мы не воспользуемся этой возможностью. Нам нужны совершенно иные, более компактные категории времени, исследование которых позволило бы нам выявить какие-либо закономерности, а не говорить "о непонятном феномене", пусть и величественного характера. Мы уже убедились не раз, что любое "непонятное" может стать понятным, если заранее не поверить всем авторитетам, которые определили, что оно "непонятно".

И начнем мы именно с философов (учителей) и сразу по трем причинам. Первая - тем самым мы отдаем дань основной мысли, заложенной в понятии "Осевое Время", как интересной гипотезе, если ее попробовать применить несколько по иному принципу. Вторая - философия тоже наука, и нет никаких оснований искать Его график исключительно в точных науках, и третья причина - философия никак не сопрягается с насущными потребностями человека и никак не подталкивается техническим уровнем общества, что, в отличие от случая с точными науками, делает наш первый эксперимент боле чистым.

При этом сразу же стоит сказать, что, обращаясь к философии, мы должны сами себя предупредить, что, разбираясь в наследии великих философов, мы никогда не сможем до конца постичь всю глубину достижений этих умных людей. Собственного ума не хватит. И в этом нет ничего оскорбительного. Не загораемся же мы неодолимым желанием дуэли, если нам скажут, что сальто в три оборота с поворотом корпуса на 180 градусов - для нас высота недостижимая. Каждому - свое. Гениальный ум такое же редкое явление, как и гениальное по спортивности тело. Отнесемся к этому спокойно. Тем более, что в данном случае нам вовсе и не важна вся невозможная глубина воззрений великих мыслителей, поскольку представляется, что нам будет вполне достаточно и того, что мы сумеем понять из их писаний.

А, изучая их писания, сразу же натыкаешься на мысль, что вся история философии - это разговор нескольких обостренно вяло интересующихся друг другом собеседников по типу:

1-й. Господа, я твердо склонен утверждать ту мысль, что солнце неизменно встает на востоке, а садится на западе.

2-й. Смею Вас уверить, мой дорогой "1-й", что по моим наблюдениям все выглядит несколько иначе - солнце встает на востоке, а садится на западе.

3-й. Боже мой! Какие глупости оба вы несете! Даже ребенок знает, что солнце всегда встает на востоке, а садится на западе!

4-й. Куда катится мир! И этому учат теперь детей! Но мы-то не дети, господа, мы-то должны знать, что солнце всегда встает на востоке, а садится на западе!

5-й. Эх, жаль господа, что вы все время тараторите какие-то пустяки, и не хотите меня послушать! Отвлекитесь от мелочей и послушайте лучше, что я открыл (сейчас у вас будет шок!): солнце всегда встает на востоке и садится на западе!

И так тысячи лет…

Эти удивительные беседы и споры не заканчиваются уже тысячелетия, причем от самого первого философа и до самого современного. Наверное, по праву было бы считать Заратустру и вообще первым философом, и вообще первым, кто еще в 7 веке до нашей эры сказал, что миром движет единство и борьба двух противоположных начал (знаменитый иранский дуализм). Он сказал это, и с достоинством удалился из этого мира, но через сто лет ему возразил Анаксимандр, заявивший, что все в мире - это единство и борьба противоположностей. В 4 веке до нашей эры в этот горячий спор вмешался Гераклит и заявил, что источником всего является переход противоположностей друг в друга. Гераклит оставался победителем в этом непримиримом споре около 1 500 лет, пока не пришел Чжань Цзай и не сказал, что все в мире - это превращение и борьба "инь" и "ян" (так по-китайски следует применять слово "противоположности", разлагая одно понятное слово на два непонятных). Но Якоб Бёме уже в 16 веке высмеял мудрого китайца и заявил, что источником развития мира является не что иное, как единство и борьба противоположностей. За земляка яро вступился через двести лет Дай Чжень и высказал интересную и свежую мысль о том, что все в мире - это единство и борьба "инь" и "ян" (противоположностей). И, наконец, в 19 веке Георг Гегель пристыдил всех спорщиков совершенно новым предположением относительно темы их спора, предположив, что все в мире является следствием единства и борьбы противоположностей. Его голос, наверное, был более зычным, чем у хорошо воспитанных греков, мирного Заратустры или скромных китайцев, потому что по истечении двух с половиной тысяч лет (!) после первого появления этой мысли, Гегеля назвали "1-м" и главным диалектиком. То есть философом, который выводит все развитие истории из столкновения противоположностей. Процесс завершился. Если, конечно же, через тысячу лет не родится кто-либо дерзкий, и не опровергнет самого Гегеля, предположив, что все в мире - это единство и борьба противоположностей.

Если переместиться от первого Заратустры на сто лет ближе и проникнуть в 6 век до н. э., то мы здесь находим у первых же встретившихся нам философов сразу две интересные мысли о непознаваемости мира. У Ксенофана (познанию недостаточно чувственных данных, так как это всего лишь частные "мнения" людей, а не сама истина) и у Парменида (чувствам доверять нельзя, главное в познании - некое "умозрительное знание", свободное от ощущений и чувств). Их совместную непримиримую вражду несколько охладил в 5 веке до нашей эры уже знакомый нам азартный полемист Гераклит, который и здесь наперекор всем заявил, что в основе познания лежат ощущения, а это - всего лишь ощущения, а не само познание. Против этого гневно выступил в 4 веке до нашей эры Аристотель, который, негодуя, но вполне в рамках приличий по форме, объявил, что познание - это обобщение единичного через опыт, в основе которого лежат чувства. Следовательно, упрямо настаивал Аристотель, чувства - это законодатели познания и само познание - это всего лишь наши чувства. Примерно в это же время Горгий слегка поправил Аристотеля и тактично заявил, что наше знание - это всего лишь набор наших личных ощущений. Тогда в 1 веке до нашей эры на тех же основаниях Энесидем заявил, что познание невозможно и поэтому лучше вообще отказаться от этих попыток и достичь некоего внутреннего наслаждения, на котором и стоило бы успокоиться. Но тут, откуда ни возьмись - снова китайцы! Некий Ван Чун вежливо, но настойчиво стал утверждать, что наше познание - это всего лишь наши чувства и наши восприятия. Европа была возмущена! И патриотичный Секст Эмпирик во 2 веке нашей эры громогласно призвал всех отказаться от бесполезных попыток бесполезного для поиска истины сознания и предаться душевному равновесию и блаженству. Блаженство после этого длилось ровно тысячу лет, пока с революционной идеей о том, что истина не может познаваться сознанием, а может это делать с собой только при помощи интуиции, не выступил Джованни Бонавентура. От этого шока оправились буквально через 500 лет и тогда Бонавентуру опровергли Джордж Беркли, Иоганн Гаман, Клод Гельвеций, Дай Чжень, Дени Дидро, Этьен Кондильяк, Иммануил Кант, Рихард Авенариус, Герберт Спенсер, Алексей Хомяков, Дэвид Юм, Фридрих Шиллинг, Ралф Эмерсон, Макс Вебер, Сёрен Кьеркегор, Эрнст Мах, Джон Милль, Владимир Милютин, Альфред Адлер, Казимеж Айдукевич, Реймон Арон, Анри Бергсон, Ауробиндо Гхош, Джон Дью и т.д. т т.д. Вот уже двести с лишним лет все они пытаются переспорить друг друга, наперебой утверждая, что любое познание - это не более, чем комплекс наших ощущений и познать мир можно только сверхоткровением, интуицией или каким-либо еще невероятным состоянием ума, отдалившимся от опыта и чувств.

Точно такие же рефрены постоянно раздаются тысячелетиями и об атомной структуре материи, о Мировом Разуме, о неразрывности материи и движения, о двух составляющих мышления - психическом и рационально-логическом, о материальной и духовной сторонах мира и т.д. Все это, конечно, набрасывает на картину истории философской мысли краски некоего повторяющегося куплета, которые артисты слегка в разной форме, но постоянно преподносят публике в качестве полюбившегося и беспроигрышного номера. В самом деле - если в самых умных головах человечества на протяжении длительных веков вертятся постоянно одни и те же мысли, то приходится, вроде бы, признать, что никакого последовательного Плана их внедрения в эти головы сверху не существует. Если оставить из всего богатства мыслей всех философов всех веков только наследие Заратустры и Платона, то всем остальным багажом можно вполне безболезненно поступиться, ибо все, что было после них легко можно отнести лишь к переоркестровке идей этих Двух Великих. Поэтому определенно связно напрашивается мысль, что развитие философии является процессом спонтанным, то есть никем не регулируемым и, развивающимся свободно.

Но мы не зря столько времени уделили именно подробному изложению истории развития той, не прекращающей живо биться и сегодня идеи, что познание мира невозможно в силу самой специфики человеческого познания. Сам факт такого настойчивого самобичевания, проходящий через всю историю цивилизации, не просто любопытен, а очень интересен как раз в том плане, что дает нам, похоже, возможность сказать, что зарождение философских идей в головах мудрецов происходит, все же, не без Его прямого влияния.

Дело в том, что мышление - это тоже система приемов и методов познания. Эта система добросовестно работает с тем материалом, который ей предоставляется, и работает она с равнодушием ткацкого станка - что в него запустишь, то он тебе и выдаст. Хоть мешковину, хоть парчу - выйдет один и то же холст. Подобно любой системе, перерабатывающей внешний материал, мышление не может содержать в себе механизмы и устройства, приводящие к разрушению своей же собственной системы. Такое воздействие на нее может быть оказано только снаружи. В том же ткацком станке не может быть ничего такого, что отрицало бы ткацкое производства, как таковое вообще, ибо станок - цельный и неразрывный организм и, будь в нем такая возможность, она немедленно проявилась бы. Палку в колесо станка можно вставить только со стороны. Поэтому, если мы говорим о том, что в системе мышления находится возможность отрицать само мышление, то это сразу же нас настораживает, поскольку отрицание мышления должно быть элементом, чуждым самой системе мышления. Такое отрицание может быть в нее только внедрено.

Поясним это. Представим себе Уэйна Гретцки, который в разгар своей звездной карьеры делает заявление по всем каналам прессы: "Люди! Не ходите на хоккей! Это вы - зря. Потому что хоккей - это абсолютно бесплодное и совершенно бесполезное занятие!" Что мы должны будем в этом случае сказать, и что мы обязательно скажем по поводу данной заявки? Мы скажем, что это был "голос свыше", "откровение" или еще что-то сверхъестественное, что смогло заставить этого парня отказаться от таких денег и от такой славы. Мы никогда не поверим, что это был плод обычных рассуждений за чашечкой кофе в межсезонье. Мы будем уверены, что истоки такого решения - мистические! Но ведь точно такое же предположение мы вправе отнести и касательно упорно повторяющихся разработок философов о невозможности познания! Ведь, тем самым, они постоянно заявляют через все доступные им каналы: "Люди! Не читайте философов и не занимайтесь философией! Это вы - зря. Это совершенно бесплодное и совершенно бесполезное занятие!" Неужели сами философы не понимают, что такой их дружный тысячелетний хор на тему "Философия в принципе не способна родить истину" - просто-напросто отменяет и все остальное, что они нам скажут впоследствии? Зачем нам читать их опусы, если они уже заранее разослали в каждый наш дом уведомление: "Настоящим подтверждаем, что, являясь членами человеческого рода, мы не можем в принципе познавать мира по самой природе своего мышления. Список наших книг, рекомендуемых к прочтению для тех, кто интересуется истинами о мире, прилагается. Заказ можно оформить наложенным платежом".

А ведь, если бы такая мысль и могла как-то приходить в голову, то она не должна была бы прозвучать! Конъюнктура (способствующая или не способствующая выгоде система сложившихся обстоятельств) не позволила бы это сделать! Да и издатели, которые живут тем, что люди покупают печатающихся у них философов, не стали бы такое печатать, объясни им хоть кто-нибудь, - что это на самом деле значит! Или нам хотят сказать, что понятие конъюнктуры (выгодности или невыгодности) философам неведомо? Ведомо! Еще как ведомо! Иначе - чем объяснить то, что самая главная мысль Платона о том, что физический мир является лишь искаженным отражением истинного мира нефизических идей, находящегося в нематериальном плане, остается как бы в стороне от всего того, за что берется любой философ? Все материальное - это как тень на стене, отраженная от нематериального, говорил Платон. Остаются только контуры, по которым совершенно нельзя судить об истинном виде мира. Это простое и логичное объяснение все философы обходят стороной, мудрый лик - ящиком, как будто его вообще нет. Потому что Платон этим простым выводом отменил саму философию. В этой платоновской версии мира любой человек запускает в ткацкий станок своего мышления химеру отраженного мира идей и в итоге может получить только химеру. После Платона философии вообще не должно быть в смысле науки познания мира. И это философами осознается, и поэтому нигде далее никем из них Платон в своей идее не усиливается, а просто вскользь упоминается, как автор теории перевоплощения душ. А если вдруг сами философы своими размышлениями о непознаваемости мира человеческим разумом неустанно хоронят философию, то это происходит у них, очевидно, неосознанно, неодолимым наитием, пророческим элементом. То есть, с Его присутствием.

Данное соображение теперь заставляет нас более пристально взглянуть на историю философии, где мы, будем считать, уже обнаружили как минимум след Его непосредственного влияния. Посмотрим, не хранятся ли в этой истории еще где-нибудь столь же приятные сюрпризы?

Хранятся. И первым из них бросается в глаза неравномерность распределения во времени всплесков философской активности. Эти всплески напоминают периоды мозгового штурма, когда говорят все наперебой и сразу, правда, перебивая и опровергая в данном случае друг друга, хотя до этого была полная тишь и после этого опять наступает такая же тишь. Такое впечатление, что кто-то организует эти симпозиумы, но дает слово одновременно всем, причем вручая листки с готовыми текстами незаметно для выступающих и также незаметно управляя регламентом выступлений и, оставаясь за кулисами.

Это притягивает своей очевидной "графикоподобностью", поскольку если бы процесс развития философии был самотекущим и зависел бы только от некоей естественной по последовательности развития во времени мысли, то философы должны были бы рождаться постоянно и непрерывно и сменять друг друга, опираясь на достижения предшественников. Но все совсем не так! Приходится видеть такие огромные периоды отсутствия философской мысли и такие бурные моменты ее активизации, что просто язык не поворачивается назвать все это как-то иначе, чем как неким управляемым кем-то графиком.

Для подтверждения этого вывода примерами начнем опять с Заратустры. Эта фигура так же, как и Платон, старательно обходится историками. Почему? Потому, по-видимому, что древний иранец не укладывается ни в одну из схем истории философии. Он ломает любую из них одним только своим полноправным присутствием. Само появление философии в древнем мире явилось резким поворотом сознания от сотворения мифов к умозрительно-логическим и безобъектным понятиям. С появлением философии непонятным образом изменилось само сознание человека: притчи заменились логическими доводами, а вместо персонажей олицетворения (богов, титанов, духов, сил стихии и т.д.) появились сформулированные отвлеченно понятия, которые ранее выражались этими персонажами. Каким-то непонятным образом изменилось мышление человека! Чтобы не говорить о том, что это Бог перекоммутировал что-то в нашем сознании, и мы в результате стали думать по-другому, историки культуры и науки пытаются доказать, что причины изменения человеческого мышления лежат не в Боге, а в конкретных бытовых и политических причинах. Для этого берут древних греков, объявляют их первыми философами и объясняют появление философии распадом родоплеменных связей. Но, во-первых, если бы мы ждали действительного распада родоплеменных связей, то философии не было бы и по сию пору, а во-вторых, Заратустра полностью опровергает эту теорию, поскольку в древнем Иране тогда ничего не распадалось ни до него, ни во время него, ни потом. А сам Заратустра жил задолго до первых греков-философов. Поэтому его дешевле не замечать.

Есть еще один вариант появления философии, который предлагает нам считать, что философия возникла в контексте развития древнегреческой науки. То есть попутно с ней, как придаток научной мысли. Здесь философию прямо выводят из изменившегося сознания, и это правильно, но само изменение сознания относят к появлению наук. Но, во-первых, нам кажется, что появление бронзы, железа, колеса или даже астрологии, - гораздо более резкий переворот общественного сознания и развития общества, чем достижение отдельными его лицами умения высчитать длину стороны треугольника, или такая удивительная догадка, что тело из ванны вытеснит столько же воды, каково само из себя является по объему. Однако в первых случаях в головах людей ничего не изменилось, хотя изменился весь окружающий мир (бронзовый век - это синоним цивилизации, до него была дикость, а с его приходом появилось скотоводство, земледелие и письменность), а во втором случае человек, который жил также, как жил тысячу лет до этого, даже не изменив моды на одежду, вдруг стал заниматься наукой. Почему? Если брать науку в качестве причины возникновения философии, то, что брать в качестве причины возникновения науки? Опять только Его промысел, других факторов не было. Но Заратустра без всяких вот таких длительных эссе одним своим фактом существования опровергает господствующую теорию возникновения философии как попутчика развития науки, потому что он жил там, где никакой наукой древних греков еще и не пахло, а философ он был отменный, равным которому вряд ли можно кого-либо еще поставить, кроме Платона и святого Павла, но у последнего была все же философия откровения и это не совсем нам по теме.

Еще более откровенными усилиями выталкивается Заратустра из общего плана развития философии по той причине, что он разрушает догмат "избранного народа", который первым пришел к единобожию. Об этом мы еще поговорим, а сейчас отметим, что по данным раскопок в Аркаиме Заратустру относят к периоду более раннему, чем откровение Моисея, из-за чего и раньше нарушался и сейчас полностью опровергается настолько желанный ортодоксами факт, что еврейский народ первым пришел к идее Единого Бога. Здесь тоже, повторяем, есть что возразить, и мы это еще сделаем, но здесь же опять простым своим присутствием неопровержимо возражает этой мысли все тот же Заратустра, который говорит о Едином Боге (он называет Его "Агурамазда"), считает многобожие грехом и делает вывод о том, что все будет прекрасно, потому что всем занимается Мудрый и Добрый Бог, а у него просто не может быть все иначе, чем хорошо.

Так же точно Заратустра не втискивается и в ряд религиозных деятелей древности, поскольку в его философии нет никаких мифических персонажей или глупостей про змеев в океанах и хлопотливых богов на небесах или горах. Это строгая философская система с элементами космизма, поскольку по мысли Заратустры помощниками в исполнении плана Агурамазды выступают планеты и звезды, отвечающие каждая за свой участок. Поэтому Заратустра (и это последнее, что он полностью разрушает), полностью опровергает общее мнение, что идея Бога - это состояние экзальтированного ума, пророческий дар или особая избранность. Человек пришел к Богу размышлениями и утверждал это без пены у рта, а спокойно и очень обстоятельно. То есть, он доказал, что к Богу приходят не по недостатку знаний и косности сознания, - а наоборот!!

За все это постоянно делается вид, что Заратустры как бы нет, но мы уделяем ему столько внимания даже не за его заслуги перед человечеством, а за то, что помимо всех вышеназванных чудесных обстоятельств, есть еще одно, которое для нас является отправным - в то время на всей Земле Заратустра был единственным философом! Причем в том самом месте, в котором ни по каким нынешним канонам истории, философов появляться не должно было! А он не просто появился, но и был единственным и непревзойденным. Одно это говорит нам о том, что философия не появилась сама по себе.

Итак, мы видим, что не наука дала толчок развитию философии, а наоборот философия дала толчок развитию науки именно тем, что мышление в философии впервые стало оторванным от мифа и притчи, и направлено к рассмотрению и систематизации. После Заратустры появился Анаксимандр, который был первым среди древних греков, который мыслил вне мифов, но он просто повторил Заратустру, которого греки считали "звездным философом", а вот следующий за ним Анаксимен дал, похоже, первую попытку научного осмысления мира, поскольку он фантазировал о том, что все состоит из воздуха, который, сгущаясь, образует землю и воду, а, разрежаясь, - огонь. Здесь от философии нет ничего, это первая научная гипотеза о строении мира. Итак, философия породила науку, а саму философию породило, таким образом, совершенно донаучное резкое изменение мышления, имеющее природу мистического и сверхъестественного характера.

Оба этих первых грека жили в 6 веке до нашей эры, и вот наступил 5-й век до нашей эры и сразу, внезапно, появились и несмолкаемо зазвучали на 150 лет сразу целых 15 больших философов! Неплохая картина - полторы тысячи лет никого, затем один Заратустра, затем сразу 15 философов в течение всего лишь полутора столетий, причем завершил этот список Платон (Эпикура, навязчиво видевшего перед глазами мелкие частицы, испускаемые каждым предметом, которые попадают нам в нос и в глаза и тем самым вызывают у нас… эмоции и чувства, считать всерьез философом нельзя), а после замыкающего Платона - тишина! Самая настоящая тишина, поскольку за 1600 лет после Платона появилось всего лишь 16 незначительных философов, которые не сказали ничего нового, о чем не сказали бы еще древние греки и Заратустра. Так график это или не график, если 1500 лет линия мысли ровная, затем в течение трех столетий огромный всплеск, а затем еще более 1500 лет та же ровная линия, поскольку показателем "по одному слабенькому философу на сто лет" можно пренебречь? Явно - график.

Но вот приходит 18-й век, и начинается нечто непонятное - появляется сразу 25 крупных философов, а 19 век рождает еще 29 маститых, не считая всякой мелочи и абсолютно сумасшедших марксистов! В 20 веке уже философия вновь мертва, поскольку вокруг только эпигоны старых мастеров, которых никто не знает, за исключением узких салонных кругов, да эзотерики, которые используют совсем не философские методы проникновения в тайны мира и не претендуют на место философов.

Так и хочется этот график начертить! И мы его начертим, но для начала оговорим некоторые его особенности, которые будут по-разному характеризовать разные периоды подъема философской мысли. Исходить мы будем по-прежнему из того, что уровень первой философии недостижимо высок и своими выводами даже свел на нет саму целесообразность философии. Закономерно, что после Платона в области мысли воцарилась схоластика (отвлеченные от конкретики рассуждения) и, так называемый, теоцентризм. Яркий пример схоластики - это спор двух ученых мужей на предмет "есть ли у крота глаза". Спор разгорелся настолько жарко, что работающий неподалеку садовник предложил господам вырыть крота и посмотреть на дело непосредственным взором (свои-то глаза у них есть, в конце концов?). На садовника зашикали и прогнали. Он непрофессионально вмешался в спор. После Платона считалось неважным, что мы видим, важно было знать в принципе - могут быть у крота глаза или не могут быть. Это не анекдот, а действительный факт, записанный в средневековых источниках. Схоластика была безобидна, но и бесполезна. А вот теоцентризм (определение Бога центром любых рассматриваемых явлений) был положителен, но бессилен, поскольку после первых Отцов Церкви возникли догматы и добавить было уже нечего, а науки еще не было, чтобы дать новую пищу для ума. Но в любом случае этот период философии можно считать положительным по итогам, в отличие от второго ее периода, который мы должны назвать отрицательным и по итогам и по направлению.

Во второй ее период началось падение высокого духа мысли и деградация веры. Все началось с Помпонацци, который вдруг ни с того ни с сего объявил, что душа смертна и умирает вместе с телом. До этого даже самый недоразвитый дикарь знал, что души умерших живут в загробном мире - а тут! Но это было только началом Великого Помрачения Умов!

После Помпонацци - пошло-поехало! Полегоньку, потихоньку начал брать верх некий механистический подход к пониманию мира. Френсис Бэкон пришел к выводу, что главное для человека - получить власть над природой, а для этого нужны просвещение и образование. Человек в этой концепции извлекался из природы и ставился над ней, занимая некое положение верховного природе бога, и не ставя над собой более никакого другого Бога! Джордано Бруно заговорил о Мировой Душе, что было явным механицизмом, поскольку Бог в этом изложении не Личность, а некая, не имеющая личностных намерений, субстанция, которая присутствует в каждой материальной вещи. Мишель Монтень вообще докатился до того, что стал утверждать сознание в виде некоей формы материи (кстати, те лекарства, которые могли бы помочь ему, помогли бы и Эпикуру, который также считал, как мы уже знаем, что чувства - это некая форма материи). Пьер Шаррон выступил с заявлением, что нравственность заложена в человеке (зачем нам Бог?), Уриэль да Коста был еще одареннее в механицизме - он считал, что нравственность вытекает просто из законов природы!!! Настоящий обвал уровня старых достижений обеспечил Томас Гоббс, который также боготворил механистическое понимание мира и считал, что все развитие мира имеет механическую природу и даже духовная сторона жизни - продукт человеческих "механических" впечатлений! Это всеобщее безумие усилил Джон Толанд, который вывел нечто и вовсе невероятное: мышление - это физическое движение мозгового вещества! Наверное, это после него появилось выражение "шарики за ролики (в движущемся мозговом веществе?) зашли". Не отставал в механицизме и Антони Шефтсберн, который доказывал, что нравственное начало свойственно человеку от самого рождения по самой его биологической природе.

Как видим, здесь нет прямого отрицания Бога, хотя, по сути, все эти теории предусматривают только одно - убрать идею Бога из концепции развития мира, и поставить в ее центр самого человека, или некие механически равнодушно действующие законы. Нарыв этой завуалированной мешанины намерений начал впервые прорываться у Вольтера, который признавал источником движения Бога, но при всем при этом у него уже присутствует и какой-то "архитектор вселенной" (мировая душа), и тут же он впервые сказал то, что не стоило никогда никому говорить. Он сказал, что источник развития человечества - изменение идей. Кто стоит за идеями, он не уточнял, но по всему контексту предполагалось, что это сам человек, поэтому желчный Вольтер был сразу же назван "Просветителем". Начался мрак "Просвещения".

И дальше все пошло очень легко, как всегда идет все легко с горочки вниз. Дмитрий Аничков назвал религиозное чувство навеянным фантазиями, Вико Джамбаттиста определил, что все в истории идет по кругу-спирали (вот и механическая модель истории!) и раздался первый абсолютно механистический писк новой моды, в котором Иоганн Винкельман произнес забавную мысль, что развитие искусства обусловлено внешними факторами (климат и форма государственного устройства). Как, оказывается, просто мир устроен! А тут уже и Поль Гольбах, который заявляет, что история человечества - не просто история идей, а история "законодательных идей"! Человек может управлять сам своей историей! Все в руках человека, а все, что не в его руках - непрестанно рождает законодательные идеи, которые управляют миром и приведут человека когда-нибудь к свободе и счастью! Все! Теперь никакой Бог не помешает!

Даже мирные китайцы утверждают (Дай Чжень), что главное - просвещение. То же самое утверждает и Пафнутий Батурин, добавляя еще и то, что через просвещение человек совершенствуется. Ламетри, Лессинг, Марешаль, Мелье и многие другие, взявшись за руки, скандируют: "Просвещение! Просвещение! Просвещение!" Собственно, - кто им мешал? Пусть бы и просвещались! Но в ситуации, когда 18 веков до этого главным считался Бог, просто сказать, что главное теперь - просвещение, это сказать все о своем отношении к самому Богу…

Но и это было только начало пути! Все шло с ужасающей быстротой и с той же ужасающей обреченностью. Шарль Монтескье заявляет, что причина всей истории - в географических условиях (уже не одного только искусства, а всей истории, заметьте!). С берегов Туманного Альбиона раздается голос Джозефа Пристли, который изрекает мысль, что сознание - следствие организации материи. Материя - вот истинный законодатель тех "законодательных идей"! Генри Бокль оттуда же (с Альбиона) относит все происходящее в истории к воздействию ландшафта, почвы, климата и даже пищи! Тимофей Грановский подтверждает, что все обусловлено географическими факторами, а Эмиль Дюркгейм добавляет в эту странную картину еще несколько мазков - плотность населения и развитие путей сообщения. Томас Карлейль вновь заявляет, что все в истории идет по кругу-спирали и довершает полный кризис Владимир Милютин, который придумал, что только точные науки могут вывести законы развития мира. Казалось бы, - чего нам переживать? Ну не хотят люди Бога видеть за вещами этого мира, ну и пусть не видят! Им же хуже! Вышло, что хуже - нам. Если бы не возобладала такая механическая картина мира, то не возникло бы и самой мысли, что в эту механику можно вторгаться с целью управления и изменения естественных процессов истории. Не было бы Бакунина, который решил, что достаточно убрать из механики истории одно колесико (разрушить государства) и все устроится совсем по другому, не было бы Ткачева, который предложил ограниченному числу ремонтников (революционной группе) влезть в машину мира и произвести там переналадку (революции или перевороты) якобы в интересах всех остальных пользователей. Не было бы пошедших от них марксистов, которые считали, что механизм движения истории - механические противоречия производственных отношений, которые надо ускорять классовой борьбой. И не было бы фашизма, поскольку фашизм отличается от марксизма только тем, что при марксизме осуществляется тотальный контроль государства над обществом при отмене частной собственности, а при фашизме - то же самое, но при сохранении частной собственности. Именно поэтому социализм и фашизм так боролись с религией. Наличие Бога ставит под сомнение само право всяких божков (вождей народов) вершить историю. А соперников они привыкли стрелять, душить, травить, ссылать и высылать. До Бога не дотянуться, но зато удалось это сделать с атрибутами веры в него: храмами, утварью, иконами, да и с самими служителями и верующими. И все благодаря падению философской мысли. Именно она дала внутреннюю уверенность всем этим звероподобным революционерам и фюрерам, что можно понять механизмы истории и вписаться в их закономерность. Поэтому график философской мысли мы начертим в двух различных уровнях всплесков активности в следующем виде:


Мелхиседек. Книга 2. Человек Наука.

Картина получилась на удивление симметричной, причем выдержаны все пропорции времени! А падение философии ниже средней линии мы относим только к ее итогам, поскольку победили именно эти концепции (материализм и тоталитаризм), несмотря на присутствие в истории этого времени других философов, и отвлеченных и прогрессивных. Но они затерялись. А если бы они победили, что два пика активности стояли бы вершинами вверх, но симметричность графика сохранилась бы. Очевидно, Ему нужно было, чтобы мы перенесли испытание коммунизмом и фашизмом, и отказались от мысли, делать что-то самим без Его предопределения. То есть, оставить историю в покое и дать ей возможность развиваться естественным и ненасильственным путем.

Но, как ни крути, а график-то просматривается! Просто удивительно, как этого никто не заметил раньше. А, может быть, заметили, но решили не видеть того, чего так не хочется видеть? Но как бы там ни было, а мы установили, что все происходит в развитии философской мысли именно по Его плану, ибо если с нами еще можно поспорить в части направления вершин пиков активности, то в отношении расположения самих этих пиков - никто не может спорить. А кто хочет поспорить - пусть расположит всех философов от Заратустры до Кьеркегора во времени и у него получится точно такой же график. А такой симметричный график не объяснишь случайностью.

Теперь нам гораздо проще в этом же ключе рассмотреть и историю естественнонаучной мысли. Во-первых, у нас уже есть опыт построения таких невероятно сложных графиков, а во-вторых, у нас есть методология, успешно опробованная в нашем чистом эксперименте с отвлеченными философскими размышлениями. Начать мы здесь должны были бы с бронзового и железного веков, которые органично перешли один в другой, но мы с ними уже знакомились, когда обсуждали истории появления первых наук на Земле. С ними понятно. Они составят у нас два первых пика активности человеческой научной мысли, после которых наступает период… полного молчания наук! Длится этот период опять около полутора тысяч лет. Все остается неизменным, представления о мире не меняются совершенно ни в чем, как вдруг в 5-м веке до Р.Х. появляется Пифагор и создает "математику Пифагора". За ним приходит Гиппократ, который создает понятие медицины, за ним его тезка Гиппократ Хиосский, который создает геометрию, и заканчивается этот период через 150 (опять!) лет "физикой Аристотеля". Эти четыре древних грека составляют у нас следующий за бронзовым и железным пиками активности самостоятельный пик научной мысли, вслед за которым после недолгого (в пределах столетия) молчания появляется еще четыре великих грека Архимед ("механика Архимеда", зачатки гидростатики, планиметрия и высшая математика в своих основах), Евклид (планиметрия и "евклидова геометрия), Асклепиад (непосредственное врачевание) и Ктесибий (теоретическая механика). Несмотря на то, что в обоих периодах выступают всего лишь по четыре великих, эти периоды нельзя не называть также великими, поскольку это были первые научные знания о мире (во-первых), эти знания совершили прорыв в мышлении человечества и дали методы научной работы (во-вторых), и эти знания стали единственным научным багажом человеческой цивилизации на целых (вы не поверите!) 1500 лет!

После этих восьмерых научный мир замер и затих, полностью уйдя со сцены или обретя скудный прикладной вид. Ни само появление древнегреческих ученых нельзя объяснить насущной необходимостью государства и общества тех времен, ни само дальнейшее молчание ученой мысли после них нельзя объяснить отсутствием этой государственной и общественной необходимость. Все дело опять в поворотах мышления, совершенно не обусловленных историческими условиями. Зачем Пифагор был нужен Древней Греции? Какой социальный заказ могла выполнить его школа? Никакого! Баловство одно это было и не больше! Сама смерть Архимеда говорит нам о том, как необходима и почетна была в то время наука - Архимеда убил римский воин, когда тот чертил очередные научные схемы на песке. Безобидного старика убил, как бесполезного. Геометрию Евклида тоже нельзя объяснить земледелием, поскольку земледелие было до Евклида за тысячи лет, и обходились как-то. И сейчас обходятся - камни или колышки ставят на границе свободных земель, ориентируясь по двум неподвижным, совместно признанным объектам окружающей природы. Как четыре тысячи лет назад. Без "Начал" Евклида. И храмы с пирамидами без них же построили.

А вот после падения Рима, когда начался такой бардак в Европе, что все решалось только качеством оружия - ни одной научной мысли не работало на эту потребность, от которой зависела жизнь или смерть целых народов. И только когда все успокоилось и стабилизировалось, и, главное, тогда, когда власть духовная подмяла под себя власть светскую, а римский Папа был заинтересован во всем, но только не в развитии науки или в том, чтобы вокруг что-нибудь менялось, и проявлял этот свой неподдельный интерес, инквизицией, кострами и судилищами, именно тогда взорвался вулкан научной мысли, который в течение 150 (!) лет 16-17 веков полностью перевернул весь мир и создал современную цивилизацию.

Помимо того, что исторические условия были не только не связаны с этим переворотом, они были напрямую против самой науки (сожжены "Законы" Плифона, книги Пьетро Помпонацци (этому - поделом!), "Христианство без тайн", запрещены общественный деятель Анджей Моджиевский и историк Жак де Ту, Джордано Бруно сожжен, Галилей засужен, Тихо де Браге запрещено работать, казнены Этьенн Доле, Томас Мор, философ Джулио Ванини и т.д. и т.д.), потому что в 1555 году был подписан Аугсбургский мир, провозгласивший принцип "Чья власть, того и религия". Согласно условиям этого документа германия отпала от Ватикана, авторитет католической церкви сильно пошатнулся, и последовала реакция в виде цензуры и инквизиции.

Никак не связана была сама Европа и географически с тем, что в ней произошло в 16-17 веках. По всей человеческой логике все это должно было произойти в свободных Китае или Индии, которые в то время значительно опережали европейцев во всех областях знаний и дружили с арабами, которые знали алгебру и с которыми европейцы разговаривали тогда только на мечах и арбалетах. Почему именно в Европе и почему именно в 16-17 веках - никаких причин и базы для объяснения этому нет. Это еще одна причина для нас относить возникновение европейской научной цивилизации к перевороту именно мышления, что не обходится без Его перепайки схем нашего сознания, поскольку никакими другими причинами нельзя объяснить, почему именно в это время и именно европеец стал мыслить научно. А именно это и произошло. И мы это сейчас докажем.

Прежде всего, научные открытия этого времени совершенно не продолжают старых открытий, а отрицают их. Логического продолжения из Аристотеля естественнонаучный переворот Ньютона и Галилея не имеет. Их взгляды, можно сказать, возникли на ровном месте, и толчка им не было никакого ни в древности, ни в современности. После них Аристотель превратился в древнего наивного зачинателя наук, чья деятельность почетна, но не более. Непонятным образом в физике появляются понятия, которых не только у Аристотеля не было, но и… которых не может быть в реальном мире! Человек остался тем же, реальный мир остался тот же, видит тот же человек вокруг себя то же самое, но тогда откуда пришли невозможные для реального мира понятия: абсолютно гладкая плоскость, абсолютно круглая сфера, абсолютно твердое тело и т.д.? Если не изменился ни мир, ни биологический способ его видения его, то, что, в таком случае, изменилось? Конечно же, мышление. Не мир и не потребность в приспособлении к миру породило европейскую цивилизацию, а неожиданно появившаяся массовая привычка думать по научному.

Перейдем к конкретным фактам и убедимся сами. Заранее предупреждаем, что здесь будет не 4, и даже не 8, и совсем не 25 или 29 имен. Будет больше. И вспомним, что все эти имена появились и создавали науку в течение коротких 150 лет, до которых 1500 лет не было вообще никого!

Рене ДЕКАРТ создал аналитическую геометрию, ввел переменные величины и функции, дал импульс силы и сохранения количества движения, ввел систему координат. Эдмон МАРИОТ вывел один из газовых законов. НЬЮТОН и ГАЛИЛЕЙ создали всю современную точную науку вообще и, даже если бы они в течение этих 150 лет были в полном одиночестве, то мы все равно говорили бы об ИХ ВРЕМЕНИ, как об эпохе или эре. Пьер ФОШАР создал стоматологию, Готфрид ЛЕЙБНИЦ создал математическую логику и дифференциальное исчисление. Франсуа КЕНЭ создал научную экономику производства, когда производство еще было в зачаточно-мануфактурном состоянии, и первые машины только начали появляться. КОПЕРНИК сказал, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, и это полностью с головы на ноги поставило все представление человечества о космосе! Иоганн КЕПЛЕР открыл законы движения планет, а Жан ПИКАР высчитал, что Земля не шар, а овал. Можно себе представить, как поражали рассудок взрослого уже человечества такие открытия! Блез ПАСКАЛЬ создал гидростатику и 1-ю счетную машину! Кстати, вся современная гидравлика вышла из Паскаля. Все эти мощные механизмы работают на открытых им законах. Джироламо КАРДАНО стал решать кубические уравнения и создал карданный механизм (два вала с переменным углом, благодаря чему любая машина становится гибкой и эластичной наподобие живого организма). Роберт БОЙЛЬ создал химию как самостоятельную науку, ввел в химию химический научный эксперимент, создал научный химический анализ, дал первое научное понятие химического элемента. Леонардо да ВИНЧИ создал чертежи вертолета и подводной лодки, но почему-то не придал этому особого значения. Тихо де БРАГЕ 20 лет изучает звезды и на основе его наблюдений Кеплер выводит свои знаменитые законы. Кроме того, де Браге впервые открыл людям глаза на то, что кометы - это небесные тела, находящиеся дальше Луны. Джеймс БРЭДЛИ открыл аберрацию света и нутацию земной оси. Мартин БЕХАЙМ создал первый глобус. Наверное, это была странная для тех времен игрушка, вызывающая удивленное недоверие. Христиан ГЮЙГЕНС вывел законы колебания, теорию ударов, волновую теорию света, положил начало теории вероятности. Жерар ДЕЗАРГ создал начертательную и проективную геометрию. Многим студентам хотелось бы, чтобы Дезарг вообще не рождался, но это ничего не изменило бы - этим геометриям пришло время, и Он втиснул бы их в голову любого другого, прояви отец Дезарга нерасторопность. Энтони ван ЛЕВЕНХУК создал научную микроскопию и открыл человечеству еще один мир (помимо космоса), о котором люди даже не подозревали до него - мир микроорганизмов. То-то было обсуждений! Бернхардус ВАРЕНИУС создал географию (да, да! такой науки до него не было!), Пьер ВАРИНЬОН дал понятие о сложении и разложении сил, о моментах сил. Ренье де ГРААФ начал исследовать химизм пищеварения и поставил для этого первые фистулы. Симон СТЕВИН ввел десятичные дроби (!) и отрицательные корни уравнений, вывел закон равновесия тела на наклонной плоскости.

А вот очень показательный момент для того времени - научный взгляд на мир возобладал настолько, что под науку стали подводить абсолютно все, что попадалось под горячую руку. Так произошло тогда и с музыкой, когда Джозеф ЗАРЛИНО создает учение о музыкальной гармонии, создавая тем самым, науку "теория музыки". Это, пожалуй, единственная теория, которая при самом блестящем ее усвоении не дает никаких гарантий для успешной практики. Если конечно рядом нет беспринципного музыкального продюсера.

Джордано БРУНО выдвинул идею о множественности миров во Вселенной, переварить которую мы не можем до сих пор. Уильям ПЕТТИ создал политэкономию и выдвинул трудовую теорию стоимости, выше которой в политэкономии нет до сих пор ничего по неоспоримости и научности. Альбер ЖЕРАР впервые высказал основную теорему алгебры, которая касалась бесконечного множества комплексных чисел. Николо ТАРТАЛЬЯ разработал способ решения кубических уравнений (вместе с Кардано), Ян ГЕВЕЛИЙ создал первые подробные карты Луны, что объявило о создании науки "селенографии". Якобус СИЛЬВИУС начал проводить исследования на человеческих трупах и появилась анатомия. Уильям ГАРВЕЙ создал физиологию и эмбриологию, Кристоф ШЕЙНЕР определил период вращения Солнца, Эдмунд ГАЛЛЕЙ открыл собственное движение звезд, а Бернардин РАМАЗЗИНИ создал медицину профзаболеваний, определив 70 болезней в качестве навеянных тем или иным видом труда.

Еще один пример характерного для того времени взгляда на мир. Тысячи лет до этого люди рождались, умирали и совершали правонарушения. Тысячи лет все это фиксировалось и записывалось правителями и их советниками. Просто так. Для хроники. А Кетле ЛАМБЕР взял, да и посмотрел на все это научным взглядом и выявил тут же всякие закономерности в этих процессах, создав демографию. Вот пример чисто научного взгляда, не продиктованного заказом.

Еще более интересный пример. Жозеф ТУРНЕФОР установил вертикальную зональность растительного покрова. Немного странно звучит, не правда ли? Человечество тысячи лет не могло просто увидеть простой картины прямо перед собой, которая с невероятной наглядностью и простотой говорила о том, чем выше в горы, тем разные растения там произрастают. От кустарников к деревьям, от деревьев к альпийским лугам. Люди рождались и умирали, бывало, ежедневно пересекая все эти зоны растительного мира по роду деятельности, и только в 16 веке Бог научил их видеть все это через систематизацию и классификацию, что привело к очередному "открытию".

Джон НЕПЕР изобрел логарифмы, Бонавентура КАВАЛЬЕРИ создал интегральные исчисления, РЕГИОМОНТАН (Иоганн Мюллер по настоящему) создал первые печатные навигационные астрономические таблицы, которыми пользовались Колумб и Васка да Гама. Джон УОЛЛИС создал исчисление бесконечно малых, Оле РЕМЕР определил скорость света (наконец-то! до этого никому и в голову не приходила мысль провести эту простую операцию!), СНЕЛЛИУС разработал триангуляцию (все триангуляционные вышки по всей поверхности земли стоят по его расчетам) и установил закон преломления света. Франческо ГРИМАЛЬДИ открыл дифракцию света, АГРИКОЛА (Георг Бауэр) создал горную металлургию, братья БЕРНУЛЛИ положили начало вариационному исчислению, а Ванноччо БИРИНГУЧЧО полез с наукой туда, куда вообще лезть опасно - создал научно обоснованную пиротехнику. Шутихи взрывали и до этого, нешутейные заряды закладывали тоже не реже, но научно к этому подходить стали только в свое время. А вся наука состояла только в одном - запиши, сколько чего положил, и что из этого получилось. Так сделай много раз и, если еще жив, приведи все записанное в простую систему, позволяющую подвести под известную практику неизвестное доселе научное обоснование.

Рафаэле БОМБЕЛЛИ создал теорию комплексных чисел, Герман БУРХАВЕ основал первую в мире научную клинику (Лейденская Медицинская Школа) - опыт врачевания стал обобщаться и систематизироваться. Андреас ВЕЗАЛИЙ непосредственно создал анатомию, как науку. Франсуа ВИЕТ разработал всю элементарную алгебру, Томас ВИЛИЗАРИЙ создал физиологию мозга, а Себастьян де ВОБАН изложил научные основы фортификации, то есть также собрал имеющиеся сведения о крепостях, фортах, бастионах, флешах, равелинах и т.д., и вывел из них общие закономерности, по которым эти укрепления создаются. Подошел к известному научным, непопулярным ранее, образом.

Отто фон ГЕРИКЕ доказал существование атмосферного давления, построил первую электрическую машину и обнаружил электрическое отталкивание. Лука ПАЧОЛИ создал геометрию пропорций и мало кто знает, что это именно он создал нынешнюю бухгалтерию, то есть систему учета хозяйственных и торговых операций методом двойной записи, которая позволяет вести не только учет, но и сама себя контролирует на правильность ведения этого учета. До сих пор бухгалтера пользуются приемами Пачоли и его терминами. Эти же приемы и называются так, как назвал их Пачоли: контировка, баланс, сальдо, дебит, кредит, сторно, конто, реформация, актив, пассив, и т.д. Это также был именно научный подход к ведению давно известных торговых операций, которые велись и за тысячи лет до Пачоли. Потому что в сам принцип учета вводился некий самостоятельно действующий механизм (принцип машины, которая тоже впервые в истории появился именно в это время), осуществляющий постоянный самоконтроль и выдающий контрольные итоги (дебет-кредит) баланса с точной цифрой ошибки, если та была допущена.

Очень показателен и пример Конрада ГЕСНЕРА, который создал библиографию, составив первую библиотеку из 15 тысяч томов, где любую книгу впервые можно было найти легко и без труда неким научным методом. Библиотеки были и ранее, но никто толком не знал, что содержат их фонды и как найти ту или иную книгу. Геснер применил классификацию к книгам, разбил их на отдельные массивы, присвоил каждой код поиска и создал такую систему, которая этот поиск оптимально обеспечивала. Вот и родилась новая наука. Из ничего. Просто из головы.

Уильям ГИЛБЕРТ впервые последовательно рассмотрел магнитные явления, Марен МЕРСЕНН измерил скорость звука в воздухе (это любопытство могли удовлетворить еще за тысячи лет до этого, если бы имели понятие об имеющемся научном подходе к явлениям мира у себя под черепом).

Копали землю в поисках остатков прошлых цивилизаций еще в античные времена. Со всех краев империи "могилокопатели" доставляли богатым римлянам предметы старины, которые те выставляли в своеобразных домашних музеях, за которыми следили специальные рабы. При этом все предметы считались просто украшениями, и никто не стеснялся долепливать в них недостающие детали, дорисовывать стершиеся узоры или ремонтировать ущербные места. Это римляне придумали слово "антиквариат" - дорого стоящие предметы старых культур. А в 16 веке Клод ПЕЙРЕСК указал на важность всестороннего изучения старинных вещей и проведения их точных обмеров. Подошел научно к мещанским украшениям. Следом за ним ГРУТОР систематизировал эти украшения и составил список из 12 тысяч экземпляров, которые теперь уже трактовались не как ценные безделушки, а как научные экспонаты. После этого Уильям КЕМДЕН основал археологию и изучение письменных источников в виде особой отрасли знаний, отделив ее от истории. Создал новую науку. Тоже надо было чему-то особенному случиться в обществе, чтобы дойти до такой простой мысли - копайте, Шура, и исследуйте, вместо того, чтобы расставлять на сервантах и полках? Антуан МОНКРЕТЬЕН создал политэкономию во Франции, и именно он впервые назвал эту науку "политэкономией". Джон РЕЙ создал классификацию растений, то есть основу ботаники. До этого также никому в голову не приходило, что у всех растений есть общие признаки и общие различия, что позволяет их классифицировать. Потому что мозги на это еще не были сориентированы Его планом.

Вершиной такой ориентации на научное мышление является случай, который произошел с Юлием СКАЛИГЕРОМ, который, как Снежная Королева дотронулся научным познанием до живого тела литературы и заморозил его законом о трех единствах построения литературного произведения. Это у нас теперь называется "нормативной эстетикой классицизма", когда действию любого литературного произведения предписывалось подчиняться трем условиям: единству места (сюжет не должен переноситься никуда из того места, где началось изложение его содержания), времени (все должно произойти в течение рабочей смены, составляющей 24 непрерывных часа в пределах одних суток) и действия (в сюжет не должны вводиться персонажи, которые не раскручивают своими действиями непосредственного развития сюжета, а несут какие-либо дополнительные или второстепенные сюжету функции). Пусть эту инструкцию по применению сюжетов литературоведы называют, как хотят, а мы наглядно видим, что в мире воцарился научный способ мышления, который по своему избытку едва не уничтожил литературу путешествий, приключений, детективов и жизнеописаний, да и вообще всю литературу. Причем народ так был подготовлен своим переворотом сознания к такому строго научному варианту искусства, что классицизм продержался более двух веков в качестве эталона прекрасного и был с трудом разрушен только романтизмом и сентиментализмом.

Томас СИДЕНХЕМ создал клиническую медицину (научную систему практической медицины), Пьер ФЕРМА создал аналитическую геометрию и теорию чисел, Сципион ФЕРРО открыл правило решения приведенного кубического уравнения. Альберико ДЖЕНТИЛИ создал международное право ("О посольском праве". "О праве войны"), Роберт ГУК установил клеточное строение тканей и ввел термин "клетка", он же создал теорию упругости, впервые научно оформив абсолютно наглядное для всех явление - какова сила, таково и будет растяжение. Помимо этого Гук изобрел ирисовую диафрагму, которая до сих пор используется в большинстве существующих фотокамер. Бартоломео ЕВСТАХИЙ также является одним из создателей научной анатомии, которая была создана в то время. ПАРАЦЕЛЬС создал фармацевтику, введя в медицину химические препараты, а Амбруаз ПАРЕ из ремесла (которым она считалась до этого!) сделал хирургию научной дисциплиной. Неемия ГРЮ создал анатомию растений, Эвангелиста ТОРРИЧЕЛЛИ открыл атмосферное давление и вакуум, ГРОЦИЙ создал естественное право и международное право ("О праве войны и мира", "Свободное море"). Лудовико ФЕРРАРИ нашел способ решения алгебраических уравнений 4-й степени, а завершить наше перечисление можно вообще забавной историей о том, как Лука ГИНИ создал … гербаризацию! Достаточно было начать засушивать образцы растений не для игры, а для хранения, систематизации и изучения, как появилась опять просто из голых научных намерений целая наука.

Самое интересное, что в этом перечне практически нет неизвестных фамилий, Тот, кто ходил в среднюю школу не только ради перемен и обмена впечатлениями на импровизированных курилках, тому они известны практически все. Но всегда существовало некое общее понятие, что ученые из века в век мужественно изучали мир и бескорыстно передавали друг другу накопленные знания, благодаря чему наука становилась все сильнее и сильнее, человечество жило все лучше и лучше, прикладывая неимоверные усилия для продолжения дела ушедших светлых умов в своих новых, заступающих на суровую научную вахту, поколениях. А, оказывается, что все светлые умы, создавшие современную науку, жили в одно короткое время и открытия свалились на человечество с такой скоростью одной, вываливаемой из ковша, порции, что возникает законный вопрос - если целое тысячелетие слабых возгласов философов со всех концов земли называется "Осевым временем", то, КАК НАЗВАТЬ ЭТИ СТО ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ в одной только Европе?

Причем, если кто-нибудь не поленится, а прочитает список имен этого полуторастолетия еще раз, то мы советуем ему сделать это, предварительно вспомнив, что именно ко времени этих людей относятся все приключения мушкетеров великого Дюма. Смеем вас уверить, что впечатление будет не менее изысканным, чем белоснежный и кружевной платок герцогини де Шеврез. Вы можете представить себе господина Бонасье, озабоченного десятичными дробями или с тоской глядящего в ночное небо Парижа, в огорчении от того, что ему неведома скорость того света, который достигает его ложа от далеких звезд?

К этому списку следовало бы добавить еще и создателей первых машин или изобретателей новых научных инструментов и приспособлений, но тогда список рискует стать утомительным и самодовлеющим относительно самого этого периода истории науки и изобретений, а нас он интересует только как одна из ступеней планового и компактного подбрасывания идей Богом человечеству с какой-то целью.

Ну и, конечно, ни у кого теперь не должен вызывать удивления или сомнения тот факт, что вслед за этим периодом научной бури наступило очередное затишье, в течение которого человечество чуть более ста лет топталось на месте и не делало никаких рывков вперед. Мы уже привыкли к таким периодам затишья. Все это время опять было посвящено прикладным аспектам, помимо которых ярко выделялась немногочисленная плеяда единичных ученых, посвятивших себя изучению электричества, которое уже было открыто. После этого с начала 19 века и до середины 20 века (то есть, опять приблизительно в течение 150 лет) произошло еще одно событие в истории науки, которое принято теперь называть научно-технической революцией 20 века. НТР действительно грянула в 20 веке, но только в своей внешней форме, которая отразилась наиболее показательно в том, например, что, после того, как люди всей деревней, бросив все, бежали смотреть на самолет, через всего лишь тридцать лет они же полетели в космос. Или в том бытовом скачке, когда люди, которые в юности жили при керосиновой лампе, сегодня засыпают, нажав на слип-таймер телевизора. Но теоретически эти изменения были подготовлены массовым появлением великих ученых в начале 19 века, которые сделали массу революционных открытий в течение короткого времени и создали новую цивилизацию на столетия вперед.

И опять эти открытия происходили в условиях, когда непосредственной нужды в них совершенно не было. Все опять просто приходило в голову, несмотря на полное несоответствие посетивших идей тому, что происходило за окном. В точности, как в случае с шумерскими жрецами! Например, Савар и Био установили один из основных законов электродинамики в 1820 году, когда в Европе монархи и республиканцы разбирались между собой с помощью ядер и кирасиров. Бунзен и Кирхгоф положили начало спектральному анализу в 1854 году, когда вся Европа наблюдала за разворачивающейся Крымской войной, где впервые только начали применяться нарезные ружья и шрапнель в ядрах, а корабли воевали под парусами. Зеебек открыл термоэлектричество в 1821 году, когда улицы городов (далеко не всех!) освещались газом. Лодыгин основал электротермию в 1872 году, когда прошло всего 10 лет со дня отмены крепостного права, а Ли Форест создал в 1906 году … триод! Во время, которое запомнилось человечеству японской шимозой и баррикадами боевиков в Москве! Циолковский обосновал научную возможность космических полетов, когда первый самолет неуклюже взлетел на несколько десятков метров всего за три года до этого. Томас Юнг создал волновую теорию света за пять лет до декабрьского восстания запальчивых и бестолковых русских заговорщиков, названных впоследствии "декабристами". Бутлеров создал теорию химического строения, перевернувшую представление о мире, как раз на момент отмены крепостного права, а великий Планк создал квантовую теорию, совершенно изменив некоторые взгляды на мир, в 1900 году.

В условиях, когда даже простой пылесос не предполагался, были сделаны такие открытия и научные изобретения, которые обеспечили появление компьютеров и которые опять полностью перевернули весь мир буквально за 150 лет. Причем опять многое логически не вытекало из Ньютона или Галилея, а отрицало их. Эйнштейн, когда ознакомился с последними сенсационными работами современных ему физиков, с присущей ему деликатностью сказал: "Мне все понятно. Но если это так, то это означает конец физики". Он так ничего и не понял в главном, что произошло после Ньютона - в квантовой революции, потому что она не продолжала Ньютона, хотя никуда от него (от Ньютона) и не делась, в конце концов. Опять новое приходит не как продолжение и развитие старого, а как абсолютно новое, пришедшее по высшей логике, а не по логике предшествующей ситуации. Вот что произошло за эти еще одни великие сто пятьдесят лет, (мы будем предельно коротки и будем отталкиваться от имен):

Герц (электромагнитные волны), Маркони и Попов (радио), Эдисон (более тысячи изобретений, о которые мы стукаемся лбами ежедневно), Кюри (радиоактивность). Менделеев, Рентген, Джоуль, Нобель (динамит!), Тимирязев (фотосинтез), Гей-Люссак (газовые законы), Гейгер (связь распада частиц с энергией), Мартен (переплавка металлолома), Пастер (микробиология), Петров (электросварка), братья Райт (авиация), Кох (бактериология), Купер (сверхпроводимость), Бухнер (ферменты) и т.д. и т.д. Это несомненно новый пик научной мысли, тем более, что полнота списка в данном случае вообще невозможна по причине устрашающего объема открытий этого короткого времени.

Как и в 16-17 веках опять возникли совершенно новые представления о мире и совершенно новые науки, которых до этого совершенно не было. Причем, если все, что достигнуто было во времена Ньютона и Галилея, вошло в учебники общеобразовательной школы, то достижения этого времени по силам только единицам и на сегодняшний непростой день. Если в 16-17 веках мир распахнулся перед человеком в его истинной картине, то в 19-20 веках мир раскрылся человеку в своей непознаваемой и парадоксальной картине. Началось осмысление мира, как явления, недоступного обычной человеческой логике. Людей, положивших этому начало, следует почтительно выделить отдельным списком:

Больцман - статистическая физика и физическая кинетика.

Лобачевский - неевклидова геометрия.

Резерфорд и Содди - теория радиоактивности.

Ферми - ядерная физика и нейтронная физика.

Циолковский, Кондратюк, Герман Оберт и Вернер фон Браун - ракетная техника.

Планк, Борн, Гейзенберг, Шредингер, Дирак - квантовая механика.

Планк, Паули, Шредингер, де Бройль - квантовая теория.

Максвелл и Ланжевен - электродинамика.

Кельвин, Клаузиус и Гиббс - термодинамика.

Норберт Винер - кибернетика.

Тесла и Вологин - высокочастотная техника.

Лоренц - классическая электронная теория.

Пёрселл и Блох - ядерный резонанс.

Нернст и Курнаков - физическая химия.

Бор и Канницаро - атомно-молекулярная теория.

Рэлей - теория колебаний.

Басов, Таунс, Прохоров и Шавлов - квантовая электроника.

Эта солидная компания создала нечто такое, чего не могут понять до сих пор многие, и чего, как мы увидим дальше, не до конца понимали и сами они. Но об этом потом, а пока обратим внимание на то, что в отличие от списка 16-17 веков, у нас здесь часто встречается по две, а то и больше фамилии на одно открытие или теорию. Эти люди совершенно независимо друг от друга работали над одновременной разработкой разных составных частей одной и той же теории, дополняя своими результатами друг друга, и, создавая цельные единые учения из своих отрывочных достижений, которые к тому же ни в одном случае не были продиктованы социальным заказом времени или общества. Причем они ни разу не повторили друг друга, и ни разу не произошло никакой накладки - просто складывались одновременно достигнутые новшества и получались новые законченные науки (которые стали называться "теориями" из-за своей невозможной сложности). Разве это не похоже на то, что Кто-то раздал им домашние задания, каждому в своей части одной общей и сложной темы? Не просто похоже, а - единственное объяснение таких невероятных совпадений!

И еще одни интересный феномен этого времени. Если в 16-17 веках были созданы все основные науки, и это время можно непосредственно считать временем появления непосредственно самой науки, то в 19-20 веках также были созданы новые науки, но суть их состояла в том, что они были не отражением новых знаний, а дроблением на составные части и смешением между собой старых наук. Яркий пример этому - "физическая химия" Нернста и Курнакова в нашем списке. И таких маргинальных браков и сановных деторождений было довольно много:

Хёггенс, Локьер, Жансен, Секки - астроспектроскопия. Горячкин - наука о сельхозмашинах (раздел машиностроения). Гоффмейстер - эмбриология растений. Грэм - коллоидная химия. Гросс и Сербский - криминалистика и судебная медицина. Гротгус - электролиз, Гризингер - научная психиатрия, Джордж Грин - теория потенциала, Жан Дюма - органическая химия. Дэви - электрохимия, Дюбуа-Рэймон - электрофизиология, Гальтон - евгеника, Лодыгин - электротермия. Лунин - витаминотерапия, Лурия Сальвадор - генетика микроорганизмов, Робинсон - химия природных соединений. Моль - цитология растений, Буяльский - топографическая анатомия, Ивановский - ввирусология, Мозли - рентгеноспектроскопия, Конрад Лоренц - этология, Мендель, Бэтсон, Стёртевант и Томас Морган - генетика. Тот же Морган Томас - хромосомная теория наследственности. Кювье, Бронн и Броньяр - палеонтология. Морено - социометрия, Тарский - семантика, Гиббс - статистическая механика, Гебра - дерматология. Макензи - кардиология, Костычев - почвоведение, Капица, Шубников, де Хаазе, Каммерлинг и Оннес - физика низких температур. Чаплыгин, Жуковский и Прандтль - аэродинамика, Френель - волновая оптика, Фреге - логицизм и логическая семантика, Дальтон - химический атомизм, Бекетов - морфология растений. Перфильев - капиллярная микроскопия, Пастер, Ландтштейнер, Эрлих и Мечников - иммунология. Якоби - гальванотехника, Голицын - сейсмология, Гольдшмидт и Евграф Федоров - геохимия и кристаллохимия. Гиляров - почвенная зоология, Эмми Нётер - общая алгебра, Бехтерев - рефлексология, Бецольд - физиология слуха. Гюйон - урология, Ламе - теория криволинейных координат, Чижевский - гелиобиология, Сабатье - органический катализ. Шрёдер, Джон Буль и Огастес Морган - алгебра логики, Заварицкий - петрохимия, Бунзен и Кирхгофф - спектральный анализ. Хохлов - нелинейная оптика, Буссенго и Либих - агрохимия, Сукачев - биогеоценология, Сигбен - ядерная спектроскопия. Вант-Гофф и Ле Бель - стереохимия, Вернадский - геохимия и биохимия, Кетле - научная статистика. Чернов - металловедение, Ламберт - фотометрия и Кушинг - нейрохирургия.

Причем прервали список мы не закономерно, а произвольно, поскольку нет совершенно никакой необходимости приводить здесь все новые и новые симбиозы и ответвления наук, поскольку за этот короткий период было создано около … 1200 (одна тысяча двести!) наук! Даже только количественный признак этого времени дал бы нам основания говорить, что произошло новое неоправданное ничем и очень короткое по времени вскипание научного возмущенного разума, что ушло не в свисток, а в начало новой цивилизации. Причем эти новые науки говорят нам опять о том, что изменилось именно мышление, ибо знания 16-17 веков получались под девизом Давшего Их: "Знайте, теперь, что это так", знания 19-20 веков: "Знайте теперь, что что-то вокруг вас может быть и так и вот так", а новые науки явно спускались сверху под рубрикой: "А теперь, думайте сюда". Во времена древних греков человек познал в основах закономерности мира перед собой, во времена появления науки человеку открылся космос, законы физического мира и микромир, а во времена НТР людям открылись законы непонятного сверхфизического состояния материи и многочисленные проявления на практике этих не до конца понятных состояний. Здесь тоже просматривается явный и продуманный план, и здесь пришло время отразить все изложенное выше в закономерном, и уже описанном достаточно подробно, графике:


Мелхиседек. Книга 2. Человек Наука.

Как видим, опять проявляется на редкость симметричная и закономерная структура истории научной мысли. Вот такими двойными всплесками все и идет в истории с приблизительно равными интервалами. Мы привели достаточно аргументов для того, чтобы признать, что эти равно расположенные во времени пики активности не являются последствиями каких-то изменений общества или характера жизни. Наоборот, если наложить на них подобный график исторических изменений общества, то они всегда будут запаздывать по отношению к нашим пикам, или наоборот никак не совпадать. Однако, зная маниакальную потребность нашего сознания искать причины не вверху, а где-то внизу, надо попробовать еще с помощью нескольких аргументов убедить себя в том, что знания даются Им, а не порождаются нашими головами.

Для начала дадим слово самим ученым, которые, как мы предполагали обсудить, не всегда сами понимают того, что они открывают. Например, Резерфорд называл теорию относительности "спекулятивной". Ленард назвал ту же теорию "математической стряпней". Основатель физической химии Нернст вообще называл теорию относительности философией, или на крайний случай, неким видом "неточной" науки. А что отвечал Эйнштейн? А он говорил, в общем-то, то же самое, предваряя свою теорию замечанием о том, что до конца не исключает эфира и сам не может объяснить, что именно выводит его теория. Но поднялась такая шумиха в прессе, что уже было поздно. Эйнштейн был, несомненно, лично сам честен, но его уже никто не спрашивал. Здесь важнее всего то, что каким-то образом в ученом мире вообще возможен данный нонсенс - никто ничего не понимает, экспериментально все опровергается, но все отстаивается до последнего административно-чиновничьего патрона. А еще важнее то, что если, как показывает практика, бюрократы от науки кричат "Ура!", то это обязательно лажа. А если наоборот, то - наоборот. Теория относительности - просто самый наглядный пример.

Гораздо больше примеров обратного порядка вещей. Например, Парижская медицинская академия в свое время просто высмеяла Луи Пастера, когда он вынес на ее суд теорию передачи болезней микробами. Некоторые реплики лучших умов академии были настолько оскорбительны, что Пастер из-за этого даже стрелялся на дуэли.

Майер, когда выступил с идеей закона сохранения и превращения энергии, подвергся вообще возмущенному насилию со стороны научного мира. Сначала над ним издевались и смеялись так, что он, не верящий в дуэли, выбросился из окна. После этого по настоянию его коллег он был отправлен в психиатрическую больницу, где его целый год держали в смирительном кресле (вариант орудия пытки), и ласковый врач периодически задавал ему один и тот же вопрос - считает ли он по-прежнему, что энергию можно мерить на килограммы? Прикинув все "за" и "против" своего положения, Майер счел за лучшее отречься от своего закона и был с похвалой выпущен из клиники. Дело было в середине 19 века…

Ньютон в течение 25 лет после смерти Роберта Гука, которого ненавидел всей своей душой за любовь к служанкам и дамам более высокого положения, боролся с теорией упругости и с самой идеей возможности расчета конструкций, на чем настаивал любвеобильный до постоянной упругости Гук.

Когда Томас Юнг в продолжение дела Гука вывел в 1807 году модуль жесткости, то вот как ответил ему на опубликование принципов расчета модуля ученый свет: "Хотя их светлости (члены Королевского Адмиралтейства) весьма уважают науку и очень ценят Вашу статью, она слишком учена …, короче, она непонятна". Мирное признание. Обошлось без дуэлей и психиатрических палат. Вежливая самокритика спасла.

Но не только бюрократы из академий и министерств проявляли умную тупость (что им по званию и положено), даже сами ученые не понимают порой друг-друга.

Фейнман готов был биться об заклад на что угодно в том, что квантовую теорию не понимает ни один человек в мире, включая и ее создателей. Эйнштейн постоянно сетовал на то, что ни он сам не может понять, и никто не может ему объяснить смысла принципа дополнительности Нильса Бора. Галилей поначалу называл гелиоцентрическую Систему Коперника "чистейшей глупостью", а выводы Кеплера о влиянии Луны на приливы - "ребячеством". Декарт и Гюйгенс до конца своих дней так и не приняли гравитации.

Таблицу Менделеева критиковали в один голос два разноголосых великих шведа Нильсон и Петерсон, которые утверждали, что в ее содержании не выражено никакого закона, а просто видна какая-то ни к чему не обязывающая регулярность. Еще одна могучая фигура того времени, немец Бунзен, назвал периодическую таблицу игрой в цифры. Он же публично обещал настрогать таких таблиц еще дюжину, если захочет. Наверное, не захотел. Еще более маститый Оствальд также высказался вполне категорично о менделеевской таблице, как не о носителе периодического закона, а как об иллюстрации некоего частного правила. Даже русский большой химик того времени Зимин не пожелал выслушать объяснений коллеги и также в манере сжигателя ведьм отрицательно отзывался об одном из величайших открытий непосредственно своего времени.

Да и сам Менделеев был не лучше, потому что когда голландец Вант-Гофф выдвинул концепцию геометричности молекул, он против этого резко возражал. Но, все же не в такой форме, как Кольбе, который ехидно заявил, что Вант-Гофф наверное плохо учился в своей время, чем и только чем (недостатком образования Вант-Гоффа) он объясняет появление столь дикой идеи.

С одной стороны ссылаться на непонимание окружающими актуальных для них открытий при отстаивании нашего взгляда ниспосланности Им знаний в нужное Ему время и в нужном Ему объеме, вроде бы и не совсем правильно. Мало ли кто не понимает кого! Но, давайте, обратим внимание на то, что не понимают именно те люди, которые ближе всех стоят к открытию по роду деятельности, и которые должны были бы эти открытия понимать и принимать как долгожданные, если бы этим открытиям предшествовала некая потребность, которая действовала бы своими факторами не только на первооткрывателя, но и на всех остальных соучастников труда, как на потенциальных открывателей того же самого. Значит - нет такой материальной предпосылки открытиям, которые делали бы готовыми к ним даже непосредственно самых подготовленных членов научного общества. Значит - все опять приходит сверху.

А может быть, это касается только завистливых коллег и окаменевших членов академических советов? Может быть, сами открыватели законов и явлений всегда понимают, что они делают? Увы. Очень часто они совсем не понимают того, что они делают. Макс Борн, прародитель компьютеров (автор квантовой механики), раздумчиво высказался по этому поводу: "Хоть я и влюблен в науку, меня не покидает чувство, что ход развития естественных наук настолько противоречит всей истории, что наша цивилизация просто не в состоянии сжиться с этим процессом". Вывод сомнителен, но его предпосылка абсолютно верна. Еще более откровенно в этом смысле звучит фраза Фрэнсиса Крика (создавшего вместе с Дж. Уотсоном модель ДНК в виде двойной спирали), который однажды обезоруживающе сказал: "В процессе научного творчества мы сами не знаем, что мы делаем". Так оно, похоже, и есть. Тот же самый Ньютон вот так сказал насчет обнаруженной им силе всемирного тяготения: "Это мне кажется столь большим абсурдом, что я не представляю себе, чтобы кто-либо, способный здраво мыслить в философии, мог к этому прийти". Разве такая научная деятельность не похожа на пророческую, во время которой Слово Бога воспринимается и передается, но потом не принимается самим пророком или вызывает у него чувство разочарования?

Голландец Лоренц, создав ту самую непонятную Эйнштейну квантовую теорию, стал заниматься квантовой механикой. От теории пошел к практике. Чем больше он это делал, тем меньше ему становилась понятной его же собственная квантовая теория, и в 1924 году в его дневнике появилась страшная запись: "Жалею только, что я не умер пять лет тому назад, когда все еще представлялось ясным". Интересное дело - человек создал теорию, которую чем дальше изучает, тем меньше же сам в ней и понимает. Так создал он ее или получил для передачи в пользование другим?

Герц обнаружил электромагнитные волны и не ограничился тем, что описал их природу и законы. Чтобы использовать до конца свой мыслительный потенциал он параллельно с этим обнародовал расчеты, в которых доказывал, что сигнал беспроволочно (без столбов и проводов) передаваться с помощью открытых им волн никогда не сможет. В заключении этих расчетов он писал, что, к сожалению, никакого практического применения его открытие не будет иметь. Можно поверить тому, что сам человек "открыл" то, о чем не может даже достаточно профессионально судить? Ведь это взгляд не открывателя, это - явный взгляд со стороны!

Швейцарец Баур пятьдесят лет занимался проблемами топливных элементов. Бескорыстно. Он создал их схему и обосновал их теорию, в конце которой подобно Герцу заключил, что все, сделанное им - практически бесплодно. Через несколько десятилетий появились аккумуляторы. Баур просто выполнил свою часть общего домашнего задания.

Больцман, преподавая электродинамику студентам, предварял свои лекции обязательным эпиграфом из Гёте: "Я должен пот тяжелый лить, чтоб научить тому, чего не понимаю сам".

Резерфорд не только создал теорию радиоактивности, но и сам первым в эксперименте расщепил атом. После этого он уже в знакомой нам манере заявил, что несет вздор каждый, кто будет утверждать, что таким образом можно извлечь из атома энергию. Знал ли вообще Резерфорд до конца суть того, чем он занимался? Строгий Резерфорд умер и через два года после его смерти в 1939 году его ученик Отто Ган обнаружил деление атомных ядер урана под действием нейтронов. Все бы ничего в этой истории, да вот только за 5 лет до этого к Гану пришла некая Нордак и предложила попытаться разбить ядро атома на части с помощью нейтронов. Ученик ответил в стиле учителя, строго и непререкаемо, что-то вроде: "Барышня, если Вам дорога Ваша репутация хорошего ученого так же, Как и Ваша женская репутация, никогда больше не заикайтесь об этом". За 5 лет до того, как сделал это сам! Сам, похоже, не понимал, что делает, когда приступал к делению ядра урана.

Макс Планк выдвинул идею квантовой энергии, а когда пришел в себя, то стал сам же нещадно бороться с этой гипотезой, как с ошибочной. Шредингер дал основное уравнение квантовой механики, но гордиться этим не стал. Вместо этого он со стыдом заявил, что если бы раньше знал, что у него получится, то не стал бы тратить на это время. Простите меня, люди, не ведал, что творил!

Эдисон открыл термоионную эмиссию. Так называемый "эффект Эдисона". Ну и, конечно же, сам Эдисон тут же назвал эту несчастную эмиссию "лабораторным уродцем", который "никому никогда не пригодится". А как иначе? Мы ведь всегда знаем, что мы открываем или изобретаем. Впрочем, и Эдисон был поражен, когда через 25 лет, еще при его жизни, появились радиолампы, и он понял с трепетом, что, сам того не зная, дал толчок электронной промышленности.

Все эти примеры наглядно показывают, что Он подбрасывает научные идеи в костер нашей жизни, как некий хворост, порциями. Иногда и дровишек подкинет. На кого попадет - на того попадет. Пока человек поймет, что к чему, - глядишь и открытие совершилось! Можно теперь и самому разобраться с тем, что на голову упало.

Правда, еще бытует мнение, что наука, якобы, развивается по заказу государства или крупных компаний. Иллюзию такой картины создают те огромные финансовые вливания, которые делаются на разработку конкретных научных и производственных тем. Однако все яснее становится, что эти деньги не возвращаются. Возвращаются только деньги, вложенные в фундаментальные науки. Так называются науки, которые являются чисто теоретическими и не связанны с производством или задачами социального характера. Сфера чистого любопытства. За государственный счет. Но именно это любопытство случайного характера не определенного заказом, дает все то, что потом успешно используется в производстве или в быту. По заказу ничего нового придумать не удается.

Это не голые слова. Это подтверждено научной статистикой. Науковеды Иллинойского Университета (США) провели обследование научных открытий, имевших большой экономический эффект. Их интересовали побудительные причины таких открытий. Вот что они выяснили: 63,5% этих открытий были сделаны просто из ученого любопытства, когда мотив поиска был совершенно запредельным любым насущным потребностям. 28,8% открытий совершено по принципу "ориентировочного поиска", который основан на интуиции, которая смутно подсказывает, что "следует что-нибудь поискать здесь, ибо здесь есть кой-какие подсказки чему-то"(!). И только 7,7% открытий стали результатом плана специальных разработок, то есть под влиянием прямых требований заказчика. 0,3% открытий не имело вообще никакого источника в науке, поскольку их совершили совершеннейшие профаны. Итак, 92% всех открытий было совершено в состоянии, когда на практическое применение своего открытия было глубоко наплевать, как и на то, что делается за стенами лаборатории вообще в связи или не в связи с тем, чем занимаешься. Свободная мотивация такого научного поиска для нас - вообще не мотивация, а работа на прием сообщений от Него.

Кроме того, вся обобщенная история науки не дает нам никакого повода говорить о том, что помимо вот этих моментов привнесения знаний сверху, есть еще какая-либо логика их появления. Особенно прозрачно это смотрится в тех случаях, когда старые знания просто-напросто забываются! Ну что тут страшного? Если я сегодня забуду, как находится процент от числа, то я завтра припомню, что такое процент, и сам воспроизведу заново забытую формулу. Потому что она производна от понятия процента, как одной сотой доли любого числа. А если я забуду сегодня, что вообще существует процент, то я завтра утеряю не только то, как найти процент от числа, но и вообще все, что может быть в математике связано с процентами. Мне придется придумать процент заново! Смогу ли я это сделать? Если кто-то когда-либо смог это сделать, то это можно сделать кому-либо другому и сейчас. А если это было получено от Него, то надо ждать, пока оно снова не будет получено, а не корячиться в бесполезных потугах что-либо подобное изобрести самому. Но(!!), кроме того, надо вообще знать, что мне зачем-то нужен какой-то процент! Но это, в свою очередь, вообще невозможно, поскольку, если я знаю, что мне что-то нужно, то я это уже для себя открыл и дальше проблем быть не должно! Следовательно, человек вообще не может знать, что он открывает, когда он что-то открывает, поскольку, если он знает, что он ищет, то он уже это нашел. Ну и как назвать тогда вообще процесс научного поиска, если главное в нем - искать то, не знаю что?

Но вернемся к утерянным знаниям. Естественно, что если ты не имеешь понятия о каких-то знаниях, то ты без них легко обходишься, поскольку тебе невозможно сравнить комфортность этих двух разных состояний - с ними или без них. Поэтому ты не имеешь потребности в этих знаниях и не можешь их, соответственно, искать, поскольку вообще не знаешь, что они есть на свете и что их, следовательно, можно найти. А если человек знает по неким артефактам (старинным вещам) и преданиям, что некоторые знания были, то почему бы ему их не восстановить заново, если менее образованный его предок их мог создавать? Да все потому же. Потому что предок также получал знания сверху, а не сам ерепенился перед неизведанным. А ведь ни один из старинных секретов до сих пор не разгадан! Разве это не подтверждение нашей мысли, что все, что мы имеем - не плод нашей мысли?!

До середины 19 века вообще никто не мог понять, как этруски могли чертить овал, если математические методы, позволяющие это делать, появились на столетия позднее, чем появились абсолютно овальные этрусские вазы. Только гениальный Максвелл в 14-летнем возрасте, в виде забавы, научился делать это без математического обоснования с помощью сложного приспособления из булавок и ниток, однако этруски явно действовали другим методом, который позволял создавать объемные формы совершенной формы.

Петр Иванов, крепостной крестьянин, создал фарфоровый букет и получил за это в знак восхищения вольную. С помощью современнейшей технологии в настоящее время на Ломоносовском заводе пытаются восстановить секрет крепостного мастера. Пока тщетно. Но, даже если они и докопаются до правды, то у Иванова явно был более прямой источник сведений, чем современный химический анализ.

Алюминий в гробнице китайского полководца Чжоу Чжоу составляет 85% орнамента. Похоронили славного воителя в 3 веке до нашей эры. А в Европе алюминий появился в 1855 году и стоил дороже золота, потому что для его получения необходимо неимоверно много … электричества! Китайцы тоже знали более простой и дешевый способ получения этого стратегического металла, секрет которого нам так и остался неведом.

При раскопках древнего Новгорода обнаружена проволока-катанка. В конце 19 века ее научились прокатывать методом сложнейшего металлургического процесса. У новгородских кузнецов был другой метод. Без навороченного технологически оборудования. Мы и этого секрета раскрыть не можем.

Краски египетских изделий не тускнеют до сих пор. Секрет их состава также не разгадан, и ничего равного им по стойкости до сих пор изобрести не удалось. Тушка несчастного Ленина лежит в Мавзолее, а под Мавзолеем находится целый исследовательский институт, который дорогостоящими и непрестанными мероприятиями поддерживает в сохранности мумию усопшего вождя. В Древнем Египте служители богов бальзамировали один раз и навсегда, и гораздо более эффективно, чем неверующие большевики 20 века. В составе бальзамирующего препарата египтян обнаружен алкалоид табака, который завез в Европу только Колумб. Каково?

В кургане Солоха археологи обнаружили два царских захоронения скифов. Среди вещей этих погребений находился знаменитый золотой гребень с изображением батальной сцены. Работа исполнена настолько филигранно, что ни один современный ювелир не берется создать нечто подобное. Но и это не самое страшное. Не удается создать даже копии этого изделия! Даже с помощью ЧИПов не удается просто "слизать" то, что сделано инструментом древнего полудикого скифа. Такой тонкой техникой 20 век уже не располагает.

Секрет дамасской стали не разгадан до сих пор, и аналога ей также создать не удается. Ближе всех к его качеству подошел Петр Аносов в 1841 году на базе всех имеющихся научных знаний 19 века, и в настоящее время от него недалеко ушли все современнейшие лаборатории богатейших фирм. Эта сталь называлась "дамасской" потому, что торговали клинками из нее в Дамаске. А производили ее индийские кузнецы. И это не последний их секрет. В Дели стоит железная колонна, которую установили в 415 году. Вес ее составляет не много ни мало 6,5 тонн, а высота чуть скромнее - 7 метров. Диаметр колонны 42 сантиметра и она не ржавеет уже более 1500 лет! Неплохо бы раскрыть секрет этой древней нержавейки!

На острове Пасхи, который находится в пяти тысячах километров от ближайшей земли, и океанические течения вокруг которого располагаются таким образом, что на дрейфующих плавсредствах на этот остров никогда не попасть, по всему побережью стоят каменные идолы внушительного размера и оригинальной внешности. Каменоломня, где добывался камень для высекания идолов, находится в центре острова и на возвышенности. Вес каждой статуи - около 20 тонн. Совершенно непонятно, как могли древние островитяне перетащить эти огромные изваяния к месту их установки. Путь один - дорога вниз к побережью. Поверхность дороги - потрескавшаяся лава (не асфальт, и даже не грунт). Ни на одном из идолов нет и следа царапины или отметины, говорящие о том, что он тащился волоком (сделаны они из достаточно мягкого туфа, чтобы застывшая лава его прорезала). Но даже если их и тащили, то совершенно непонятно - как? Даже сейчас инженеры не взялись бы за транспортировку этих скульптур - затраты и сложность технических приспособлений неимоверны. Французы как-то грузили небольшого истукана на корабль для музея, так все прокляли - было занято около 150 человек около недели, и все это всего лишь с берега на борт! А некоторые статуи достигают в весе 50 тонн при высоте 22 метра (семиэтажный дом), на некоторых одеты огромные, но щегольские каменные шапки на высоте 10 метров (просто нахлобучены, не высечены цельно с головой!), некоторые стоят в местах, куда можно подойти только по воде(!), некоторые на отвесных скалах на высоте 200 метров (двести!) и большинство из них должны были не просто спуститься с горы и встать на свое место, но еще и переступить через десятки уже стоящих собратьев. Когда у старожилов острова спрашивают, как удалось это их предкам, те отвечают - предки ни при чем, статуи сами ходили с помощью некоей "маны", то есть системы оживления неживых предметов. В это трудно поверить, но от этого окончательно можно будет отказаться только тогда, когда современная технология сможет повторить все происшедшее на острове Пасхи и объяснить все происшедшее тем, что у островитян были именно такие краны и тралы, которые они специально разобрали и утопили в океане, чтобы морочить потомкам голову "маной". А пока придется поверить.

История с Ассуанской плотиной в Египте вообще анекдотична. Когда в Египте строили Ассуанскую плотину, то ее проектировали и вводили в действие советские специалисты. Все было сделано истинно по "совецки", поскольку, когда дело шло к концу, вспомнили, что в район затопления попадает реликтовый памятник древней цивилизации, храм Абу-Симбел. Решили его перенести, потому что классово невыдержанные фараоны, видно, ошиблись расчетами, и не туда поставили все эти родимые пятна рабовладельческого строя. Но дело оказалось не таким уж простым! Пришлось объявлять всемирный конкурс на лучший проект по решению проблемы переноса. В конкурсе победила какая-то шведская компания, чей проект оказался наиболее дешевым и наиболее щадящим - шведы смогли перенести по пустыне чудовищные изваяния только грузовыми вертолетами и, распилив их предварительно на несколько (!) частей! А древние египтяне приволокли валуны для скульптур за сотни километров из тех мест, где водятся такие камни, да еще и отбросили от них все лишнее, чтобы получились статуи. Следовательно, он был еще тяжелее, но это не испугало фараона, у которого грузовых вертолетов и пил по камню не было. Но самое смешное в этой истории то, что везде с гордостью говорится о том, что наша цивилизация очень великая, потому что удалось изобрести и создать такие инструменты, которые осилили породу этих статуй - это оказалось самым сложным, а не перевозка, все же. Можно только представить себе, как эта же проблема досаждала египетским скульпторам, ведь им нужно было высечь из той же породы статуи высотой с небоскреб, да еще и с непревзойденным до сих пор художественным изяществом и стилем. Мы действительно великие - поднапряглись, и распилили. Тоже не лыком шиты.

Кстати, как построены египетские пирамиды, тоже до сих пор никто не знает. Рисунки в учебниках по истории Древнего Мира, где злой надсмотрщик бьет кнутом по спинам трудолюбивых рабов, затаскивающих по наклонным подмостям детали пирамиды - фантазия. Человеческих усилий не хватило бы ни для затаскивания, ни для установки. И сегодня нет такой гидравлики, которая это осуществила бы.

Секреты итальянцев Страдивари, Гварнери и Амати так и ушли вместе с ними. В 1704 году Антонио Страдивари создал скрипку, непревзойденную до сих пор. Секрет его лака не раскрыт. Чем Страдивари был умнее современнейших технологических лабораторий?

Мореходы древности запасались питьевой водой, добавляя в емкости воду из болота. Лишь недавно микробиологи нашли в некоторой болотной воде антибиотики, которые не дают портиться воде. Но до сих пор без химического анализа, на глазок, никто не знает - какая из болотных добавок воду сохранит, а какая погубит.

Раскопки в Тимне (Южная Палестина) выявили, что 4 тысячи лет до нашей эры люди выплавляли медь в глиняных тиглях. Данные раскопок перепроверялись неоднократно, поскольку эта технология в принципе невозможна - чтобы получить медь требуется 1000о С, но уже при 900 градусах глина превращается в стекло и разрушается. Однако все экспертизы упрямо подтверждали - в этих тиглях выплавлялась медь. Как? Как всегда глубокомысленное современно-научное объяснение - "очевидно, древние люди умели как-то регулировать температуру печей". "Регулировать" для чего, - для того, чтобы не испортить тигель, плюнув на то, что медь еще не выплавляется, или вообще плюнуть на все и дать тиглю распасться до начала температуры выплавки меди, потеряв при этом и тигель и медь одновременно? Четыре тысячи лет назад еще письменности не было в этих местах, а технология, недостижимая нам уже была. Силами первобытного ума?

И, чтобы закруглиться, приведем последний пример - шахматы. Глядя на современные тупые и жестокие "стрелялки" в компьютерах, или на подкидного дурака, - можно поверить, что когда-то человек смог сам изобрести такую игру?

Несомненно, что если бы все решалось только человеческим гением, то никаких утерянных секретов вообще не было бы. Что может один - то может и другой. А что может Он - того не может никто.

В довершении хотелось бы сказать, что в логике даже простейших изобретений или их использования часто не удается разобраться, если за основу брать логику, присущую человеку. Очень часто изобретение лежит просто на поверхности, а человек его не совершает. Зачастую изобретение могло появиться на несколько столетий раньше, а появляется тогда, когда никакого особенного сложения сопутствующих этому обстоятельств не было. Нет логики. Мы уже упоминали, что совершенно непонятно, почему именно в это время и почему именно в этом месте появились древние греки или европейские ученые. Почему в Китае, например, не было Евклида, Архимеда, Галилея или Ньютона? В исламских странах - понятно. Таково свойство ислама - держать все в узде, поскольку считается что в "Коране" есть все, что нужно человеку. А в Индии - что мешало этому процессу? А в Африке? Почему в 1500 году индейцы Америки жили на уровне культур речных долин Востока третьего тысячелетия до нашей эры? Опять климатами все будем объяснять? Но почему в том же губительном для науки климате современные американцы идут впереди всей планеты, а в том же благодатном для нее климате Ирака царит теперь почти доисторическая научная дикость? Почему наука и ремесла зародилась в тех географических условиях, из которых сейчас идет непосредственная угроза и наукам и цивилизации?

А почему древние греки не создали машину? Теоретически для этого уже было абсолютно все! Однако до 17 века не было создано даже намека на машину, а ведь за все время, прошедшее до этого века, не было ничего такого, чего не хватило бы для ее появления! Причем, - наука вообще не сыграла поначалу в этом никакой роли. Сами чертежи первых машин исполнены с указанием реальных размеров, но никогда не являются результатом математического расчета! Никаких расчетов вообще! Машины сразу являются в образе, создаются, а потом для их усовершенствования появляются математические расчеты. Так было с первой машиной для шлифовки параболических стекол, которую изобрел Декарт, и так было со всеми остальными машинами. Точно также в образе они могли возникнуть и у древних греков. Но не возникли. А у них с ними было бы меньше проблем, чем у феодальных европейцев, поскольку проблему энергоносителя привода им не пришлось бы долго решать - запрягай рабов, и пусть крутят попарно-переменно маховики и колеса! Где человеческая логика этому тысячелетнему запозданию? Тем более что греки занимались науками не ради заработка, а согласно своего социального положения, поскольку принадлежали к классу, которому с руки было заниматься только искусствами, науками и философией. Имиджа ради. В портиках и взаимолюбезных рассуждениях. Машина доставила бы им много поводов для дальнейшего любомудрствования и веселья. Не то, что в 17 веке, когда машинам сопротивлялся не только низ, ставший через сто лет луддитами (членами массового движения по разрушению станков), но и верх, который не успевал за теми изменениями, которые вносили машины в производство. Когда в 1589 году Уильям Ли изобрел чулочно-вязальную машину, то Великая Елизавета I отказала ему в выдаче патента. Причина - куда теперь Ей прикажете девать тех подданных, которые ручным вязанием зарабатывают себе на хлеб? Церковники тоже проявляли плотоядное любопытство - не скрывается ли за машиной сам дьявол? Все было против машин, а они появились! Очевидно, что по Его соображениям этому просто пришло время.

Почему чудаковатые алхимики стали химиками только в 16-17 веках? Потому, что вместо щепотей и горстей стали пользоваться весами. До этого их рецепты были удивительно приблизительными. 1000 лет существовала алхимия в низменном виде, пока сверху не пришла идея точного эксперимента с измерениями. Впрочем, мы настолько часто говорим об этом, что у кого-либо не должно возникнуть впечатления об этом процессе в виде того, что Бог ночью будит кого-то и стучит по лбу пальцем: "Думай, прапорщик, научно!" Мы не знаем физического механизма внедрения знаний и научных методов освоения информации в сознание человека, но определенно видим фактическую сторону этого взаимодействия.

Очки появились только в 17 веке, а лупа была известна уже с античных времен. А после изобретения очков еще 4 века никто даже не задумывался - а что будет, если вместо использования пары очков одновременно употребить две пары? А будет подзорная труба. Для этого не надо было ни специальных линз, ни специальной техники, ни новой науки. Нужна была только подсказка сверху.

Таких сомнительных по логике вещей событий очень много. Например, европейцы узнали сахар во время походов Александра Македонского. Но только в 1813 году "догадались", что надо всего лишь выдавить из свеклы сок и отфильтровать его, что будет гораздо дешевле, чем возить сладкую смерть с Востока.

Арабы придумали цифры во 2 веке до нашей эры. Попали же они в Европу только в 18 веке, когда их начали изучать в школах и вести ими учет в торговых книгах, причем опять при сопротивлении официальных властей. А ведь здесь дело также не просто в форме написания, а в новом мышлении, поскольку применение арабских цифр утвердилось только после того, как и в головах европейцев наконец-то отложилась та очевидная мысль, что любая из 10 цифр арабского письма может быть и единицей, и миллиардом, и чем угодно, в зависимости от своего местоположения в ряду написанного числа. В римском способе нужно столько знаков, сколько может существовать чисел, а в арабском для этого достаточно знать всего лишь десять простых символов. 500 лет понадобилось, чтобы это понять? Да нет, же, через пятьсот лет пришло время, когда Он раскрыл на это глаза. Иначе поняли бы через 500 часов.

У индусов отрицательные величины появились за 600 лет до нашей эры, а в Европе в 16-17 веках сам Декарт называл их презрительно "мнимыми числами". Затем великий Паскаль и великий Лейбниц противились их утверждению всеми своими силами. Паскаль так писал о них: "Я знаю людей, которые никак не могут понять, что если из нуля вычесть четыре, то и получится нуль". Индусы тоже знали таких людей. Лейбниц вторил: "Число "-1" не существует. Так как положительные логарифмы соответствуют числам больше единицы, а отрицательные логарифмы - числам от 0 до 1". Сильное доказательство глупости индусов! И только Кардано стал систематически применять отрицательные числа. Зачем - сам не знал, потому что только с появлением гидродинамики, теории упругости и электротехники отрицательные величины стали необходимы в практических расчетах. У индусов были эти науки? Тогда откуда взялось повсеместное применение отрицательных величин, как только не из того потока не обремененного практикой сознания, который направляется к нам от Него?

Причем в этом потоке часто попадает такое, что усваивается совершенно случайно и не ко времени. Так, что даже сами регистраторы этих знаний не знают, что с ними делать, а современники их просто забывают. Мы уже упоминали о Леонардо да Винчи, который каким-то образом начертил механизмы, которые появились только в 20-м веке и о которых говорили именно как о чуде 20 века, напрочь удивительным образом забыв за все это время о Леонардо. Ломоносов создал модель вертолета. И забыл про него. Не ко времени было. Точно также Праут в 1815 году заявил, что атомные веса всех чистых элементов представляют собой целые числа. Об этом также благополучно забыли на 100 лет, после чего вывели в качестве эксперимента и экспериментально подтвердили. Пришло время и этому знанию. Генри Кавендиш на стыке 18 и 19 веков получил чистый водород, чистый углерод, определил состав воздуха и состав воды, но на это никто не обратил внимания и впоследствии все было переоткрыто заново новой плеядой ученых-практиков. Теперь можно было.

Несомненно, что просто пришло время знать больше и тогда, когда человек 100 тысяч лет жил на земле и пользовался в качестве инструментов одним лишь каменным ручным рубилом. Сто тысяч лет все устраивало человека, а в один прекрасный день перестало устраивать? Причем совершенно непонятны доводы археологов о том, что человек просто был очень диким и звероподобным, а потом постепенно стал окультуриваться и создавать цивилизацию. Во-первых - что послужило поводом окультуриванию и созданию цивилизации, если человек был настолько дик и звероподобен? Какая причина могла заставить это сделать полузверя? Какой пример, или какая мечта? Во-вторых - почему эта причина не проявлялась в течении 100 тысяч лет, а когда проявилась, то по всем найденным экспонатам базовая культура и цивилизация всегда предстает нам в готовом, а не в постепенно "окультуривающемся" виде? И в третьих - почему археологи говорят о том, что тот человек был диким, если по их же данным он церемониально хоронил умерших, совершал определенные религиозно-культовые действия, делал краски, прекрасно рисовал сцены охоты на скалах, занимательно танцевал (по тем же рисункам) и носил одежду? Ведь это тот же самый человек, только не получивший еще поздних научных знаний, потому что мамонты и динозавры еще не вымерли, или по каким-то еще другим причинам, ведомым только Ему. И в-пятых, - когда, наконец, археология представит хоть что-нибудь в качестве доказательства дикости человека? Просто надоело уже ждать! Везде мы читаем про палеолит (так называют в науке период дикости человека), а археологических доказательств палеолита нет! Может быть, его и вовсе не было и мы правы, говоря о том, что человек был сотворен не зверем, а человеком с минимальным запасом знаний, возвышающим его над зверем? У нас есть основания это утверждать - ни одной палеолитической стоянки не обнаружено. Само ручное рубило настолько сложно по изготовлению, что все археологи дружно говорят о том, что обязательно должны быть более примитивные каменные орудия, через постепенное осваивание которых человек пришел к рубилу. Но ни одного орудия до ручных рубил найти так и не удалось! В конце концов, когда-нибудь станет всем ясно - если что-то найти не удалось, то этого и не было? Тем более что все остальное нашлось и даже в таком количестве, что музеи уже отказываются это принимать в качестве экспонатов. Девать некуда.

С удивлением, от которого глаза самопроизвольно лезут на лоб, приходится убеждаться, что палеолит - это всего лишь предполагаемый исторический период дикости человека, о необходимости которого большевики от науки говорили столь часто, что он как бы свершился уже в качестве факта! С очередным остолбенением, и, не веря своим глазам, в очередной раз читаешь, что доказательств палеолита нет, но (!) они и не нужны! Серьезные ученые буквальным образом пишут, что доказывать палеолит археологическими фактами - это ломиться в открытую дверь. И, знаете, - почему? Сейчас последует очень сильный аргумент - потому что, ведь должен был человек что-то кушать до тех пор, пока не появилось земледелие, охота и скотоводство! А если он все же должен был что-то кушать, то он мог это делать только за счет собирательства (это синоним слова "пастись")! То есть он был просто животным! Доказательств этому нет, - это правда. Все доказательства говорят об обратном - человек появился сразу на достаточно высоком культурном уровне, и никаких следов его дикости нет. Но эти доказательства - доказательства Бога. Ученому этим путем идти опасно. Засмеют. Надо придумать палеолит. Вот и придумали.

Время и изобретения совершенно не вяжутся между собой, если брать за основу человеческие потребности или целеустремления. Например, почему часы долгое время таскали в кармане на цепочке и каждый раз, чтобы узнать время, кропотливо открывали у них крышку, а только через столетие убрали совершенно ненужную крышку, изобрели ремешок, а, много погодя, и нынешний браслет в придачу к открытому циферблату? Почему зазубрины кухонных ножей, не требующие заточки, придумались только в конце 20 века? Больше стали времени проводить на кухне? А процесс смены замазки в оконных переплетах на деревянные штапики, а затем самих штапиков на резиновые уплотнители - разве он требовал научной революции, чтобы растянуться на столетия? А складывающиеся стулья? А кресла с откидным сиденьем в присутственных местах, которые позволили втрое повысить их вместимость? Стали чаще встречаться большим приятным обществом? А дыроколы, раскладные диваны, столики на колесиках, скоросшиватели, перекидной календарь и кубик-Рубика? Что мешало им появиться тысячу лет назад? Что мешало автоматическому оружию появиться на 200 лет раньше? Нужно было всего лишь догадаться, что газы от пороха могут возвращать затвор в исходное положение. А оптический прицел к оружию, почему ждал веками своего места? И почему римляне не изобрели арбалет? "Дженерал моторз" для этого и потом не понадобился. Жалюзи, раздвижной штопор, всевозможные хитрые терки для овощей, отъезжающая, а не распахивающаяся дверь маршрутных такси, детская коляска, - всему этому какие нужны были общественно-экономические предпосылки? Нужны были только идеи, лежащие на поверхности. Как идея раскладушки. Почему в Шумере не было раскладушки? Разве его жители не были заинтересованы в том, чтобы не ложиться спать на глиняный пол? И не только в Шумере, но и в остальных цивилизациях? Какие общественно-экономические предпосылки создали раскладушку?

Какие общественно-экономические предпосылки Российской Империи времен Николая I натолкнули Лобачевского на создание своей математики? Лобачевского высмеяли и объявили сумасшедшим (знакомая реакция!). Ничего из того, что было вокруг, не помогло современным Лобачевскому тузам науки понять то, что он изложил. А что помогало самому Лобачевскому? Уж, во всяком случае, не экономические потребности Империи. Какие исторические условия заставили Кулибина поставить за фонарем зеркало и изобрести прожектор? И чем эти условия отличались от тех тысячелетий, когда у людей были фонари и зеркала?

Топливные элементы были еще во времена до Рождества Христова. Их откопали археологи. Заполняй их сейчас кислотой, и они дают ток. Аккумуляторы пришлось заново изобретать к 20 веку. Какие общественно-экономические условия древнего мира породили топливные элементы? Гидростатику создал еще Архимед - тело тонет, если его удельный вес больше удельного веса воды. Однако до самого Галилея, более чем 15 веков с ним соперничал другой взгляд на эти причины. Перипатетический. Который утверждал, что погружение тела в воду зависит от его … формы! Для этого у сторонников данного взгляда были свои основания - тонкая пластина металла, аккуратно уложенная на поверхность воды, не тонет. Что можно возразить силе продемонстрированного опыта? Вот и куражились 15 веков, пока Галилей просто не догадался, что пластина не тонет лишь потому, что между валиками воды и пластиной остается воздух, который все-таки делает пластину легче воды. Какие-нибудь новые данные нужны были Галилею или перипатетикам для этого? Или задача была слишком трудная? А ведь спорили до хрипоты! До такой степени, что Ему надоело, и Он перемкнул какой-то контакт в сознании, и сразу все прояснилось.

Самому Галилею для изложения всех своих научных концепций пришлось перейти на итальянский язык, поскольку в латинском языке для этого не было терминов. Сам язык науки был не готов для новой науки, не то, что какие-то предпосылки реальных исторических обстоятельств! И, кстати, вот уже несколько веков историки науки спорят - как мог Галилей придти к идее криволинейного движения Земли? Больше всего в этих спорах достается … Галилею, который в своих работах не описал, как он до этого дошел. Видно и сам не знал, как ему такое взбрело, потому что в наблюдаемой природе такого движения не существует, и в науке такого понятия до него не было. А чего спорить? Знания приходят готовыми и необоснованными относительно опыта. По графику.

Пожалуй, хватит фактов. Фактологическую базу следует использовать, но не стоит за нее полностью прятаться. Достаточно понятно, что весь процесс науки регулируется и формируется не логикой общественных потребностей, а Его воздействием. Поэтому, как лица второстепенные в этом процессе, как своеобразные ретрансляторы Его знаний, мы не можем считать науку своей самостоятельной задачей. Мы лишь передаточное звено в Его графике расширения знаний. Это не может быть особой ролью человека. Если процесс получения знаний не является нашей особой ролью, то может быть, результаты этого процесса успокоят нас своей величественной значимостью? Увы, здесь еще труднее искать сокровенную истину. Дело в том, что наука ничего не объясняет своими открытиями, она лишь все описывает, о чем мы ранее уже говорили. Она не отвечает на вопрос "почему", она отвечает только на вопрос "как". Вот нам говорят - "диод открывается". Почему? Если мы выслушаем все объяснения, последовавшие на наш вопрос, то самым правильным выводом в итоге будет - "потому что он так хочет". Ах, создались условия, чтобы он открылся? Почему они так "создались", исходя из его внутренней природы? Кварц имеет такие-то свойства. Почему? Электрические частицы бегут, сломя голову, от плюса к минусу. Почему? При соединении металлов с кислородом происходит окисление. Почему именно с кислородом? Почему, почему, почему… мы стесняемся задавать такие вопросы? Потому, что если их задавать, то нас сочтут за дурака. Ведь любому не дураку известно, что вода растекается - достаточно посмотреть на этот процесс своими умными глазами. Какие еще нужны "почему", ЕСЛИ ТЫ УМНЫЙ ЧЛОВЕК? Ведь такова особенность молекул воды! "А почему она именно такова, а молекула другого вещества не такова?" - хочется нам спросить, и мы чувствуем себя при этом дураками, и вопроса не задаем.

Еще мы не задаем этого вопроса потому как считается, что ответ на него знают те умные люди, которые говорят нам эти научные истины. Они умные. Это уж точно. Потому что они ученые. А мы не ученые. Но они-то обязательно знают! Но и они не знают. Они просто видят, что это - так, и правильно увиденное описывают. А сокровенные причины явлений им также неизвестны. Здесь - стена. Дальше - тайна.

Хорошо проиллюстрировать это можно на таком примере, который не требует научного авторитета участвующих в диалоге. Конечно, если мы будем говорить о нейтрино и гидролизе, то нас будет трудно понять нашим ученым оппонентам, а для нас они создадут картину сожаления, что они, якобы объяснили бы нам, в чем дело, но мы все равно не поймем. Поэтому мы коснемся темы, область знаний в которой нам вполне позволяет укоризненно поводить пальчиком перед носом любого нобелевского лауреата, если он начнет пудрить нам мозги сложными терминами. Это вопросы зачатия. И вот наши главные вопросы этого вопроса: почему мальчиков и девочек рождается примерно одинаковое количество? Почему мальчиков рождается чуть-чуть больше, но из-за повышенной смертности этих сорвиголов в подростковом и юношеском возрасте число мужчин и женщин благоприятно выравнивается в любом обществе? Если нам начнут говорить о мужских и женских хромосомах, то мы прервем увлекательный рассказ, и скажем, что это - описание того, "как". А нам надо - "почему"? Почему хромосомы именно так складываются? Почему они создают половину человечества мужиками, а половину человечества их врагами? Почему (также спросим мы) перед войной у народов, которые в будущем пострадают от брани, по данным демографов рождается какое-то время избыточное количество мальчиков? Почему после войн и эпидемий рождаемость воевавших и вымерших регионов резко увеличивается, и популяция человеческого вида восстанавливается, после чего плодовитость семейных пар возвращается к среднему уровню, и рождаемость снова падает? Вот здесь мы и можем пронаблюдать то, как наука описывает мир. Биологи и демографы четко выводят все закономерности роста и падения рождаемости, грамотно описывают процесс равного распределения полов в обществе, научно все фиксируют и выводят законы. Но они ничего не могут сказать по поводу объяснения изначальной причины этих процессов. Когда речь касается квантов или горючести бензина все происходит точно также. Следовательно, результаты науки также не могут быть нашей особой задачей, поскольку они идут в хвосте событий физического мира, а не в их первопричинах.

И, кроме того, все эти результаты знаний о мире мы никогда не сможем использовать для создания целостной картины мира в ее полном объеме. Так устроено наше сознание, в котором есть свойство внимания, ограничивающее наше видение всегда каким-либо отдельным участком нашего бытия. Попробуйте одной рукой рисовать кружочки, а другой в это же время рисовать квадраты. Ничего не получится. А если кому-то и удастся этот трюк, то только в том случае, если он научится рисовать, например кружочки, автоматически, а не осознанно. Мы не можем обобщать воедино в своем внимании целостную картину научных достижений. В любое время мы можем видеть только что-то одно, что вытесняет собой напрочь все остальное. Все известные достижения науки могут быть нами востребованы только по отдельности, загораживая собой все прочее, пусть даже и верно описанное. Весь мир для нас - наша же сиюминутная переработка каких-то отдельных данных. Мы берем нужную нам в данный момент характеристику физического мира (из практически бесконечных) и принимаем ее за сущность всего мира. Расщепляя мир на отдельные достоверные факты о нем, мы выделяем лишь один какой-то его признак и из него выводим для себя следствие обо всем. Происходит постоянное замещение целого его частями, а цепь таких замещений и есть наше видение мира. Зная очень точно о строении клетки человека, и, представляя себе клетку, скажем, девушки месяца из "Плэйбоя", мы не можем одновременно представить себе всю лауреатку, состоящую из этих клеток. Обозревая всю королеву месяца, мы теряем из вида строение ее клетки. Первый случай для нас более грустен, но в плане создания целостной картины, где были бы и рибосомы и форма бедра сразу и одновременно перед нашими глазами, оба этих случая фатально печальны, ибо обозревая мир, нам также приходится выбирать что-то одно, и не всякий раз критерий выбора столь неоспорим, как в нашем примере. Наше научное видение - иллюзия видения, но виновата здесь не наука, а предусмотренная Им форма нашего сознания в земном воплощении.

В этом случае, если наука не может дать нам своими данными сути физического мира, то, может быть, ее великая цель состоит в изучении сущности нефизического мира и, в конце концов, в научном доказательстве Его существования? Вряд-ли. Во-первых, как мы уже говорили, категориями физического мира, которыми пользуется наука, нельзя оценивать характеристик нефизического мира, как полностью противоположных физическим. Успеха не будет. Нужен только непосредственный опыт. Попробуйте описать лед категориями пара человеку, который его (льда) никогда не держал в руках, никогда не видел, не знает даже о воде и не ведает, что вообще бывает температура ниже 100 градусов Цельсия. Единственное, что можно ему втемяшить, так это то, что лед - совершенная противоположность пара. Или, еще проще, попробуйте себе представить, что вы знаете пар, но льда в природе не бывает, а вы предполагаете, что он есть вне природы и попробуйте себе представить кусок льда, отталкиваясь в своих представлениях от этих обжигающих клубов кипящей воды. Вот точно также и наши научные категории материального мира могут давать понятия о нематериальном мире.

А во-вторых, мы видим, что на протяжении всех времен научное восприятие действительности всегда опережает ее понимание. Каждое новое открытие порождало поначалу хвастливое отрицание Бога на основе первых воспринятых, но не понятых еще фактов. Это отрицание сменялось подтверждением Бога в итоге суммирования все новых и новых фактов, и, возможно, когда-либо действительно наступит уровень знаний, который в своей совокупности позволит говорить о доказательстве Бога, исходящем из существующего порядка вещей, но… для этого опять надо уметь держать в уме всю картину собранных фактов. А нам этого не дано. Факты не собираются. Каждый отдельно может говорить в этом случае "за", но все вместе в нашей голове они в одно целое обобщающее доказательство не соберутся. Не потому, что доказательства недостаточно вески, а потому что сознание не может их собрать в одну кучу для рассмотрения все сразу.

Единственная наука, которая может сделать обобщенный вывод и дать одно исчерпывающее доказательство существования Бога - это математика. В этом ее великое назначение, и в итоге она к этому, очевидно, и придет. Но будет ли это понятно всем, если х + а = х - 9 недоступно для 95% человечества? А что в таком случае даст человечеству другое, несомненно, более сложное, предполагаемое нами математическое выражение Бога? В этом случае большинство останется в стороне от праздника.

И вот отсюда мы плавно перейдем к науке, как к явлению кастовому. Чтобы стать ученым, необходимо иметь светлый ум, неуемное честолюбие, неиссякаемое трудолюбие, высокий талант, бесконечную одержимость, извращенную любовь к умственному труду, особые способности к анализу и интуиции. Трудно будет кому-либо убедить нас в том, что все человечество создано именно в такой благородной отливке этих качества, чтобы считать науку задачей каждого. А мы ищем спасения именно каждый для себя. Если Он не создал каждого из нас особо умным, то Он обрек нас на вечную смерть вне Своего Царства. О таком злом Боге нам ничего неизвестно, и поэтому мы не будем приписывать науке спасительных для человечества назначений.

Кроме того, объединяя все сказанное, можно сказать, что никакой своей особой роли человек в науке не имеет. Он вовлечен в нее, но не направляет ее процессов. Если ученые захотят с нами об этом поспорить, то мы им предложим следующий вариант - остановите это безумие, когда наша цивилизация пожирает сама себя, оставьте нам цветной телевизор, достижения медицины, искусственных блондинок, а остального нам не надо - хотим пить воду, а не отраву, жить размеренно и без стрессов, дышать чистым воздухом, иметь время и место общаться с природой, есть натуральную пищу, ходить пешком, купаться в чистых реках и по вечерам собирать полевые цветы прямо у дома. Что нам ответит наука, если запретить ей путь нашей переагитации? Она ответит - это невозможно, я не властна, все происходит через меня, но без меня. О какой особой роли человека тут приходится говорить?

Однако если программа научного любопытства вложена в нас в качестве одной из определяющих, и если даже действует Его План и Его График удовлетворения этого любопытства, а мы, несмотря на это, не находим в науке своей особой роли, то мы должны сделать вывод о том, что, в таком случае, наука должна иметь обязательно какую-то вспомогательную роль, иначе было бы совершенно непонятно Его такое действенное участие в ее судьбе.

Чтобы отыскать это вспомогательное значение науки, следует определить для себя - что происходит в результате развития науки? Чтобы не утомляться пустым перечислением регламентных вариантов, скажем сразу - наука творит историю. Именно наука на протяжении всей истории меняет формы взаимодействия людей от отношений человека с человеком в пределах семьи или племени, до отношений все больших и больших масс людей между собой. Развивая возможности человека по удовлетворению своих потребностей, наука заставляет человека проникать в новые среды обитания (пещера, лес, степь, море, воздух, космос, впереди - глубины океана), она выводит на арену истории не одного человека или его род, а большие коллективы, оснащенные все более и более широкими возможностями взаимодействия, противодействия и сообщения. Не будь науки, человек так и жил бы племенами, родами или отдельными регионами обитания. Наука сделала историю отдельных племен, затем историю народов, затем историю государств, затем историю регионов, затем историю континентов общечеловеческой историей. Это произошло в 20 веке после научно-технической революции.

Для того чтобы до конца не сомневаться в том, что наука развивалась по Его Плану именно для этого, надо сравнить развитие знаний, способствовавших оформлению истории человечества, с теми знаниями, от которых истории ни жарко, ни холодно. В отличие от знаний первого значения, эти знания должны быть заброшены Им и предоставлены человеку на откуп. Естественно, что в этой области должен царить разительный хаос и беспорядок. Есть ли такие знания? Есть. Это наша одежда и наш быт. Ведь ничего не изменилось бы в настоящем времени, если бы мы стали одеваться в тоги или в туники, как в античные времена? Конечно, же, нет! Даже останься мы до сего дня в набедренных повязках - ничего в истории нашего времени не изменилось бы. Для истории это совершенно неважно. Так давайте посмотрим, как работала мысль человека самостоятельно в этой области.

Причем следует сразу отметить, что уж насущнее потребности, чем одеться удобно или обуться добротно - ничего не может быть. Это - ближе всего к человеку после покушать. Ну и что же? Да все так, как мы и предполагали. Обуться не догадывались несколько тысяч лет и сбивали себе ноги о камни и горячие пески. Даже жена фараона ходила босой, а сандалии фараон носил в качестве украшения, которое к тому же добавляет росту. Причем он их не столько носил сам, сколько их за ним носил специальный носильщик сандалий. Не по всякому банальному поводу, в самом же деле, обуваться! Древние греки долго ходили босыми, пока не придумали обувь, и уже перед самой нашей эрой они догадались первыми, что на левую ногу и на правую ногу надо делать разную обувь! Великая была цивилизация! Несколько сотен тысяч лет потребность вопила о себе травмами подошв и сбитыми ногтями, но тщетно! Человек!

Только в 13 веке появился крой одежды! Геометрия до этого позволяла строить вычурные храмы, а догадаться использовать ее для создания одежды по форме человеческого тела не могли. Носили килограммы лишних шкур, кожи и тканей, сложно задрапированных на теле и неудобно свисающих со всех оконечностей. Рукава для одежды придумали древние германцы в 3 веке до нашей эры. До этого тысячи лет ходили без рукавов и мерзли. В 16 веке появилась ночная рубашка - до этого спали нагишом или в том же, в чем ходили днем. Великая догадка - переодеться на ночь!

Пуговицы появились в средние века и был даже настоящий бум пуговиц, когда их на радостях цепляли по 70 штук на одну верхнюю одежду, потому что насладиться не могли этим простым приемом удержания одежды на теле, настолько за тысячи лет надоели путаные драпировки, пряжки, шнуровки и застежки. Только в 16 веке появился гульфик на штанах (придумали датчане), и мужчины смогли наконец через этот проем впереди штанов совершать различные интимные манипуляции без утомительного (а иногда и, как знать, может быть и запоздалого) снятия поясов и расшнуровывания боков брючин. Сами штаны у мужчин появились также в 3 веке до нашей эры. Римляне переняли их от варваров и перестали мерзнуть как бездомные собаки в своих юбчонках, из-под которых, извините, у них все было видно при каждом неосторожном движении. А они их много совершали. Точно также доступно было всеобщему обозрению и то, что находится под короткими туниками у греческих юношей и воинов, которым запрещалось носить длинные одежды. Вряд ли это было что-то не такое, что у римлян. Но ни те, ни другие до трусов не смогли додуматься. Хотя, римляне придумали матрацы и подушки. До них все великие цивилизации укладывали всех, даже самых великих своих членов, на твердое и неудобное ложе. Разве не было потребности у человека сладко выспаться в мягкой постели за тысячелетия до Рима?

Бюстгальтер появился только в 20 веке! В 1903 году. Придумала его врач Гош Саро, которая не могла больше видеть, как корсеты уродуют женщин и наносят их здоровью непоправимый вред. В 1924 году появились "комбинация" и нижние юбки, что избавило женщину от панталонов, на которых даже гульфик не спасал бы от неудобств.

В восемнадцатом веке невыдержанный англичанин граф Спенсер Второй разнервничался на охоте и обрезал себе для удобства пальто снизу. Почему мы об этом упоминаем? Потому что так был изобретен пиджак! В восемнадцатом веке!!!

Подтяжки появились также в 18 веке, а до этого времени тучным мужчинам приходилась затягивать живот выше талии до состояния обмороков, что было все же благороднее, чем постоянно подтягивать штаны, сползающие ниже ватерлинии. Двойную строчку для крепости швейного изделия изобрел только в 1873 году Леви Страусс. Сильное изобретение, не правда ли, - прошей второй раз там, где ту уже прошил один раз, и тебе будет счастье!

Колготки появились в 1960 году! До этого женщины мучались с резинками для чулок или с поясами, поддерживающими эти чулки. Долго же пришлось думать, чтобы соединить чулки с панталонами! Да что там говорить, если лошадей подковывали с древности, а подковы для кожаной обуви изобрели только в 19 веке, а сама обувь стала кожаной после окончания средних веков, когда уже сил не было больше по истечении тысячелетий ковылять на деревянных башмаках, пусть даже уже и сделанных для каждой из ног индивидуально!

В 1922 (!!) году мадемуазель Вионе из Парижа изобрела диагональный крой и прямой крой, что позволило набрасывать женщинам платья просто через голову себе на плечи безо всяких кнопок, шнуровок и крючков, причем платье могло теперь иметь любую форму без использования этих приспособлений. В конце первой четверти 20 века появилось нынешнее современное платье, которое можно одеть без горничной, а снять без нее же или без какого-либо другого заинтересованного добровольного помощника! Только в эру авиации с платьем научились справляться в одиночку!

Железные иглы появились в 14 веке, а стальные полированные в 16 веке! До этого шили деревянными или костяными. Мечи догадались делать из металла, а иглы - нет. Первая вилка появилась в 11 веке у венецианца Доменико Сильвио! До этого ели руками или в перчатках, чтобы не обжечься. Интересно, изобрети вилку Сильвио в наше время, - дали бы ему Нобелевскую премию?

Кардинал Мазарини придумал… глубокую тарелку для супа. До этого первое ели из общего казанка, обтирая на виду у всех демонстративно ложку после каждого опускания в свой рот и перед каждым погружением в общую супницу. Изощренный ум был у этого итальянца!

В 1960 году швед Бент Акерблум (тоже врач) выгнул спинку нашего с вами стула, чтобы не уставал позвоночник. Процесс продолжается. Человек приспосабливается. Работы - непочатый край впереди. Позади ведь всего лишь несколько сотен тысяч лет. Попробуй со всем управиться в два-три стопятидесятилетних цикла! Тем более что человек здесь предоставлен самому себе, к ускорению или видоизменению истории эта деятельность не имеет никакого отношения, результаты ее для Него не важны и они - налицо.

А мы, заканчивая с наукой и переходя к истории, идем дальше в надежде, что в этой самой истории найдем что-то искомое, что даст нам возможность Спасения.



История


Переходя к истории, мы опять, прежде всего, отметим для себя, что правильность наших логических выводов пока что вновь подтверждается тем, что история несвойственна животному миру. Этот мир не создает сообществ и не преследует политических целей своими объединениями. Образ жизни животных также не меняется на протяжении миллионов лет и все, что характеризует историю, как процесс развития форм существования и целей объединения видов между собой, - присущ только человечеству.

Это успокаивает. Но тревожит другое - говоря об истории, как о побочном продукте науки, мы как бы сразу же снимаем с истории самостоятельное значение. В этом понятии история полностью зависит от науки, поскольку, как наука повернет, так история и выйдет. Следовательно, история сама по себе в данной интерпретации ее понимания имеет абсолютно вторичный характер. Подчиненный. Следовательно, подойдя к ней, мы вынуждены искать свою самостоятельную роль в несамостоятельном явлении. Но это обстоятельство не должно, по-видимому, разочаровывать. Это понятно и так. Ведь истории разворачивается в физическом мире, который является временным по своему изначальному характеру, и что бы в нем не происходило - имеет свой обязательный конец, который наступит вместе с концом материального мира. Поэтому не следует пугаться того, что сама история не имеет собственного смысла, поскольку она не может быть смыслом Его Замысла, как явление, отражающее лишь некоторые изменения временного.

И наоборот, это должно привлекать именно своей вторичностью и подчиненностью. Поскольку впервые мы сталкиваемся с обстоятельствами, которые, не имея самостоятельного значения, отодвигаются в сторону и образуют некую смысловую пустоту бытия, которая каким-то образом наконец-то может заполняться какой-то самостоятельностью человека. До этого мы такой возможности для себя вообще не видели. До этого все делалось через нас. И вот теперь что-то дает возможность говорить нам о том, что нечто делается нами. Если раньше мы были пассивными участниками процесса, то теперь мы становимся активными его соучастниками.

И, в конце концов, именно историческая деятельность дает реальную возможность для проявления того самого характера человека, в необходимой конфигурации которого мы так заинтересованы по результатам цепи своих перерождений.

Кроме того, памятуя о том, что история творится через живое человеческое действие, а не через механические изменения мертвых научных предпосылок, мы, признавая несамостоятельность и вторичность самой истории, тем самым автоматически придаем человеческой деятельности внеисторическую ценность, выводя ее на просторы, не ограниченные локальными задачами физического мира. Похоже, что мы что-то нашли там, где поначалу решили, что потеряли.

Если наша деятельность в пределах истории имеет целью не саму историю, то мы должны этому только радоваться, ибо в данном случае возникает некое понятие о какой-то другой цели, оторванной от материального мира, выраженного изменениями исторических форм. История в данном ключе ее понимания - это постоянное и, не имеющее самостоятельного значения, изменение внешних обстоятельств, в рамках которых человек принимает некие решения, цель которых скрывается за фасадом исторических преобразований и может преследовать собой, наконец-то, именно человека, а не условия или формы физического мира.

Для того чтобы отыскать для себя истинный смысл исторической деятельности человека, следует, конечно же, посмотреть - что происходит в истории? Или, если сказать точнее, - история чего происходит в самой истории? Естественно, при этом следует исходить из того, что в качестве исторического процесса мы понимаем процесс каких-то изменений. Движения во времени. Поняв, что изменяется, мы сможем понять - куда изменяется, зачем изменяется и как это дает возможность человеку через свои действия и помыслы, направленные на осуществление данных изменений, приблизиться к Царству Божию. Если в чем-то есть изменения и смена форм - это история. И именно в этом следует искать нашу цель. А если что-то остается неизменным - то это не история, и здесь нет никакой цели. Такой участок жизни будет выпадать из сферы нашего поиска, и мы будем считать, что он носит лишь вспомогательный характер. Мы пройдем мимо него. Потому что наш ориентир - история, то есть непрерывное изменение чего-либо. Главное, понять - чего?

Для того чтобы понять - изменение чего происходит в истории, надо разбить всю историю на субъекты истории (отдельные, изолированные участники исторического процесса). Разбирая их по отдельности, мы сможем сказать - происходит ли непрерывное изменение данного субъекта истории, или нет. И если непрерывность будет нами обнаруживаться, то мы будем считать это полем деятельности человека, в которое он помещен с целью достижения Спасения. А если непрерывности исторического субъекта нет - то мы должны будем искать другое поле исторической деятельности через другой субъект истории.

Итак, субъекты истории. Кто они? Конечно же, первым и главным субъектом истории является каждый отдельный человек. Здесь нельзя спорить. Но в ракурсе нашего поиска - непрерывности нет. Умер человек - и закончилась его личная история. А вокруг продолжается личная история других человеков. Тоже прерывная. Следовательно, этот самый первый субъект истории - главный, но в смысле прямого развития он временен и наполняет все тело истории отдельными малыми историями. Вся история распадается на истории отдельных людей. Каждая отдельная история - прерывается, следовательно, приходится признать и прерываемый характер смысла всего множества, если каждая его часть по своему смыслу прерывна.

Кроме того - человек является первичным элементом истории, который складывает из себя все остальные субъекты истории. Замкнись история на истории одного лишь человека в отдельности - и не было бы надобности в речи, не было бы науки, как явления, способствующего созданию общности. Не образовались бы и все остальные субъекты истории. Мы нужны Ему в целостности, очевидно, а не лично каждый по отдельности. Поэтому от человека мы должны перейти к тем субъектам истории, которые объединяют в себе группу отдельных людей и способны продолжать историю отдельного человека через его потомство и общность той группы, в которую он входил. Только действия человека, выходящие за пределы его личных задач, и, преследующие какие-то общие сверхличные цели, могут непрерывно иметь место в истории через смену выразителей этих интересов в потомствах. Сверхличный групповой интерес подхватывается из поколения в поколение какой-то группой людей, и только так происходит историческое изменение и историческое действие.

Естественно, что логическим путем мы сразу же натыкаемся на следующий групповой субъект истории, в котором оказывается любой человек, пришедший в этот мир. Это - семья. Но семья тоже может исчезнуть с исторической сцены. Попали в наводнение всей семьей - и конец этой истории. Нам это не подходит. Помимо этого семья не может существовать отдельно от других семей. Если семья не будет смешиваться с другими семьями, то через семь поколений члены семьи выродятся в дегенератов. Медленный, но тоже конец. Такая семья также не может быть участником истории, поскольку дегенераты через 2-3 поколения тоже обязательно вымрут и не создадут своим невостребованным гением даже дегенеративной истории.

Правда, можно представить себе семью не как биологический элемент истории, а как субъект, не замкнутый в пределах узкого кровного родства. Как общественно-социальное явление. То есть люди, смешиваясь в браках с другими семьями, сохраняют свое биологическое здоровье и создают при этом бесконечное множество новых семей, которые мы должны рассматривать не по наследственно-родовому признаку, а как группу людей, выражающую в истории свой непрерывный интерес и всегда непрерывно присутствующую в исторической действительности. Можно и так себе представить семью. Это будет правильно. Но для нас - опять не подходит. Потому что непрерывность семьи во времени - не изменяется во времени. Смысл, задачи и сама форма семьи неизменны со времен объединения людей в племена. Как 150 000 лет назад главной задачей матери и отца было прокормить и вырастить детей, дав им и внукам как можно больше, так и сейчас нам трудно было бы что-либо добавить к этому. Семья осталась той же самой семьей. С теми же самыми дедушками, бабушками, мамами, папами, тещами, невестками, золовками, внуками, племянниками, шуринами, дядями, тетками и т.д. Деятельность человека в пределах данного субъекта истории - одна и та же на протяжении веков. У семьи есть непрерывность, но нет изменений. А нам нужно и то и другое в комплексе. Будь целью семья - не нужна была бы наука, и не было бы истории. Нужно выходить за пределы семьи.

А за пределами семьи нам встречается еще один субъект истории, в который обязательно попадает человек через свою семью. Это - нации. Так, что же, история - это история наций, и задача человека располагается в пределах его нации? Тогда - в какой плоскости? В биологической? Но чистой нации быть не может. Если нация не смешивается с другими нациями - она тоже вырождается. У женщин начинают расти усы, они становятся квадратными, мужеподобными, к 50-ти годам у них развивается слабоумие, жестокость и истеричность. Мужчины теряют волю и способность к созиданию, ударяются в разбой и воровство, в их характере начинает проявляться звериное начало, вытесняя постепенно человеческое, увеличивается враждебность к другим народам, появляется идеология жизни за счет ограбления соседей, они становятся опасны для соседей, и более открытые к смешению кровей нации уничтожают такие деградирующие сообщества, если они не самоизолируются и не вымрут естественным путем. Ни одна нация на земле не может выжить без притока свежей крови, и ни одна нация на земле не может сказать, что она - чистая нация. Или, что она - навсегда. Непрерывность не гарантирована, а, скорее даже, - не допускается изначально, если не будут происходить смешанные браки. При этом сохраняется только непрерывность названия нации, а сама нация биологически становится совершенно другой. Биологически одни нации уходят, а другие приходят им на смену за счет смешения с другими народами, но при этом сохраняют самоназвание исходной нации. Повторим - биологически это совсем другие нации, которые носят то же имя. Пример - греки, македонцы, евреи, ассирийцы, русские, англичане (которые в настоящий момент даже хотят закрепить в конституции то явление, что они теперь представляют собой нацию, созданную из трех рас - европеоидной, негроидной и азиатской), сирийцы, египтяне, итальянцы, американцы, голландцы (из-за притока суринамцев) и т.д. Причем, чем смешаннее нации, тем талантливее и красивее у нее люди. Чем менее смешана нация - тем обозримее во времени ее деградация и тем ближе ее неминуемый конец.

Следовательно, биологическую основу наций мы должны исключить из поля нашей деятельности, поскольку активная деятельность каждого члена нации по сохранению ее чистоты - самый короткий путь к ее же исчезновению из истории через вырождение. И, наоборот, - активная биологическая деятельность по размыванию нации другими народами спасает ее как субъекта истории, но полностью при этом видоизменяет биологически. Это говорит нам о том, что из этого капкана есть только два пути - или убить нацию, самоизолировавшись от других народов, или сохранить ее, но не в биологическом смысле. Соединить это невозможно. Биологическая чистота - это цена за выживание. Единственная. Поэтому в обоих случаях биологическую основу наций мы исключаем из субъектов истории, как временную вообще и в принципе. При любом раскладе.

Если убрать биологический признак нации как ложный и незначимый, то, что остается? Язык? Но мы это проходили. Мы знаем, для чего язык. Если мы вновь начнем им заниматься, то все равно придем к цепи язык-наука-история-человек-семья-нация-язык. Круг замкнется. Язык - признак нации. Но роль языка нам известна. Она вспомогательна. Это тоже не поле нашей самостоятельной деятельности. Кроме того, некоторые нации говорят на нескольких языках. Евреи говорят на ладино, иврите, идише, а также на языке тех стран, в которых живут, если не знают ни одного из трех своих языков. Индийцы одинаково органично общаются и на английском, и на местных языках. Афганцы на нескольких сразу. Швейцарцы на трех. Русские дворянские собрания в Америке знают только два русских слова - Москва и "калашников". Немцы вообще говорят на общенемецком друг с другом, как мы помним. Цыгане Европы и Южной Америки не понимают друг друга. Грузины говорят на картвельском, мингрельском, сванском, кахетинском, хевсурском и других языках. Китайцы говорят на разных языках и не понимают друг друга, если не переходят на ханьский. Получается, что язык, конечно, признак нации, но как минимум не доминирующий признак.

Также нации могут изменять свой язык, но остаются той же нацией. Древнерусского языка не понимает никто, но русские остались. Латинский сменился итальянским. Древнегреческий сменился на новогреческий. Два разных языка. Евреи заговорили все повально в свое время на арамейском, но остались евреями. Санскрит умер, а индийцы остались. Язык Древнего Египта пришлось расшифровывать, а потомки древних египтян современные копты с другим языком живут и по сей день. Язык болгар, когда они жили на Волге, был тюркской группы, а когда они перебрались к Черному Морю, стал славянским. А болгары те же самые. Если покопаться, то таких чудес можно много отыскать. Следовательно, язык, не только не доминирующий, но и как минимум не обязательный признак наций.

А как быть с тем фактом, что некоторые совершенно разные нации говорят на одном и том же языке? Это испанцы и мексиканцы, англичане и американцы, американцы и австралийцы, чеченцы и ингуши, сербы и боснийцы, португальцы и бразильцы, исландцы и норвежцы, и т.д. Получается, - что язык вообще не признак нации! Но даже если бы это было и не так, то нам не следует все равно лезть снова в язык, поскольку вновь себе напомним - мы там уже были и все для себя выяснили.

Что еще объединяет нацию? По большому счету - ничего существенного для истории. Нацию объединяет только самоосознание своей национальности каждым отдельным членом нации. Вот мы опять закономерно и врываемся в пределы сознания, которые подвластны только Ему! Следовательно, ход наших мыслей был правилен, и мы дошли до наций не случайно, поскольку теперь мы можем говорить о них как о явлениях, которые инспирированы зачем-то Им через наше сознание в нашу жизнь.

Есть, правда, версия, что нация объединяется территорией. Однако две, а то и три нации могут тесниться на одной территории, и эта общая территория никогда не создает общей нации. Опять все дело в самоосознании людей причастными себя к конкретной нации. Нации могут жить и на разных территориях. Даже разделенных океанами. Но на обоих концах этих океанов каждый член нации считает себя таковым в равно одинаковой степени. Евреи Аргентины и евреи Израиля считают себя евреями. Англичане Фолклендов и англичане Лондона - то же самое. Духоборы Южной Америки считают себя даже более русскими, чем москвичи. Американцы Аляски и американцы Техаса. Таких примеров - сплошь полно. Даже одинокий армянин, торгующий в порту Колумбии, осознает себя армянином на территории, где нет больше ни одного армянина. Хотя нет территории, где не было бы хоть одного армянина. Так что территория тут совершенно ни при чем. Все дело только в самоосознании.

А что касается самоосознания человека себя шведом, казахом или уйгуром, то это самоосознание не может быть субъектом истории даже в качестве объединенного самоосознания миллиарда китайцев сразу, поскольку, несмотря на непрерывность в истории, оно также не изменяется. Если бы оно менялось, то нации могли бы поквартально через самоосознание каждого своего члена меняться на другие, и это было бы вполне реальным, ибо самоосознание первично, а биология и территория вторичны. Биология и территория не могут заставить человека, выкраденного в детстве цыганами и выросшего с ними, почувствовать себя немцем. А самоосознание может, если найдутся его родственники и расскажут ему тайну его рождения. Если бы самоосознание могло бы меняться, то волны престижных самоосознаний постоянно прокатывались бы по планете, в зависимости от того, какая нация ныне в фаворе у общественного мнения. Но этого не происходит. Самоосознание не изменяется в поколениях. Даже если меняется место обитания нации и полностью изменяется состав ее крови или язык. Народы переселяются с Урала в центр Европы, или еще куда-нибудь на тысячу километров в пределах материка, меняют один язык на другой, полностью изменяют свой биологический вид - а самоосознание остается. Именно благодаря тому, что оно остается неизменным и стабильным - существует понятие нации. А что неизменно и стабильно - не является целью нашего поиска. Это - тоже не история, раз не изменяется. А мы ищем смысла в истории. В процессе изменений.

Итак, нации также являются вспомогательным субъектом истории, лежащим в слоях духа и мысли. Очевидная идея внедрения такого самоосознания в головы одинаковых людей состоит в том, чтобы людей разделить. Нации - это то, что нас разъединяет. Большего пока об их смысле сказать нельзя. Нация - это способ разделения совершенно одинаковых людей на определенные группы, основным признаком которых являются неизменяемые в истории комплексы единообразных самоосознаний.

Однако нация тоже может иметь свой интерес, непрерывно осуществляемый в истории. В этом случае такой субъект истории может раскрывать непрерывное поле деятельности для нашей основной цели, несмотря на свою вспомогательность. Нации могли бы быть и катализаторами (ускорителями) исторических процессов через реальное проявление своих интересов, и определителями направления этих процессов через способы достижения этих интересов. С этим нельзя не согласиться. Это так. Но сразу же возникает мысль - а что, если интересы нескольких наций одни и те же? Почему эти интересы должны обязательно выступать в форме взаимных претензий? Как в таком случае разграничить сферы пользования результатами этих интересов? Как разделиться, если нации созданы именно для этого? По мирному. Через договоренность. Вот здесь (территориально) вы имеет свой интерес так, как вы это понимаете, а вот здесь - мы имеем тот же интерес, но так, как мы это понимаем. Вы не учите нас, мы не учим вас. Вы не лезете в наш огород за нашим общим интересом, а мы не лезем за тем же интересом в ваш огород. То есть при равных интересах для того, чтобы был мир и возможность проявлять себя в интересе в соответствии со своими национальными понятиями, необходимо обособиться от другой нации и спать спокойно не только на уровне самоосознания. Надо иметь свою территорию, на которую никто не зайдет, свои органы защиты этой территории и свою верхушку, которая обо всем этом договорится с верхушкой соседей. Нужно государство! Следовательно, в этом случае нация может преследовать свой непрерывный исторический интерес только через государство.

А в другом случае, когда интересы одной нации ущемляют интересы другой нации? Можно и здесь договориться. Но опять же - как обозначить свой интерес? Через что материализовать идею этого интереса? Через суверенную территорию и через свои порядки на ней. А чем подкрепить свое право на этот интерес, который не совсем нравится другому? Через силу. Другого пути нет. И здесь вновь обязательно нужно государство, чтобы через него заявить о своем интересе.

А если только через демонстрацию силы отстоять свой интерес не удается? Тогда силу надо применять. А как объяснить тому, к кому применяется эта сила, чего ты хочешь? Через территориальные претензии и право на жизнь в пределах данных территории по своему уставу. Через объяснение противнику устремлений своего государства, а не коллективного самоосознания, которого нельзя пощупать, и границы которого реально нельзя переступить. Опять необходимо государство.

А если противник слишком силен, а соседние народы имеют совпадающие с тобой интересы, но всем понятно, что каждому из вас по отдельности сильный враг легко оторвет голову? Тогда вы объединяете несколько наций в одно государство, и здесь еще более наглядным видится факт, что нация может реализовать свой интерес только через государство, даже если оно многонациональное.

Следовательно, мы можем сказать, что роль наций - через свой интерес создавать государства. Другой роли за нациями не видно в историческом смысле. Причем нации, создавая государства, могут создаваться заново именно этими новыми государствами! Несколько наций в пределах одного государства легко становятся одной нацией по государственному признаку! Все государства Южной Америки создали свои нации именно по этому принципу! Это сразу же охлаждает наш пыл, с которым нам хочется кинуться в историческую зону государств, потому что возникает ощущение, что мы просто захлебываемся в наплыве равной первозначимости этих явлений для истории. Если нации создают государства, а государства создают нации, - то это неразрывные и равнозначные между собой субъекты истории. Одно не может быть без другого. Оба своим присутствием обязательно порождают друг друга. Так что же главнее в плане исторических изменений? Какие у нас основания от наций последовательно переходить к государствам, если сами государства последовательно переходят от себя к новым нациям?

Сами нации погибают, если оказываются вне интересов какого-либо государства. Это неоспоримо. В этом случае им достается и слева и справа, и они обречены. Но и государства, если не выражают собой общей воли заключенных в них наций, распадаются на отдельные княжества и погибают. Это также неоспоримо. При этом разбежавшиеся нации вновь обязательно создают своими союзами государства, а те являются выразителями их интересов. Так что же выбрать - государство является самостоятельным историческим субъектом, который объединяет в себе нации, или нации являются самостоятельным историческим субъектом, которые создают государства только в качестве инструмента? Иными словами - человек с топором в руке. Что для чего? Человек для топора, или топор для человека? Для такого варианта у нас не будет сомнений. А как в случае с нациями и государствами?

Всегда можно определить кто сильней в историческом смысле только в прямом столкновении. Что происходит при столкновении этих двух явлений? Кто кого пересиливает своей исторической сутью? Разберемся.

Во имя чего сталкиваются нации и государства? Во имя наций или государств? Вроде бы вопрос неуместный - во имя того и другого в силу их неразрывности. Тогда - что является конечным итогом этого столкновения? Чей интерес побеждает? Если мы внедряемся в сферу интересов этим образом, то следует, прежде всего, признать саму возможность победы за одним из этих интересов, что в свою очередь полагает признание коренной разницы этих интересов. То есть интересы наций могут быть надгосударственными, а интересы государства - наднациональными. Понятно сразу же, что интересы нации не могут быть надгосударственными в принципе, поскольку любой интерес нации может обозначаться только через создание государства. Не через это, в составе которого она находится, так через другое. Это обязательно.

А могут ли быть интересы государства наднациональными, если государство выражает собой интересы нации? Могут. Ибо зачастую интерес государства создает новую нацию. То есть, государство сначала создает свой собственный государственный интерес, к которому затем приклеивает нацию, самоосознающую себя именно как общность народов данного государства. Сначала был интерес государства, и не было нации, а потом появилась нация, которая стала этот интерес считать своим. Национальным. Нация отказывается от своего интереса в пользу государственного интереса и вместе с другими нациями образует новую нацию на базе государственного интереса. Следовательно, государственный интерес значимее для истории.

Если нация создает новое государство, то она самоосознается как нация, выражающая свои интересы через определенный государственный инструмент. Нации никуда не деться от государства. Не будет государства, в состав которого она войдет с другими нациями, - не станет и нации, потому что никто ее не защитит.

А если государство заявляет о своих интересах, то оно обходится без старых наций, которые не вписываются в этот интерес, и создает новую нацию. Государство может обойтись без нации на начальном этапе своей жизни, а своими дальнейшими интересами породить новую нацию. Но толчком к образованию этого государства в свое время послужил интерес какой-то нации, который не совпал с невесть откуда взявшимся интересом государства, которое она же и создала, и в прямом столкновении интересов побеждает интерес государства через создание новой нации, приемлемой для данного государственного интереса. Следовательно, государственный интерес пересиливает интерес даже создавшей данное государство нации, и имеет самостоятельное, наднациональное значение, не ограниченное узко эгоистичными интересами имеющейся нации. Например, нации создают колониальное государство для выражения своих интересов в какой-то точке земного шара, а затем население этого колониального государства, то же самое по национальности, что и нация метрополии, добивается независимости, и решает интересы нового государства уже в новом национальном составе, хотя вся новая нация за тридцать лет до этого осознавала себя прежней нацией.

Давайте посмотрим, сколько новых наций для выражения своих интересов создали новые государства. Таких наций множество. И они образовались именно под давлением государственных интересов новых территорий, и стали самоосознаваться нациями именно под действием задач новых государств. Вот эти новые нации, где, например, испанцы, португальцы, англичане, индейцы и негры стали американцами (США), австралийцами, аргентинцами, бразильцами, мексиканцами, перуанцами, чилийцами, кубинцами, эквадорцами, гаитянами, бельгийцами, пуэрториканцами, сальвадорцами, гондурасцами, андоррцами, китайцами, уругвайцами, лаосцами, никарагуанцами, индийцами, исландцами, гватемальцами, швейцарцами, костариканцами, панамцами, пакистанцами, фаррерцами и т.д. Смешение наций в этих странах такое, что вообще нельзя говорить о какой-то биологической основе. Например, суринамцы - это индийцы, голландцы и креолы. А сами креолы - это смесь испанцев, португальцев, русских, негров, индейцев, эскимосов и алеутов. Но креолы так же могут быть суринамцами только в Суринаме. Первая жена Наполеона была креолкой, но она была француженкой, потому что жила во Франции. Государство определило ее нацию.

Все русские цари после Елизаветы Второй были по происхождению немцами. Николай Второй воевал в I-ю мировую войну со своим дядюшкой немецким кайзером Вильгельмом. Но все русские цари были русскими, потому что жили в России и выражали ее интересы. Интересы государства, а не своей нации. Династические фамилии в Европе вообще в большинстве своем были по происхождению далеки от тех народов, отцами и матерями которых себя считали.

Такая нация, как гибралтарцы - это испанцы, генуэзцы, португальцы и марокканцы. Задерганный перетягиванием своей территории из Испании в Англию и обратно, Гибралтар создал вот такую мозаичную нацию.

Нацию жителей Берега Слоновой Кости даже невозможно выговорить. Но она есть, ибо именно принадлежность к ней осознается народами анья, бауле, кру, сенуфе, французами, лоби и аркан.

Если государственный интерес подчиняет себе интересы нации или вытесняет со своей территории интересы нации, создавшей государство, то государство является самостоятельным историческим субъектом, более значимым для нас, чем нации. К тому же у этого состязания интересов есть и обратная сторона. Зачастую две группы одной и той же нации выражают совершенно противоположные интересы различных государств, находясь в их составе. Это окончательно говорит нам о том, что государства имеют ведущую роль в определении интересов наций, а не наоборот. Вот примеры:

80% кхмеров кампучийцы, 11% вьетнамцы и 9% таиландцы.

71% фламандцев бельгийцы, а 24% голландцы.

49% таджиков таджикистанцы, а 51% афганцы. Таджики-афганцы в настоящее время готовятся к вторжению в Таджикистан, который готовы до последней капли крови защищать местные таджики.

Народ Конго на 71% заирцы, на 15% ангольцы и на 13% конголезцы. Заир и Ангола забавляются перестрелками по всей границе.

Армяне могут быть россиянами, американцами, французами, ливанцами и т.д., а также гражданами Армении. Причем заседают они в парламентах практически всех этих стран, соперничающих на мировых рынках и сферах политического влияния.

Из малавийцев 58% малавийцы, 25% мозамбикцы, 13% замбийцы.

Моси - 65% верхневольтианцы, 34% ганцы.

Тсонга - 68% мозамбикцы, 25% южноафриканцы. В футбол между собой играют до драк.

Палестинцы - 45% иорданцы, 15% палестинцы Палестинской Автономии, 7% кувейтцы и сирийцы, 6% ливанцы.

Малинке - гвинейцы на 37%, малийцы на 19%, "берегослоновокостяне" на 15%, сенегальцы на 14%.

Туркмены - туркестанцы 60%, иранцы 18% и афганцы 9%.

Суто - южноафриканцы 64%, лесотцы 36%.

Белуджи - пакистанцы 65%, иранцы 29%.

Ямайцы - ямайцы 72%, англичане (великобританцы) 13%.

Эве - ганцы 53%, граждане Того - 46%.

Яо - малавийцы 47%, танзанийцы 27%, мозамбикцы 27%.

Мори-Мади - заирцы 50%, угандийцы 43%.

Немцы - австрийцы, швейцарцы, германцы. Германцы оккупировали недавно австрийцев (аншлюс), но швейцарцы сохраняли при этом хитрый нейтралитет. Но все это были одни и те же немцы. Каждый со своим государственным интересом.

Англичане - американцы, австралийцы, великобританцы, канадцы, южноафриканцы, новозеландцы. Все мы знаем, что в результате непримиримой войны одних англичан с другими англичанами Соединенные Штаты получили независимость.

Панджабцы - пакистанцы 70% и индийцы 30%. Пакистан и Индия два ненавидящих друг друга государства на грани войны.

Украинцы - украинцы, россияне и канадцы. Украинцы не любят Россию и украинцев-россиян в ее составе. Канадцам-украинцам наплевать и на тех и на других. С высокой колокольни.

Пуштуны - пакистанцы 60% и афганцы 40%.

Лао - таиландцы на 80% и лаосцы на 16%. Что-то тут перемешалось в названиях государств.

Фульбе - нигерийцы 58%, гвинейцы 13%, сенегальцы 7%, малийцы 6%, камерунцы 5%.

Синдхи - пакистанцы 80%, индийцы 20%. О трогательной любви Пакистана и Индии с букетами ядерных зарядов смотри выше.

Азербайджанцы - иранцы 53%, азербайджанцы 47%. Иран до сих пор считает существование независимого от него Азербайджана историческим недоразумением.

Португальцы - португальцы и бразильцы.

Кечуа - перуанцы 50%, эквадорцы 26%, боливийцы 20%. Эти страны из-за футбола могут не то, что подраться, а начать боевые действия. Такое уже было.

Французы - канадцы, французы, швейцарцы.

Каталонцы - испанцы и французы. Чокве - ангольцы 40%, заирцы 40%, замбийцы 20%.

Испанцы - испанцы и народы всех стран Латинской Америки.

Арабы - это египтяне, алжирцы, французы, американцы, марокканцы, суданцы, чадцы, иракцы, сирийцы, тунисцы, иорданцы, кувейтцы, ливанцы, ливийцы, йеменцы, мавританцы, малийцы, нигерийцы, американцы и т.д.

Сербы - сербы и боснийцы.

Вайнахи - чеченцы и ингуши.

Как видно из этого сильно сокращенного списка, нации остаются нациями, но выражают при этом совершенно разные интересы, которые являются государственными. Это с одной стороны. А с другой стороны ни одна нация не может создать неведомого до сих пор по своим формам и порядкам государства, а государство может создать совершенно невообразимую нацию. Итак, еще раз - государство более самостоятельный исторический субъект, чем нация, и надо посмотреть - какие изменения происходят в этом непрерывно присутствующем в истории явлении?

Здесь, казалось бы, - чего проще? Такая классификация изменяющихся государств у нас есть, и все о ней знают. Монархия - республика - тирания. Вот три вида государств, которые были и есть в истории народов. Других нет. Здесь появляется большой соблазн расставить их по времени возникновения, и вопрос будет решен. То, что возникло позже и есть исторический ориентир поиска. В таком государстве и надо искать. Вперед, за дело! Однако - все не так просто. Во-первых - расставить по времени возникновения формы государства не так просто, а просто невозможно. Например, понятие о том, что социалистическое государство возникло в 20 веке настолько прочно закрепилось в общественном сознании, что можно было бы сразу кинуться к нему, но… история опровергает этот штамп. В который уже раз факты никого не интересуют, а мнение, противоречащее фактам, бытует незыблемо. А мы поинтересуемся фактами. Для этого мы приведем краткие характеристики нескольких социалистических государств, существовавших в истории. Хронологию их появления мы соблюдать не будем. Возьмем вразброс во времени. Напомним только одно - основные признаки социалистического государства это: отмена частной собственности, отмена религии, господство единой официальной идеологии, всеобщий обязательный труд, регламентация общественной и личной жизни, полный учет и государственное распределение полученного продукта.

Итак, краткое описание 1-го (не по хронологии) социалистического государства. Христианство в нем отменялось и всем жителям вменялось бороться с идеологическими врагами государства жестоко и ревностно, не задумываясь о средствах борьбы. Каждый житель должен был быть преданным бойцом за идеалы государства, выраженные в обязательной государственной идеологии. Кто практически не борется с врагами идеи или не доносит на таких врагов - сам враг, и с ним поступали как с врагом. Основными целями борьбы на начальном этапе были - разрушение церквей и монастырей, отмена всех старых законов, и установлений совершенно новых законов, невиданных доселе. Колокола церквей снимались и продавались на чужбину, церковное имущество разграблялось, храмы осквернялись, передавались под конюшни и склады. Над символами христианской веры проводились публичные надругательства, а священников убивали. Частная собственность отменялась. Все имущество обобществлялось и сдавалось в общее пользование. Все доходы от любого труда собирались государством и затем перераспределялись по усмотрению избранных чиновников. Государство вело войны и одерживало победы. Продержалось оно 20 лет. Это было в 1415 году в городе Табор близ Праги. Основали государство гуситы.

Следующее социалистическое государство. В нем также отменена частная собственность, а все личное имущество обобществлено. Все жители государства одевались в одинаковую одежду-униформу. Развлечения всех видов, демонстрации, массовые шествия, политические партии и движения, любая общественная деятельность были запрещены. Библия публично сжигалась. Все заработанное собиралось государством в общий продукт, а затем распределялось по усмотрению руководителей. Строго регламентирована была не только одежда, но и воспитание детей, режим работы, брак, время отдыха. Дети воспитывались в детских домах. Государство обязывало каждого жителя иметь профессию и работать. Это случилось в 1525 году в Швейцарии (Сен-Галлен) и Германии (Цвикау). Сразу в двух городах.

А вот еще одно государство, где священников убивали, храмы и монастыри разрушались, а церковное имущество разграблялось. В этом государстве была отменена частная собственность, и провозглашена задача бороться с богатыми до их физического уничтожения. Любое инакомыслие подавлялось с помощью репрессий. Вся личная собственность также обобществлялась, и устанавливался порядок, при котором никто не должен был быть богаче другого. Служило этим целям все то же центральное распределение собранного государством продукта. Все население должно было проходить военную подготовку, имущество, захваченное у богатых, делилось общественным порядком. Государство проиграло войну с соседями и исчезло. Руководил им некто Мюнцер. Дело было в 1524-1527 годах в городе Мюльхаузене. Германия.

В другом государстве идейные враги лишались имущества и изгонялись за пределы территории. Частная собственность отменялась. Все имущество обобществлялось. Все заработанное собиралось государством, а затем централизованно распределялось. Были разбиты все предметы старой культуры и статуи. Рукописи и картины сожжены вместе с музыкальными инструментами. Критики режима убивались. Власть принадлежала одной партии. Все женщины обязаны были иметь мужа. Партийный вождь получал самые высокие почести, и его слово было непререкаемым. Переименовывались все улицы, новорожденным давались новые изобретенные имена. Казни происходили массово и почти каждый день. Цель внешней политики - всемирное восстание и всемирная власть. Выборы проводились с одними кандидатом на одно выборное место. Руководил государством Иоганн Лейденский. Город Мюнстер, Германия. 16 век.

А вот еще одно социалистическое государство. У власти в нем стояла одна партия, из членов которой назначаются военные и гражданские чиновники. Глава государства - глава этой партии. Крестьяне получали землю во временное пользование от государства по количеству членов семьи. Если глава семьи умер, то земля переходит в собственность государства. Остальная земля также принадлежит государству и обрабатывается крестьянами коллективным трудом. Всеобщая воинская и трудовая повинность на сельскохозяйственных работах. Проживание во время трудовой повинности за счет государства. Сырье принадлежит государству и все произведенное из сырья - ему же. Работа обязательна, неработающий - нарушитель закона. Работа предоставляется всем, даже если она бессмысленна. Лишь бы была всеобщая занятость. Нетрудоспособные старики находятся на содержании государства. Из государственных складов выдается минимум одежды для всех. Вся личная жизнь (досуг, развлечения) регламентированы. Вся одежда одного фасона и покроя. Размер домов определяется разрешительными нормами государства. Все дома - одного обязательного размера. Крестьяне не могут покинуть деревню без разрешения государства. Государство производит принудительное переселение рабочей силы в нужные районы. Брак регистрируется государством. Основная функция государства - учет и контроль (!). Создана рабочая армия в 2000 человек. Вся история писалась в двух вариантах - объективном, доступном только высшим чиновником, и в парадном, в виде гимнов для народа. Если какое-то лицо в истории признавалось недостойным, то оно устранялось из истории для народа. Любое нарушение закона - государственное преступление. Аборт карался смертью. За особо опасные преступления - смерть всех родственников. Часть наказаний - работы на копях в концлагерях. Полная стандартизация жизни: одинаковые дома, одежда, дороги. Отсутствие частной собственности и свободной торговли. Государство просуществовало 200 лет. Европейцы наткнулись на него в 1531 году. Население было 12 миллионов. Называлось "Империя инков".

А вот еще один образец подлинного социализма, где иностранцам не разрешалось пересекать территорию государства, а жителям - покидать ее. Все население приписывалось к своим населенным пунктам и не могло их покидать без разрешения властей. Частная собственность отменена. Земля обрабатывается общественным трудом. Каждой семье разрешается иметь небольшой огород. Что и сколько можно на нем выращивать устанавливает государство. Работа обязательна для всех. Тунеядцы (сознательно не работающие граждане) наказываются. Мясо и чай выдаются в равных количествах на каждого человека. Все произведенное населением сдается на государственные склады и учитывается. Ткань раздается всем одинаково на год (мужчинам 5,5 метра, женщинам 4,5 метра). Свободной торговли нет. Все населенные пункты строятся по единому общегосударственному плану. Жилище не принадлежит человеку, а принадлежит государству. Все жилища по типу коммуналок, бараков или однокомнатных квартир. Официальные здания напротив строятся помпезно, величественно и богато. Режим работы установлен единый для всей страны. Все средства передвижения государственные. Одежда - одинаковая. Браки заключаются по разрешению государства. Весь скот государственный. Парагвай. 1645-1768 годы. Государство иезуитов. Столица Асунсьон.

Пойдем дальше. В этом государстве все обязательно работают по своим специальностям и получают пайки по близким нормам. Частной собственности нет. Ведется совместное хозяйство, где все имущество принадлежит государству. Некоторым выделяются государственные земли в пользование и орудия труда, которые также принадлежат государству. Семенной фонд - также только государственный. Весь произведенный продукт принадлежит государству. Как и инструмент с рабочим скотом. Все это выдается утром для работы, а вечером сдается на государственный склад. Строжайший учет и отчетность всех хозяйственных подразделений перед государством. Работа ведется по нормам выработки. Выдается спецодежда для работы, одинаковая для всего населения. Месопотамия. Древний Шумер. Конец 4 и начало 3 тысячелетия до нашей эры.

Еще один социализм в действии - хозяйство полностью общественное, руководство страной централизовано. Партии рабочих перебрасываются из района в район. Рабочим выдается довольствие, но имущества у них нет. Строгий учет всех работ. Армии ревизоров и полная отчетность снизу вверх. Такая же полная опись всего имеющегося хозяйства. Ежедневный отчет о выходе работников на работы с указанием отсутствующих и причин прогулов. Вся земля государственная и обрабатывается партиями рабочих. Нормы выработки, "человекодни" как результат деления работы на норму. Весь инструмент и инвентарь принадлежит государству. Скот также. Все выдается рабочим на время работ, а после окончания работ возвращается на государственные склады. Свободной торговли земли нет. Благосостояние каждого зависит от нормы довольствия (от положения в чиновничьей иерархии). Население не имеет свободы передвижения и обязано выполнять трудовую повинность на государственных работах. Месопотамия. 22-21 века до нашей эры. Двуречье, Элам и Ассирия - объединенное государство с единым общегосударственным хозяйством.

Примеры можно продолжать, они взяты у последнего русского словесника, видного ученого-математика Игоря Ростиславовича Шафаревича, но это будет повторение повторения. Ясно одно - социалистическое государство не изобретение 20 века, а забытое достижение древних и средневековых государств. Но и социализм не одинок в таких исторических повторах во времени. Точно также из древности появляются и живут рядом с нами республики и монархии. Первые родоплеменные союзы были несомненными республиками, а государства первых цивилизаций - полный образец монархии. Тирания присутствовала всегда во все времена. Так что метод хронологического критерия по времени возникновения государств - неприменим.

Но, все-таки, раз уж мы уперлись по пути рассуждений в государства, то, если не в хронологии их изменений, так в историческом изменении их отличительных признаков все же следует что-нибудь поискать. Кто знает - может быть, там что-то есть? Может быть, какие-то отличия их друг от друга натолкнут нас на некоторые полезные мысли? В таком случае мы смогли бы из всех форм государства выбрать какую-то одну не по хронологическому признаку, а по какой-нибудь другой возможности. Или искать что-то нужное во всех государствах сразу, что помогло бы нам понять - что изменяется в истории государств?

Для этого мы должны помнить, во-первых, что ничто не является самоцелью истории и государство в том числе, поскольку история для нас не имеет цели вне человека в ней. Мы должны рассматривать историю государства относительно человека в этом процессе, а не относительно голых форм этих государств. Во-вторых, мы должны сравнить все эти государства между собой, поскольку если они настолько разные, то и роль человека в них - настолько же разная по нашим предположениям. А многоцелевое распыление задач человека нас не устраивает, нам нужна одна конкретная цель и одна конкретная задача в процессе истории. Следовательно, из всех государств с разным характером деятельности человека в их пределах мы должны будем или выбрать оптимальное для нас государство, или найти ту человеческую деятельность, которая исторически присуща абсолютно всем видам государств, или некоторым из них, при том условии, что мы убедимся, что это именно та деятельность, за которой мы охотимся.

Понятно, что для этого самое малое, что нужно сделать, - это разделить государства между собой по видам. Как это сделать? Монархия может быть тиранией, а тирания может быть республикой. Конституционная монархия может быть одновременно парламентской республикой. Такой подход, как деление все на три вида данных государств, грешит слишком расплывчатым обобщением. Надо разделить как-то по-другому. Как?

Платон, например, делил просто - тимократия, охлократия, демократия и тирания. Тимократия - это сообщность людей, которые средствами государства пытаются нажиться и создать себе положение в обществе, сделав состояние. Век тимократии недолог, поскольку эта форма государства очень быстро превращается в охлократию. Охлократия - это государство олигархов (самых богатых собственников), которые сделали деньги и положение, а теперь стоят у власти. Платон считал такое государство плохим государством. Обреченным. Потому что - это два государства в одном государстве. Одно государство - государство богатых, а другое государство - государство бедных. А самое страшное для тела государства, говорил Платон, - разделение этого тела. Рано или поздно между богатым государством и бедным государством в одном государстве произойдет столкновение и государство погибнет. Умен был. Далеко видел.

Второй вид государства, демократию (выборную власть народа), Платон считал еще более худшим государством, чем охлократия. В этом случае, считал Платон, тело государства осаждают паразиты в виде льстецов и чиновников, которые угодничеством и подкупом втираются в доверие властей, вступают с ними в союз, наживаются за счет государства, ослабляют его беспринципностью и воровством, делают выборных людей игрушкою в своих руках. Государство чахнет в путах личного интереса каждого чиновника, не имеет сильной центральной власти, законы, проходя через бюрократическую вертикаль чиновников, не работают, государство не имеет объединяющей силы и гибнет под ударами все тех же бедных слоев населения, поскольку сам демократический принцип организации общества предполагает, что бедные и богатые будут встречаться друг с другом даже чаще, чем при охлократии, что ускорит неминуемый социальный взрыв.

Третий вид государства по Платону - тирания (неограниченная власть небольшой группы людей или одного диктатора). Это совсем плохо. Несмотря на то, что такое государство обладает сильной центральной властью и может проводить в жизнь свои законы, оно не может обойтись без единой официальной идеологии, оправдывающей неограниченную узурпаторскую власть. В этом случае государство вынуждено подавлять любое инакомыслие самым жестоким образом. При этом если врач, удаляет из тела все плохое, говорит Платон, то такое государство вынуждено удалять из тела государства все самое хорошее: философов, поэтов, ученых и просто талантливых и самостоятельно мыслящих людей, создающих угрозу своим примером свободомыслия. В результате государство постепенно превращается в общество тупых, послушных и безынициативных потребителей, образуется застой в развитии и государство падает под ударами более активных и предприимчивых соседей. Не выдерживает соперничества. Причем само нарывается на военное противостояние, поскольку тиранические государства не могут быть не агрессивными во внешней политике, ибо только внешняя угроза может объединять народ внутри опостылевшего государственного каземата в единое целое.

Платон был мудр, и все описал удивительно точно. Но нам его градация подходит лишь отчасти, поскольку она также слишком общая. Охлократия может быть и монархией и республикой, а может совмещаться и с тиранией. Тирания может принять вид и социалистического, и фашистского государства, и монархии. А демократия может быть и республикой и социалистическим государством по внешним признакам выборности, то есть тиранией с демократической конституцией. И куда девать при этом такой вид государства, как религиозное государство? Его в схему Платона вообще никак не втиснешь. Поэтому мы предлагаем найти такой общий признак всех государств, который наличествовал бы у них у всех, но при этом отличался бы от всех остальных коренным образом. Может быть, таких признаков удалось бы найти несколько. Но нам больше всего нравится, в качестве классификационного признака государств, принять принцип передачи власти. Каким путем власть в государстве передается, туда мы его и отнесем. Ведь государство - это власть. А поскольку все интересует нас в историческом развитии, то единственное, что делает государство непрерывным участником истории - это непрерывность принципа передачи власти. Как только непрерывность формы передачи власти нарушается - появляется новый вид государства с новым принципом получения власти. Следовательно, мы будем разделять государства на виды именно по этому признаку. Он и присутствует обязательно в каждом государстве, но он же и отделяет своими отличиями одно государство классификационно от другого.

Первый вид государств, естественно, самый явный - монархия. Принцип передачи власти - наследственный. Даже если одна семья оттеснит от трона другую семью, то принцип передачи власти сохранится и монархия останется монархией. Сюда же можно отнести и конституционную монархию. Здесь мы проспекулируем на формуле названия этого государства. Если бы оно называлось монархической республикой, то мы прокатили бы его мимо монархии. А раз это все-таки "монархия" с каким-то существенным прилагательным перед собой, то пусть и остается монархией.

Второй вид государств также лежит на поверхности. Это республики. Здесь принцип передачи власти - выборный. Власть выбирается на время. Прошло время - власть меняется. Но опять через выборы. Через тот же принцип передачи власти. Если принцип выборности сохраняется, то государство остается республикой, даже если в нем к власти на основе выборов придет партия представителей контингента обезьяньего питомника. Раз есть выбор - значит республика.

Третий вид государств по нашей классификации - это тирания. Это когда власть приобретается незаконным путем - переворотом или революцией. Но это только первый признак, или косвенный. Даже если после этого состоятся выборы, то мы будем считать эту власть тиранией в том случае, когда выборы проводятся ею без альтернативы. То есть выборы без выбора. Когда в выборах участвует только одна партия, а на одно выборное место предлагается только один кандидат из этой же партии, то это тирания. Нет свободы выбора власти - тирания, даже если тупое большинство (по Платону) довольно своей относительной сытостью и дисциплинированно голосует за безвыборно избираемых кандидатов. Военные режимы мы будем считать тираниями по той же причине - нет выбора в выборе власти.

Четвертый вид государств - религиозное государство. Принцип передачи власти в них - от единомышленников к единомышленникам. Выбор только один - или веришь со всеми заодно и добровольно вступаешь в государство, или веришь в другое и тебя никто не держит и не принуждает. Иди в другое государство. Выбор власти есть - или выбор данной власти, или выбор власти другого государства. Принцип передачи власти - от единоверца к единоверцу.

Всё. Других принципов передачи власти мы не знаем. А теперь сравним между собой эти четыре (по нашей классификации) вида государств, для чего нам придется прочитать таблицу №1.


    Монархия.

 Основной внешний признак границы и законы, действующие в пределах данных границ.


              Республика.

То же, что и при монархии.


             Тирания.

То же, что и у двух предыдущих видов государств.


          Религиозное государство.

Все то же самое.


       ***


       Монархия.

Основной демонстрационный принцип государства – суверенность его границ.


                   Республика.

То же самое.


                   Тирания.

То же самое.


      Религиозное государство.

То же самое.


           ***


       Монархия.

Управляет государством Правитель (царь, кайзер, халиф, султан, фараон, император, шейх, микадо, эмир, князь (Лихтенштейн, Монако), Великий Герцог (Люксембург) и т.д.)


     Республика.

Управляет государством Правитель (президент, премьер-министр, губернатор (Аомынь) и т.д.)


    Тирания.

Управляет государством Правитель (царь, Генеральный Секретарь, Диктатор, император, Председатель Партии, фюрер, дуче, Председатель Временного Комитета (Буркина-Фасо, Бурунди, Мавритания), вождь, Председатель Президиума ЦК Партии и т.д.)


Религиозное государство.

Управляет государством Правитель (Папа, аятолла, епископ (Андорра), султан (Бруней) и т.д.)


       ***

Монархия.

Власть передается Правителю по наследству, через выборы (Реча Посполита), через дворцовые перевороты, по решению Высшего Органа Власти (Боярская Дума, Парламент) как высшему чиновнику.


 Республика.

Власть передается Правителю через дворцовые перевороты, через выборы, через Решения Высшего Органа Власти как высшему чиновнику.


  Тирания.

Власть передается Правителю по наследству (Южная Корея), через дворцовые перевороты, по решению Высшего Органа Власти (Хунта, Политбюро, Секретариат Партии, Президиум Партии и т.д.) как высшему чиновнику.


Религиозное государство.

Власть передается Правителю решением Высшего Органа Власти как высшему чиновнику, а возможно и дворцовыми переворотами.


   ***


    Монархия.

Правитель правит государством с помощью чиновников (свита, военачальники, сенат, советники. Министры, управители областей)


Республика.

То же самое.


Тирания.

То же самое.


Религиозное государство.

То же самое.

       ***


     Монархия.

Чиновники осуществляют управление государством с помощью армий, тайной полиции, налогов, военизированных  отрядов общественного порядка и органов государственного принуждения.


Республика.

То же самое.


Тирания.

То же самое.


Религиозное государство.

То же самое.


***


Монархия.

Законы государства разрабатываются специальными законниками и скрепляются согласием правителя.


Республика.

То же самое.


Тирания.

То же самое.


Религиозное государство.

То же самое.


***

Монархия.

Нарушение законов карается судом или законодательной волей Правителя.


Республика.

То же самое.


Тирания.

То же самое.


Религиозное государство.

То же самое.


***

Монархия.

Все граждане государства являются его подданными.


Республика.

То же самое.


Тирания.

То же самое.


Религиозное государство.

То же самое.


и т.д. ...




Для тех, кто не поленился прочитать таблицу №1, мы даем специальное задание - найдите десять существенных отличий между государствами, и вы получите призовую игру. Впрочем, даже тому, кто найдет хотя бы два кардинальных отличия между государствами, мы готовы оказать всяческие почести по мере всех своих сил. Не потому, что мы такие обреченные филантропы. А потому что мы ничем не рискуем, давая такие благозвучные обещания - нет этих различий, если смотреть на то, что происходит в любом государстве по существу, а не по внешней форме.

Государства вроде бы и разные, а по своей сути ничем не отличаются друг от друга. Любому должно быть понятно, что в любом государстве правит всегда некоторая группа дружески настроенных друг к другу людей, осуществляя это правление с помощью тех инструментов, которые им предлагает конституция или узаконенная традиция. Да и отношения с ними у человека остаются теми же на протяжении тысячелетий. Крестьянин Вавилона вступал с государством в те же взаимоотношения, что и крестьянин современного Китая со своей "поднебесной империей". Военнослужащий Египта времен фараонов или римский служака периода Марка Аврелия наполняли свою жизнь совершенно тем же содержанием, что и нынешние вояки НАТО или исландский пограничник. То же самое следует отнести и к рабочим, чиновничеству, ремесленникам, ростовщикам, врачам, проституткам, политикам, служителям культа и т.д. Следовательно, по сути никаких изменений в разрезе государств мы найти не можем. Меняется только бытовая обстановка да усложняются условия, а сердцевина взаимоотношений власти и человека остается неизменной. Условия существенно меняются с течением истории, это так. Но ведь и сам человек, рождаясь при этих условиях, и входя в них всей своей жизнью органично и целостно, является для них вполне подготовленным, не ощущает их сложности и воспринимает органично тому, что есть на данный момент. Они для него - естественная среда. И условия Спарты и условия нынешней Австралии абсолютно не нагружают членов этих государств своей исторической обусловленностью. Они - часть его жизни. А в таком случае - выбирать нам не из чего. Все государства одного стоят. Причем недорогого в смысле наших поисков исторических перспектив человеческой деятельности. Поэтому в рамках государства нам ничего не найти для своей цели. Она всегда одна и та же, эта цель.

Ну и что же дальше? Единственное, что остается видимым для нас еще на фоне истории - это смена общественно-экономических формаций. Государства остаются по своей сущности одними и теми же, несмотря на некоторые отличия в своих формах, но на их пространствах постоянно происходит изменение характера производственно-экономических отношений между людьми. Следовательно, если мы обратимся к характеру этих изменений, то у нас может появиться шанс влиться в некий исторический поток преобразований, и обнаружить там возможную нишу для приложения своих усилий, направляющих нас по замыслу Бога к заветному Спасению. Ну, влиться, так влиться.

Но и здесь все совсем не просто. Например, как мы уже увидели это на образцах социализма во времени, он является не последней по хронологии общественно-экономической формацией, а наоборот первой исторически сложившейся формой хозяйствования. Древние цивилизации напрямую называются историками "доклассовым социализмом", и совершенно непонятно, чем этот социализм отличается от классового социализма? Разве, может быть, тем, что в последнем случае объявляется о некоем наличии противоречий между классами, а тогда - вообще чем отличаются классы, если у них нет противоречий?! Разве отношения между крестьянином и государственным рабочим трудовой армии Лагаша не скрывали в себе тех же противоречий, что существуют между крестьянином государственного сельскохозяйственного хозяйства социализма и государственным рабочим того же социализма? И там и здесь оба заинтересованы в совершенно разном. Крестьяне хотят дороже продать свой урожай государству, а рабочие хотят подороже продать свой труд. Но и тем и другим приходится сталкиваться с тем, что государство само устанавливает цену и за урожай и за физический труд, перераспределяя свои богатства между рабочим и крестьянином. В итоге рабочий хочет, чтобы государство больше выделяло ему, поскольку крестьянин и сам может кормиться остатками непроданного урожая, а крестьянин хочет, чтобы государство больше отламывало из общего продукта ему, поскольку он кормит и рабочих, и вообще всех. В одном случае рабочий аргументирует свое пожелание тем, что он обеспечивает сельскохозяйственное производство (ирригация, изготовление сельхозорудий, обеспечение энергоносителями, строительство объектов хранения и переработки и т.д.), и без него никуда, а в другом случае крестьянин настаивает именно на своем особом положении, потому что рабочий, (по мнению крестьянина), если не пообедает и не поужинает, то не сможет работать, с одной стороны, а с другой стороны - для чего вообще нужен был бы рабочий, если бы в его существовании не была бы заинтересована сельскохозяйственная отрасль экономики, то есть, именно я - крестьянин? Все одно и тоже и сейчас, и пять тысяч лет назад. И почему крестьян Лагаша в таком случае нельзя назвать классом? Какие есть к этому основания? Почему этот социализм - "доклассовый"? Самый обыкновенный социализм, где работают все, а небольшая кучка управленцев забирает результаты труда и по своему усмотрению их распределяет на общие нужды после того, как полностью удовлетворит свои.


Поэтому социализм - это откат назад, в доисторические формы хозяйствования и ничего нового в этом плане нам 20 век не дал. И поэтому, разбирая хронологически общественно-экономические формации, следует ставить социализм на первое по времени место, а не на последнее. Рядом с рабством. Как нечто неразделимое по своей сути. Потому что как у рабов не было собственности, так нет собственности и при социализме. Как раб не волен был распоряжаться результатами своего труда, так и при социализме результаты труда принадлежат не тому, кто их произвел. Это их коренным образом неразлучно сближает, стирая фиктивные границы.


Феодализм же отличается от рабства только кое-какими косметически приглаженными формами угнетения, а капитализм отличается от феодализма наличием свободного труда, который становится товаром. Если сначала товаром был и сам человек и полностью все результаты его труда (рабство, социализм), затем стал товаром только результат его труда на паритетных началах (1/10 принадлежала феодалу), а сам человек стал меновой ценностью и мерилом возможно производимого им богатства, то при капитализме товаром становится сам труд, а человек свободен. В этом смысле капитализм, конечно же, нечто принципиально новое, но должны ли мы остановиться именно на нем, как на единственном, что действительно изменилось в общественно-экономических формациях именно относительно человека? Посмотрим, что подскажет нам поэтому поводу Таблица №2.


Рабовладельческий строй.

Богатые (рабовладельцы) владеют скотом, землей, зданиями, то есть всей собственностью, а бедные (рабы и свободные граждане) не владеют ничем.


Феодализм.

Богатые (феодалы) владеют всей собственностью, а бедные не владеют ничем.


Капитализм.

Богатые (буржуа и средний класс) владеют всем, а бедные не владеют ничем.


Социализм.

 Богатые (верхушка партии) владеют всем, а бедные (все остальные граждане) не владеют ничем.


***

Рабовладельческий строй.

Богатые имеют все права (по праву власти), а бедные не имеют никаких прав, кроме тех, которые им определили богатые.

Феодализм.

Богатые имеют все права (по праву власти и знатности), а бедные не имеют никаких прав, кроме тех, которые им определили богатые.

Капитализм.

Богатые могут иметь все права (через подкуп власти), а бедные имеют только те права, которые им оставлены в остаточное пользование сводами законов, которые не ущемляют интересов богатых  


Социализм.

Власть имущие в лице руководителей партийной верхушки, которые живут вне действующих для остальных законов на Олимпе своего исключительного положения, имеют все права, которые захотят, а все остальные имеют ровно столько прав, сколько им остаточно определят в сводах законов олимпийцы-партийцы.

 ***


Рабовладельческий строй.

Богатые живут в довольстве и развлечениях, а бедные (рабы) обязаны встать утром и пойти на работу, иначе - наказание в виде ареста или экзекуции (телесное наказание) 


Феодализм.

 Богатые живут в довольстве и развлечениях, а бедные обязаны работать, чтобы обеспечивать жизнь богатых, иначе - наказание и лишение всех прав с изгнанием или казнью  


Капитализм.

Богатые живут в довольстве, развлечениях и приятных трудах по увеличению своего богатства, а бедные, если хотят жить, должны работать. А если рабочих мест нет или нет желания жить прилично, то богатые платят им пособия по безработице.

Социализм.

Власть имущие живут в довольстве, развлечениях и приятных трудах по планированию и контролю труда бедных. Бедные обязаны утром встать и пойти на работу, иначе наказание в виде ареста и экзекуции (в виде общественного осуждения), даже если им на работе делать нечего и работа - скрытая форма ритуала получения пособия по безработице.

***


Рабовладельческий строй.

Вероисповедание - обязательное в своем соответствии официальным канонам религии.

Феодализм.

То же самое.

Капитализм.

Вероисповедание свободное, но обязательно соблюдение так называемых "ценностей" свободного мира (свобода, равенство, защита собственности, демократия, право голоса и т.д., то есть своеобразная религия без Бога 


Социализм.

Вероисповедание (в данном случае - мировоззрение) - обязательно соответствующее официальным канонам общепризнанной идеологии (той же религии, но также без Бога, а с божками вместо Него в виде партийных вождей и идеологов)

***


Рабовладельческий строй.

Богатые (рабовладельцы) могут сделать с бедным (рабом) все, что им вздумается совершенно безнаказанно и без последствий для себя.

Феодализм.

То же самое, только относительно феодалов и крепостных.


Капитализм.

 Богатые могут сделать с бедным все, что им заблагорассудится, потому что вся система власти и судов через подкуп освободит их от ответственности и скроет преступление.

Социализм.

Власть имущие (руководители общества) могут с помощью своих силовых органов (имеются ввиду не физиологические органы партийных бонзов, а военизированные и полицейские органы в структуре государства) сделать с обычным человеком все, что угодно - забрать его ночью из постели и устроить в сумасшедший дом, выслать из страны, сфабриковать уголовное дело, расстрелять по ложному обвинению и т.д.

***

Рабовладельческий строй.

Для богатых существует свобода слова, а для бедных - благоразумное молчание  


Феодализм.

То же самое.

Капитализм.

Для всех существует свобода слова, но произнести его могут только богатые через финансируемые ими издательства и телевизионные компании, а бедные могут свободно выражать свое мнение на любом углу, где они никому не мешают, а если они мешают, то придет полиция и разгонит их дубинками, газами и брандспойтами  


Социализм.

Власть имущие могут между собой говорить обо всем, что взбредет на ум, а для всех остальных они гласно говорят то, что должны повторять эти остальные. Это и называется свободой слова. Если кто-то из простых граждан начнет выходить за пределы этой свободы содержанием своих речей, то пусть прежде подумает, что лучше - благоразумное молчание, или гнев системы, обращенный против него.


***


Рабовладельческий строй.

Богатые забирают себе все результаты труда бедных, выделяя им кое-что лишь на пропитание и на минимум удовольствий и удобств  


Феодализм.

Богатые забирают себе все результаты труда бедных, оставляя им лишь на пропитание, воспроизводство сельхозорудий, расширение производства и приличную жизнь в той мере, которая как раз не толкала бы их на бунты.

Капитализм.

Богатые забирают себе основную часть результатов труда бедных, оставляя им достаточно необходимое для достойного пропитания, развлечения, образования их детей, которые должны сменить их в квалифицированном труде на богатых, что является базой той мечты, которая заставляет трудиться усердно и с верой, что это поможет перейти в разряд богатых (оппортунизм)  


Социализм.

 Власть имущие (богатые представители верхушки правящей партии) забирают у бедных результаты всего их труда, оставляя им только на пропитание, прокорм детей, на минимум удобств и удовольствий, который является базой некоей мечты о том времени, когда всеобщий усердный труд создаст столько богатств, что вокруг все будут дармовое, бедных вовсе не будет, всего будет столько, что бери бесплатно сколько захочешь (коммунизм)


и т.д. ...


Кто прочитал таблицу №2, тот, конечно же, никогда не позарится ни на какие посулы с нашей стороны в смысле вознаграждения за поиск коренных различий для человека в существовании различных общественно-экономических формаций. Даже если это будет поцелуй Шэрон Стоун. Проще было бы для получения такого презента сделать что-либо другое. В таблице предпосылок для такого счастливого мгновения не найти.

Все зависит только от того, в каком социальном слое родится человек, или сможет перебраться в их пределах с одного на другой в течение своей жизни. Если он попадет в приоритетный слой (рабовладельцев, дворян, капиталистов, партийной элиты), то у него будут совершенно одни и те же обстоятельства жизни, а если он попадет в неприоритетный для строя слой, то у него будут совершенно одинаковые обстоятельства для нежизни. Эти крайние или же промежуточные состояния между граничными слоями общества не могут составлять принципиально различных и постоянно меняющихся в истории обстоятельств деятельности человека. Они - одни и те же. Истории и здесь нет.

Получается, что в истории для человека вообще ничего не меняется. Меняется только антураж событий. Появляются новые декорации и новые технические возможности действующих лиц, но события в этом историческом театре разворачиваются по одному и тому же неизменному сценарию. Один и тот же сюжет при разных авансценах и разных заданных сценических интерьерах.

Сначала матери нечем было кормить девочку, и она послала ее с лепешками в дальнюю пещеру к бабушке по тропинке, где изобильно водились саблезубые тигры. Чтобы самой не убивать. Саблезубый тигр съел и бабушку, и девочку с лепешками, но проходящие мимо охотники убили тигра, из живота которого выпрыгнули бабушка и внучка живые-преживые по воле Духа племени. Судьба лепешек неизвестна.

Затем другая мать по прошествии веков, чтобы самой не подвергаться опасности, послала свою девочку в дальнее поселение с куском вареной говядины для бабушки через местность, где водились медведи. Да и зачем ей было рисковать собой ради престарелой и больной свекрови? Невестка у свекрови одна, а внучек - много. Медведь съел девочку и бабушку вместе с вареным мясом, но проходившие мимо земледельцы убили медведя, из живота которого вышли живыми и невредимыми бабушка и внучка, потому что на них были обереги, которые им выдал могучий верховный жрец. Говядину съели землепашцы. В качестве бонуса.

После этого, на другом этапе цивилизации, мать послала девочку к больной бабушке в дальнюю избушку с пирожками и горшочком масла. По дороге через дикий лес девочке должен был встретиться волк и съесть ее. Мать пошла на это, во-первых, потому, что страдала латентной гомосексуальностью и ревновала девочку к ее будущему мужу, а, во-вторых, у нее был мощный комплекс ревности собственной дочери к ее отцу, своему мужу. Но все вышло не так, как она предполагала. Дровосеки убили волка, и из его живота девочка и бабушка вышли живыми и веселыми. По совершенно непонятным причинам! У матери вообще остались подозрения, что все это было подлым сговором дровосеков, дочки и бабушки. Волка вообще не было. Они его придумали сообща. А если он и был, то тоже был в сговоре, потому что в детстве страдал острым изнурительным онанизмом, из-за чего у него развился комплекс вины перед всеми девочками и бабушками за бесцельно растраченные силы. Пирожки и горшочек с маслом съела взволнованная происшедшим бабушка.

Дровосеки продолжали ежедневно уединяться вдвоем в лес, где иногда даже рубили деревья. Из-за комплекса вины перед своими женами. Мать больше не посылала девочку через лес. Все бесполезно - вокруг гетероизмена и гомопредательство. В детстве ее пугали волком, и теперь эта подавленная фобия у нее излечилась, а волк стал ей сниться в образе нежного любовника. Из-за этого у нее развился комплекс вины перед своим мужем, и она иногда даже закрывала глаза на то, что он тоже, не будучи дровосеком, похаживал на рубку леса, но приходил домой всегда уставший и всегда без дров. В детстве он случайно столкнул с обрыва своего младшего брата, и теперь ему часто казалось, что погибший брат вселяется в него и он своим телом, как телом брата, утешался в объятиях мельничихи, компенсируя тем самым загубленному брату недополученные земные радости. Мельничиха животным страхом подсознания боялась скрипа мельничных жерновов и пыталась заглушить этот страх в объятиях отца девочки. Из-за этого у нее развился комплекс суицида, и она знала, что у нее только два выхода - или сжечь мельницу, или убить любовника. Все они были больными, потому что читали Фрейда.

В послефрейдовский период жизни человечества мать посылает девочку через опасные городские кварталы с хот-догами для опустившейся от марихуаны и шотландского виски бабушки. На этом пути девочку встречает буйный мутант, который убивает и ее и бабушку, но ловкий геймер терминирует мутанта, после чего девочка и бабушка идут на следующий уровень игры, так как по условиям программы у них по девять жизней. Хот-доги остаются на прежнем уровне. Вместе с мутантом они сгорели под огнем бластера.

Как видим, все в этой сказке, несмотря на изменения ее исторически-бытовой канвы, одно и то же. Везде один и тот же идиотизм матери, рискованно обреченная исполнительность девочки, простые душевные порывы хищников, случайный героизм фланирующих без дела невзначайных спасателей и подслеповато-глуховатая игра в поддавки со злодеем чем-то больной бабушки. Какие бы исторические условия все это не обрамляли, задача девочки везде одна и та же - побыстрее сбагрить гостинец и вернуться домой живой. До следующей благотворительной инициативы матери.

И если на все человечество, как на эту одну и ту же девочку из разных вариантов сказки про нее одеть красную шапочку повседневных задач, то эти задачи остаются теми же самыми от времен Ноя, до времен рэпа и замороженных куриных окороков: ежедневные заботы о хлебе насущном и безопасности, перипетии дружбы с врагами и борьбы с друзьями, бесплодные поиски счастья в любви, развлечения в перерывах между трудами или труды в паузах между развлечениями, личные интересы и общественная необходимость, а так же цена за благосостояние, свобода и рабство, дети и внуки, родители и родственники, планы и реальность, здоровье и болезни, патриотизм и ненависть, правительство и народ, государство и остальной мир, надежды и тщета, наука и техника, везение и невезение, знание - сила, работа - не волк, наше дело - правое, будь примером, корми грудью, помни о смерти, дыши ровно, бди и помни о смерти.

Меняется внешнесодержательная основа задачи, но уровень сложности и методы ее решения остаются теми же. Какая разница между тем, что надо, сложив вес десяти мешков овса с весом 30 мешков лука, далее на основе данных о том, насколько один мешок овса тяжелее мешка с луком, найти вес каждой фасовки каждого продукта, и между тем, что это же самое надо проделать с контейнерами антифриза и бензина?

Если переместить любого человека поочередно в каждую из исторических эпох, то его повседневная задача будет везде одной и той же. И методы ее решения будут теми же самыми. Будут отличаться только средства решения, но в данном случае мы не может зацикливаться на истории этих средств, потому что эти исторически различные средства всегда исторически преследовали и преследуют одни и те же цели и один и тот же результат, который слишком хорошо укладывается своими значениями в проблемы материальной жизни, чтобы мы уделяли ему хоть сколько-нибудь серьезного внимания. Мы ведь еще очень давно договорились, что искать смысла истории в ее физическом срезе не стоит - такой смысл исчезнет вместе с тем миром, в составе которого мы его ищем, когда наступит конец времен, даже если он там (этот какой-то смысл) и есть.

Вообще-то, исходя из этого принципиального положения, могло бы и сразу показаться, что вообще не стоит лезть во все эти субъекты истории, начиная от человека и заканчивая формациями, поскольку тут ничего найти нельзя изначально. Но мы ведь искали не столько смысла этих субъектов, сколько вообще какой-нибудь субъект, который характеризовался бы непрерывностью и историчностью, чтобы понять, что же происходит в истории. И только попутно с этим мы выяснили, что через прямое действие всех этих субъектов - для человека в истории ничего не происходит!

Ну и что же нам делать?

Во-первых, чтобы быть честными перед собой, следует обязательно предположить для себя страшную вещь - если все в истории настолько неисторично и идет по одному и тому же банальному кругу, бесплодно барахтаясь в текучей повседневке, то мы уже можем предположить для себя, откуда может происходить такое бессилие какого-либо процесса. Это может происходить только в том случае, если история доверена полностью человеку, а Бог в ее процесс больше не включается. То есть Он довел дело до науки, которая определяет своими достижениями тот самый набор переменных обстоятельств и условий, а дальше все оставил нам - пробуйте. Вот мы и пробуем. Наука под Его воздействием продолжает и продолжает менять окружающий нас мир, а мы совершаем в нем одни и те же действия в силу своей общей несостоятельности сделать что-либо осмысленное без Него, или придумать что-либо новое самостоятельно. Как лягушка будет барахтаться одинаковым образом в воде, молоке, нектаре, розовой воде, компоте, пиве, рассоле и т.д., так и мы барахтаемся одним и тем же образом в совершенно разных исторических средах, не имея способности по достоинству оценить ни разницы между ними, ни тех возможностей, которые эти разницы в себе содержат? Тогда - конец всему и надо закрывать книжку, сожалея только о том времени, которое мы потратили на этот путь, которым мы пришли к данному тупиковому выводу.

В таком неинтересном для нас случае, ничем не рискуя, кроме как зачеркиванием всех наших надежд на возможность распознания Его Замысла и нашего места в нем, мы настоятельно обязаны попытаться убедиться в том, что история все же направляется Богом в своих событиях. Только в этом случае у нас будет новый шанс поискать еще что-нибудь где-нибудь в ее границах. А если мы в этом не убедимся, то шансов у нас больше не останется, наша попытка не удалась и она нам засчитывается.

Здесь от одного только априорного предположения, что для доказательства руководства Богом историей нам придется облазить все ее закоулки в поисках Его скрытых рычагов и проявляющихся беспричинно относительно наших понятий закономерностей, у нас начинает просто физически пухнуть голова. Чтобы не стимулировать этот не вполне желательный для нас процесс дальше, и не давать ему оснований для развития, мы этим путем не пойдем. Это - тема совершенно отдельная и, вероятно, вполне решаемая, но объем этой работы предполагал бы совершенно отдельный титанический труд, а не составное усилие в объеме общих усилий отдельного разговора. Поэтому мы остановимся не на методе тщательного сопоставления исторических фактов, а на методе общей сторонней оценки всего исторического процесса.

И что же в этой оценке нас может убедить в том, что история направляется не нами, а Им? В этом нас может убедить один неотъемлемый признак всей истории - непредсказуемость. Никто не знает, что будет завтра. Никто не знает, чем закончится завтра то, что предпринято сегодня. И никто не знает, что из того, что было вчера, привело к тому, что есть сегодня. История непредсказуема ни в форме будущего, ни в поворотах настоящего, ни в закономерностях прошедшего.

Но если про будущее и сегодняшнее с нами вряд ли кто решится поспорить на что-нибудь крупное, то относительно прошедшего могут найтись желающие, которые будут пытаться убедить нас в том, что им понятны логические законы того, что происходило в истории до настоящего времени. Но мы им не поверим. Во-первых, потому, что всегда легко махать кулаками после драки, объясняя задним числом логику того, что произошло. Такое объяснение прошлого сродни предсказанию будущего. Никто не может опровергнуть предсказания будущего, потому что отсутствие будущего события на момент его предсказания позволяет собой наличие его бесчисленных прогнозов, а тогда почему бы и не сбыться данному предсказанию? Точно так же и наличие события в прошлом позволяет приписывать ему бесчисленное количество причин, которые можно подогнать под это событие. Попробуйте объяснить, например, причину того, что Австралия, созданная каторжанами и уголовниками, на сегодняшний день самое законопослушное государство в мире, а Православная Русь, опора восточного христианства, в одночасье стала убивать своих священников и разрушать храмы. И под то, и под другое нельзя применить ни одной веской причины, а предположить их можно сотни. Как прогноз, так и объяснение происшедшего, таким образом - только предположения.

А, во-вторых, если кто-то так хорошо научился находить закономерные причины в прошлом, то он должен это свое умение применять и для будущего - история единый организм, и если в нем действовали декларируемые причины раньше, то они должны действовать и теперь. А они не действуют, как мы хорошо знаем, и, значит, они не действовали и раньше. Значит заявка о владении ими - блеф.

А теперь, исходя из всего этого, очередной вопрос - можно ли себе представить что-либо, что делалось бы по плану человеком, но было бы для него самого непредсказуемым? Можно ли представить себе портного, который шьет что-то непредсказуемое для себя самого? Можно ли представить себе коллектив строителей, которые, не покладая рук, созидают то, что для них непредсказуемо по конечному результату? А тогда - знают ли самые мудрые лидеры человечества, руководя своими странами, что произойдет хотя бы завтра, а не то, что через десять лет? Их положение напоминает положение гребцов на бурной реке, которые едва успевают разруливать те ситуации, которые им создает история.

Человек, делая что-то, всегда знает о том, что у него должно получиться. Он хотя бы имеет это предварительно у себя в голове. А хоть у одного человека в голове есть то, что получится из истории дальше? (Астрологических глупостей мы в расчет не берем). А если у человека что-то не получается, то он корректирует свою деятельность в нужном направлении. Он знает и направление, и цель и то, что сокращает к ней путь. Это - его процесс. А если человек вообще не знает, куда все идет и куда все придет, а просто участвует в чем-то, едва успевая понять, что от него требуется сегодня, и каким боком ему это вывернется завтра, то это - не его процесс. Он в него просто включен, но он им не управляет. Это бесспорно. Поэтому мы должны как минимум сказать себе, что история управляется не нами. А кроме нас есть только один разум в истории, который может что-то направлять. Это - Его Разум. И мы готовы это с радостью и надеждой признать.

Однако - это только первый якорь нашей убежденности в том, что Бог в истории все-таки верховодит. На этом якоре нас будет нещадно болтать и крутить, если мы не докажем и другого: того, что история не только не направляется нами (мы это только что доказали), но и того, что история вообще направляется кем-то. Это будет наш второй якорь, и если мы станем на эти два якоря, то наша позиция будет весьма прочной. Нам бы этого, конечно, очень хотелось.

Как это доказать? Во-первых, мы это уже доказали один раз через роль науки. Наука направляется Им, и она же направляет историю. Следовательно, в какой-то мере Его присутствие уже есть. История уже не пущена на самотек. Это первое наше доказательство.

А второе наше доказательство будет состоять в том, что скорость исторических процессов поразительным образом всегда обгоняет понимание их человеком, и всегда заставляет человека успевать. Если бы история никем и ничем не направлялась, включая и нас, то этот процесс был бы не только бессмысленным, но и вялотекущим в той степени, которая позволяла бы нам осмысливать направление процесса. Если наша деятельность не подстегивалась бы невесть откуда взявшимися историческими обстоятельствами, то эти обстоятельства были бы результатом нашей деятельности, пусть непредсказуемыми, но осознаваемыми еще до тех пор, пока они вплотную не подступили. Тот же портной, если бы он шил даже нечто бессмысленное и непредсказуемое для себя без всякого плана по одному и тому же кругу операций, не пытался бы постоянно успеть за скоростью машинки и не попадал бы постоянно в ситуации, когда машинка опережала бы своими действиями его понимания того, что происходит. Потому что - машинка в его руках. И не она заправляет темпом процесса, а он. И этот темп ему подвластен. А если портной в постоянном напряжении просто пытается успеть за тем, что выкидывает машинка, то машинку крутит кто-то другой. Точно также, если человечество не заправляет темпом исторических изменений, и он ему неподвластен, то не оно этот темп задает, а если не оно задает этот темп, то кто его тогда задает? И если тот, кто этот темп задает, не делает что-то осмысленно и планомерно, то зачем он тогда вообще задает какой-то темп?

Мы видим постоянно, что история - это гонка с непредсказуемыми последствиями. Человек не может остановиться и передохнуть. Все происходит стремительно и как снег на голову. Какая-то скрытая и неведомая необходимость заставляет человека постоянно торопиться и опережать своими действиями даже свою простую логику самосохранения. Остановись в потребностях, (итак все попадает на бесчисленные свалки от избытка), сократи хотя бы вредные производства - и природа будет жива. Но человек не может остановиться, даже понимая, что если все пойдет дальше так, как идет сейчас, то природа погибнет, а вместе с ней погибнет и он.

Научись сначала безотходной ядерной технологии, а затем строй атомные электростанции. Но - некогда! Отовсюду жадные щупальца экономики - поскорее дай энергию, а там будь, что будет! И скоро отходы ядерного топлива превратят землю в один большой могильник.

Один ядерный заряд любой ядерной державы, взорвавшись случайно на складах хранения, сдетонирует другие ядерные заряды, а те, взорвавшись от детонации, сдетонируют все остальные ядерные заряды всех остальных ядерных держав, и Земля развалится на куски или сойдет с орбиты. Уничтожь ядерное оружие, тебе же спать будет спокойнее. Но - некогда! Надо еще и еще ядерных зарядов, непонятно зачем, когда хватает для выполнения любой военной задачи и одной сотой того, что уже имеется сейчас.

Перестань вообще воевать, остынь, это не красит. Но - некогда! Враг уже топчет твою землю, или собирается это сделать, и если ты как можно быстрее не запустишь в ответ свою военную машину, то проиграешь.

Не сбрасывай отраву в реки - тебе же пригодится воды напиться. Но - некогда! Надо производить и производить, иначе не успеешь.

Останови поток информации, которая становится уже просто жвачкой и отупляет население. Но - некогда! Уже интернет и глобализация устанавливают свой скоростной график, по которому тебе придется жить и жевать бесполезные массивы данных.

Кто не успел - тот опоздал. Вот закон истории от ее первого дня, и до сегодняшнего. А успеть можно только за кем-то, за самим собой успевать нечего. Сам - что ни сделал, всегда вовремя. Если все человечество постоянно не успевает, то за кем оно не успевает? Ответ для нас ясен в очередной раз.

Мы не знаем опять же, как Бог это делает. Но мы видим, что Он это делает - как быка за кольцо в носу он ведет человечество неведомым тому путем и с неестественной для него скоростью. Куда ведет? Зачем ведет? Мы рады, что у нас вновь появились законные основания задавать себе эти вопросы.

Здесь, правда, часто приходится слышать, что не человек и не Бог складывают исторические обстоятельства, а сама история разворачивается во времени по своим внутренним обстоятельствам. Эти концепции очень модны, но они не выдерживают испытания той самой строгой и простой формальной логикой - если убрать из истории человека, то нет никакой истории, есть только один неисторический животно-растительный мир. Без человека нет истории. "Если включать человека в историю…" (так могло бы начинаться дальнейшее развитие мысли), то так вообще нельзя говорить, потому что - куда его включать, этого человека, если без него не может быть того, куда мы хотим его включить? История - это и есть человек в перипетиях своей коммуникации с другими человеками. Какие такие внутренние обстоятельства, не связанные с человеком, могут быть у этого процесса, если этот процесс без человека совсем не процесс и даже вообще невозможная вещь для мира? Если история не движется человеческой инициативой и помыслом, то она вообще не движется, как не движется она у слонов или у тигров. А поскольку, как мы выяснили, человеческие помыслы и человеческая инициатива - это всегда лишь только рефлексия (ответ) на накатывающие обстоятельства истории, то чем движется сама история? Мы на это уже ответили. И после этого ставим вновь те же самые вопросы - куда и зачем, и какова наша роль по Его Замыслу?

А первым ответом на эти вопросы у нас был, как мы помним, вывод о том, что прямое развитие субъектов истории для человека ни к чему не приводит, а оставляет все на месте. Следовательно, мы должны за этим прямым действием истории найти нечто скрытое. Это тем более логично, что физический мир, являясь полигоном истории, одновременно является и полигоном для усовершенствования человека. Для выработки нужного характера. Но могут ли одни и те же задачи и действия, которыми живет человек уже сотни тысячелетий, вырабатывать все новые и новые черты характера? Не могут. Следовательно, мы должны признать, что эти действия не должны быть одними и теми же. Они должны быть обязательно постоянно изменяющимися. Но на свой внешний вид они совершенно одинаковые. Следовательно, надо отойти от их внешнего вида и посмотреть - не заключено ли в их внешнем однообразии некое невидимое нам и постоянно изменяющееся, как того требуют наши предположения, содержание? В этом случае мы нашли бы то, что нам нужно - такое искомое содержание постоянно присутствует, и оно же постоянно изменяется. Тот самый исторический субъект, но находящийся не на материальном плане, а в духовной сфере. Потому что третьего в этом мире не дано. Или материальное бытие, или нематериальный план сознания и духа.

И этот нематериальный план нам тем более предпочтителен, что как сам Бог, так и наша истинная сущность нематериальны, и только здесь Его может что-то интересовать по-настоящему. Именно это было бы Ему тождественно и близко в силу нематериально-вечного характера.

Ну, а тогда нам осталось только перебрать те сферы доховно-умственной работы человека в истории, которые ему присущи, и выбрать именно ту, которая соответствовала бы нашим условиям: непрерывность присутствия в истории, историчность (то есть постоянное изменение) и направляемость Богом (в части непосредственного содержания).div> Таких сфер немного: наука, религия, искусство, этика. Все они переплетаются между собой или включают в себя остальные сферы фрагментарно.

Разберемся по порядку. С наукой и философией, как своеобразной формой науки, мы разобрались уже давно, и мы их сразу же отбрасываем. Перейдем к религии. Казалось бы - что может быть ближе к Богу и к нашим задачам, если не она? Действительно, - ничего. Однако нельзя увязывать между собой религию и историю. Религия сама по себе, а история - сама по себе. Во-первых, для развития религии совершенно не обязательна наука, хотя наука этому не мешает, а только способствует. Но религия обошлась бы и без науки. А история без науки не обошлась бы. Следовательно, у истории и у религии разные гены.

Кроме того, нельзя религию втискивать в историю. Это равносильно попытке втиснуть Земной Шар в скорлупу грецкого ореха. По своей величественности и мощи религия никак не может быть неким субъектом истории, то есть приравниваться к национальному самосознанию, или задачам государства. Один лишь короткий миг истинной веры и живой связи с Живым Богом всего лишь в одной душе одного священника гораздо значимее и грандиознее достижения всех возможных цивилизаций вкупе. Религия по своему содержанию даже рядом стоять не должна с пустым содержанием всей истории, а не то, что быть ее частью.

В третьих - религия не исторична. Ничего не было бы смешнее вечно изменяющейся религии, когда брюки превращаются в шорты, шорты - в юбку, юбка - в жилетку, а жилетка снова в брюки. Религия присутствует непрерывно, но она не изменяется. Следовательно, она, хвала ей, не исторична в смысле изменчивости.

Религия - совершенно отдельное явление, стоящее вне истории, над историей и в некотором смысле она и есть история (как единственно значимое, что происходит с человеком), если историю понимать не как постоянную смену обстоятельств физического мира. А мы именно на такую историю и вышли, когда вывели ее из науки. Следовательно, истории не место в религии, поскольку - Бог един, вечен, неизменен и совершенен, что предполагает полное отсутствие каких-либо изменений. Религия в своих земных формах отражает Бога, поэтому и она должна быть единой, вечной, неизменной и совершенной. Ничего общего с понятием истории она не имеет. Извинимся за фамильярное беспокойство и оставим религию на том месте, на котором она должна стоять.

Что у нас следующее? Искусство. Ворвемся в искусство.




Искусство


Сразу следует здесь сказать, что выделение темы "Искусство" в отдельную главу - искусственно. Мы рассматриваем искусство не как искусство вообще, а как субъект истории. Поэтому гораздо правильнее было бы оставить все позиции данного раздела в главе "История", но поскольку эта тема определенным образом отделяется по своей специфике от истории вообще, то не будет большого греха в целях удобства повести о ней разговор в несколько самостоятельной форме.

Итак, что мы можем сказать об искусстве, как об историческом субъекте, через который история чему-то нас может постоянно учить и этим совершенствовать? Прежде всего, не должна вызывать сомнений сама непрерывность присутствия искусства в истории. Самые первые стоянки человека уже имеют своей составной частью картинные галереи (их мы сейчас называем наскальной живописью), а также такие экспонаты, как украшения из кости, стекла, дерева и камня. Даже предметы быта (особенно гончарного производства) доисторического периода уже в той же мере технические приспособления, в какой одновременно и произведения искусства (орнамент, нефункциональная форма, преследующая собой сугубо красоту, раскраска, резьба, стилизация под животных или человека и т.д.). Песни и танцы также уходят в самую глубь истории, до самых ее корней. С непрерывностью нам все понятно, потому что это всегда было, никогда не прерывалось и продолжается до сих пор.

Историчность (постоянное изменение) также бросается в глаза: театр изменился до неузнаваемости, музыка трансформировалась почти в немузыку, живопись вывернулась наизнанку, танцы вообще меняются каждые 5-10 лет, манера стихосложения отличается в каждом поколении поэтов, а школы живописи сменяют друг друга как очередники в пивном ларьке и т.д. Все это нам очень подходит. Остается только доказать, что содержание этой деятельности человека наполняется Богом, и найти в соответствии с этим содержанием свою роль и задачу.

Но как нам это возможно сделать, если фактический материал об искусстве в истории не менее объемен, чем сама история? Попробуй, охвати взором все искусство только сегодняшнего дня - глаза разбегутся. А нам это следует сделать во всей исторической ретроспективе. Это невозможно вообще, а не то, что в пределах одной главы из одной книжки. Одно лишь намерение ворваться в такие необъятные пределы с целью анализа и группировки фактов - вызывает тоску. Причем нет никаких оснований для предположений того, что когда наше намерение перейдет в фазу исполнения, то эта тоска не приобретет суицидального характера. Надо как-то сужать круг поиска!

Конечно, можно выбрать какой-либо отдельный вид или жанр искусства, и на его примере поискать то, что мы ищем. Но есть ли у нас уверенность, что этот избранный нами для обобщающего опыта вид искусства будет отражать в себе всё то, что присуще всем остальным видам искусства? И даже - есть ли у нас какая-то уверенность в том, что он вообще отразит в себе то, что присуще всем остальным видам? У нас такой уверенности нет. Случайным образом мы действовать не можем. Не лотерея. А выбирать намеренно одно из многих можно только тогда, когда есть критерии отбора. Но сами критерии отбора любого выбора определяются тем, что выбираемое должно соответствовать какой-то намеченной цели. Если, например, это подходит нам по каким-то критериям соответствия нашей цели, значит, мы это выбираем, а если это, например, - не подходит для наших целей, следовательно, мы его не выбираем. А в нашем случае такой отбор совершенно невозможен, потому что мы даже не знаем - для чего мы вообще выбираем? Цели-то мы и не знаем, как раз. Мы ее наоборот - ищем! Под что нам подбирать критерии соответствия, если мы пока еще и сами не знаем что мы ищем, и найдем ли мы вообще что-либо там, где ищем? Поэтому мы не можем составлять критериев отбора, не зная цели, а без критериев отбора мы не знаем, как выбирать, а, не зная, как выбирать, лучше вообще не выбирать. То есть отказаться от попытки выделить для отдельного показательного рассмотрения один из видов искусства.

Памятуя о том, что мы совершенно необоснованно и механически выделили тему искусства из всей темы "История", мы должны для себя признать, что у нас остается только одна возможность - пользоваться старыми критериями: непрерывность, историчность и наличие анализируемого содержания. С этими критериями мы вновь и подойдем к искусству, но уже не с целью доказательства его соответствия искомым характеристикам искомого исторического субъекта, а в попытке отсеять из всей его массы то, что не отвечает хотя бы одному из этих критериев. В шахматах это называется упрощением. Есть определенная категория рационально мыслящих шахматистов, которые закономерно считают, что выяснить, кто сильнее и поставить мат, можно с помощью всего лишь пяти-шести фигур, а не усилиями всего исходного набора доски, который только засоряет видимость и создает усложняющее количество возможностей, превышающее своей массивностью простые потребности. Эти шахматисты начало игры строят так, чтобы разменять побольше фигур и упростить ситуацию до небольшого количества вариантов, что как раз и обеспечивается малым количеством оставшихся фигур. То же самое с помощью наших старых критериев попытаемся сделать и мы.

А, подходя с этим намерением ко всем существующим видам искусства, мы, очевидно, первым делом должны отбросить те из них, которые связаны с достижениями науки и имеют своей основой техническую базу. Потому что эта техническая база не всегда была к услугам, скажем, фотографии или кино, вследствие чего их долгое время вообще не было ни в природе, ни в сфере искусства, что прямо заявляет нам о том, что эти виды искусства не имеют исторической непрерывности, так нами отстаиваемой в качестве одного из необходимых критериев. Киномеханики не разъезжали с передвижками по Шумеру или Египту, а рыцари Круглого Стола даже не предполагали, что когда-то появится некий вид искусства, где темы их заседаний станут переходящими из сценария в сценарий. Солдаты Наполеона видели и египетские пирамиды, и Московский Кремль, но ни слайдов этих экзотических мест не привезли с собой домой, ни фильма "Ватерлоо" не смотрели, утирая бессильные слезы. Исходя из всего этого, мы ведь не должны говорить о том, что все эти поколения людей жили без всякой задачи в том случае, если задачи человечества хоть в какой-то части располагаются в области кино. Так что кино мы должны исключить. Нам от этого только легче станет.

Хотя, по первому предъявлению вполне имел бы вид действительного тот чек, который предлагают нам в оплату за подтверждение непрерывности кино в истории человечества некоторые киноведы, которые утверждают, что кино - это просто продолжение театра иными средствами. Причем, конечно же, предполагается, что более совершенными. Но мы не можем принять этот чек к оплате - он не подкреплен авуарами его владельцев. Кино нельзя считать развившейся в совершенный вид формой театра. Это два совершенно разных жанра. И различие их кроется не в технических возможностях, а в наличии в одном случае, и в отсутствии в другом из них, выбора метода восприятия предлагаемого действия непосредственно самим зрителем. При просмотре театрального действия зритель может вникать в него любым угодным ему способом. Он может смотреть на любого из героев на любом участкесцены и на любую деталь представления. Он выбирает и последовательность перемещения своего взора, и очередность акцентов своего внимания. Действие просто целиком разворачивается перед нами, а мы смотрим на него своими глазами, через вольный фокус своего предпочтения. В итоге у нас возникают свои впечатления и свои эмоции.

А в кино мы находимся в положении автоматов, которым ввели программу, строго направляющую их и на объект просмотра, и на объект внимания в определенной последовательности и в неизменном виде через фокус кинокамеры. Сами автоматы (мы) не могут выбирать как, куда и на что им смотреть в каждый следующий миг: это за них делает встроенная внутрь программа. А осуществляется такое программирование в кино с помощью оператора кинофильма, который монтирует материал так, что мы смотрим на происходящее не своими глазами, а глазами режиссера. При этом нам навязываются впечатления и эмоции. Если в данный момент режиссеру нужно, чтобы мы что-то прочитали на лице героя, то нам это лицо дадут на весь экран, и нам просто не на что будет больше посмотреть, и не о чем будет больше подумать, кроме как о том - что же написано на этом лице, и долго ли мы еще будем вникать в смысл его застывшей мимики? Как гид в автобусе просит туристов: "Поверните голову налево, а теперь направо, обратите внимание на… и т.д.", так и способ монтажа кинопленки заставляет нас послушно поворачивать голову внимания туда, куда хотят авторы фильма, и смотреть на то, что они нам ненавязчиво, но безвариантно подбрасывают. В кино хочешь, не хочешь, а смотреть надо все в той последовательности, которая предусмотрена создателями действия. В итоге театр - это свободное зрелище, а кино - это когда нас подвешивают на ниточках, дергая за них, в силу чего мы становимся простым придатком кинопроекционного аппарата, его оболваненным продолжением. Аппарат нам постоянно говорит: "Сейчас видим это, а теперь - вот это, а теперь смотрим отсюда и вот так, а теперь вот так, здесь замечаем эту мелочь, а тут отмечаем эту деталь, пока все хорошо, идем дальше. Слышишь, какая звучит музыка? Сейчас что-то произойдет! Будь готов, но для начала посмотри, как капелька пота стекает со лба героя - он боится, и ты бойся вместе с ним! А теперь смотрим на портьеру (что значит "портьера, как портьера"? не будь дураком! С какого перепугу мы стали бы тебе показывать простую портьеру? Знаешь, сколько метр пленки стоит?!), за портьеркой что-то может быть, трепещи! А вот теперь ноги героя, его ступни, видишь, как неуверенно идут? Как бы не споткнулся, недотепа, в довершении всего! Давай, волнуйся! И т.д." В итоге мы вообще не видим свободно ни где герой, ни что вокруг него происходит, потому что кто-то умело нажимает на кнопки наших впечатлений этими неожиданными крупными планами, наездами камеры, резкими сменами кадров и т.д., и с помощью этих кнопок вызывает у нас нужные, заготовленные заранее для нас эмоции. Театр таких возможностей не имеет. В театре зритель не так послушен и вторичен действию. Поэтому мы будем считать это разными жанрами, и расстанемся с кино на период нашей беседы об искусстве из-за того, что оно не характеризуется такой же исторической непрерывностью, как театр.

По тем же соображениям мы отбрасываем и такие грандиозно-комические виды искусства, как опера и балет. У них тоже нет непрерывности. Позвольте, (спросят нас), но ведь пели всегда, и танцевали всегда! Так точно - всегда. Но пели своими голосами. А в опере поют нечеловеческими. Люди так не поют. У них не бывает такого голоса от рождения. Все эти контральто, меццо, теноры, сопрано и т.д. являются искусственно созданными голосами, трудолюбиво сотворенными с помощью специальной системы тренировок. А в природе простой человек так не голосит, как бы ему порой тяжко не приходилось. Если бы Богу угодно было такое пение, то Он дал бы такие способности людям от природы, а не через долгие упражнения с дыханием и диафрагмой, от которых человека все распирает и распирает вширь, в результате чего, оценивая оперную Джульетту по тактико-техническим характеристикам габаритов, больше всего поражаешься только одному - из-за чего это Ромео так изводится?

Танцует в природе нетронутый человек тоже не так, как это делается в балете. Избави Бог кому-нибудь в компании так расплясаться, чтобы порхать из угла в угол с поворотами в воздухе, или завертеться волчком, выбрасывая на одном и том же градусе поворота ногу. Народ не оценит. А наиболее отзывчивые попросту выведут из помещения. Такой танец, к тому же, ничего не выражает кроме технического умения. Он бездушен. Народный танец - другой. Его может сплясать любой, лишь бы душа захотела. Тело само все сделает без диет, растяжек и изнурительных репетиций. У каждого человека здесь свой танец, несмотря на то, что, на первый взгляд, все танцуют один и тот же. А в балете у каждого человека - один общий для всех танец, несмотря на то, что у каждого вроде бы своя партия. Основа балетного танца - это определенный набор классически утвержденных движений, где каждый сантиметр жеста и … (как называется жест ногой?) утверждается постановщиком и заучивается всеми одинаково. Потом все эти одни и те же движения, в разной своей комбинации балетных комбинаций составляют разные партии. Но все это вкупе имеет вид одного непрекращающегося однообразно танца. Из-за этого народ балета сторонится и не считает его танцем. Он считает его неопасным заблуждением неопасных людей. Поэтому мы также, памятуя о том, что до 19 века не было балета, а до 17 века не было оперы, должны с ними расстаться. Нам с ними не по пути.

Без кино, оперы и балета, конечно же, легче дышать, но остаются еще и другие виды искусства, которых не так уж мало, и надо попробовать упроститься дальше. Похоже, под это упрощение следующим этапом сразу же подпадает и музыка, так как она хотя непрерывна и исторична по свой вечной изменчивости, но она не имеет никакого содержания, и нам никогда не доказать, что в ней что-то наполняется Богом, ибо бессодержательные звуки дают слишком много поводов для совершенно различной трактовки их смысла. Музыка сама по себе содержания не имеет. Содержание имеет только то, что на нее цепляется. Отдельно от этого музыку совершенно невозможно оценивать - что в ней от Бога, а что нет? Например "Хорст Вессель", как музыка, - красивая мелодия? Очень красивая. Но может ли быть от Бога гимн фашистов? И виновата ли тут в чем-либо музыка? Убери слова и наслаждайся. Бессодержательно.

Бывают вообще казусы: на одну и ту же мелодию в 30-е годы двадцатого века две страны пели два разных марша - в СССР "Марш авиаторов" ("Мы рождены, чтоб сказку сделать былью"), а в Германии "Марш штурмовиков"! Иногда в истории происходят удивительные параллели-подсказки! Однако - поди, разбери, где музыка хорошая, а где плохая? Одна и та же музыка при разных стихах в одном случае своя, а в другом случае - вражеская! Как видим, - какое хочешь содержание музыке ни придавай, она не отказывается.

"Вставай страна огромная" - величественная по красоте песня-призыв. Сразу же вспоминается плакат "Родина-Мать зовет" и ополченцы на параде 7 ноября 1941 года, идущие прямо на смерть за Родину. Но и эта песня и этот плакат были заказаны, написаны и распечатаны в … феврале 1941 года! За полгода до того, как Гитлер двинулся на Москву и Киев. Тогда, когда Сталин сам собирался двинуть на Европу, куда "Родина-Мать зовет" освобождать пролетариат и поэтому: "Вставай страна огромная" - народы ждут освободителя. Благороднейшая в нашей истории песня могла превратиться в гимн захватнической орды. При одной и той же музыке.


Так что с музыкой мы играться не будем, так как у нее нет содержания, которое что-либо нам могло бы подсказать о смысле своих исторических изменений и наших задачах в течение этого. На этих же основаниях мы не будем играться и с танцами, которые также выражают всего лишь состояние души (печаль, флирт, удаль любовь, веселье и т.д.) но не имеют содержания. Вернее - оно у всех танцев одно и то же в разное время и в разных формах. Чем твист отличается от присядки? Оба они говорят своим содержанием одно и то же: "Нам весело и хорошо до такой степени, что ни себя не пожалеем, ни соседей за ради такого нашего веселого возбуждения!". Об этом же самом говорят и чарльстон, и шейк, и лезгинка, и гопак, и жок, и барыня, и плясовая, и джига, и хабанера и т.д.


Одно и то же предложение-уговор: "Давай, в прятки играть, - если найдешь меня, то я твоя, а если не найдешь, так я за сараем буду", языком танца выражается в танго, кадрили, котильоне, менуэте, мазурке, спортивном (парном) рок-н-ролле, румбе, пассадобле, мамбо, самбо, тустэпе и т.д.


А поднимающая мысль: "Мы все здесь как братья и сестры уже пока еще, но сейчас что-то будет!" выражается в ламбаде, летке-енке, хороводах, макарене, дискотечных групповых танцах, карнавальных танцах, ручейке и т.д.


Танец принимает каждый раз другой национальный или исторический вид, но по содержанию это один и тот же танец. По содержанию он не историчен. И его мы тоже отбросим. Кстати, если кто-либо захочет с нами побороться и доказать, что балет, все же, танец, то в этом случае мы можем сообща расстаться с балетом еще раз именно по этой причине, поскольку балет также не может иметь содержания, если признать его танцем. Если считаете балет танцем, то тогда автоматически соглашайтесь и с тем, что у него не может быть своего собственного содержания как у набора бессодержательных па и индифферентных по своему внутреннему смыслу танцевальных приемов. В этом смысле балет как музыка. Какое хочешь придать содержание его позам, такое и придавай - ничего не помешает. В них самих нет никакого содержания.


Если убрать из рук зрителя ту программку, которую он получает перед балетным спектаклем при входе в зал, (в которой ему подробно рассказывается о том, что на его глазах происходит не то, что он подумал, а история Тристана и Изольды), и не сказать ему названия балета, то он никогда в жизни не догадается, что, собственно, он смотрел. Без литературной подоплеки сами балетные танцы - бессмыслица. Ими ничего однозначного передать нельзя. Например, если мы включим запоздало телевизор и увидим на экране мученическими движениями покрывающего сцену танцовщика, который в финале конвульсивно бьет друг о друга сильными нижними конечностями с вытянутыми паралично носками, катаясь по полу в последних усилиях измученного тела, то, что нам помешает просто предположить, что этот достойный человек всего лишь мучим похмельем? Откуда нам знать, что это доктор Фауст из одноименного балета страдает муками совести? И чем наша версия уступила бы официальной, исходя из того, что доктор в колготках вытворяет над собой в действительности, а не из того, что предполагается текстом программки? Более того, мы наоборот должны в балете постоянно преодолевать видимое нами воочию действие в угоду литературному содержанию, ибо в противном случае мы должны будем сделать окончательный вывод о том, например, что Спартак просто "допрыгался", вместо того, чтобы заниматься своим прямым делом. А разве взаимное верчение и хватание балерины и балеруна не могло бы выражать своим танцем, например, тщетность такой технической идеи, как попытка навернуть гайку на болт при разном их калибре и шаге резьбы? В любом случае их танец хорошо выразил бы и эту мысль.


Итак, мы освободились и от танца. Осталось не так уж много. Изобразительное искусство, литература, песня и театр. Начнем с песни. Это - совмещение жанров. Литература и музыка в сожительстве. С музыкой мы распрощались раньше, следовательно, остается голая литература в форме поэзии. Итак, песня вошла у нас в литературу своим содержанием. Уже меньше.


Театр - тоже литература. Инсценированное литературное действие. Все, что мы можем увидеть на подмостках театра, мы можем и прочитать. При этом у нас возникнет своя версия этой истории. Театральный же коллектив представит нам свою, несмотря на то, что режиссер вообще имел в виду совсем другое. При этом в одном процессе представления реализуются совершенно разные версии одного и того же содержания. Литературного. Следовательно, в целях упрощения мы относим театр также по его содержанию к литературе. Обстановка с искусством еще более прояснилась.


И вот перед нами два столпа искусства - изобразительное искусство и художественное слово. О непрерывности изобразительного искусства мы уже говорили - человек еще корову доить толком не научился, а из глины уже ее лепил неисчислимо. А как насчет литературы? Ведь до литературы было так называемое народное творчество (сказы, поэмы, саги, эпосы, былины, легенды, притчи, сказания, мифы, мистерии и т.д.), которые передавались изустно, а не в записанном литературном виде. Может быть, нельзя литературе присваивать непрерывность? По-видимому, можно.

Во-первых, художественное слово, если оно даже и не записано, остается художественным словом, то есть литературой. А примитивное слово, даже если оно издано в виде роскошной книги, художественным словом, то есть искусством, не является. Не все, что вышло в печати - искусство, и не все, что в печать не попало - не искусство. План издательства здесь критерием не является.

Во-вторых, все это народное творчество давно уже стало литературой. По крайней мере более двух тысяч лет мы знакомимся с ним именно в этой форме, а не в его исконной. Мы все это читаем, как читаем фельетоны. Тот же процесс. Никто на площадях нас с подвигами Микулы Селяниновича нараспев не знакомит. Книжки есть для этого. Литература.

В третьих, совсем непонятно - что такое народное творчество (фольклор)? А "Преступление и наказание" - не народное творчество? Почему? Потому что автор известен? А если бы автор был неизвестен, то это называлось бы "Былиной о Родионе, Порфирии, карге убиенной и топоре неправедном"? Если мы возьмем восхитившую нас народную песню, сказание или притчу и начнем скандировать: "Автора! Автора!", то к рампе выйдет поклониться с благодарным достоинством не 20-30 миллионов населения того периода, когда предполагаемо было создано так увлекшее нас творение, а кто-то один, просто забытый. Следовательно, если память отшибло, - то это народное творчество, а если автор вписан в каталоги - то это уже не фольклор? Странный принцип разделения полномочий. Нам трудно признать за ним достаточно оснований. Поэтому мы будем считать литературу непрерывным видом искусства, начиная с первых охотничьих рассказов, передающихся из поколения в поколение, и заканчивая нынешними детективами, мало уступающими полетом фантазии этим рассказам.

Точно также без особых потуг можно с полным правом отнести изобразительное искусство и литературу к субъектам истории, которые постоянно изменяются. Осталось только разобраться с их содержанием. А здесь сразу же - неприятности. Потому что изобразительное искусство, конечно же, имеет вполне реальное содержание в каждом своем произведении (картина, скульптура, вышивка, выжигание, энкаустика, лепка и т.д.), но это содержание сугубо вторично. Оно просто отражает мир (если это пейзаж), жизнь (если это жанровая сцена), конкретного человека (портрет) или опять литературу (сюжетные сцены). Абстрактные живопись и скульптура ничего не выражают своим содержанием, кроме внутреннего мира своих авторов, то есть опять же - ничего. Изобразительное искусство является как бы неким персонифицированным отражением от лица автора окружающего нас мира. Но и мы ведь сами видим окружающий нас мир персонифицировано. Просто не увековечиваем это в творениях. Способностей таких нет. Но ничего нового "изо" (изобразительное искусство, куда нам без аббревиатур?) нам не дает. Тот же мир, только чьими-то глазами. Видимое содержание мира переходит в содержание произведений изобразительного искусства. А мы уже отказались от поисков каких-либо изменений в видимом содержании. Оно одно и то же по своему внутреннему смыслу наших одних и тех же встреч с ним.

Кроме того, без литературной основы все содержание изобразительного искусства становится несколько куцым и малозначительным. В этом случае искусство становится искусством ради искусства, то есть форомй просто ради своей формы. Такое искусство без литературы в своей основе не дает достаточного простора мыслям своей фабулой (общим законченным замыслом главной идеи) изображенного сюжета, поскольку картинка застывшая, и не видно ни ее предыстории, ни ее конца. Думать не о чем. А с другой стороны искусство без литературы тут же, наоборот, дает настолько большой простор для разнозначного понимания того, что изображено на картинке, что мысли просто неудержимо растекаются и размазываются в равновероятных направлениях смысла того, что стоит за тем, что застывшим образом видится перед глазами. Например, если под картиной целующейся пары не помещена надпись "Первый поцелуй", то, без ее пояснительного комментария эта сцена ничего не дает уму, поскольку мы не знаем вообще ничего о том, как развивались события до того момента, пока они не привели к слиянию губ героев, что это вообще за герои, и по какому поводу они целуются. Так же нам трудно в этой ситуации подобрать основания под то мнение, что это какой-то особенный поцелуй, а не привычные уже шалости, а тогда в чем может предполагаться особенность данной сцены от остальных таких же сцен из жизни героев? А с другой стороны без этой подписи та же самая картина одновременно слишком много дает свободному уму, который может предположить, что это вообще последний поцелуй, или 37-й поцелуй, или хороший поцелуй, или плохой поцелуй, или совсем поцелуй между обалдевшими братом и сестрой, или вообще никакой не поцелуй, а какая-то рискованная игра, приведшая к случайному поцелую по неслучайной оплошности и т.д. Ну а если такая надпись под картиной для нас есть, то, наоборот, с одной стороны слишком большое поле для вольных предположений получает уже сама предыстория первого поцелуя, и содержание становится совершенно неконкретным из-за неисчислимого количества наших версий. Единого содержания нет. Но при данном широком на первый взгляд выборе возможных вариантов предстоящих поцелую событий, слишком мало вариантов остается для заинтересованного поиска нюансов уже зарисовано предложенных житейских обстоятельств на текущем плане картины, поскольку все в ней тогда ясно, кроме, может быть, одного - для кого из двоих этот поцелуй первый? А это тоже не столь существенно для того содержания, которое могло бы определять наши задачи перед Ним в этом мире. А вот если бы художник, например, изложил эту сцену в форме краткого литературного очерка о своем первом поцелуе, то мы узнали бы об этом гораздо более того, что нам вообще хотелось бы узнать от него об этом моменте его жизни. Но это было бы конкретно и содержательно.

Например "Счастливые возможности качелей" Фрагонара - забавная сценка. Но что в ее содержании такого, что не могло бы иметь места в реальной жизни, то есть в реальной истории, и почему мы должны в этом случае свои реальные возможности нашей возможной задачи переносить в нереальную живопись? "Шубка" Рубенса вообще уступила бы по нашим личным последствиям всей гаммой наших переживаний тому случаю, если бы героиня этой картины в тех же обстоятельствах предстала перед нами вживую. За каким содержанием здесь можно из реальной жизни идти в область изобразительного искусства? "Охота на львов" Делакруа - это всего лишь эпизод охоты и не больше. А вот "Христос в пустыне" Крамского - это литература, потому что мы про это читали, а теперь видим в качестве иллюстрации. Эту картину можно рассматривать часами. Следовательно, все изобразительное искусство (в пределах задачи нашего поиска) - всего лишь иллюстрация литературных замыслов. Там, где у него есть серьезное содержание, там есть литературная подложка. А там, где это просто некий мазок природы или нашего быта без литературной сердцевины, там бессодержательность, которую мы не приветствуем для наших узких целей. Все это заставляет нас действовать дальше по уже знакомой схеме - избавляться от "изо" в пользу литературы, потому что в изобразительном искусстве нет ничего, что было бы без литературы значительно глубоким по содержанию, а в литературе есть все, что может сделать изобразительное искусство субъектом истории, в котором есть содержание, поддающееся анализу.

Вообще, перескакивая от изобразительного искусства к литературе, следует сказать, что и все остальные виды искусства, как некоторые уже могли заметить, замыкаются своим содержанием на литературу, то есть на определенный сюжет. Если какой-либо вид искусства хочет иметь содержание, то он обращается к литературе, поскольку сюжет - это и есть содержание. Опера, балет, песня, сюжетная живопись, театр, кинематограф - все это формы и способы переработки сюжета в различные условные приемы его передачи. Сначала есть литературный сюжет, а затем он превращается в сценарий, либретто, композицию картины, текст песни, музыкальный лад и т.д. Нас весьма насущно интересует содержание искусства, следовательно, нас интересует именно сюжет, а сюжет - это прерогатива литературы. Поэтому мы закономерно подошли к тому виду искусства, который может стать результатом нашего поиска - литература.

Конечно, если смотреть на все искусство более широко, то есть как на способ познания гармонии мира, то сюжет можно отнести и ко вторичным, или даже к несущественным элементам искусства. Но нас искусство интересует не как форма сопричастности человека красоте мира, а как исторический субъект, поэтому мы так и зацикливаемся на содержании.

С другой стороны гармонию лучше познавать вообще в бессюжетно чистом виде - на пейзажах, натюрмортах, мелодиях, в крайнем случае, на портретах и т.д. Гармония может в чистом виде проявляться только там, где нет сюжета. Иначе от содержания вообще никуда не уйти. В одной книге посчастливилось прочитать вывод искусствоведа о том, что гармония и красота сами по себе создают высокое искусство, используя содержание лишь как вспомогательное средство. Ученый приводит пример росписи, где Орфей поет свою песню, а ему почтительно внимает высокое общество. Что в этом сюжете такого, что заставляет его переживать века (спрашивает автор)? Ничего! Один поет, а другие слушают. Но сама композиция фигур, наклоны головы, положения рук, утонченные по соотношению пропорций позы слушателей, и само выбранное по теории "золотого сечения" местоположение певца в центре фигур создают ту красоту гармонии, которая из банального сюжета позволила древнегреческому художнику создать непреходящий шедевр. Вот так это трактуется. Ну, что ж, мы согласны. Мы готовы проголосовать за это двумя руками. Всем сердцем и всей душой. Сюжет банальный. А гармония спасает. А если бы сюжет был не банальный? Если бы, например, Орфей не пел в центре восхищенных фигур, а онанировал? Тогда гармония спасла бы?

Поэтому мы, обращаясь к содержанию, сознательно уходим из-под настоятельной увязки нашего содержания с гармонией или красотой в искусстве, поскольку это предмет не нашего ума и не нашего разговора. В силу сказанного факт того, что мы отбросили все виды искусства и оставили лишь литературу, говорит не о том, что мы отвергаем эти виды вместе с их несомненной красотой и способностью к высокой гармонии, а говорит только о том, что именно литература насыщает эту гармонию и красоту неким смыслом, который нам удобно анализировать в поисках присутствия Бога в этом процессе таким образом, как мы это делали, например, в науке. Это не эстетический, а чисто технический прием. Пожелаем себе успехов.

Переходя к литературе, хочется сказать, что есть еще одно ее преимущество перед остальными видами искусства, которое заложено в том, что литературная деятельность ненавязчива, но общедоступна. Рисовать может далеко не каждый. Абсолютный слух достается единицам. Дальтоники не могут видеть красоту картин. Люди без слуха не понимают красоты музыки. Человек неискаженных чувств не ходит в оперу или на балет. Не посещает он и филармоний, выставок, экспозиций, вернисажей, бьеннале и прочих духовных праздников. А книгу прочитать может каждый. В этом сила литературы. Она не требует особых подвигов - достаточно лечь на диван и раскрыть издание. И так исторически человек может получать ту духовную информацию, которую Бог мог бы через избранных (писателей и поэтов) поставлять человеку с древности и до нынешнего времени. А почему бы и нет? Схема доставки очень удобная. Почему бы и не воспользоваться? Но прежде, чем разобраться с тем, что поставляется таким путем (если поставляется), посмотрим на самих участников транзита. На тех, кто эту информацию получает для передачи нам. То есть на литераторов. Прямо скажем, что даже простой обзор имен, заставляет опустить руки еще задолго до того, как придется, возможно, перейти от них самих к тому, что они пишут. Возникает удивительная закономерность присутствия в их судьбах и жизнях одних и тех же, не вдохновляющих нас своим содержанием, событий. Эта группа людей выделяется из всех остальных профессиональных групп людей на земле одним поразительным признаком - наличием огромного процента умопомешательств, самоубийств, алкоголизма и половых извращений. Нельзя сказать, конечно же, что как писатель, так шизофреник или гомосексуалист, но таких среди них слишком многовато для того, чтобы совсем не было оснований предполагать, что литературный дар сопровождается именно этими дарами психики. Обратимся к фактам.

Эдгар По. Американский писатель. Он создал такие жанры, как триллер и детектив, ("Убийство на улице Морг", "Золотой жук", "Украденное письмо" "Рукопись, найденная в бутылке", "Черный кот", "Падение дома Эшеров" и т.д.), что уже говорит о многом. Согласимся, что создать два таких популярных жанра, может быть, два самых популярных жанра в литературе, мог только человек непростой. Как минимум это непреходящая фигура для истории литературы. Эта фигура умерла в психиатрической больнице от алкоголизма в 40 лет.

Сергей Есенин - ужасное по исполнению самоубийство в 30 лет: взрезал себе вены, кровью написал последнее стихотворение и повесился на трубе отопления, от которой правую сторону его тела покрыло волдырями от ожогов.

Хосе Марьяно Ларра - испанский писатель, автор первой романтической пьесы Испании ("Масиас"). Уже велик, как первый. Кроме того, является основателем направления "костумбризма" в испанской литературе. Что это такое - мы не знаем. Мы знаем только, что основать что-либо вообще, а тем более в литературе - занятие не для простого обывателя. Маститый, видать, был писатель. Покончил собой в 28 лет.

Дмитрий Писарев. Русский публицист и критик. Советское литературоведение почему-то относилось к его наследию с повышенным интересом. А он уже в 20 лет впал в тяжелое умственное расстройство и лечился в психиатрической больнице, после чего был совершенным подавленным неврастеником. Утонул при странных обстоятельствах в 28 лет.


Ла Рошель Дриё. Французский поэт и писатель. Вошел в энциклопедии. Самоубийство в 32 года.


Иоганн Гёте. Самый великий немец в литературе. Великий поэт и автор великого "Фауста". Гордость Германии и литераторов всех других стран. Был душевнобольным. Официальный диагноз - циркулярный психоз.


Александр Левитов. Русский писатель, автор очерков о деревне после отмены крепостного права и рассказов о "Московских норах и трущобах", в которых оказались разорившиеся крестьяне. В 25 лет спился, нищенствовал в Москве, бродяжничал по России. В 42 года умер в университетской клинике больной туберкулезом и страдающий длительными запоями.


Михай Эминеску, румынский и молдавский поэт и писатель. Исторические романы, поэмы, новеллы, сказки, сборники фольклора. Был издателем журнала. Считается последним романтиком румынской литературы. Сошел с ума в 33 года.


Август Юхан Стриндберг - шведский писатель ("Красная комната", "Фрекен Юлия"). Шведы им гордятся, все остальные сильно уважают. Страдал шизофренией в тяжелой форме.


Шарль Жиль - французский поэт-песенник. Был необычайно популярен в свое время. Французы любят хороший шансон. Самоубийство в 36 лет.


Эмпедокл из Агригента - древнегреческий поэт-философ. Написал две философские поэмы, имел массу почитателей и учеников. Считал себя богом. Чтобы доказать это всем остальным разбежался и прыгнул в кратер Этны. Почему-то решил, что боги периодически сигают в кратеры потухших вулканов. А может и по другим соображениям. Было ему уже 60 лет - соображать к тому времени должен был.


Николаус Ленау - австрийский поэт. Очень плодовитый. Оставил пять невероятно крупных по объему поэм об исторических лицах (Яне Жижке, Савонароле и т.д.). Кроме того, написал свой вариант "Фауста" и "Дон Жуана", а также пять больших сборников стихов. Сошел с ума от всего этого в 42 года.


Алексей Плющ - украинский писатель, автор стихов и рассказов. На Украине почему-то искони немного было поэтов и писателей. Каждый на счету и каждый дорог. Этот покончил жизнь самоубийством в 20 лет.


Микалюус Чюрлёнис - гордость и слава литовской литературы (кроме того, художник и композитор). Автор первых литовских симфонических поэм. Работал над синтезом музыки и изобразительного искусства. То есть предварил собой клипмейкерство. У литовцев нет фигуры, более монументальной по оригинальности и новаторству. Сошел с ума. Умер в 36 лет.


Иван Бунин, нобелевский лауреат. Влюбился в лесбиянку и привел ее домой. Жили все втроем - жена, писатель и пришлая лесбиянка. Затем эту лесбиянку увела другая лесбиянка. Бунин их нашел и вернул в дом. Теперь жили вчетвером. К счастью все это было в его последние годы, иначе вскорости его дом превратился бы в общежитие лесбиянок. Нормальный?


Лорд Байрон - английский поэт, создатель моды на романтизм во всей (!) европейской поэзии. Для Англии - культовый поэт. Врач-психиатр доктор Бэльи в свое время признал его буйно помешанным и настаивал на помещении поэта в психиатрическую лечебницу. Байрон бежал из Англии. Был наркоманом (употреблял опиум) и имел кровосмесительную половую связь с собственной сестрой.


Симона де Бовуар, французская писательница. Экзистенционалистка по философским воззрениям (непознаваемость мира человеком и общая абсурдность мира). Известна как жена Поля Сартра, но, вероятно, это было всего лишь творческим союзом, так как сама Симона радости любви получала исключительно с женщинами. То есть была лесбиянкой.


Эрнст Теодор Амадей Гофман. Немецкий писатель-романтик (например, знаменитые сказки "Щелкунчик" и "Крошка Цахес"), композитор, автор романтической оперы "Ундина". Самоубийство в 46 лет.


К великому сожалению поклонниц Соммерсета Моэма мы должны их огорчить, упомянув о том, что он гомосексуалист.


Янонис Юлюс - литовский поэт-революционер. Руководил бродячим театром и издавал рукописные (!?) журналы. Основоположник литовской пролетарской поэзии (как поэзия может быть пролетарской - непонятно, но тем более почетно быть, наверное, основоположником чего-нибудь непонятного). Самоубийство в 21 год.


Рауль Помпейя - бразильский писатель, директор Национальной Библиотеки Бразилии, автор первого психологического романа в бразильской литературе ("Атенау"). Еще один первый. Для Бразилии и для всей Южной Америки - величина! Самоубийство в 32 года.


Марина Цветаева, русская поэтесса. Повесилась в 49 лет.


Антонен Арто - французский писатель. Имя очень громкое. Арто - герой контркультуры (интересно, а можно его называть "контргероем культуры"?) и основатель сразу: "театра действий", "тотального театра", психодрамы и хеппеннинга. Неплохо, даже для героя. Кроме того, известен как теоретик языка. У него в 30 лет начались проблемы психики, приведшие к наркомании. Но он продолжал писать до тех пор, пока в 41 год не был насильно интернирован в клинику для сумасшедших, причем, навсегда. Вероятно, он и там писал, потому что попал прямо в средоточие контркультуры.


Фердинанд Саар - австрийский писатель, последователь Тургенева. Самоубийство в 73 года.


Сам Иван Тургенев любил Полину Виардо, ездил за ней повсюду по свету, писал либретто к ее операм, которые ставил … муж Полины Виардо, которую любил Иван Тургенев, и который жил все время рядом с ее домом и писал либретто для ее опер, которые ставил постоянный сосед Тургенева, который был мужем Полины Виардо, которую любил его неизменный сосед Иван Тургенев, которому жилье оплачивала Полина Виардо и который писал либретто для ее опер, которые ставил ее муж, на деньги которого Полина Виардо покупала дома Ивану Тургеневу, который …


Адам Гордон. Австралийский поэт. Создал новую поэтическую форму, обогащенную разговорной речью. Предтеча австралийских поэтов-балладников. Тоже немало, тоже непрост. Покончил с собой в 37 лет.


Маркиз де Сад. Французский писатель. Из значительных. Слово "садизм" произошло от его фамилии. Писал порнографические романы с элементами насилия и жестокости. Эротоман, неоднократно помещался в клиники для душевнобольных. Последние 12 лет своей жизни провел в качестве неизлечимо больного в психушке Шарантон.


Ян Лехонь. Польский поэт, редактор литературного еженедельника, шесть сборников стихов. Гордость польской поэзии. Самоубийство в 57 лет.


Валерий Тарсис - советский писатель, лидер диссидентской литературы. Умер в Швейцарии в сумасшедшем доме. С таким же успехом он мог бы это сделать и в ненавистной ему России.


Алиса Бейли - знаменитая английская писательница-эзотерик ("Трактат о семи лучах", "Трактат о космическом огне"). Уже в детстве трижды (!) пыталась покончить собой. В последний раз в 5-летнем возрасте. С тех пор всю жизнь под постоянным наблюдением психиатров. Утверждает, что все книги написаны ею под диктовку какого-то "тибетца". Для эзотериков (специалистов по тайнам тонкого мира и его энергетическим составляющим) это может быть и нормально. Работа такая. Для нас - не совсем.


Томас Беддоуз - английский поэт, последователь Шелли (который довел до самоубийства свою первую жену), автор романтических поэм и драм. Самоубийство в 46 лет.


Елеонский С. (Сергей Милявский) - русский писатель, бытоописатель, обличитель духовенства (интересно - в чем можно обличать духовенство?), по-видимому, закономерно сошел с ума, а затем и покончил с собой в возрасте 50 лет.


Фридрих Ницше - великий немецкий, да и мировой философ и филолог, а также писатель. Сошел с ума в возрасте 45 лет и умер в сумасшедшем доме через 11 лет после этого. Кстати, это он автор знаменитой фразы: "Каждому - своё". Соглашаемся с ней в данном случае.


Панаит Истрати - румынский писатель. Его называют - "балканский Горький". Титул сомнительный, но звучный. Тяжелое нервное расстройство с 1912 по 1923 годы. 11 лет полного молчания. Затем Ромэн Роллан уговорил его вновь начать писать. Истрати уговорился и написал … антисоветскую книжку. Роллан обиделся. На больного!


Джек Лондон сидел в тюрьме за бродяжничество, будучи уже состоятельным гражданином и писателем. По собственному признанию всю жизнь боролся с алкоголизмом (с Джоном-ячменное зерно) и тягой к опиуму. Самоубийство в 40 лет. Отравился.


Константин Батюшков. Храбрый офицер, герой, изысканный поэт. Один из зачинателей русской поэзии. Его очень ценил и любил Пушкин. Батюшков сошел с ума в 36 лет. Поражение психики было настолько сильным, что он не узнавал даже навещавших его друзей.


Франц Кафка. Знамя модернизма в литературе. Австрийский писатель. Постоянное депрессивное состояние психики, постоянные ночные кошмары. Половую любовь считал наказанием за право быть вместе с человеком, который нравится. В 29 лет заболел тяжелой формой неврастении. В завещании запретил издавать свои книги, в которых кошмары перемежаются бессмыслицей, а бессмыслица кошмарами. Но считается знаковой фигурой и его принято хвалить именно за эти кошмары и бессмыслицу. Сам Кафка, как мы понимаем, относился к себе строже и правильнее, чем критики, судя по его завещанию.


Фридрих Глаузер - швейцарский писатель, автор детективных романов. Создатель первого в литературе образа неудачника-полицейского, расследующего дела по обязательному счастливому везению, а не по проницательности и хватке (комиссар Якоб Штудер). Прожил Глаузер на белом свете 44 года, из них треть - в больницах или в тюрьме из-за наркомании.


Надежда Львова - русская поэтесса, которая перевела на русский язык Пьера Лафарга. Удивительно талантлива. Валерий Брюсов даже написал о ней книгу "Стихи Нелли". Покончила с собой в 22 года.


Аттила Йожеф - венгерский поэт. Экспрессионист и сюрреалист сразу. Пытался соединить марксизм с фрейдизмом. Это уже говорит о многом. Даже если бы он был специалистом в одном из этих двух течений, то его уже можно было бы направлять на обследование. А он вообще пытался их соединить. Для Венгрии весьма значительная персона. Но не тем занимался. В результате - душевное расстройство и самоубийство в 32 года.


Вальтер Хазенклевер. Немецкий поэт-драматург. Один из создателей стиля экспрессионизма. Весьма серьезный автор, раз создал целый стиль, как мы видим. Самоубийство в 49 лет.


Стиг Догерман - шведский писатель. Романы и драмы. Известен как реалист-сатирик. Самоубийство в 32 года.


Эрих Мюзам. Немецкий поэт, драматург, редактор сразу двух журналов. Проповедовал в книгах и пьесах право народа на революционное насилие, поскольку по политическим взглядам был анархистом. Фашисты применили к нему провозглашаемое им право на насилие и посадили его в концлагерь Орианненбург, где он в 56 лет покончил собой.


Иегуда Галеви - еврейский поэт. Родом из Толедо. "Книга Хазара" - поэтический диалог представителей разных религий. Сильно замахнулся. Один из первых испаноязычных поэтов вообще. Тоже не из простых участников истории литературы. Первые они всегда первые. Заболел душевным расстройством, сошел с ума и ушел бродяжничать в Палестину, где сгинул без вести.


Анна Кирпищикова - русская писательница, летописец революционного движения в горнозаводской промышленности Урала. Советская власть даже установила ей в 1926 году (за год до смерти) персональную пенсию. Оказала почести. Но в пустую, потому что за 36 лет до этого у летописицы наступил период слабоумия, который продолжался до смерти.


Александр Казбеги. Грузинский писатель. Один из крупнейших в грузинской истории. Перевел на грузинский язык "Горе от ума" Грибоедова, "Ромео и Джульетту" Шекспира, стихи Лермонтова. Высокообразованный дворянин. 7 лет пастушествовал с чабанами, после этого за шесть лет написал все, что написал, а затем в 38 лет сошел с ума.


Йохен Клеппер - немецкий писатель, романист. Совершил самоубийство в 39 лет вместе со всей своей семьей! Николас Линдсей, американский поэт. Ввел в американскую поэзию мотивы негритянского народного фольклора. Самоубийство в 42 года.


Ги де Мопассан, которого не могут не знать наши читатели, страдал манией величия в самой острой форме и умер в сумасшедшем доме буйно помешанным прямо в смирительной рубашке. Врачи не решались ни на час развязать его, настолько был буен.


Гарсиа Анхель Ганивет - испанский писатель. Предтеча современной испанской литературы. То есть от него она и пошла. Исполин! Самоубийство в 33 года.


Фредерико Гарсиа Лорка. Один из тех, кого породил Ганивет. Испанский поэт и драматург. Знаменит. По воскресеньям устраивал дежурные праздники, сутью которых был один и тот же домашний спектакль, где сеньор Лорка умирал и лежал в гробу. Гости подходили к гробу по очереди, где должны были удрученно сообщать вслух те приметы разложения и гниения, которые они заметили на трупе достопочтенного поэта. Заканчивалось все это всегда одной и той же сценой - труп не выдерживал и разражался истерикой от жалости к себе. Его связывали и давали успокоительное. Так продолжалось с удивительным постоянством, пока франкисты не расстреляли Лорку по настоящему. Этим они сразу же сделали его героем гражданской войны.


Костас Кариотакис - греческий поэт, один из лидеров греческой поэзии 20-х годов 20-го века. А лидером в то время быть было нелегко, поскольку это время было вообще расцветом поэзии во всем мире. Это был тогда самый модный жанр литературы. Лидер совершил самоубийство в 32 года.


Жерар де Нерваль - французский поэт. Его перевод "Фауста" заслужил похвалу самого автора (Гёте). Автор пьес и рассказов, либретто к операм, сонетов. Считается, что вместе с Гюго и Бодлером положил начало перевороту во французской лирической поэзии. Не просто стрелочник. Тяжелое душевное расстройство и самоубийство в 47 лет.


Соратник де Нерваля по перевороту Шарль Бодлер был совершенно пропащим наркоманом.


Эрнст Хемингуэй, флаг американской литературы, лауреат Нобелевской премии. Выйдя из психиатрической больницы, застрелился в 62 года.


Всеволод Гаршин. Удивительно поэтичный русский писатель. Если кто читал "Лягушку-путешественницу", тот помнит, как после первых же абзацев оправданное отвращение к лягушкам пропадает, и сердце проникается к ним нежностью. Удивительный по доброте талант! С детства страдал неврозами. 2 года провел в психиатрической больнице. По выходу - бросился в пролет лестничной площадки во время припадка. Самоубийство. 33 года.


Иоганн Хёльдерлин - немецкий поэт. Да не простой, а новатор немецкого поэтического языка. Разработал новые для немцев формы свободного лирического стиха. В Германии существует культ Хёльдерлина. Они на него молятся. Сошел с ума безвозвратно в 32 года.


Нуво Жермен. Французский поэт. Считается, что его творчество - источник художественных приемов Элюара. Так сказать, предтеча. Гомосексуалист. Любовник поэта Артюра Рембо. В 49 лет повредился умом и стал бродяжкой. Нищенствовал и скитался в безумном виде около 30 лет.


Антеру Кинтал - португальский поэт. Основатель португальского реализма и борец с романтизмом. Жизнью своей реально доказал наоборот силу романтизма - покончил с собой в 49 лет.


Николай Васильевич Гоголь. Комментариев этот писатель не требует. Умер в 43 года от умственного расстройства. Сам себя уморил голодом. Добровольно.


Генрик Ибсен, знаменитый норвежский драматург, имеющий мировую славу. В последние годы жизни сошел с ума.


Александр Фадеев. Великий автор "Разгрома", который до сих пор многими считается образцом подачи материала в самой краткой и насыщенной форме. Непревзойденным считается Пушкин, который смог первой фразой "Дон Жуана" ("Уф! Наконец достигли мы ворот Мадрида!") передать невероятное количество информации: "уф" - говорит об изнеможении от длительного пути, усталости, "наконец" - о нетерпении, надежде, завязке какой-то надежды, "достигли" - герои находятся вплотную у цели физически, а не в мечтах или планах, "мы" - героев как минимум двое, "ворот" - дело происходит в средние века, "Мадрида" - в Испании, в ее столице. Второе место занимает в этом ряду первый абзац романа "Разгром" Фадеева, где тому удалось буквально в нескольких предложениях передать место действия, время действия, боевую обстановку на этом участке фронта, рост Левинсона, его отношения с Метелицей, место Метелицы в романе и в отряде, и сам характер всей партизанской обстановки в районе описываемых событий. Фадеев застрелился в возрасте 55 лет. До этого страдал удивительно тяжелым алкоголизмом.


Орасио Кирога. Уругвайский писатель. Первый и крупнейший новеллист Латинской Америки. Помимо этого еще и основатель литературы "зеленого ада" (борьбы с тропиками). Сколько мощи и величия! Самоубийство в 59 лет.


Алексей Горький. В молодости стрелялся. Не его заслуга, что остался жив. Целился в сердце, но врачи вытянули. Если бы не врачи, так бы и ушел из жизни и считался нами самоубийцей. А так он всего лишь бродяжничал, был бомжем, в конце жизни усыновил тридцатилетнего парня и непонятно зачем жил в Советской России, руководство которой ненавидел всей душой.


Виктор Викторович Гофман - русский поэт, символист. Не последняя фигура среди символистов. Последователь Бальмонта. Самоубийство в 27 лет.


Тококу Китамуро - японский поэт. Руководитель движения молодых писателей Японии 19 века. Не просто так жил человек! Помимо этого был издателем. Издавал журнал "Мир литературы". Наложил на себя руки в 26 лет.


Оскар Граф. Немецкий писатель. "Почвенник". То есть не просто писатель, а один из ведущих в каком-то направлении. Бродяжничал, 3 года лечился в психиатрической больнице. Лечение закончилось неудачно - после выписки вступил в социал-демократическую партию.


Владислав Озеров - русский драматург, демократизатор языка классицизма. Ввел в язык трагедий нетрадиционные метры, в том числе и вольный ямб, который до этого считался пригодным только для басен. На его пьесах сформировалась национальная русская школа трагической игры. Колоритная личность! В 41 год сошел с ума. Сжег весь свой архив.


Осаму Дадзай - японский писатель. Написал знаменитую книгу "Цвет остроумия" о попытке самоубийства. Прославился, а затем наложил на себя руки в 39 лет. В качестве эпилога к книге?


Генрих фон Кляйст - немецкий писатель-романист. В Германии с 1911 года существует литературная премия имени Клеяста (лауреаты Бертольд Брехт, Анатоль Франк, Стефан Цвейг, Анна Зегерс). Почетное имя. Кроме того, считается предшественником всей современной модернистской драмы. Очень значимая фигура, получается. Самоубийство в 34 года.


Юджин О\Нил - американский писатель, лауреат Нобелевской премии. Самый великий американский драматург. В 48 лет начала прогрессировать душевная болезнь, полностью победившая его в 52 года. Перед смертью сжег рукописи шести из 8 неопубликованных пьес, написанных до умопомешательства.


Иван Гончаров, автор "Обломова", в конце жизни страдал сильным психическим расстройством.


Христиан Граббе - немецкий писатель. Немцы называют его "немецкий Шекспир". Лестное имя для любого писателя. Умер от алкоголизма в 35 лет.


Владимир Маяковский - самоубийство в 37 лет. Ругал Есенина за самоубийство и ядовито замечал, что, наверное, чернил не оказалось в гостинице, где тот повесился, иначе - зачем было писать кровью? Там же от него досталось и Пушкину, который в понимании Маяковского стрелялся по пустякам: "Их и сейчас поныне много ходит, охотников до наших жен". Наших! Мол, мы с Пушкиным… Пушкина убили на нечестной дуэли (у Дантеса под кителем была кольчуга), а Владимир Владимирович сам в себя стрельнул, также, не удержавшись от предсмертного стихотворения ("любовная лодка разбилась о быт").


Чарльз Алджернон Суинберн - английский поэт, драматург, критик. Выпускник Оксфорда! Враг церкви и ниспровергатель викторианской поэзии (старой английской манеры стихосложения). Обновил систему английской просодии, ввел в поэзию трехсложные размеры, а также дольник, чем первый освоил и дал другим новые ритмы. Вообще-то, знакомясь с отзывами на Суинберна, нельзя не заметить, что чаще всего его не называют просто "Суинберн". Негласно в этом случае принято говорить обязательно "Ах, Суинберн!". Указав в начале данного абзаца его имя без этого восторженного местоимения, мы несколько нарушили добрую традицию, потому что нам не до конца ясно - относится ли это "ах!" также и к тому, что поэт был демонстративным гомосексуалистом? Правда, иногда он, бывало, менял сексуальную ориентацию: для этого у него была любимая обезьянка, которую он одевал в женское платье, давал ей нежные прозвища и ходил с ней на приемы, представляя как свою любовницу. Вот поэтому мы и сомневаемся - может быть одного "ах!" перед его именем непочтительно мало?


Чезаре Павезе. Итальянский писатель, перевел на итальянский язык Даниеля Дефо, Чарльза Диккенса, "Моби Дик" Мелвила, Джона Стейнбека, Уильяма Фолкнера. Автор повестей и романов, лауреат престижной литературной премии "Стрега". Самоубийство в 42 года.


Ту Сык-Ун, китайский поэт, буддист по вере. Поэма "Ши пинь" вызвала в Китае волну подражания, которая накатила, но не отхлынула, преобразив полностью всю китайскую поэзию (поэма - литературоведческое исследование законов и таинств поэзии!). В зените славы покинул перспективную службу, уединился и уморил себя голодом. Мы уже знаем "балканского Горького" и "немецкого Шекспира", может быть, у нас появились основания говорить о "китайском Гоголе"?


Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский. Русский писатель. Перевел "Спартак" Джованьоли, писал пропагандистские сказки, автор биографий-очерков о Софье Перовской, Вере Засулич, Петре Кропоткине, Степане Халтурине. Можно считать его основателем русской серии "Жизнь замечательный людей". Также имел на счету романы (литературные произведения, имеется в виду, конечно) и активно участвовал в народничестве. Возможно, излишне активно, потому что в 1878 году убил шефа жандармов Мезенцева Н.В.. Но сам так не считал, потому что написал об этом откровенную книжку и скрылся за границу, где в 33 года озадаченно бросился под поезд.


Демосфен - древнегреческий оратор. В то время это приравнивалось к литературному труду. Легенды о его красноречии живы до сих пор. Самоубийство в 62 года.


Эзра Паунд - американский поэт, основатель имажизма. Издавал свой вариант "Божественной комедии" Данте в виде поэтических сборников "Песни". Задумал 100 "Песен", но не успел. Издал 93 и помешался в 60 лет. Провел в психиатрической клинике 13 лет.


Сумароков Александр Петрович - русский поэт и драматург. Его любовные песни были новым жанром для русской поэзии и расходились в списках еще задолго до печати. Первый русский драматург, который начал ставить драмы и трагедии не в условно-мифологическом ключе, а на основе событий реальной жизни. Издатель первого русского литературного журнала ("Трудолюбивая пчела"). В последние годы жизни совершенно спился, обнищал и умер от запоя.


Бонавантюр Деперье - французский писатель-гуманист. То есть тоже нестандартная фигура, если есть уточнение, что он "гуманист". Самоубийство в 43 года.


Карло Роберт Крамсу - горячий финский поэт и описатель горячих крестьянских восстаний горячих финских крестьян против холодных шведов и горячих финских феодалов. Привнес в поэзию крестьянскую лексику, чем заслужил звание горячего новатора. В 36 лет сошел с ума. Погорячился.


Оскар Уайльд, английский писатель и автор знаменитого "Дориана Грея". Получил 2 года тюрьмы за педерастию по иску отца своего любовника. Жена от позора сменила фамилию и бежала с детьми из Англии.


Казимеж Тетмайер - польский писатель и поэт. Лидер течения поэтов "Молодая Польша". Опять лидер! Исторические романы о Татрах. Борец с культом Наполеона в Польше, которого поляки просто обожали за то, что тот попытался воевать с Россией (хотя именно они, поляки, здесь были вообще не при чем). Тетмайер сошел с ума в 55 лет.


Лев Толстой до такой степени замучил своих домашних скандалами и угрозами, что они вызвали врача-невролога Россолимо Григория Ивановича, который в то время был светилом клинических методов исследования нервной системы. Вот диагноз, который поставил Россолимо графу: "Дегенеративная двойная конституция, паранойяльная и истерическая, с преобладанием первой". Надо было писателя в клинику укладывать, да не поверили врачу. В итоге больной сбежал из дома и умер на вокзале.


Эмили Дикинсон - американская поэтесса, новатор поэтического языка. Новаторство состоит в том, что она игнорирует официальную грамматику и создает неведомые ранее в литературе ритмы поэтического стиха. В 24 года сильное психическое расстройство и добровольное затворничество в доме. Прожила 32 года (!) после болезни не выходя из дома. Завещала уничтожить весь свой архив, но он вызвал огромный интерес (более 2000 стихов) и сделал ее знаменитой через 34 года после собственной смерти и вопреки ее воле.


Матвей Дмитриев-Мамонов - русский публицист, поэт. Писал белым стихом и свободным ритмом, что было в то время большим новаторством, так как он был современником Пушкина. Сошел с ума в 36 лет.


Любимый многими за свои новеллы Стефан Цвейг совершил самоубийство в 61-летнем возрасте в Бразилии, да еще и подбил на это солидарную жену.


Жан Жене - французский писатель. Пожалуй, самый скандальный писатель и драматург Франции, если не считать маркиза де Сада. Модернист, многократно сидел в тюрьме за … воровство. Не скрывал своего гомосексуализма и даже публично гордился им. Де Сад в этом отношении получше будет…


Ткачев Петр Никитович, русский публицист и критик. Тот самый Ткачев, начитавшись которого, семинарист Сосо Джугашвили, вместо того, чтобы стать православным священником, стал русским царем Сталиным (кстати, его мать говорила ему прямо в лицо, что лучше бы все обернулось наоборот! Вот тебе и яблоко от яблони!). Ткачев, помимо того, что известен как философ, высказавший мысль, что малая часть народа имеет право через насилие над всем остальным народом в виде революций менять условия государственного строя, нам в данном случае интересен тем, что это был первый литературный критик, основывающийся на марксизме. Это ему вменяется в заслугу. Напомним, что марксизм - это экономическо-политическое учение. Интересно, а можно ли быть критиком литературы на основе какого-либо экономико-географического учения, или сразу уже на основе бухгалтерского аудита? И будут ли при этом воздаваться те же самые почести? Ткачев не успел подумать над этим, основываясь на марксизме, - сошел с ума в 38 лет.


Петроний - римский писатель, автор "Сатирикона", имел прозвание "арбитр изящества". Покончил с собой. Не можем ручаться, что изящно.


Харт Крейн, американский поэт. "Мэтр модернистской поэзии". То есть ее непревзойденный мастер, достигший всех вершин. Мэтр покончил собой на одной из вершин в 33 года.


Достоевский Федор Михайлович страдал шизофренией.


Эрнст Толлер - немецкий драматург и публицист. Лидер европейского экспрессионизма! Ого! Его пьесы и сейчас ставятся в Австрии и Германии. Самоубийство в 46 лет.


Георг Тракль - австрийский поэт. Фармаколог по профессии. Его популярность не уступала популярности Брехта. По крайней мере, бунтарская молодежь Германии их двоих не разделяла по восторгу и не различала по рангам. Оказал большое влияние на поэтов в странах немецкого языка. В 27 лет покончил с собой.


Теодор Драйзер, американский писатель. В конце жизни вступил в коммунистическую партию. В Соединенных Штатах Америки!!! Это само по себе - диагноз.


Иван Кущевский - русский писатель. Написал один роман, рассказы, очерки. Был известен и читаем в Петербурге. На него была мода, но она не перешла в устойчивую - умер от алкоголизма в 29 лет.


Курт Тухольский - немецкий писатель, публицист и поэт. Особенно популярен был именно как поэт. Любимец немцев Эрнст Буш (немецкий Фрэнк Синатра) пел песни, сочиненные как раз на слова Тухольского. В Германии самодовольных ослов называют нарицательным именем "Вендринер". А это персонаж из произведения данного писателя, который в 45 лет покончил с собой.


Аваз Отар-Оглы - узбекский поэт. 1700 газелей, просветитель. Сошел с ума и был закован в цепи как дикий зверь.


Николай Васильевич Успенский - русский писатель и талантливый журналист. "Современник" Некрасова работал с ним с особым удовольствием. Его очень хвалил Чернышевский. За описания трудной жизни простого народа его сначала очень любили народники, а потом также очень и разлюбили, потому что Николай Васильевич не считал, что народ надо делать героем истории - народ, если его не принуждать, сам к красивой и культурной жизни не очень стремится. Долго ли коротко ли они спорили, а в 37 лет Успенский сошел с ума, стал бомжем и покончил жизнь самоубийством.


Дельмира Агустини - уругвайская поэтесса, модернистка. Признано, что от нее пошли все поэтессы Америки. Если это так, то пожелаем им далеко не заходить в этом подражании, так как Агустини покончила с собой в 28 лет.


Мануэль Акунья, мексиканский поэт и борец против религии за материализм. Как и следовало ожидать, хватило ненадолго - самоубийство в 24 года.


Акутагава Рюноскэ - великий японский писатель, автор знаменитого "Расёмона". В Японии самая престижная литературная премия носит его имя. Наследникам, наверное, есть, чем похвалиться, но сам он наложил на себя руки в 35 лет.


Еще один японец Арисима Такэо. Сначала он "кропоткинец", затем "толстовец", а затем и совсем "активный социалист". Писал романы о трудовом народе. Прервал превратности перемен политических пристрастий в 45 лет, когда покончил с собой.


Ну и еще один японец. Тамики Хара. Японский писатель и поэт. По молодости авангардист. Автор всемирно известной книги "Летние цветы" (о бомбардировке Хиросимы). Самоубийство в 46 лет.


Виктория Бенедиктсон. Шведская писательница, бытоописатель шведской провинции и яростный борец за эмансипацию женщин. Воспользовалась всего лишь одним правом, оспариваемым у мужчин - совершила самоубийство в 38 лет.


Николай Бобрищев-Пушкин - русский поэт. Печатался в российских альманахах и журналах начала 19 века. В 35 лет сошел с ума. Садег Хедаяг - иранский писатель, публиковался в Бельгии, Франции и Иране. Современная персидская литература ему многим обязана. Он прорубил для нее "окно в Европу". Переведен на многие языки мира. Совершил в 48 лет самоубийство в Париже.


Михаил Булгаков, автор "Мастера и Маргариты". Хронический алкоголик, пил до беспамятства, до постоянных видений наяву и кошмаров ночью. От алкоголя отказали почки и наступила смерть.


Роберт Вальзер - швейцарский писатель-эстет. Изысканность стиля вводит его в круг избранных писателей-эстетов мировой литературы. Романы, интимная лирика. Сборники рассказов, сказки о Снегурочке, Золушке и т.д. Сошел с ума в 45 лет.


Йозеф Вейнхебер - австрийский писатель, автор стихов и автобиографической трилогии. Последователь Шопенгауэра (философия пессимизма). Закономерное самоубийство в 53 года.


Юрий Олеша на рулоне типографской бумаги практически без правок написал революционную сказку "Три толстяка". Затем каялся на Первом съезде писателей в присутствии строгого Горького, обещая написать что-нибудь из реальной жизни, которая своей прекрасной революционностью исторического момента, конечно же, красочнее любых сказок. Очень старался, аккуратно писал и также аккуратно заштриховывал абзац за абзацем (все это уже на хорошей бумаге), потому что спился. В Доме Писателей была кодовая фраза - "Олеша идет!", по знаку которой все прятались по щелям - будет занимать деньги и никогда не отдаст, потому что пить уже не на что.


Йосеф Вексель. Финский поэт и драматург. Является зачинателем прогрессивного романтизма в европейской литературе. Повторим - в целой европейской литературе! Не халам-балам! Представитель демократического направления финляндской литературы. В 24 года сошел с ума, да так и умер в больнице для умалишенных в 69 лет.


Иван Худяков - русский фольклорист. Народник по политическим убеждениям. Сборники народных песен, сказок и загадок. Создатель самоучителей русского языка. Дружил с Герценом и Огаревым (данный факт приводится не в качестве комплимента, а так - к сведению). Последовательный революционер-конспиратор - фольклорные книги умел подать как скрытые агитлистки. Творческое, но изнуряющее занятие. Умер в сумасшедшем доме в 34 года.


Поль Верлен - очень известный французский поэт. Популярен был необычайно. Любовник другого французского поэта Артюра Рембо. Колесил с ним по Бельгии и Англии, откуда их с омерзением гнали как гомосексуалистов после освидетельствования у врачей. Сидел 2 года за попытку убийства своего любовника. Тот еще был тип! Спился и умер в нищете.


Винье Осмунн - норвежский поэт и журналист. Издатель литературного журнала, демократ, сторонник крестьянства, которое и является основным героем его творчества. Отравился на 52 году жизни.


Вирджиния Вулф - английская писательница, представительница изящного эстетства. Одна из создателей так называемого психологического западноевропейского романа. Неплохо для женщины, однако! Но, - три нервных срыва на протяжении жизни и самоубийство в 59 лет.


Томас Чаттертон - английский поэт. Известен как литературный мистификатор - писал стихи на староанглийском языке от имени некоего Томаса Раули, и народ читал! Возможно, Чаттертон и забавлялся, но для таких забав нужна особая литературная одаренность - писать на старом языке так, чтобы составлять конкуренцию современникам, это не антиквар собирать, а самому антиквар создавать! Томас Чаттертон отравился в 18 лет.


Владимир Алексеевич Пяст - русский советский поэт, переводчик, автор учебника "Современное стиховедение". Переводы Сервантеса, Рабле, де Молины и других. Книга воспоминаний, сборник стихов, исследователь Александра Блока. Многое умел. Самоубийство в 54 года.


Радищев Александр Николаевич - русский писатель, автор нашумевшего в свое время "Путешествия из Петербурга в Москву", за которое получил 10 лет ссылки. Отсидел 6 лет. Был помилован. Еще через 5 лет был обласкан Александром 1 и назначен в Комиссию составления законов. Лечился в сумасшедшем доме. Отравился в 53 года.


Артюр Рембо - тот самый любовник того самого Верлена, по совместительству - великий французский поэт.


Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, русский писатель-сатирик. Всю жизнь прожил с мыслями о самоубийстве. Постоянно порывался это сделать. Также постоянно пытался от этого вылечиться. Боролся, как мог и умер своей смертью.


Жорж Санд - французская писательница, чье настоящее имя была Аврора Дюпен. Взяла мужской псевдоним, носила мужской костюм и курила трубку. Что-то серьезно перепутала.


Джонатан Свифт - автор "Путешествий Гулливера", сошел с ума и умер сумасшедшим.


Луций Сенека - римский философ и писатель. Наставник и советник императора Нерона, один из представителей "нового стиля". Заменил длинные цицероновские фразы на короткие, рубленые. Автор 9 трагедий, переполненных сценами насильственного умерщвления и призывов к самоубийству. Сам покончил жизнь самоубийством в возрасте 69 лет. Внял призыву?


Хосе Асунсьон Сильва - колумбийский поэт. Способствовал утверждению латиноамериканского модернизма. Латинская Америка должна его благодарить. Жил в Париже, где вступил в половую связь с Полем Верленом (тот еще был тип этот Верлен, скажем еще раз!). Вернулся в Колумбию, затосковал и покончил жизнь самоубийством в 31 год.


Андрей Соболь (Юлий Михайлович) русский советский писатель еврейского происхождения. Пьесы, рассказы, воспоминания, бесцельные скитания по стране, известность, самоубийство в 38 лет.


Михаил Зощенко страдал тяжелой неврастенией.


Александр Блок умер в состоянии умопомешательства.


Бернард Шоу ненавидел половую близость и в брачном контракте особо оговорил, что исполнять супружеские обязанности не намерен. Может быть, стоило назвать этот документ как-нибудь иначе?


Тенесси Уильямс, великий американский писатель - гомосексуалист.


Торквато Тассо, культовый итальянский поэт эпохи Возрождения. Создатель европейской пасторальной драмы. Масса последователей в Италии, громкий успех во Франции, оказал влияние на творчество самого Вольтера, Спенсера, Мильтона, ему подражал Лопе де Вега, далматинцы и поляки. Гёте написал драму "Торквато Тассо", Байрон поэму "Жалоба Тассо", а Делакруа картину "Тассо в госпитале св. Анны". Что делал Тассо в госпитале святой Анны? В 33 года он помешался и сбежал из дома. Через два года объявился и попал в сумасшедший дом, который негромко назывался "Госпиталь св. Анны". Там он провел 7 лет, после чего был выпущен, но тут же последовал новый припадок, в результате которого он опять сбежал и скитался. Умер Тассо в приступе шизофрении.


Афанасий Фет, знаменитый русский поэт. Умер от разрыва сердца, когда домочадцы у него отняли нож, которым он пытался зарезаться.


Владимир Высоцкий, создатель современной разговорно-литературной манеры русских писателей. Страдал хроническим алкоголизмом, из-за чего посадил сердце и печень. Умер в запое.


Жан Жак Руссо, великий француз, который привлекался к суду за эксгибиционизм (демонстрирование в присутственных местах своих половых органов).


Марк Твен в конце жизни переписывался с … дьяволом на полном серьезе.


Михаил Юрьевич Лермонтов. Печально распущенный и невыразимо гениальный пессимист. Изо дня в день публично доводил несчастного Мартынова (своего единственного друга!) своими колкостями и тонкими издевательствами, пока не дождался дуэли, на которой даже не поднял пистолета: мрачно подставил грудь и удовлетворенно скончался. Чем не самоубийство?


Джеймс Болдуин, американский классик, был гомосексуалистом.


Василий Шукшин был неизлечимым алкоголиком.


Александра Коллонтай, русская писательница и революционерка, проповедовавшая в своем творчестве свободную любовь, сама страдал тяжелой нимфоманией (в народе это называется "бешенством матки") и отдавалась любому матросу по первому требованию (чаще исходящему от нее самой).


Фрэнсис Маттисен. Американский филолог, критик, литературовед, профессор Гарварда. Знаменит исследованиями Теодора Драйзера и Уолта Уитмена. Крупнейший и признанный в мире специалист по американской поэзии. Самоубийство в 48 лет.


Уолт Уитмен, на котором сделал себе имя Маттисен, который обратил в поэтическую веру Маяковского, и которому ставятся памятники, был не только великим поэтом Америки, но и таким же великим (по строению тела) гомосексуалистом.


Пожалуй, хватит.


Многим может показаться, что мы сейчас занялись некрасивым делом: роемся в чужом, зачастую грязном, белье. Однако мы далеки от того, чтобы как-то осуждать этих несчастных людей или же высокомерно сравнивать их с собою. Сами факты, которые мы приводим об их жизни - не секрет. Они взяты нами из энциклопедий, справочников, мемуаров и судебных хроник. Ничего из того, о чем перешептывается по углам в качестве заманчивых домыслов, мы не приводим. Мы лишь сгруппировали в кучу то, что разрозненно существует в открытой печати. Мы не сплетничали. Тем более что сами эти люди зачастую несли все эти свои пороки как щит перед собой и даже иногда весьма гордились ими. И нам совсем не до личных особенностей каждого из них. Нам важно все это как обобщающий признак того самого слоя людей, которые, как мы предполагаем, могли бы являться передатчиками Слова Божьего так же, как ученые являются передатчиками Знания Божьего. Если мы признаем их таким передаточным звеном между нами и Богом, то мы этим самым тут же опровергнем самих себя, задав себе же всего лишь один единственный вопрос - если Бог избрал литературу как способ наполнения чем-то наших задач в истории, а самих литераторов как своих исполнителей этого плана, то неужели он для этого избрал таких людей? В это трудно было бы поверить. Вряд ли может быть учителем жизни тот, кто сводит с самой жизнью счеты через петлю или пулю; вряд ли может быть врачевателем душ тот, кто сам является душевнобольным и вряд ли что-то без искажений может воспринимать для передачи тот, кто туманит ежечасно свои мозги алкоголем или наркотой. Гомосексуализм, как нас убеждают, совершенно безобиден, и мы не будем впадать в полемический задор по поводу данного утверждения, однако позволим себе серьезно усомниться в пророческих или проницательных талантах тех людей, которые даже мужчину с женщиной близоруко путают на близком расстоянии, а не то, что могут разбираться в скрытых путях жизни или ее смысла. Если они ошибаются на таком простом тесте, как пол партнера, попавшего к ним в постель, то чего от них ждать при условии решения тех задач, которые нам хотелось бы придать литературе? Они, пожалуй, будут посложнее (эти задачи).

Все это заставляет нас серьезно усомниться в том, что через литературу может привноситься в мир нечто, что заставляет его переламывать наши души и оттачивать характер в угодном Богу направлении.

Правда, можно предположить, что те единицы творческой элиты, которые являются психически вполне нормальными людьми, могли бы вполне эту задачу выполнять. Однако, беря в руки литературное произведение, мы не можем требовать от их авторов, чтобы они к предисловию своих книг и сборников прикладывали справки от психиатров или нотариально заверенные свидетельства сексуальных партнеров. Это был бы уже фашизм. Эти люди имеют право на творчество, а мы имеем право на то, чтобы читать их, или не читать. Пусть каждый воспользуется своим правом и пусть будет все так, как есть, но в таком случае мы должны признать, что литература все-таки занимает какую-то другую нишу в нашей жизни, а не ту самую, которую мы ищем, то есть исторически определяющую Его Замысел,.

Кроме того, происходит постоянно удивительная вещь, когда светлые и нормальные гении литературы, такие, как Пушкин, Шекспир, Дюма, Шолохов, Данте, Сервантес, Жюль Верн и еще немногие другие - не читаются! В общем-то, наиболее чистые по внутреннему содержанию и праздничные по доброте книги составляют так называемое классическое наследие, что подразумевает то, что их будут читать вечно, и что они никогда не забудутся. Но, похоже, классикой скорее можно назвать то, что никогда не будет читаться, но что действительно всегда будет помниться. Очень метко про классику говорил Марк Твен: "Классика - это нечто такое, что каждый хотел бы прочесть, но никто не хочет читать". Читается, как ни странно, то, что скоро беспросветно забудется. Все это читается взахлеб, забывается, затем читается еще что-то аналогичное, вновь забывается и так все время. Так называемый эффект бестселлеров - книг, которые сегодня заиметь хочет каждый, и которые полностью исчезают из обращения через год или два, причем иногда на века. Если бы Бог и задумал передать нам что-либо через литературу, которая творится нормально психическими людьми, то Ему не составило бы труда вбить в наше сознание некий предпочтительный интерес к этим авторам, а не наоборот. Уж, наверное, Он не пустил бы этот процесс на самотек. Иначе, Он Сам бы Себя не уважал, - прикладывай, понимаешь, усилия по внедрению в здоровые головы отдельных здоровых писателей Своих замыслов и идей, а потом допускай, чтобы это вообще не читалось, а только хрестоматийно уважалось! В это невозможно поверить и это еще один довод против того, что через литературу может осуществляться какое-то Его направляющее присутствие.

Правда, знакомый уже нам Эзра Паунд, который пытался тягаться непосредственно с Данте и умер за решеткой психушки, говорил, что незачем критиковать литературное произведение, исходя из личных качеств его автора. Только плохой критик критикует поэта, а не его поэму, говорил он. Может быть и так. Но, во-первых, личность автора не может не накладывать отпечаток на то, что он пишет. И даже плохой критик не сможет не заметить, что в содержании поэмы есть что-то болезненно странное. А биографическая справка о поэте всего лишь объясняет происхождение этих странностей. Тут связь неразрывная. Кроме того, сумасшествие, например, это не банальный перелом колена и даже не сифилис. Вывих мозгов - это не вывих сустава. Такое не происходит в одно мгновенье, разделяя жизнь автора на два разных отрезка - до несчастья и после. Если человек, в конце концов, все-таки сошел с ума, то это громко признается только в том случае, когда это перешло в необратимую или опасную для окружающих форму. А до этого он годами находится в той фазе, в которой процесс еще кажется обратимым или не представляется угрожающим для здоровья соседей и родственников, но процесс-то идет все время! И в этом состоянии человек творит, и это состояние не может не отражаться на том, что он пишет. В итоге появляется всегда оригинальное литературное новшество, увлекательное и талантливое, но питает оно скорее не душу, а какие-то ее темные закоулки, где таятся пороки и запретное любопытство.

Зачастую приходится слышать и такую версию психической ущербности многих литературных талантов - это люди особенные и особо остро чувствующие, им дана великая возможность ощущения истинного страдания и великая способность пропускать через себя метания и болезни духа. Из-за такого избыточного набора душевных талантов они, мол, и становятся душевно не совсем уравновешенными. Не выдерживают нагрузки. Если мы согласимся с этой версией, то она вполне может дать некоторые надежды литературе: в самом деле, если Бог избирает этих людей для какой-то миссии, то эта миссия, естественно, не может быть простой, и эти люди просто не выдерживают и загибаются психически на ниве сотрудничества с Ним. Можно было бы и ухватиться за эту возможность для литературы, но мы не станем этого делать. Потому что, если бы эти люди были такие особенные и так особенно бы чувствовали все то, что не дано чувствовать нам, то с каких таких радостей нам было бы интересно вообще то, о чем они пишут, и с какой такой причины нам было бы вообще понятно то, что они переживают? Если они совсем другие по своим душевным талантам, то, как мы можем им сопереживать? Чем, какими такими собственными талантами мы можем сопереживать их необузданно эксклюзивным талантам? Вот цветы, например, страдают, когда их режут, а лабораторные опыты показали, что даже посторонние цветы впадают в панику, когда в помещение входит человек, который всего-навсего утром срезал у себя в саду цикламены. Для них у него руки в крови! А для нас все это непонятно. Потому что это совершенно две разные системы душевных переживаний - у цветов и у нас. Мы цветов не понимаем, потому что они особенные. А если мы понимаем писателей и поэтов как себя самого, переживаем вместе с ними над одним и тем же, и одинаково с ними над одним и тем же смеемся и плачем, то надо признать, что в таком случае и они, и мы - особенные совершенно в равной степени. Мы ничем от них в таком случае по особенности душ не отстаем. Но, отмечая, что мы считаем себя одинаково особенными с литераторами относительно друг друга, мы должны признать и то, что это абсолютная глупость: что-либо в равной степени особенное относительно друг друга всегда должно считаться просто одинаковым, а особенным оно может быть только относительно чего-то третьего, от чего разительно отличается. Например, от цветов. А такой случай, как одинаковая способность что-то особенно переживать должен считаться просто нормой. Например, если все вокруг дураки, то не будет противоречить истине и то утверждение, что все вокруг умные. Относительно друг друга, конечно. Поэтому мы со спокойной уверенностью можем сказать - эти ребята и девчата особенные не в том, что могут увидеть или почувствовать что-то такое, чего не можем увидеть или почувствовать мы (потому что мы ведь отлично видим и чувствуем то, на что они пытаются нас заострить в своем творчестве), а особенные они в том, что не могут реагировать на это также достойно, как можем реагировать мы. И с нами происходят все те страшные и убивающие нашу жизнь вещи, которые описываются в литературе. И мы точно также на грани жизни и смерти переживаем измены, на грани душевного здоровья скорбим о близких, и нам также сокрушают дух неразделенная любовь, предательство детей, равнодушие родителей, проявленная ненависть друзей, унижения от сильных, невозможность правды и бессилие мести. Иначе нас не трогали бы переплетения судеб вымышленных героев, как не трогает погоня льва за антилопой в телепередаче из жизни животных, потому что это из другой относительно нас жизни! А то, что в книгах - все из нашей жизни. Но мы не вешаемся, не спиваемся, не кусаем наше ближайшее окружение и не впадаем в противоестественные половые связи. Мы справляемся. Может быть, это, как раз, мы особенные?

Но как бы там ни было, а предполагать, что литераторы несут какую-то особую душевную нагрузку в жизни, которая не достается нам - смешно. Поэтому и этого слабого шанса у литературы для ее возможного высокого значения в качестве инструмента в Его руках, нет.

Но вернемся к бестселлерам. Раз уж мы все так на них падки, то разве не логично было бы предположить, что программу этого неудержимого интереса к ним в нас заложил Он, и благодаря этой программе обеспечивается то, что мы постоянно находимся в этом состоянии жадного впитывания какой-то информации, которую Он закладывает в эти бестселлеры? Логика, и в самом деле, против данного предположения не возражала бы, если особенно не вдаваться в содержание этих бестселлеров. А оно, к сожалению, убеждает нас в обратном. Похоже, что Его присутствием в создании бестселлеров ничто не отдает. Давайте посмотрим, что удалось нам собрать из всего количества этих книг, которые становились в свое время (короткое, надо еще раз отметить) самыми модными у читающей публики.


Владимир Набоков, "Лолита". Очень громкая была книга. О чем эта книга? О педофилии. Омерзительная история без тени осуждения автором хотя бы за строкой. От Бога?


Овидий Назон, "Наука любви". Книга римского поэта, которую иногда до сих пор можно встретить кочующей по студенческим аудиториям в перепечатанном самодеятельным образом виде. Подробное описание техники половых актов. Поэтизированная порнография на уровне сексологического пособия.


Омар Хайям, рубаи (четверостишья). Культ пьянства и половой любви.


Николай Гоголь, "Вий". Фантасмагория ужасов, где покойница летает во гробе, а вампиры домогаются героя три ночи к ряду.


Братья Гонкуры. Их книги вырывались буквально из рук друг у друга французскими почитателями и с нетерпением ожидались к изданию. Их именем названа крупнейшая литературная премия Франции. Каждая книга была бестселлером, что почти уникально в истории литературы. Вот темы их книг - физиологические подробности человеческой жизни в отвратительных мелочах, детальное и любовное описание различных физических и психических патологий. Истории героев этих книг - истории страшных болезней, где вся суть повествования сводится к натуралистической биологии. Сами Гонкуры говорили - главное не содержание, сюжет вообще не нужен, главное вызвать специальные ощущения. Ощущения выше мысли, считали братцы. Особенно ощущения шока от грязных деталей физиологии человеческого тела. Отсюда и успех.


Иван Гончаров. Роман "Обломов". История о человеке, который не встает с дивана и находится в депрессивном состоянии душевного расстройства.


Иван Тургенев, "Отцы и дети". История об абсолютно невоспитанейшем человеке, да еще к тому же и психе, который сам не имеет смысла в жизни и за другими не хочет его признавать.


Дон Жуан - любимые во все века истории о совращении женщин из спортивного интереса, попрании уважения к мертвым и мистической неодолимости смерти. Созданный в 1630 году персонаж до сих пор обязательно присутствует в любом пласте актуального по времени искусства.


Сервантес, "Дон Кихот". История о сумасшедшем рыцаре. Была невероятным бестселлером в Испании. Что особенно в этом плохого? А то, что вся Испания неудержимо смеялась над больным идальго, и считала эту книгу самым смешным из всего, что доводилось писать на земле человеку. Наборщики от смеха даже допускали недопустимо глупые ошибки. Унижения беззащитного романтика - это же, по сути очень смешно! Это только в наши времена герой Сервантеса вызывает сострадание. Но в наше время "Дон Кихот" и не бестселлер…


Достоевский, "Преступление и наказание". История об убийстве, психологии убийства, психологии совращения, психологии самоубийства, психологии нищеты, психологии цинизма и психологии самоубийства (Свидригайлов). Полный набор.


Теодор Драйзер, "Сестра Керри". О том, как порядочный человек бросает работу и семью ради актрисы, катится на дно и становится бездомным бродягой. Есть что почитать.


Морис Женвуа, "Раболио". Бестселлер из бестселлеров, Гонкуровская премия и забвение в настоящее время - очень показательный пример. Книга о том, как безобидный браконьер превращается в убийцу. Копание в патологическом внутреннем мире убийцы. Ну как не перечитать несколько раз?


Эмиль Золя. У него несколько бестселлеров. "Нана" - история проститутки, роман о половых извращениях, бесстыдстве и моральном падении на самое дно. Главная героиня - бисексуалка без всяких нравственных понятий. Завершает роман любимая многими подробная сцена медленного разложения ее некогда ненасытного тела от сифилиса. "Жерминаль" - подробное натуралистическое описание нравов (вернее, их отсутствия) шахтерского поселка, революционно-авантюрное буйство, жестокость, почти животные совокупления людей, запоздалая любовь двух обреченных на смерть, заваленных в шахте. "Земля" - попытки изнасилования, натуралистические описания половых актов, эксгибиционизм, звериная борьба за имущество, изнасилование с убийством, описание оргазма насилуемой и убиваемой женщины.


Мопассан - главное содержание всех его сборников, бывших бестселлерами, - низменная, почти животная эротика, неудержимый зов плоти, бешеная похоть и отсутствие моральных устоев.


Древнегреческие трагедии, бестселлеры тех времен. Кровосмешения, половые извращения, семейные убийства, убийства по соображениям интриги.


Йозеф Отченашек, роман "Хромой Орфей" покорил на короткое время всю читающую Европу. В центре романа - связь молодой чешки с пожилым гитлеровским оккупантом. Конфликт сюжета состоит в том, что вагина девушки любит умелого немца сильнее, чем ненавидит его ее патриотическая душа. Подробная сцена убийства девушкой своего престарелого любовника.


Александр Куприн, "Яма", роман о жизни публичного дома.


Всем известная "Эммануэль", прочитанная запоем всем населением Земли. Порнография, обрамленная в незатейливый сюжет, который всего лишь как конферансье номинально связывает номера невероятных сексуальных приключений невероятно податливой героини.


Лев Толстой, "Крейцерова соната". После "Войны и мира" и "Анны Карениной" Толстой не имел читателя ни в России, ни в мире. О нем писали, что романы его ни о чем, что они скучны, тяжеловесны, с невероятной кучей персонажей, которые настолько безлики, что ни один из них не стал нарицательным. И вдруг в 1889 году всероссийская слава и мировой успех! Написана "Крейцерова соната"! Книга о сексуальных комплексах, супружеской измене, патологической ревности и убийстве. То, что людям надо, чтобы стать бестселлером, а писателя прославить.


Иван Бунин, "Темные аллеи". Нобелевская премия. Энциклопедия случайных связей в каютах, кладовках, гостиных, коридорах, на обочинах дорог и даже на могиле собственного мужа. Сборник неудавшихся жизней, тоскливых воспоминаний о пережитых сексуальных приключениях и несостоявшихся чувствах. Сцены порывистых совокуплений описываются даже в монастыре! Жемчужина творчества - рассказ "Легкое дыхание" о развращенной гимназистке, распутничающей с 56-летним мужчиной и убитой на вокзале казачьим офицером.


Франц Кафка, "Превращение". Рассказ о том, как герой превратился в огромного таракана и заморил себя голодом, чтобы не мешать другим людям. Этот мрак некогда был самым читаемым.


Вольфганг Кёппен, "Смерть в Риме". Книга сделала его богатым и знаменитым. В ней рассказывается о том, как старый нацист приезжает из Германии в Рим, где ему маразматически повсюду видятся недобитые евреи, на почве чего двоих из них он действительно убивает, а затем, чтобы отпраздновать успех, за плату приводит в номер юную продавщицу, мощно проводит с ней половой акт (описывается ее неожиданный оргазм), но не рассчитывает своих сил и на ней же умирает от переутомления, обгадившись напоследок. Конечно же, такая история не может не быть бестселлером!


Поль Шарль Кок. С 1820 года по 1890 годов в Европе не было более популярного романиста. Это достижение - абсолютный рекорд по моментальной распродаваемости книг. В чем причина популярности? До сих пор эротическая фривольная литература (порно тех лет) называется литературой "а-ля Кок", то есть "в стиле Кока". Этот автор выбрал тему для своих книг, просто обреченную на бешеный успех.


Дэйвид Лоуренс, "Любовник леди Чаттерлейд". Совсем недавний бестселлер. Мягкое, изысканное порно. В 1960 году в Лондоне даже проходил судебный процесс над этой книгой за ее порнографичность. Автор, конечно же, был оправдан. Он же книгу писал, а не в поездах фотки продавал!


Маргарет Митчелл, "Унесенные ветром". Роман переведен на 24 языка, 70 изданий только в США. История женщины, которая всю жизнь почти открыто домогалась чужого мужа и хищно пользовалась любовью собственного мужа. Она теряет единственную дочь, ее отвергает чужой муж, который к тому времени стал вдовцом, и от нее уходит собственный муж, который считает ее более недостойной своей любви. Книга о закономерном жизненном крахе, как следствии продажности и предательства. После этой книги за Маргарет Митчелл совсем другие люди написали продолжение жизни Скарлетт, где пытались придать ей более человеческие черты, но все последующие книги бестселлерами не стали.


Аугусто Д\Альмар долгое время был никому неизвестным писателем, пока не написал роман, который сделал его знаменитым на весь мир. В романе описывается жизнь девушки Хуаны от ее первого падения и первых сексуальных опытов, до подробнейших описаний ее жизни в публичном доме.


Ихару Сайхаку, "История любовных приключений одинокого мужчины". Роман, который имел в Японии непревзойденный до сих пор никем успех. Название не требует дополнительных пояснений. А еще говорят, что японцы какая-то совсем другая ветвь человечества!


Альбер Камю, "Калигула". Кровосмешение, гомосексуализм, онанизм, жестокость, садизм, свальный секс, убийства, самоубийства, умопомешательства и извращения. Популярность необыкновенная. Благодатные темы!


Михаил Булгаков, "Мастер и Маргарита". Ведьмы, чертовщина, парад самых знаменитых убийц истории, любование Сатаной, скрытая пародия на Иисуса, мистика и черная магия. Все то, что требуется.. Но все очень талантливо.


Жоржи Амаду, "Донна Флор и ее два мужа". Скрытый фрейдизм на тему о том, что женщина мечтает видеть в одном муже двух мужчин - извращенного распутника и благопристойного отца семейства. В романе мечта осуществляется способом сожительства героини с двумя мужьями: с умершим, но навещающим ее желанным Гулякой и живым, надежным, но скучным аптекарем. Людям нравится.


Анакреон, древнегреческий поэт. Есть даже такое понятие - "анакреонтическая поэзия", что в переводе с литературоведческого означает половую распущенность, пьянство и праздность (в форме воспевания всего этого). Греки его очень даже читали, да и европейцы обожали без меры еще в 18-19 веках.


Апулей, "Золотой осел". Сцены гомосексуализма, группового секса, магии, сексуального томления, совокупления осла и женщины. Аристофана никто не знает, об Эзопе знают что-то приблизительное, а Апулей читаем до сих пор. Он так близок к современным авторам!


Михаил Арцыбашев. Сейчас забыт, но был, пожалуй, самым популярным автором России начала 20 века. Герой его романа Санин был в то время для шокированной России символом беспорядочных сексуальных связей и связанного с этим абсолютного цинизма. И наши не лаптем порнографические щи хлебали, оказывается!


Рафаэль Ломбо. Этот человек коронован как лучший поэт Колумбии. Его стихи - любовная лирика. Ничего противоестественного. Никакого гомосексуализма. Все гетеросексуально. Все его стихи - о томлении влюбленной женщины, о ее невыносимо жгучем желании мужчины. Страдалицу зовут Эдда и написаны эти стихи именно от лица этой женщины. Напомним слегка, что Рафаэль, вообще-то, имя мужское…


Французы считают, что таким успехом, каким пользовался в свое время роман "Манон Леско", не будет пользоваться больше ни одна книга. Напомним - Манон Леско это героиней романа, которая подвижнически работала она на тяжелой работе: проституткой в публичном доме.


Тамэнага Сюнсуй, роман "Сливовый календарь любви" о похождениях Тандзиро (японский Дон Жуан). Огромный успех, два продолжения, полное безумие публики и запрет правительством к печати с домашним арестом автора в кандалах. Спохватились!


А вот совсем ныне неведомая литературным кругам фамилия: Нагродская Евдокия Аполлоновна. Чем знаменита? Романом "Гнев Диониса", который с 1910 года по 1916 год выдержал ни много, ни мало, а десять (!!) изданий! По два издания в год! Люди никак не могли начитаться! Наверное, мы уже можем даже заключать пари на то, что представляет собой содержание такого полюбившегося всем романа. И мы это пари выиграем, потому что, как и ожидалось, роман абсолютно непристойный, посвящен сексуальным проблемам, в захватывающем и пропагандирующем виде показывает прелести свободной любви, а напоследок подкидывает нечто фрейдистское, (как всегда полубезумное), дилемму - как в человеке (женщине) примирить два начала: благородное желание всегда дать любому и животное побуждение стать матерью. Второе начало осуждается, потому что может отнять у свободного творчества слишком много времени и здоровья.

Что мы пропустили? "Декамерон" пропустили, который можно трактовать как сборник неумело косных порнографических рассказов, голоновскую Анжелику, случайные любовники которой могли бы сформировать собой роту почетного караула французского короля, а также неизменные по все подавляющему успеху, переписываемые от руки не одним уже поколением и приписываемые Алексею Толстому, "Возмездие" и "Баня", а также аналогичные сладкие фантазии неизвестных авторов "Элеонора", "Поэма о Леночке" и "История шведской девушки". Разве можно себе даже представить, чтобы с таким же неудержимым любопытством и томительным интересом расходились по рукам произведения Грибоедова или Шекспира? Этих авторов знают только вынужденно - по экранизациям и ежегодным юбилеям. И такое положение вещей образовано Богом?

Можно вспомнить и такие крутые бестселлеры, как "Давай поженимся" Джона Апдайка и романы Франсуазы Саган. У Апдайка выворачиваются наружу скрытые механизмы супружеской измены от самых первых поползновений души, и до последнего бесстыдного падения, а в романах Саган также разбираются по винтикам сексуальные комплексы, темные движения души, процессы доминирования плоти над моралью, мотивы измен, смен партнеров, преступная ревность, например, к любовнице отца, способы изощренного доведения человека до самоубийства и тому подобные прелести. Один американец, а другая француженка, но бестселлеры обоих затягивают душу совершенно одинаковой пеленой беспросветности половых испытаний и отчаяния от вечного напряжения в ожидании чужого предательства и от невозможности справиться с искушением предать самому. Вряд ли будет удивительным узнать, что кто-то из этих двоих повесился или сошел с ума, но когда они делятся с нами этими своими состояниями души, то их книги становятся бестселлерами.

Продолжить можно великими "латинос". Хулио Кортасаром и его нашумевшим романом "Выигрыши". Группа победителей лотереи в качестве приза совершает круиз на корабле, в течение которого всеми овладевает безумная идея фикс проверить, что находится на носу корабля, куда посторонним вход воспрещен. Массовое помешательство. Параллельно этому один пассажир (мужчина) пытается соблазнить другого пассажира (мальчика), но его опережает матрос из команды корабля, (а вот интересно, если мальчик познал женщину, то он теперь называется мужчиной, а когда его самого, еще девственника, познали как женщину, то, как его теперь называть?). Помимо этого еще несколько параллельных болезненных сексуальных тем, убийство единственного положительного героя, насилие, наркотики, маразматические выкладки сумасшедшего метафизика по ночам на корме (данные курсивом!), и еще ой-ой-ой сколько всего полубредового.

Следом за Кортасаром идет Маркес, но следом он идет только относительно диспозиции информации о нем на нашем листе. На самом же деле Маркес должен стоять впереди вообще всех современных писателей по мощи своего литературного дарования, которое, правда, удивительным образом проявило себя почему-то только в одном из его произведений, а именно в романе "Сто лет одиночества". Эта великая книга единым захватывающим дыханием рассказывает фантастическую историю одной семьи, на протяжении которой мы знакомимся с кровосмешением, жестокими убийствами, проституцией, рисованием экскрементами, жестокостью родителей, трагическими смертями и разлуками, любовью, проявляющейся как многолетняя ненависть, изменами, грубыми совращениями и незатейливыми соблазнениями, самодурством, хищностью, неприкрытым блудом, с ослаблением воли женщин к сопротивлению при виде огромных фаллосов, с малолетнею проституцию, революционным террором, самоубийствами, и если вы хотите еще что-нибудь добавить из того перечня, которым обычно характеризуют пороки и психические недомогания, то можете вполне уверенно относить это к какому-либо из эпизодов данной книги.

Разве не удивительно, что такой набор сюжетов, годный более для архивов психиатрических клиник и полицейских участков, привлекает наше неослабное внимание и постоянный всеядный интерес? Это не должно быть удивительным только в том случае, если этот процесс, как и некоторые другие процессы нашей жизни, обходится без Его присутствия. Это чисто наше. Поэтому все так и убого. Поэтому мы и выбираем именно эти перлы и шедевры. Так происходит всегда, когда мы предоставлены самим себе. И, кстати, даже понимая это, скажем себе честно - разве не лучшая реклама всем этим бестселлерам все эти краткие аннотации, которые мы им сейчас дали? Ведь теперь даже тот, кто их не читал, но случайно встретил на каком-нибудь книжном развале, обязательно их теперь себе купит. Естественно, только с тем лишь намерением, чтобы разделить свое возмущение, которое эти книги вызывают у него своей низкой нравственностью, с нашим возмущением, которое зародилось в наших душах сразу же, как только мы с сожалением перелистали последнюю страницу.

Все эти вышеперечисленные перлы и шедевры, правда, можно сильно разбавить не менее популярными детективами и любовными романами, век которых длится не более года, но, несмотря на литературную бледность этих жанров, по содержанию в них почти то же самое - убийства, измены, совращения, секс, низменные страсти, дешевый юмор, физиологические подробности, маниакальные злодеи, кровь, предательство, насилие, алчность и "хэппи енд". Есть еще любимые некоторыми книжки про вампиров, фантастических монстров, кибернетических серийных убийц и т.д., но все это, естественно, также не может относиться к тому, что напутствовалось бы в нашу жизнь через литературу Богом. Это не от него. Тут и сомневаться не надо. Если признать, все-таки, реальное существование дьявола (что сомнительно), то он, наверное, курирует как раз искусство, в основном кино, и литературу в частности. Потому что, как подросток вожделенно перед сном кладет руки под одеяло, так и мы, похоже, попросту забавляемся в искусстве собственными пороками и подавляемыми зовами к ним. Все, что может подпитывать любопытство или переживания в этой области, - все это всегда имеет успех. А знает ли читатель, какая отрасль искусства наиболее прибыльна по своим барышами и стоит на уровне торговли нефтью и оружием? Если читатель знает, то мы с ним многозначительно и понимающе помолчим. А если он не знает, то мы ему подскажем - это порнография. Теперь и с этим просвещенным читателем мы также можем многозначительно и понимающе помолчать на тему того, сколько в искусстве от Бога, а, сколько от дьявола.

Довершить данное соображение можно еще одним аргументом. Ведь если предполагать, что Бог наполняет искусство своим содержанием, то этот процесс должен непосредственно наблюдаться как идущий от каких то исходных позиций, к каким-то более высоким по своей сложности или уровню исполнения, рубежам. Если кто-то прикладывает руку к чему-либо на протяжении тысячелетий, то последствия этого участия должны всегда быть видимыми в постоянном усовершенствовании и развитии к лучшему того, к чему усилия прикладываются. А если процесс идет беспорядочно, или, наоборот, сверху вниз, то вполне резонно говорить о том, что никакого Бога за ним не найти. Переходя в этой связи без обиняков к искусству и литературе, можно сразу же заметить одну особенность - и искусство и литература деградируют! Как ни обидно было бы об этом говорить, но говорить об этом можно, потому что здесь толкает на выводы не столкновение вкусов, о которых можно спорить, а объективные характеристики сравнения.

Например, музыка докатилась до рэпа. Рэп - это художественная декламация текста под музыкальное сопровождение. Ну и шут бы с ним, но посмотрите вокруг: рэп побеждает все остальные виды музыкальной культуры. На всех "эвордах" побеждает только рэп. Музыка вымирает на глазах. Причем этот процесс происходит красиво и не без приятности для нас всех. Мы не только не возражаем, мы даже голосуем "за" своими кошельками. Если пишущего эти строки поставить перед выбором между посещением филармонии, где дают 1-й концерт Чайковского для фортепиано с оркестром, и стадионом, куда проездом заскочил Роберт Плант, то он выберет второе. То есть его вкус за "Лед Цеппелин". Но даже самые горячие поклонники "цеппелинов" не могут не признать, что в 1-м концерте Чайковского звучит около 100 инструментов, а у рок-групп хорошо, если наберется пять. Объективно говоря, - деградировала музыка или не деградировала? Больно признавать, но деградировала весьма основательно даже по этому показателю. Правда, здесь может последовать возражение, что Бах, например, вообще обходился одним инструментом - клавесином или органом. Обходился, это так. Но Бах писал полифонически! Всего на одном инструменте у него в одной музыкальной пьесе одновременно (!), сходясь и расходясь, сплетаясь и расплетаясь, живя отдельно, но в гармонии, начинаясь одной общей нотой и заканчиваясь также одной общей нотой или аккордом, звучат сразу несколько мелодий! Кому сейчас такое под силу даже несколькими рок-группами сразу, или несколькими струнными квартетами вместе?

Нынешние живопись и скульптура разве могут сравниться с тем, что делали древние греки или Мастера Возрождения? Кто сейчас также изысканно и величаво может изобразить бегущую антилопу, как это делал резчик по кости каменного века? Посмотрите - это недосягаемо! Какой сюрреалист сравнится с Иеронимом Босхом? И рядом не поставишь. А что поставишь рядом с "Черным квадратом"? Куда дальше уже падать? Единственное, что могут нынешние, - это повторить старых. Как Уайтсон, например, в картине "Мир Кристины". Да и старые в почете только те, которые по силам для недалекого восприятия - Рубенса с неуверенной рукой знают все, а кто знает Винтерхальтера или Петруса Шенделя? А все, что новое от модернизма двадцатого века - несомненное уродство, причем сами авторы не смогут объективно оспаривать, что собранная кое-как из рваных осколков бронзы женщина, или набросанная размытыми треугольниками и прямоугольниками на холст лошадь, - уродливы. Они с этим согласятся относительно нашей эстетики (принципов понимания прекрасного). Но относительно их эстетики, скажут они нам, это является красотой. Не будем спорить с их эстетикой, пожелаем от всей души им просто жениться на таких женщинах и кататься на таких лошадях. Это их дело. А признать, что изобразительное искусство пало ниже некуда - наше дело.

Многие виды искусства просто пережили собственную смерть, и держатся в этом мире на престиже, который обусловливается только тем, что наиболее богатой группе людей хочется иметь свое собственное поле игры в наслаждение прекрасным, куда не входили бы представители других слоев. Для этого финансово поддерживаются через государственные программы и частное меценатство такие жанры, как опера и балет, куда обывателя и в качестве наказания не затянешь, но куда с тоской в душе, но с негою во внешнем облике ходит элита общества, чтобы на фоне разворачивающихся событий на сцене показать себя как можно с более выгодной стороны в зале и в вестибюле. Опера, которая когда-то была подлинно народным искусством, превратилась в цирковое состязание вокальных данных, где каждый одновременно и клоун по общей картине зрелища, и эквилибрист по профессиональной сложности партии. Балет, который когда-то был, несомненно, волнующе эротичным зрелищем со своими понятиями красоты, теперь превратился в невинное по намерениям участвующих, но срамное по антуражу их сценических нарядов и устаревшее по форме, напыщенно-костюмированное представление. Если бы, скажем, кино было так же престижно, как балет и опера, то и его постигла бы та же судьба - до сих пор верхние слои общества многозначительно ходили бы смотреть на фильмы, где актеры играли бы в манере Мэри Пикфорд и братьев Маркс, а смеяться над их наивными ужимками считалось бы признаком низкой культуры. Слава Богу, кино не прибрали к рукам сильные мира сего, и оно продолжает идти в ногу со временем, то есть вырождается с каждым годом, благодаря вырожденцам-извращенцам режиссерам.

Однако и кино превратилось в наборы штампов, которые можно проглатывать без разжевывания, где злодеи узнаются по первым кадрам, герои действуют по одной и той же схеме, полицейские теряют напарников, самых любимых людей берут в заложники, самые преданные супруги оступаются, самые ревнивые прощают, самые честолюбивые смиряются, дети учат родителей чистому взгляду на жизнь, а родители учат детей не сдаваться, убитый враг обязательно вскочит для еще одной пули, плохие хотят взорвать корабль, хорошие все время стреляют в сторону плохих, средние помогают хорошим, безвольные становятся плохими, армия делает настоящими людьми, тюрьма для того, чтобы из нее бежать, телефон для того, чтобы по нему угрожать или сообщать неожиданные пренеприятные известия, собаки говорят о тонкой душе хозяев, с утра надо не забыть спасти мир, а с 25-ти граммов виски можно напиться в усмерть и наделать много глупостей, во время которых тебя спасут случайно вовлеченные в твои неприятности спутники, а потом воспользуются этим и склонят тебя к свадьбе. Увидеть что-либо подобное тому, что было у Чаплина, где все так непредсказуемо и так трагически смешно, сегодня вряд ли кому удастся. Хотя, Чаплин - это и не кино. Это - клоунские репризы высочайшего мастера клоунады, получившие технические возможности кинематографа. Отдельные удачи, такие, как, например, "Иди и смотри" Климова, где язык истинно киношный и честный, погоды не делают.

А что касается литературы, то здесь и говорить не о чем. Лучшие ее времена давно уже прошли. Мы сейчас просто впишем в две колонки названия стран и напротив их литературных гениев, которые давно ушли из жизни. Пусть любой попробует вписать рядом с этими именами хоть кого-либо одно из современных. Для этого потребуется много смелости. Но окончательно воспользоваться этой смелостью поможет позволить только наглость. Потому что поставить рядом некого.


Иран - Заратустра.


Индия - "Бхагавадгита и Махабхарата"


Греция - Гомер.


Россия - Пушкин.


Грузия - Шота Руставели.


Англия - Шекспир.


Таджики - Омар Хайям.


Израиль - Екклесиаст.


Испания - Сервантес.


Италия - Данте.


Арабы - "1000 и одна ночь"


Финляндия - "Калевала"


Бельгия - Шарль де Костер ("Легенда о Тиле")


Китай - Конфуций.


Франция - Дюма и Жюль Верн.


Армения - "Сасунци Давид"


Чехия - Ярослав Гашек.


Япония - Акутагава Рюноскэ.


Польша - Прус и Мицкевич.


Узбеки - Навои.


Мексика - "Пополь вух"


Корея - Кёсан ("Повести о Хон Гиль Доне")


Туркмены - "Шасенем и Гариб"


Это, так сказать, личностная составляющая двух уровней сравнения. А есть и техническая: древнейшие произведения литературы писались в стихах. И так продолжалось еще долго после этого. И только в 18-19 веках эти две области сравнились между собой по значению. Согласимся, что писать в стихах гораздо сложнее, чем в прозе. Попробуйте написать так и этак простую записку о том, что деньги на картошку на телефонном столике, а светлые брюки не одевай, потому что на улице дождь: тротуары в машинном масле и брюк потом не достираешься. Что потребует большего мастерства? То-то же! А ведь то, что написано прозой, вполне может излагаться стихом, а вот, чтобы наоборот - далеко не всегда! Попробуйте "Мцыри" Лермонтова рассказать словами - не о чем будет вообще говорить. А стихи дают возможность рассказать об этом же в тоне красивой, зажигающей трагедии. А что касается литературного авангарда, то здесь вообще клониться к низу дальше некуда, потому что если литература отказывается от связного содержания, то чем она принципиально отличается от бессвязного бреда?

Кроме того, говоря о литературе, как о виде искусства, аккумулирующем в себе и сам смыл, и саму возможность содержания, надо признать здесь, что ее содержание никуда не уходит от содержания нашей жизни, которое, как мы уже отметили для себя, имеет совершенно однообразное для истории значение. Отсюда и вечные сюжеты, и вечные персонажи, и вечные темы, и вечные завязки с развязками, и одна и та же фабула. Никаким новым содержанием литература также не наполняется, как и содержание самой нашей жизни. А если и наполняется, то только вслед за самой жизнью, которая в свою очередь ничем новым не наполняется. Меняется время описываемых событий и исторические условия. А события одни и те же, несмотря на то, что пиратов заменила братва, кавалеров частные детективы, придворных дам юные адвокатши, дуэли сменились драками в баре, ночные разговоры под балконами телефонными перезвонами, героические подвиги выполнением государственных заданий и т.д. Так что, в своем самом основном смысле литература также не исторична. Например, ее основная фабула - история об испытаниях, выпавших на долю двух любящих сердец, - вполне подходит и к истории Лейли и Меджнун и к истории Саши и Кати из "Двух капитанов" Каверина. Все это про одно и то же по своему основному смыслу. Как и все остальные сюжеты. Литература - не тот объект в истории, который мы пытаемся для себя определить как искомый. Наверное, к счастью. Но мы говорили об общей деградации искусства. Закончим эту тему театром.

Что мы здесь видим? Театр, там, где он сохраняет традиции, еще держится. Но, столкнувшись с его новыми формами, где герои ходят на ходулях, одеваются в одинаковые простыни или юбки (все повально!), совершают постоянные непереводимые пантомимы, вылезают из немотивированных содержанием бочек, передвигаются ползком, поочередно намеренно шарахаются спиной о жестяную пластины в центре сцены, монологи проговаривают лежа, а также совершают прочие безобразия, хочется, чтобы кто-либо властный и нормальный ткнул носом этих новаторов и как Белолобому (неразумному щенку, из какого-то детского произведения о животных) повторил несколько раз: "Ходи в дверь! Ходи в дверь! А не в окно!". Но даже если и предоставить театральных экспериментаторов самим себе без всякого воспитующего действия на них со стороны, то и обычный театр, не падая низко, никуда и не растет. Тоже все вершины уже достигнуты, остается только достойно повторять нажитое предшественниками.

Даже в порнографии, которая по рейтингу популярности занимает двадцать первых сайтов (двадцать первых!!!) в списке наиболее посещаемых тем интернета, произошел откат от достигнутых позиций. Наше "даже" говорит не об осуждении порнографии. Мы не вправе осуждать свой интерес к ней. Это - тоже наша природа. Отказавшись от материализма, как возводящего эту природу в причину Всего, мы отказались и от идеализма, который делает эту природу иллюзорной и недостойной. Мы договорились, что раз уж Бог создал нас для жизни и в природе, то ничто в природе не может не быть занятием для людей, если это не встречает сопротивления других участников данного занятия. Наше "даже" имеет в виду только соотносительность порнографии с искусством, потому что с одной стороны это уровень средневекового бродячего цирка (раньше в нем показывали исключительные уродства человека и гребли на этом деньги, а теперь показывают наоборот исключительные достоинства и гребут деньги, опять же, с этого), а с другой стороны, она прямо является не искусством, а наркотиком, миром мечты, в котором через отождествление с персонажами переживается то, на что вряд ли пошел бы каждый человек в реальности. Поэтому никто не против порнографии. Это - дело личного интереса. Здесь каждый свободен в предпочтении, отвергании или даже в поклонении ее стереотипам. Большого общественного вреда за ней вряд ли можно заметить. А полезна она хотя бы уж тем, что способствует обмену опыта между людьми, будит чувства, дает сексуальный заряд, совершает методико-наглядное обучение начинающих, сближает случайных знакомых и помогает коротать длинные зимние вечера. Но и здесь - ощутимые потери. От французских игриво-монументальных картинок она перешла к чувственной голландской, оттуда перевалила к изобретательной итальянской, оттуда откинулась к смачной немецкой, а от нее докатилась до механистически-животной американской, где никакого томления, никакой неги, где все смешалось в уродливую кучу: кони, люди, собаки, идиоты в масках, заумники с камерами, мужчины с мужчинами, женщины и мужчины с неженщинами-немужчинами, хлещут плети, жужжат вибраторы, им на смену приходят телефонные трубки и баллончики дезодорантов, истекает кал и струится моча, как будто все это происходит в меблированном туалете, куда каждый рвался, судя по отправлениям, как минимум три дня, но когда все там счастливо встретились, то решили пока повременить ради других потребностей. Конец пришел и этому "искусству".

Если любое творчество, даже такое примитивное, достигает своих пределов и начинает угасать, то такие рваные ритмы могут возникать только от истощения творческого запала человека. У Бога не могло бы истощаться ничего. Пределы достигаемого в искусстве говорят о том, что данные пределы порождаются пределами возможностей того, кто за этими достижениями стоит.

Наука, например, не знает никаких пределов, поскольку Бог постоянно эти пределы необозримо расширяет. А там, где Его нет, естественны вот такие тупики и откаты назад. Без Его поддержки недолго задерживается человек даже на том высоком, чего достиг собственными усилиями. Если все в истории прогрессирует, а искусство регрессирует, то это не то, для чего Он затевал историю. На этом придется и закончить.


А впереди у нас совершенно невеселая перспектива. Этика, за неимением ничего другого.



Добро и зло


Этика - это понятия о морали и нравственности. То, что нами обычно принято объединять знакомыми всем категориями Добра и зла. Не случайно эту сферу духа мы оставили напоследок. Нравственность, как явление истории, конечно же, имела бы право рассматриваться и самой первой, но … как ее вообще можно рассматривать с точки зрения возможного анализа? От чего прикажете отталкиваться при этом самом анализе? Что брать за основу для размышлений? Самым лучшим подспорьем для размышлений являются справочники, энциклопедии, хроники, указатели имен, учебники, словари, информационные указатели, сборники статей и прочие печатные издания информационно-собирательного характера, где может содержаться необходимый набор фактов, который в свою очередь можно принять к сведению, переварить и переосмыслить. Ну, а если дело методологически исследуется прямо через исторический аспект своей сущности, (как наше дело), то специальные издания и монографии вообще являются исключительно единственными возможными источникам, на которые можно не то, что бы всерьез, а вообще хоть сколько-нибудь правомерно опираться в своей работе.

А где брать такие правомерные источники для такой нашей растяжимо-обтекаемой темы, как этика? Кому-нибудь приходилось встречать "Учебник Добра и зла", "Словарь нравственных нормоуложений", "Энциклопедию хороших поступков" или "Алфавитный указатель злых деяний"? Мне они тоже не попадались. Именно поэтому мы постоянно отодвигали этику под конец, в надежде на то, что, отыскав что-либо более предметно-конкретное еще до нее, мы избавим себя от необходимости встать с ней лицом к лицу. Потому что, столкнувшись с нею лицом к лицу, любой впадает по непреложной необходимости в зону оторванного от фактов свободного философствования, чего как раз хотелось бы меньше всего.

Если мы берем к работе самый голый факт, то, чем более он гол, тем легче нам разглядеть в нем его истинное содержание. А если мы берем для этого же самого просто голое умозаключение, (что предполагает философствование), то будь оно хоть абсолютно голо, хоть разукрашено в самые категорические одежды, а до тех пор, пока мы не подтвердим его фактом, оно так и останется всего лишь философской теоремой, которую следует доказать. То есть любое умозаключение может приниматься в качестве жизнеспособного и правомочного только тогда, когда оно опирается на факт. Раньше мы так и делали. Более того, мы вообще старались всегда идти от факта к умозаключению. Это было оправдано. Потому что, как принято избито говорить, - "факты упрямая вещь". Они могут этим своим упрямством создавать конструктивные пределы возможных разбросов для любого умозаключения до тех пор, пока оно своими выводами полностью не уместится в рамки, не противоречащие факту. Факт определяет собой умозаключение. Это - естественно.

Но факт не просто определяет собой умозаключение, он его собой порождает! Ведь, даже совсем не имея в виду какой-нибудь мысли или идеи, мы можем к ним придти, натолкнувшись, на соответствующий факт. А на сами факты мы имеем возможность благодатно натыкаться в любимой нами справочной литературе. Натыкаясь на факты, мы, тем самым, в общем-то, натыкаемся и на сами умозаключения, потому что, обратившись к фактам не праздного любопытства ради, а получения каких-либо ответов на свои вопросы для, мы придем в процессе этого ко всем возможным умозаключениям. Поле, засеянное фактами, дает всходы выводов. Если признать факты полным набором того, что может представлять собою жизнь (а это так и есть, ибо, что такое факт, как не единично-событийный элемент, из которого складывается все тело истории?), то не погрешит против истины утверждение о том, что на основе фактов можно получить полный набор выводов о жизни. Мы шли этим путем, и это был, повторимся, правильный путь. Поэтому мы и держались за него до конца. Но он себя исчерпал.

А теперь нам придется идти от умозаключений. И это очень печально, потому что в этом случае очень легко может получиться так, что, не располагая изначально какой-либо нужной идеей или мыслью, мы так никогда и не натолкнемся на нее, если не натолкнемся на генерирующий их своим смыслом факт. Идя от умозаключений к фактам, у нас не будет совершенно никаких гарантий, что без фактологической основы мы наловим у себя в голове тот весь возможный набор предположений, который мог бы образоваться обратной связью с ними фактов, при которой факты берутся за основу. И тем более у нас не будет никакой уверенности в том, что именно там, где мы что-то пропустим, не будет находиться именно то, что мы ищем. Мы вполне можем и промахнуться. Мы это с досадой осознаем. И это делает нашу работу менее веселой, но зато и более ответственной.

Кроме того, проникая в область философствования, надо помнить, что это занятие требует специальной подготовки. Специальная подготовка требует специального языка. А специальный язык дает специальные понятия. Специальные понятия дают специальное знание. А специальное знание лично нам ни черта не дает, потому что предположить, что целью человека на земле по мысли Бога является получить докторскую по этике, значило бы уравновесить по значимости критерии Создателя с критериями ученого совета, утверждающего защиту этой докторской.

Однако, упомянув такую науку, как этика, сразу же согласимся и с необходимостью дать ответ на законный вопрос некоторых читателей - а почему бы нам всем не обратиться к ней? Разве она ничему не учит? Неужели со времен Аристотеля, который придумал само это слово, и до нынешнего дня, эта наука не создала ничего такого, чем сможет воспользоваться человек в своей жизни? Резонный вопрос. Но почему вы именно у нас об этом спрашиваете? Задайте сначала себе этот ваш вопрос - какими достижениями науки этики я руководствуюсь в своей повседневной жизни? Ответ не будет рождаться в муках. И смысл этого ответа затронет сразу же как продуктивность самой этой науки, так и целесообразность нашего обращения к ней, основывающуюся на ее продуктивности. Это, во-первых.

Во-вторых, возвращаясь к специальному языку, являющемуся следствием специальной подготовки, мы не рекомендовали бы кому-либо руководствоваться желанием познать смысл Добра и зла через специальные термины этики. В таких случаях здоровье дороже. Иначе придется долго кругами ходить вокруг таких, например, выкладок, как - "источник нравственности детерминируется эмпирическим монизмом мыслей о своей "яйности", как внутренней светоносности". Или долго стоять в оцепенении перед таким заявлением, как - "мораль выступает эпифеноменом онтологической сопричастности ноэзису и ноэме". Если вы выйдете из оцепенения, то можете впасть в кому от предположения, что "интенциональность через нравственное побуждение традуктивно цели определяется через модус "выигрыш-проигрыш" или "выгодно-невыгодно". Если же вы и после этого будете подергиваться и тянуть бессознательно-настойчивую руку к философско-этическим трудам, то можете нарваться на контрольную фразу в голову: "Тинктура добродетели в человеке не может не опровергать гилозоизма, даже если ее основная доминанта эсхатологична по гносеологии".

Это даже не бег с препятствиями, это бег через выстроенные в ряд платяные шкафы.

Однако, может быть стоит и побежать? Возможно, в преодолении этих криптограмм был бы какой-нибудь великий смысл? Может быть, мы именно поэтому и не знаем прикладного значения этики для жизни, (как хорошо, наоборот, знаем, например, прикладную механику), что не удосужились перевести для себя на понятный язык ее достижения? А вдруг за этими непонятностями что-то очень важное и судьбоносное? Может быть, стоит окрыситься и освоить этот язык? Не стоит. Там - банальности. Например, последняя фраза из наших примеров, переведенная с помощью словарей и той самой матери, означает: "внутренняя красота добродетели отделяет человека от неживой природы, даже если эта добродетель диктуется его разуму страхом возмездия после Конца Света". Можно короче: "чем бы ни порождалась добродетель в человека, она своей красотой отделяет его от неживого в природе". А можно и совсем просто: "человека из всего Божьего Творения выделяет наличие в нем понятий о нравственности". Вот скажите, стоит ли обращаться к целой науке, чтобы научиться на специальном языке выражать такие простые и совсем не специальные мысли? По-видимому, если не иметь в виду ничего другого по результатам таких усилий, то не стоит. Вот мы и не станем.

А в третьих, этика, как и все прочие науки, как мы уже убедились, не дает ответов, а только описывает то, что видит своим узкоспециализированным зрением. Тем более что она относится к философскому разделу наук, то есть к тем наукам, чьи выкладки не проверяемы практикой и не реализуются в физических законах. Впрочем, об этой, постигнувшей нас беде, мы уже говорили.

Очередной раз зададим себе вопрос - что же делать? Мы попали в ситуацию, где нельзя опереться ни на основополагающие факты, ни на положения науки. Это расстраивает. Но это же и несколько укрепляет в решимости.

Потому что, во-первых, сам предмет Добра и зла носит определенно универсальный характер, и мог бы при его нашем освоении объять собой как всю историю, так и каждый ее субъект в отдельности. Это то, что все-таки можно применить к любому факту истории, пусть даже и в обратном по желаемой последовательности порядке.

Во-вторых, само то, что категории нравственности руками не потрогаешь, глазами не увидишь, рулеткой не измеришь и на атомные весы не положишь, говорит о том, что это совершенно нематериальная область бытия, которая наиболее близка Ему как по нематериальности, так и по способности в силу данной нематериальности переноситься с нами из этой жизни в другую, и обратно, сохраняясь в некоем непрерывном виде на нематериальном плане уже не только в Его, но и в нашем будущем нематериальном бытии. Нравственность может быть всегда с нами, а все остальные виды деятельности человека, имеющие своим выражением реальное воплощение результатов в материальных предметах, останутся здесь, что не так уж и важно, как важно то, что они не могут уйти с нами туда, чтобы иметь равнозначную для обоих планов нашего существования значимость. Последствия любой другой нашей деятельности, (даже в своих самых шедевральных видах), остаются здесь и теряются со временем в череде других шедевров, а нравственность может быть как раз тем, что мы можем Ему предоставить наглядно по итогам жизни при переходе в нематериальный мир во время того самого экзамена на зрелость, который нам устраивается перед окончательным переступанием черты загробного мира. Больше ничего с нами не может уйти туда в качестве наглядных пособий при ответе. Нравственность такую возможность имеет изначально и, следовательно, она может вместе с нашими вечными душами не только иметь какую-либо задачу при новом воплощении, (разве не логично предположить, что именно то, в чем отчитываешься по концу деятельности, и было бы непосредственно заданием на эту деятельность?), но и, в конце концов, достичь Царства Божьего, и кто знает, не она ли будет как раз нашим пропуском туда?

В третьих, признавая бесплодность целой такой науки, как этика, для реальной жизни, мы тем самым последовательно признаем, что и наши возможности вряд ли смогут обеспечить нам законченно определенную и безупречно неоспоримую трактовку Добра и зла. Уж если великие философы запутались в этих прениях, то и нам ничего конкретно идеального не породить. И это очень хорошо, потому что мы для себя когда-то уже определили, что чем ближе мы подходим к Богу, тем менее понятно и квалифицируемо будет все, чего мы не коснемся своим разумением. Как Сам Он непознаваем нашим умом, так и все, что от Него, будет на каком-то моменте для нас уже непознаваемым. Именно там, где логика азартно говорит: "Фас, теперь твоя работа!", а мы не знаем на кого, собственно говоря, нам тут кидаться, именно здесь всегда что-то правильное. Похоже, подведя нас к этике, логика отдала уже свою последнюю команду. Осталось только собраться и прыгнуть. Прыгнем.

А для опоры мы воспользуемся нашей прежней методикой - непрерывность, историчность и наличие содержания - потому что мы все еще не вышли из пределов истории, и мораль нами должна будет рассматриваться именно через нее, как через явление, организуемое для нас Богом.

Начнем с непрерывности. Здесь первая трудность. Она (непрерывность) на первый взгляд недоказуема. Мы не знаем доподлинно, присутствовала нравственность в первых человеческих сообществах, или нет? Добро и зло не могут быть археологическим экспонатом или артефактом, поэтому можно с равной уверенностью утверждать как то, что людям времен дикости и варварства присущи были моральные устои, так и то, что они не были им ведомы вообще. Поход в палеонтологический музей здесь не перевесил бы содержанием своих стендов в пользу ни одной из этих точек зрения. Но это только на первый взгляд. А если смотреть внимательнее, то кое-что, все-таки, можно увидеть. И, похоже, это будут серьезные аргументы в пользу непрерывности.

Например, мы можем обнаружить, что люди всегда были одеты. Остатки одежды и орудий ее изготовления найдены на всех первобытных стоянках. Об этом же говорят и детали одежды персонажей наскальной живописи. Значит, в то время уже была стыдливость. А это уже нравственная категория! Набедренная повязка не избавляет ни от жары, ни от холода, она же не имеет и гигиенического значения по своему покрою. Она имеет определенно моральный аспект - она прикрывает, подчиняясь чувству стыда. Уже, имея один такой факт, никто не сможет сказать, что нравственность присутствовала не всегда даже в своих зачатках.

Тем, кто скажет нам, что известны и другие исторические факты, когда некоторые отдельные племена были некоторое время стихийными нудистами, и лишь затем стали одеваться, мы возразим - нудисты есть и сейчас. Также и сейчас есть племена, которые не одеваются и не знают стыда. Но можно ли будет на основании того, что некоторые приезжающие ходят топлесс на обычных пляжах или обнажают обвисшие формы на специальных, исключить из нашего времени стыд вообще, как таковой? Если бы даже одно племя из всех племен того времени имело бы одежду, как следствие стыдливости, то уже тогда нельзя было бы говорить о том, что в природе человека нравственности не было совсем. Тем более что не прикрывались одеждой как раз наоборот - считанные единицы племен.

Но если стыдливость эпизодически имела бреши в те времена, то можно увидеть еще один исторический факт, который присутствует буквально у всех первобытных племен. Это - захоронение мертвых. Ни одно племя не бросало своего мертвого соплеменника на съедение зверям и птицам. А ведь это было бы дешевле! Оттащи подальше, брось - и, всего делов! Не надо яму рыть, украшать могилу, любовно обряжать покойника, зарывать с ним вместе необходимые самому себе позарез вещи, такие, как очень дорогие и трудно получаемые в то время запасы пищи, оружие, одежду, украшения, предметы быта, орудия труда и т.д. Что это, как не нравственная обязанность? И разве не логично было бы предположить, что уж если так относились к мертвым, то неужели могли хуже относиться к живым? Такое почтение к умершим может быть только производным от широкого круга твердых и привычных моральных устоев среди живых. Ибо трудно себе представить дикого человека, не имеющего в своей душе никаких элементов нравственности, но, все-таки, непонятным образом достающего их все же оттуда для нужд того, кому это уже не нужно, и кто уже не может заявить о каких-либо претензиях на свой счет, а затем, пока вокруг снова никто не умер, теряющего вновь все способности к нравственности.

Только два этих вышеприведенных факта твердо сообщают нам о том, что понятия морали уже от начала руководили поступками человека. Пусть даже и только в двух этих случаях, которые мы можем научно обосновывать. Этого достаточно.

С непрерывностью разобрались. Теперь следовало бы по принципу очередности перейти к историчности. Однако формируется некоторое смутное желание с этим повременить. Похоже, что делать это еще рано. Дело в том, что говорить об историчности или неисторичности чего-то (то есть об изменчивости на протяжении истории) можно только тогда, когда совершенно ясно, о чем, в конце концов, мы говорим вообще, и что мы, все-таки, здесь имеем в виду. Сами эти понятия - нравственность, мораль, Добро и зло - слишком громоздки для того, чтобы ими оперировать в каком-либо конкретном виде. Это общие понятия, требующие частного своего определения в составных частях. Ибо все они выступают перед нами как некий обобщающий заголовок тех единичных явлений и соображений, которые непосредственно как раз и складывают из себя эти обобщающие понятия. Раз эти понятия являются обобщающими, то они носят просто характер ярлыка, который навешивается на группу однородных предметов. По ярлыку судить о предметах тяжело. В конце концов, ведь именно сами эти составные части образуют собой нравственные проблемы и проявления, а не их общее название. Разговор об этом не может быть настолько общим, чтобы не разобраться с тем, о чем собственно вообще разговор ведется. По-видимому, нам следует для начала разобраться с тем, что есть такое нравственность и из чего она состоит, а потом уже смотреть - исторична она или нет. Параллельно провести два этих анализа будет слишком сложно. Это как раз тот неприятный момент, когда нам следует уйти от фактов и перейти к умозаключениям.

Морально-нравственных критериев и категорий очень много, как ни странно это для нашей жизни, и прежде, чем как-то работать с ними, следовало бы, наверное, навести в них порядок. Во-первых, их следует разукрупнить. То есть разделить на отдельные группы, с которыми было бы удобно работать по принципу их родства, чтобы не перескакивать мыслью туда-сюда слишком большими прыжками, амплитуда которых создавала бы еще большую сумятицу в размышлениях, чем использование "яйности" или "тинктуры". Во-вторых, можно воспользоваться этим процессом группировки однородных понятий с тем, чтобы сразу же определить еще один необходимый принцип работы с этими категориями - признак отнесения их к той или иной группе. Ведь группировать можно по многим признакам: по признакам положительного содержания и отрицательного содержания, по признакам соотнесения с правом, государством, семьей, собственностью, отношениями полов, по признаку значительности ущерба или выгодности, по признаку соответствия религиозным догматам и т.д. Мы должны определиться - что будет в основе нашей классификации нравственных категорий?

В общем-то, любой из этих признаков деления должен был бы нас привести к одному и тому же результату, ибо от перемены мест слагаемых здесь результат также не должен меняться. Поэтому все они равны по своим правам. И ни один из них не имеет предпочтения перед другими по возможности приведения нас к нужному итогу. Поэтому мы ничем особым не обязаны к тому, чтобы, как-то особенно обосновывать тот принцип группировки, который нам нравится больше других. Возможно, сейчас раздастся улюлюканье специалистов от этики, потому что у них есть, конечно же, своя классификация нравственных категорий, но это не должно нас заставлять боязливо ежиться. Ведь нравственность, это то, что каждый понимает, как он может. Вот и мы разделим все нравственные категории так, как мы можем. А можем мы их разделить по признаку сопричастности с индивидуальностью человека. Мы ведь помним, что индивидуальность это то, что создается нашей сущностью для работы в этом мире и в данном воплощении. Вот от нее мы и пойдем.


Итак, вот наша градация всех нравственных категорий:

1. Околонравственные категории (присущие человеку, или неприсущие ему в зависимости от характера его индивидуальности). 2. Моральные принципы (однотипно вырабатываемые конгломератом многих индивидуальностей устои для показательного применения в жизни).

3. Самостоятельные понятия (реально существующие в истории и обществе понятия о нравственном характере тех или иных исторических или бытовых явлений, не зависящие в своей оценке от тех или иных моральных принципов отдельных людей).

4. Универсальные категории (Добро и зло непосредственно в "чистом виде", но не в качестве обобщающих понятий трех предыдущих групп нравственных категорий).


Теперь можно приниматься за дело и начать с первой группы. Как мы уже в общих чертах обрисовали - околонравственные понятия, это понятия, относящиеся к личным качествам человека, чертам его характера, которые тесно соприкасаются с этикой и могут, как переходить непосредственно в нее, так и оставаться в пределах моральной оценки только непосредственно данной отдельной личности, не выходя за ее пределы и не составляя собой тело истории. Это: самодовольство, скупость, ябедничество, лень, вздорность, скрытность, тактичность, бестактность, назойливость, щедрость и тому подобное.


Все эти качества человека могут запросто замыкаться на нем самом, не выходя за границы его личного быта, и нравственная их оценка здесь чаще всего возникает только тогда, когда одно из них способствовало бы своим проявлением, или, наоборот, не способствовало бы, осуществлению какого-либо действия, последствия которого можно было бы оценивать с моральной позиции. Например, если человек скуп, то это, как говорится, его личное дело. Он может с душевной болью расставаться с каждой копейкой, ворочаясь по ночам от горя при воспоминании о том, что жена вчера купила книжку, на стоимость которой можно было бы оформить полугодовую подписку на местную газету - и читай, сколько влезет, хоть каждый день, а книжка всего на два-три дня, а потом выкинуть. А газета может пригодиться. Но все это будет далеко от проблем нравственности, потому что другому от этого ни жарко и ни холодно. Если же этот человек начинает упрекать в расходах домашних и близких, с кровью сердца постоянно им напоминая, что вы, конечно же, ешьте-пейте, но не забывайте, что, денежки-то, на дороге не валяются, то это уже та грань, за чертой которой находится нравственность, но которая еще не до конца пройдена. А если он по своей скупости отправляет родную мать в дом престарелых, то здесь он уже совершает страшный грех, не достойный человека, и ранее просто некая черта его характера уже сама принимает характер нравственной категории.

Точно также самодовольство может не причинять никому никакого вреда, если это просто напыщенный индюк, который никого не трогает. Но эта же черта характера может вызывать и безобидные тяготы общения с таким человеком, если он в процессе диалога не удовлетворяется до тех пор, пока не услышит от собеседника похвалы или восхищения в адрес своей персоны. Бывает, такое трудно дается, но эти трудности не могут апеллировать непосредственно к нравственности, поскольку ее пока здесь также нет. А вот когда какой-нибудь чинуша в приступе самодовольства ломает жизнь какому-либо независимому человеку, публичная правда которого опровергает какой-нибудь глупый постулат начальника, поднятый подхалимами на высоту цитат Мао Цзэдуна, то он также переводит некое свое личное качество в состояние нравственной категории, ибо поступает уже противонравственно.

Таким образом, у этих нравственных категорий может быть совершенно нейтральный по нравственному значению результат, но может в какой-то момент выплывать и определенно моральный аспект взаимодействия с жизнью. То есть, мы не можем считать ни скупость, ни самодовольство, ни леность, ни вздорность, ни мнительность и т.д. категориями чисто нравственными или, тем более, чисто безнравственными. Часть этих качеств имеет психическую основу (жадность, подозрительность, вспыльчивость и пр.) и относится к морали только в качестве специфически возможной оценки по результату своего проявления. Другая часть качеств данной группы имеет своей природой просто низкую культуру (бестактность, грубость, наглость, скандальность), а в этом случае также нет особой нравственной вины обладателей данных качеств, ибо они не могут посмотреть на себя с неведомой для них позиции элементарных приличий, и даже не подозревают о своем хамстве, считая его нормой взаимоотношений. Здесь же есть и категории, которые можно признать родственными этическим только относительно комфортности их проявления для окружающих - назойливость, нытье, ехидство, бравурная нескончаемая веселость, пошлость, постоянное произнесение сальностей и т.д. Здесь тоже нет оскорбления нравственности, а есть только определенное состояние души, которое утомляет тех, кто приблизился к этому состоянию на опасную дистанцию возможного контакта. До тех пор, пока последствия этих черт характера не зацепят чем-то другого человека или группу лиц, они не могут никак примыкать к нравственности.

В общем-то, пока все ясно. Но нетрудно заметить, что мы до сих пор приводили примеры в основном на тех категориях, которые могут колебаться от нейтрального к отрицательному. А как обстоит дело с такими околонравственными категориями, как щедрость, доверчивость, тактичность, прямота, открытость и т.д., которые заранее предполагают собой какую-то положительную нравственную оценку, и одновременно относятся к психическому складу человека? В предыдущем случае мы видим, что сама по себе черта характера, вне ее осуществления через какие-либо общественные последствия, моральной значимости не имеет. А похвальная категория? Удивительно, может быть, но и положительные черты характера сами по себе также не имеют никакого значения, если они не проявляют какой-либо свой результат в процессе взаимодействия с миром. Более того, они вообще в таком случае не имели бы никаких опознавательных признаков похвальности, ибо, что такое, например, доверчивость сама по себе вне ее демонстрации на какой-либо жизненной ситуации? Без конкретного действия ни одна из самых положительных черт характера не видна вообще, и даже, можно сказать, что не существует в принципе. Открытость по отношению к чему? Обязательность в чем? Тактичность в каких соприкосновениях с другими? Все эти вопросы говорят об одном - нельзя показать человека и сказать: "Он доброжелателен", не обосновывая это какими-либо примерами из его жизни. Такие вещи по разрезу глаз или по группе крови не утверждаются. Нужно соответствующее действие, которое своим характером очерчивает характер того, кто это действие совершает. Следовательно, так как здесь также для появления этических оценок нужна обязательная возможность проявления в действии, а проявиться в действии какое-либо качество может только в условиях, когда для этого есть человеческое сообщество, то мы из всего сказанного уже совершенно определенно можем сделать первый свой вывод: для того, чтобы существовали сами понятия нравственности, даже на самых таких элементарных полукатегорийных уровнях, как в первой группе, необходимо человеческое общество. История. Иначе вне общества и истории нравственные категории остаются просто отвлеченными понятиями, которые витают где-то в далях возможного своего осуществления, но реально не существуют.

То, что мы замкнули нравственность на историю, - это очень хорошо. Это первый сигнал того, что мы пока идем правильным путем.

Однако здесь можно придти еще к одному соображению, которое имеет неожиданный интерес. Если вдуматься, то не может остаться не замеченным следующий парадокс: положительные качества могут в одном случае носить характер высокой нравственности, а в другом случае иметь такого же порядка характер полной безнравственности! Это поразительно, но это так! Например, бесхитростная прямота. Она не всегда уместна. Можно, например, ответить некоей женщине, которая испросила вашего честного мнения о своей внешности, следующим образом: "Если от Вашего носа забрать и добавить это к груди, забыть, что передние зубы у когда-то были, а сейчас их нет, ноги имеют форму исполненного небрежной рукой овала; не обращать внимания на то, что один глаз у Вас дергается, а другой косит, (что, очевидно и не позволяет вам чаще бриться); отвлечься от того, что спина у Вас нигде не заканчивается, но везде начинается, то с Вами очень даже можно будет кушать в одном помещении". Это будет прямо. Но будет ли это нравственно? А если сказать ей: "Мадам, в Вашем облике есть что-то, что не позволит Вас никогда забыть", то это будет окольно, но вполне нравственно.

Доверчивость также хороша только тогда, когда на ее кону стоит имущество или здоровье самого носителя этого качества. А если от его доверчивости зависит жизнь сотен людей, то такая доверчивость не имеет нравственного права на существование. Например, доверчивый руководитель проекта может охотно довериться убеждениям шарлатанов от науки при строительстве железнодорожного моста. После того, как с этого моста сверзится пассажирский поезд, вряд ли найдется много желающих из тех, кто падал вместе с составом, утверждать, что доверчивость всегда хороша сама по себе.

И стеснительность также хороша не везде. Если бы вместе с платьем женщина не сбрасывала с себя и стеснительность, то вряд ли имела бы смысл и сама агитация мужчины, направленная на предложение это платье снять. В этом случае все остальное приобрело бы характер печальной комедии и взаимного издевательства. Также стеснительность совершенно безнравственна и на медосмотрах или визитах к венерологу или дерматологу. Если уж человек сам пришел, то врачебный персонал не должен его ласково и терпеливо уговаривать долгие часы обнажиться и сделать возможным медицинскую процедуру. Иначе это вообще переворачивает все с ног на голову, и ставит медиков в противоестественное состояние непристойного домогательства чужого тела, продлевая к тому же муки тех больных, которые нетерпеливо ждут медицинского вспомоществования в очереди.

Тактичность иногда только вредит, и по моральным соображениям преступна. Например, защищая свою жену от своей же матери, муж просто обязан поступать бестактно. Пресекая издевательства свекрови над невесткой, сын поступает высоконравственно относительно справедливости и относительно своей семьи, обращаясь одновременно не с должным тактом со своей матерью. Но в данном случае тактичность это то, чем следует пожертвовать во имя нравственности. Иначе, проявляя высокую тактичность к матери, мужчина не исполняет своей нравственной обязанности супруга защищать свою жену с одной стороны, и позволяет этой безнаказанностью все больше морально распускаться матери, тем самым, умножая количество зла на земле.

Также высоконравственна и бестактность, с которой хозяин пинком под зад выдворяет за дверь гостя, который напился до зеленых соплей и начинает выдавать вслух то, о чем все всегда молчат, как о, якобы для них неведомом. Например, о том, что Ларка с Валеркой перелюбились друг с другом по всякому, а теперь сидят возле своих супругов, как невинные голубки, а те и не знают, какие они у них на самом деле не голуби, а сволочи. В этом случае, чем быстрее сменит хозяин, (к которому это вообще, кстати, не относится), свою тактичность на бестактную грубость, тем более нравственно он поступит. Так как только он может на полных основаниях, как уполномоченный на данной территории, этим силовым образом сохранить "тайну" двоих и уберечь две семьи от распрей. Это будет весьма нравственно в принципе, но весьма бестактно в конкретике.

Сын с отцом тоже, в конце концов, обязан поступить максимально бестактно, если старый хрыч своими домостроевскими порядками пытается лишить внуков детства, а по-хорошему отступиться от них не хочет.

Мудрость, которая не может измеряться степенью образованности, (ибо дурак и диплом - вещи не такие уж и несовместные), а определяется как особый уровень интеллектуальных задатков, весьма ценится и одобряется. Но никто не может отнять мудрости ни у Сталина, ни у Гитлера, хотя их мудрость тождественна самому большому нравственному преступлению своей направленностью. Впрочем, здесь можно привести хорошо известный пример из Библии, где змей был самым мудрым из всех животных, и это в итоге привело к тому, что мы теперь рожаем в муках, добываем хлеб в поте лица своего и знаем смерть.

Вспомним также выражение "медвежья услуга". Оно пошло от басни, в которой мужик дружил с медведем, а тот в пылу дружбы убил муху у него на голове огромным камнем. Услужливость, как форма доброжелательности, также может обернуться совершенным злом, как видим. Да и сама доброжелательность, по-видимому, также должна осторожно избирать адресата или цель своей реализации, если хочет оставаться в числе примеров для подражания. Потому что, к примеру, сострадательный дядя, наливающий мальчугану, поссорившемуся со своей пассией, водки для утешения, заслуживает вообще одиночной камеры, а доброжелательность по отношению к преступникам или, например, к "наперсточникам" и "игровым", раздевающим доверчивых пенсионеров на рынках и вокзалах, не только противоестественна, но и противонравственна.

При известном желании можно такие перевертыши организовать с любыми чертами характера, которые, вроде бы, априорно (до практического опыта) считаются положительными, а в реальном примирении оборачиваются злом.

Таким образом, мы можем сделать второй свой вывод из вышеприведенных обстоятельств: нравственная категория не имеет непривязанного к конкретным обстоятельствам, самостоятельного значения в самой себе. Она в одном случае порицается, а в другом поощряется. Одна и та же категория!

Теперь, переходя непосредственно к нравственности, то есть к тем ее понятиям, которые определяются не конкретным индивидуальным характером, а имеют некий признак, которым может наделяться любой человек вне зависимости от его собственных психических индивидуальных черт, мы посмотрим, как будут себя вести два наших этих главных вывода дальше. А дальше у нас - моральные принципы.

К моральным принципам относятся такие понятия, как, например, честь, правдивость, благородство, честность, верность, сострадательность, скромность и т.д. Можно сказать, что если околонравственные категории являются невольными продуктами человеческого характера, то моральные принципы вырабатываются самими людьми и являются волевым продуктом человеческого общества. Поэтому наш первый вывод о том, что реализоваться эти принципы могут только в сообществе людей, здесь вполне применим. Оставь человека на необитаемом острове с запасом еды на сто лет, и в продолжение этих ста лет у него не будет ни одной возможности хоть как-то заявить о своих даже самых высоких принципах - их можно будет для себя выработать, но их негде будет применить. Они останутся неопознанными. С этим ясно.

Но здесь у нас появляется еще одно основание для еще одного интересного вывода. Моральные устои данной группы нравственных категорий могут носить уже некий законодательный характер, то есть являться общеобязательными для всех. Если психический склад каждого отдельного человека совершенно не обязывает всех остальных быть, например, такими же открытыми или щедрыми, то такие понятия, как гостеприимство или честность, прямо-таки всем вменяются. Следовательно, мы вправе сделать еще один важный для себя вывод - нравственность может носить характер признаваемого всеми закона, обязанности, непреложности. Категории нравственности могут носить, (и несут на самом деле в себе), понятие должного. Итак, зачатки признаков нравственных категорий, рассмотренные нами на явлениях, прилегающих непосредственно к нравственности в первой группе, уже сразу не только усиливаются в данной второй группе нравственных категорий, но и наполняются совершенно новым содержанием обязательности при переходе от личных особенностей человека непосредственно в область самой нравственности. А что происходит с двойной возможностью нравственной оценки самих этих принципов? Не носят ли они здесь уже неизменно положительного характера, не допуская своим содержанием никаких оборотных Добру результатов или понятий? Похоже, что не носят.


Например, все преступления можно разделить на:

1. Зверские (убийство, изнасилование, геноцид, избиение, похищения, теракты).

2. Плутовские (финансовые аферы, мошенничество, сделки с мнимыми ценностями, хищения госсобственности, незаконная спекуляция, контрабанда).

3. Хулиганские (драка, оскорбление, бесцельная порча чужого имущества, нарушение общественного порядка и тишины).

4. Бандитские (рэкет, вымогательство, шантаж, грабежи, унижение личного достоинства и прав, побуждение к сожительству под угрозой).

5. Маниакальные (растление малолетних, поджоги, эксгибиционизм, некрофилия, садизм).

6. Бесчестные - воровство.


К чему этот перечень? Не к тому, чтобы нравственно опровергать все эти мерзости, или нравственно обосновывать, почему это нехорошо. Просто мы перешли к одному из нравственных принципов, который называется "честь". Как-то даже на это слово рука не поднимается, правда? А вместе с тем есть такое понятие, как "воровская честь". У представителей просто бесчестного по своему чистому характеру вида преступления, оказывается, есть своя честь, и это не пустые слова, а такой же "нравственный" закон для определенной категории преступников. Какая честь может быть у вора? Однако если мы признаем, что честь, как таковая, сама по себе универсальна по положительной оценке, то мы должны признать наличие чести и у воров, коль скоро они о чем-то таком, все-таки, заявляют, и признать одновременно, что это хорошо, ибо если честь есть, то, что еще нужно?

Также мы должны будем в данном случае признать и нравственное достоинство у чести самурая. Тоже рука не поднимается, не правда ли? Но ведь сам кодекс чести самурая как раз и предполагает свободу от всякой нравственности как таковой! Ее заменяет собой собачья верность хозяину, причем с нравственной стороны верного пса вполне можно приравнять к самураю, поскольку как тот, так и другой выполняют любую команду, не задумываясь о нравственной подоплеке своих действий. "У лошади голова большая, вот пусть она и думает" - вот как называется такая нравственная позиция. Поэтому за самураями, которые могут, не волнуясь, вырезать целые деревни в феодальных стычках, можно признать наличие чести, но вряд ли можно эту честь хоть как-то смыкать с какими-то нравственными основами.

Есть еще одна категория из группы моральных принципов, само простое даже произнесение вслух которой не предполагает уже никаких поползновений к усомнению в том, что она всегда благостна для людей. Это - благородство. Это слово просто давит на нас своим величественным авторитетом. Но и оно не безгрешно. Начать можно с первой его ипостаси, которая непосредственно предполагает наличие благородства, как признака высокого родства. "Благо-рожденный", то есть, знатный, следовательно, благородный. Если благородство основывается на происхождении, то это уже само по себе безнравственно, ибо унижает человека "простого" происхождения самим своим понятием. Каким бы набором высоких качеств такое благородство не слагалось, оно низко именно этой своей высотой, которая опирается на само существование низа. Если не унизить низ, то не будет и благородного верха. Нравственная категория, происходящая своими корнями из отвратительного разделения людей на людей непосредственно и на подневольный скот, отвратительна не только сама по себе, но и в своем действии. Ведь такое высокое благородство французских дворян, например, предполагало отношение к крепостным, приравненное по характеру к обращению с быдлом. Если дворянин вел себя не столь "благородным" образом с простолюдинами, то он отвергался дворянским обществом, как недостаточно благородный для него. И это было понятно, потому что, если в своем поведении дворянин уравнял бы в правах на достоинство с собою чернь, то не было бы и того фона, на котором могло бы светиться данное "благородство". Такое благородство не более чем фикция, с точки зрения нравственности, в самой безобидной его оценке, и абсолютная безнравственность в его принципиальном смысле.

Если же это понятие имеет смысл, как исходящее из наследственных регалий, но не предполагающее дискриминации и унижения других людей по этому поводу, как это происходит в наше время, то оно с нравственной точки зрения тем более пустой звук, поскольку кроме законной гордости за свою геральдику, оно не предполагает никаких исходных претензий ни на какое обладание особыми нравственными качествами,. В этом случае само понятие и не осуждаемо, и не одобряемо, поскольку находится в стороне от проблем этики.

Есть и второй смысл благородства, который предполагает просто состав определенно высоких душевных качеств, имеющих приобретенный в процессе жизни характер. Но и здесь трудно что-либо сказать о самозначности этого понятия в положительном смысле, потому что оно здесь не первично, а определяется полностью содержанием тех самых качеств, которые его собирают и являются отдельными нравственными категориями, которые также могут показывать в отдельных случаях лицевую, а в отдельных случаях, и оборотную по отношению к Добру, сторону. Кроме того, образуясь из некоего реестра высоких качеств, формирующихся в свою очередь определенной культурой человека, само благородство попадает здесь в полный плен и в полную зависимость от самой этой культуры, которая будет определять своим состоянием это благородство. Например, абсолютно благородный рыцарь Кавказа (мы говорим это не с иронией, а с должным уважением к кавказскому рыцарству), обязан был непосредственно доказывать свое благородство так называемым "наездничеством". То есть он должен был периодически храбро и удало воровать, убивать людей, отрезая им головы, грабить, угонять скот, умыкать детей, нападать на поселения и станицы, разорять хозяйственные обозы, насиловать и убивать после этого иноверку и т.д. Девушка-горянка всегда отдала бы предпочтение пожилому наезднику при выборе между ним и трудолюбивым юношей, который живет неблагородным разведением овец или огородничеством. Эти джигиты были, несомненно, благородны по принципиальному складу своего мировоззрения, но культура, на которой складывалось их благородство, была абсолютно лишена каких-либо нравственных помыслов и не делала данное благородство нравственным даже отчасти, не лишая его, правда при этом, некоей негативной красоты.

Правдивость, (если идти дальше), сама по себе также не всегда положительна. Мы уже видели ее двойственность на примере прямоты, как неодолимого свойства характера. Но и оформленная в осознанный жизненный принцип, она при универсальном своем применении может совершать по результатам зло. Классический, набивший уже оскомину, пример из этики: за несчастной жертвой гонится убийца, и спасающийся прячется в огороде человека, который, отвечая на вопрос убийцы, не пробегал ли здесь такой-то человек, лжет, глядя ему прямо в глаза, что тот, кого он ищет, побежал в сторону леса. Как здесь выбрать, что нравственно? Естественно, спасти человека - абсолютно нравственно. Следовательно, отвергнуть ложь и сказать правду в данном случае - также абсолютно безнравственно.

Честность, как возведение некоей индивидуальной правды в абсолют, также может приводить к большому злу. Честность, обычно, подразумевает под собой недопущение со своей (личной) стороны неблаговидных поступков, отказ от получения выгод через нравственные уступки, отказ от обмана и хитрости, наносящих ущерб другому. В этом случае мы должны признать бесчестными Александра Невского, который показательным отступлением заманил тяжелых немецких рыцарей на лед, а вслед за князем мы признаем бесчестными и всех других военных стратегов, устраивающих засады и старающихся поразить побольше врагов, поменьше при этом убивая своих, за счет беззастенчивого объегоривания противника. Мы должны также строго осудить всех разведчиков, занимающихся бессовестным воровством информации, дипломатов, специализирующихся на дезинформации и на ложных обещаниях, политиков, чьи единственно срабатывающие методы - подкуп, обман или шантаж - так "невидимы" нам и которых мы, несмотря на это, так любим, что проигранные выборы могут расстраивать целые семьи и вызывать драки с коллегами по работе. За нечестность мы должны поставить в угол также всех руководителей государств, которые ежедневно выбирают, какой из неблаговидных поступков, которые им необходимо совершить завтра, принесет наибольшую выгоду его стране, и всех матерей, дающих взятки зарвавшимся преподавателям, которые сажают их детей на тройки под перспективу, что мама никуда не денется, а все же даст студенту денег и долгожданным образом уладится.

Если честность переходит в чистоплюйство, то она становится аморальной, например, в тех случаях, когда для спасения армии отдается батальон. Четыреста солдат заведомо отправляются на смерть, спасая жизни тридцати тысяч других за счет высоконравственного, но бесчестного поступка командующего, потому что он не говорит батальону о том, что задание невыполнимо, чтобы не начались историки и дезертирство, а ставит им последнюю для них задачу, как обычную в ряду других боевых. Это ужасная правда войны. Она может касаться не только тех случаев, которые удобны для пережевывания тонким ценителям моральных нюансов тем, что здесь погибает сразу четыреста человек. На самом же деле вся война состоит из этого личного решения командира послать на смерть того или иного подчиненного, и если взяться жевать эту этическую проблему - право лишить жизни человеком человека - то не хватит на всей земле жидкости, чтобы запивать эту жвачку. На войне это происходит ежечасно, когда сержант или лейтенант посылают на верную погибель прикрывающих отход или дозорных встречного боя, телефонистов для восстановления связи под минометным огнем, танкистов на танкоопасное направление, где они погибнут, но своим маневром дадут возможность перегруппироваться полку, солдат в город без разведки в силу обстоятельств времени, наводчиков на пристрелянный противником участок, ополченцев, не имеющих тяжелого вооружения и не умеющих толком воевать с наказом выстоять до подхода резерва, с расчетом только на то, что на само их физическое истребление врагу потребуется какое-то спасительное для дела время и т.д. Принимаются такие решения с болью и муками, но не принять их еще большее нравственное зло, потому что, пожалев свою честность, или одного солдата, командир этой жалостью убивает всех остальных. Честность, конечно же, хороша, но если представить себе принципиально честного маршала, который в угоду своим принципам отдает на убой всю армию (включая и тех четыреста, которых ему его устои не позволили предать), а вслед за этим и все мирное население, которое его армия прикрывает собой, а в итоге и всю страну, то за такую "честность" трудно похвалить - если ты такой честный, то не ходи в академии и не становись военным человеком, зная, что в определенный момент тебе нужно будет соврать прямо в лицо подчиненному, деловито и оптимистично посылая его на гибель по непреложному закону войны.

Пойдем далее. Сострадательность, как поднимаемый на хоругвь принцип многих религий, точно также требует конкретной нравственной оценки объекта сострадания. Вообще-то данный принцип несколько проистекает из психического склада человека, но он же может и возводиться в жизненные устои некоторыми, как мы уже говорили, учениями. Такие переходы друг в друга между группами нравственных категорий, вероятно, возможны, и, пожалуй, даже закономерны, потому что ничего не мешает, к примеру, возвести в моральный устой такое качество, как храбрость или щедрость, даже если они вступают в психологически надрывную борьбу с характером тех людей, которые такими качествами не обладают по своему индивидуальному складу психики от рождения. То есть некоторые качества характера могут составлять какие-то отдельные пункты моральных кодексов, хотя сами по себе они возможны только физиологически, и в острых ситуациях человек, принимающий их в качестве своих принципов безоговорочно, не может их применять, поскольку вся его физическая природа этому препятствует. Например, не очень храбрый по конституции своего врожденного характера человек, может испугаться оравы хулиганов и не вступиться за женщину. В этом случае нельзя говорить, что он поступает безнравственно, хотя сам поступок его объективно безнравственен. Но субъективно он не совершает зла, потому что психика его не может преодолевать страха, и вводит его в неуправляемый ступор при наступлении опасных ситуаций, откуда он выходит в полубессознательном состоянии не отдающего себе никакого отчета бегства. Поэтому сострадательность, как моральный принцип, может существовать только при наличии психических предпосылок в характере человека, который избирает его к руководству в жизни. В противном случае это не будет срабатывать. А если и будет срабатывать, то также только тогда, когда конкретный случай разбудит соответствующие чувства. В противном случае это будет внешний акт, не имеющий подлинно нравственного содержания, поскольку совершается по самопринуждению, которое стимулируется общественным мнением. Это всего лишь сделка с обществом, при которой, наоборот, объективно деяние будет нравственным, а субъективно - безнравственным, потому что не наполнено искренним чувством и исполнено не по внутренненравственным предпосылкам, а из страха обструкции, то есть носит механически положительный характер, при котором сохраняется на самом деле полное равнодушие к объекту сострадания. Так же равнодушно солнце согревает замерзших за ночь бродяг, что не дает никаких поводов приписывать солнцу нравственность.

Но и в этом случае, и в том случае, когда человек имеет сострадательность просто чертой характера, повторим, что совсем не все равно, кому сострадается в каждом из эпизодов. Общая генеральная склонность к чувствительности какой-нибудь сострадательной натуры человека не будет иметь никаких положительных заслуг, если, например, он будет сострадать казненным эсэсовцам. Ведь эти люди (или не люди) провели каждый ужасную ночь перед казнью, выходили в тоске на эшафот, и веревки больно ломали им шейные позвонки под тяжестью их собственных тел - разве это не ужасно? Это ужасно, но впадать в искреннее сострадание к этому зверью вряд ли будет нравственно. Если у кого-то есть по этому поводу сомнения, то пусть он справится на этот счет у тех людей, чьи дети, жены, мужья, родители, любимые и родственники были заживо сожжены в крематории, просто в целях производства сумочек из кожи, подушек из волос, украшений из золотых коронок, или удобрения для плодовых деревьев из человеческого пепла.

Не отходя от этой темы, скажем еще об одном принципе - чувстве долга. Наверное начальник концентрационного лагеря, где по спискам ежедневно уничтожали евреев, русских, цыган, поляков, украинцев и т.д., также был исполнен этого чувства, и, наверное, также не жалел себя на "работе", и также выходил на нее, несмотря на недомогания или семейные неурядицы. Он также задерживался после службы, если не успевал все обустроить как надо за рабочее время, и также мыслил долгими вечерами над усовершенствованием мер экзекуции и массового уничтожения "унтерменшей". Так что же, давать ему на этом основании приз "Лучший по нравственности парень сезона"?

А, например, уж, казалось бы, куда ни кинь, и как ни положи, а верность всегда хороша сама по себе. Однако, похоже, что и с нею все не так гладко. Для начала разберемся с верностью в любви. Если один человек любит другого, то он тем самым отдает ему предпочтение перед всеми другими людьми, и в упоении обладания даже в качестве варианта поставить никого рядом со своим избранником не может. При этом существует абсолютная верность. Но разве есть нравственные основы у такой верности? Эта верность естественна так же, как мысль ходить на ногах, а не на руках, что совершенно не предполагает собой никакого нравственного выбора. Эта верность физиологична и естественна. Она не от нравственности. А если любви нет, а верность сохраняется, то это может быть высоконравственным делом только тогда, когда нарушение такой верности повлекло бы за собой горе детям, или другому человеку, то есть когда она носит характер жертвы. А когда такая верность в отсутствии любви продиктована определенным удобством в жизни, или личной корыстью, то это также не высоконравственный поступок, а еще одна сделка, но уже не с обществом, а с партнером. Такая верность также по своим причинам не насыщена нравственностью, и не может расцениваться как некий одобряемый нравственностью акт. Хотя прямо противонравственного здесь ничего и нет, но здесь нет и ничего прямо нравственного. По сути дела такая верность - от безвыходности. Точно также может расцениваться и верность, которая продиктована безвыходностью другого порядка, когда, например, изменить хочется, но нет к этому ни условий, ни возможностей. Это верность не по принципам морали, а по житейским обстоятельствам в своей основе. Когда виноград зелен, сказал бы Эзоп.

А может ли верность быть напрямую злом по своим последствиям? Очевидно, может. Если люди не живут больше вместе, и один из них нашел себе другого спутника, то второй, оставшийся одиноким, может своей показной верностью просто задолбать бывшего супруга, если у того мягкое сердце и добрая душа, обильно сдобренные ранимостью. В этом случае хранящий верность и сам не живет, и другому этого не дает, постоянно кисло упрекая, что ему сломали жизнь, и теперь единственное, что ему осталась от прежнего счастья, так это только верность, которая постоянно должна колоть глаза тому, кто эту жизнь сломал, и кому эта верность уже больше не нужна. В таком случае объект данной назойливой верности ходит в церковь и ставит там свечи, чтобы Господь послал бывшему супругу новый объект любви и избавил бы, наконец, от этой убивающей радость, верности, всех участников пьесы. Такая верность просто превращается в избранное орудие мести и по своей изначальной мотивации - зло.

А что касается других "верностей", то понятно и без особых затрат: верность слову зависит в нравственном смысле от содержания того слова, на верность которому присягал, верность делу, человеку, флагу, идее и т.д., также может быть Добром или злом в зависимости от того, что нравственного или безнравственного несут в самом себе данные объекты верности.

При желании можно упражняться с любыми категориями нравственности, и мы заметим, что данная закономерность проявится обязательно. Причем любой человек, покопавшийся в своей жизни, или жизни знакомых ему людей, может всегда найти там и более убедительные примеры того, как кого-то уела верность, оскорбило благородство, нанесла душевные раны демонстративная честность и т.д. В чистом виде, вне конкретного смысла своего результата, эти категории нравственно не имеют однозначного смысла. Надо еще знать, где и для чего их применять. А если махать вокруг себя этими красивыми принципами напропалую, как дубиной, то можно не только дров наломать, но и судьбы перекалечить.

Наши примеры отчасти слишком общи, отчасти слишком частны, они могут быть даже неуклюжими, но это не снимает основного их смысла - если вырабатываемые человеком принципы имеют в самих себе способность при столкновении с действительностью оборачиваться или Добром или злом, а то и вообще нести некий межнравственный смысл, то эта способность обязательно будет реализовываться. Что постоянно и происходит.

Большего из этой группы нам, пожалуй, не выжать, можно переходить к следующей.

На очереди у нас самостоятельные нравственные категории. Суть их самостоятельности по нашей классификации состоит в том, что они не вырабатываются человеком в качестве норм соответствия своего поведения, а существуют в качестве всеобще принятой оценки тех или иных исторических, общественных явлений или личных взаимоотношений. Они имеют вид скорее оценочной квалификации уже непосредственно результатов постоянно присутствующих событий истории и частной жизни, а не исходных внутренних обязательств отдельных людей. Это такие понятия, как любовь, правда, ложь, ненависть, насилие, справедливость, жестокость, милосердие и т.д. Человека кружит водоворот истории, где он выгребает с помощью своих моральных принципов, а то, что из этого получается, имеет своей констатацией итоговые определения, сделанные с помощью данных самостоятельных нравственных категорий.

Естественно, что к этим категориям также абсолютно приложимы все нами выведенные ранее понятия о необходимости истории и человеческого взаимодействия друг с другом, о законодательной обязательности и ро зависимости от конкретных результатов применения в своей нравственной оценке. Последнее положение если и требует какой-то расшифровки, то она будет уже традиционна. Например, насилие не всегда есть зло. Когда опер применяет насилие к грабителю, то это - истинное Добро. Жестокость снайпера спецподразделения, засаживающего пулю между глаз террористу, также имеет похвальную меру при нравственной оценке, поскольку всего лишь ранив бандита, снайпер берет на себя моральную ответственность за возможную гибель заложников, а такая ответственность не может быть моральной, даже если она избирается в качестве неприятия жестокости как таковой вообще, а не по данному случаю.

Вера сама по себе очень высокая категория, но ведь и талибы, взрывающие статуи Будды и отправляющие в гетто с желтыми флагами индуистов, также руководствуются интересами своей веры. И напомним, что крестовые походы, инквизиция и газават - также дети искренней веры.

Ложь бывает во спасение, а правда - во вред. А такая вещь, как справедливость, обнаруживает под собой источник столкновения интересов, и вынуждена становиться на одну из враждующих позиций. Здесь - дилеммы. Если, к примеру, суд куплен и не хочет наказать насильника, то по справедливости ли поступят родственники жертвы, если сами произведут возмездие топором? Кто упрекнет их в том, что они поступили вопреки справедливости? Но кто одновременно и укажет меру этого справедливого воздаяния: отрубить голову, или только руки, или только ноги, или только ноги по самую шею? Лучше, конечно, последнее, но в данном случае все равно возникает любимое древними греками понятие меры, которое делает справедливость в одном случае Добром, а в другом случае злом при несоблюдении меры отмщения.

Если человека оскорбили словесно, то по справедливости его нельзя упрекнуть в том, что он двинул хаму в рожу. Но если он после этого избивает его еще пятнадцать минут до тех пор, пока тот собственными зубами не прикусит собственные легкие, то это будет уже активным злом, несмотря на то, что возможно по внутренней мере мстителя он уравнял свой ущерб с ущербом обидчика. Следовательно, справедливость, как связанное с мерой понятие, переходит более в область права, чем нравственности, поскольку в ее основе лежит не нравственное понятие Добра, а правовое понятие правомочности. Справедливость, таким образом, всегда выступает как состязание прав, а не как состязание добродетелей. Простой пример: один человек дает другому денег взаймы. Тот, кто взял деньги, вложил их в хорошее дело и намеревается в срок вернуть. Случился пожар и все, что у него было, сгорело. Он остался на пепелище и без денег. Пришел срок возврата долга. Займодавец обращается в суд, и суд принимает решение посадить заемщика в тюрьму. Справедливо требование человека о возврате ему его денег? Абсолютно! Он пострадал? Несомненно, и, возможно, очень чувствительно. Кто виновник его имущественной утраты? Тот, кто взял деньги и не вернул. Вправе требовать человек наказания тому, кто нанес ему урон? Вправе и еще раз вправе! Нравственно он поступает, зная, что виновному нечем расплатиться? Нет и еще раз нет! Но справедливость-то торжествует? Еще как! А нравственность попирается? Еще более попирается, чем торжествует справедливость!

Возьмем не столь крайний случай долгов и их возврата. Представим себе другого человека, который занял деньги у нескольких кредиторов сразу. Имея по итогам своих операций с этими деньгами сумму, которая дает возможность отдать долги лишь отчасти, не удовлетворив при этом полностью всех, кто ждет возврата долга, человек решает поступить по справедливости - не отдавать денег вообще никому. Справедливо ли данное решение относительно тех, кому возможно денег не достанется после тех, кто оказался бы первым на очереди? Справедливо, ибо как не досталось бы им своих денег при частичной уплате долга только отдельным кредиторам, так и не достанется при полной неуплате никому. А по отношению к тем, кто оказался бы первым на очереди, это будет справедливо? Также справедливо, ибо каждый из них имеет равные шансы, как попасть в первые списки, так и оказаться в бесприбыльном конце. При отказе человека отдать деньги всем сразу, их шансы также остаются равными между собой - нулевыми. Всем поровну. Каждому свою долю от нуля. По справедливости. Таким образом, проявляя равенство предпочтения, человек проявляет номинальную справедливость и не берет греха на душу через необоснованное преимущество одних кредиторов за счет других. То есть он и по отношению к себе поступает справедливо. Кто скажет, что это не справедливость везде? Но ведь никто не скажет и того, что эта справедливость нравственна! Деньги-то, хоть кому-то. но надо отдать, проявив несправедливость.

Сама по себе справедливость в чистом виде должна, как проясняется, также иметь нравственные опоры, чтобы называться Добром. Если родственники богатого старика собираются у адвоката, чтобы узнать его последнюю волю, то все ожидают справедливости. То есть каждый считает, что никто не должен быть ущемлен относительно другого. В этом, ведь, и есть справедливость! И вот вскрывается пакет с письмом и узнается, что старик не оставил никому из них ничего, а все передал государству. Здесь также высшая справедливость - все получили ровно одинаково, и никто ни перед кем не ущемлен. Это справедливость в чистом виде. Могут возразить, что такая справедливость не может быть справедливостью хотя бы потому, что умерший, ничего им не завещав, уже поступил несправедливо. Хорошо, допустим, он завещал им свои пожелания и напутствия на эту жизнь. Может это быть справедливым? Может, ибо духовные вечные ценности также должны много значить для скорбящих наследников, как и преходящие материальные. В этом случае он также должен поступить справедливо, не забыв абсолютно никого, иначе опять кто-то почувствует себя обделенным. Покойный (будучи еще живым), в своем нотариально заверенном посмертном послании мог разрешить эту проблему, например, следующим образом: его единственное пожелание всем, кто пришел, и даже тем, кто не пришел на вскрытие документа, не обделяет никого, касается совершенно всех равно справедливым образом, и гласит - "Черт бы вас всех побрал!" Кого он при этом упустил, или кого он при этом неоправданно выделил? Никого! Полная справедливость! Каждый - бери, сколько сможешь унести. Опять справедливость в чистом виде, которая безнравственна.

Любовь, как категория нравственности, тоже залетела в этику, похоже, не из той оперы. Любовь имеет явно психическую основу, хотя и не может являться чертой характера. Это, пожалуй, даже более психопатическое, чем психическое явление, поскольку является не нравственным выбором, а критически предельной душевной экзальтацией, во время которой человек не выбирает, а просто нацеливается на кого-то непонятным повелением своего существа. Влюбляясь, человек видит своего избранника совсем не таким, каков он есть на самом деле, и каким его видят все остальные, не подпавшие под этот психоз. Если все окружающие видят в ком-то самую обыкновенную девушку, каких много, то для влюбленного она самая красивая из женщин, чудо совершенства, самое прекрасное творение Бога за всю историю мира и неповторимый образец очарования. Если кто-либо будет настаивать, что данное дерево в лесу самое прекрасное дерево на всей земле за всю историю фауны, и готов будет вцепиться в глотку тому, кто попытается это опровергать, то на такого человека есть все доброкачественные основания заводить историю болезни. А если он эти же нервные симптомы зацикливает на другого человека, то это трактуется как нравственность. Почему?

Любить человека, конечно, хорошо, но, выбирая объект любви, поклонник совершает не нравственное движение души, а душевный сдвиг в сторону помрачения реальности в своих глазах. Следовательно, это святое, в общем-то, дело, не может быть категорией нравственности в качестве побуждения. Это скорее категория чисто психическая, не имеющая с моралью прямых отношений.

А вот сам факт любви, как свершившегося божественного умопомешательства, являет собой объективно существующую категорию нравственности, поскольку в любви человек (непроизвольно) видит другого человека таким, каким он должен быть, и исполняется нравственно самых предельно добрых чувств по итогам своего тяжелого психического состояния. Возможно, он видит свой идеал даже таким, каким его задумал Бог. Может быть, поэтому так сильна всегда боль разочарования, когда чары любви ниспадают с глаз и, может быть, поэтому всегда так неожиданны до последнего момента те смертельные обиды, которые обязательно нанесет тот, кого любят тому, кто любит.

Ну и не грех, наверное, будет вспомнить, что по причине этой объективно существующей категории люди убивают, переступают закон, предают друзей, бросают детей, воруют, совершают растраты, и, в общем, идут на все, не задумываясь о средствах. Такие последствия любви также не могут относиться к Добру и так же реально работают на зло. Так что и любовь может оборачиваться злом. Вспомним, как из-за любви Ондрий предал своих, и Тарасу Бульбе пришлось его убить. Любовь была виновата в горе всех этих людей и в позоре молодого казака.

Оптимизм и вера в лучшее капитана "Титаника", как мы все знаем, долго еще плавали по волнам Атлантики в виде замерзших трупов на спасательных кругах. Энтузиазм студента, осваивающего науки, - добродетель, энтузиазм филателиста, собирающего марки, - форма тихого помешательства, а энтузиазм вуайериста, подглядывающего за женщинами в общественных туалетах, - постыдная мания.

Милосердие к неимущим - высокая заслуга. А милосердие к коменданту Аушвица, который ежедневно упражнялся в том, что одним ударом в пах убивал по одному узнику, заслуживает той же участи, что и участь этих мучительно умерших.

Бескорыстие человека, совершающего добрые дела, не предполагая за них благодарности, суть Добро. А бескорыстие повесы, раздарившего всё, свое собственное и приобретенное наследно, имущество по своим бабам, и оставившего своих детей на бобах, - нравственное преступление.

Патриотизм человека, любящего свою Отчизну, несмотря на то, что она бедна и не очень удачлива - хорошо. А патриотизм человека, помышляющего силами своего богатого и сильного государства закабалять и грабить слабых соседей - плохо. Хотя в обоих случаях человек бескорыстно ничего не хочет лично себе, а радеет только о своей Родине.

Заканчивая с этим, скажем, что, в общем-то, ничего нового группа данных категорий нам не дает. Кроме одного. Самого важного. И все, очевидно, это уже давно увидели. Причем это присуще всем трем группам, но мы говорим об этом только сейчас, потому что далее предмет разговора будет непосредственно предварять собой последнюю группу (Добро и зло) нравственных категорий.

Да, действительно, рассмотрев и разобрав все группы категорий, и сделав о них важные предварительные выводы, мы подошли уже к самым последним и самым важным категориям, так и не поняв, все же, что такое … нравственность. Не удивительно ли: начав обзор категорий с целью выяснения для себя, что же такое Добро и зло, мы вгрызлись в них по самую мякоть, судим, оцениваем, делаем выводы и заключения, так и не зная, - что есть нравственность, а что - нет? Причем с самого начала мы весьма уверенно оперировали ее категориями, и все было стройно и понятно, но сказать теперь, наконец-то, что мы конкретно имеем в виду, когда говорим о моральных категориях - мы по-прежнему не можем! Как же мы, не зная того, что хотим узнать, можем безошибочно узнавать это незнаемое, и с помощью этого самого, не знаемого нами, оценивать на истинность то, что пытается под него рядиться? Такое можно не колеблясь делать только тогда, когда уже знаешь, что ищешь! Если мы не испытываем затруднений в том, чтобы определяться для себя в каждом конкретном случае, что нравственно, а что нет, то не наводит ли такая легкость на мысль, что мы уже знаем, что такое Добро и зло? Мысль настолько естественна, но и настолько поразительна, что принять ее сразу не получается.

А, может быть, нравственность просто осталась для нас сокрытой в своей формулировке внутри самих категорий, и мы просто не смогли ее оттуда экстрагировать (вытянуть сердцевину)? На это не похоже - мы каждый раз брали нравственные критерии и оценки не из самих категорий, а откуда-то со стороны. Нам совершенно не нужно было в них копаться терминологически, чтобы смело их оценивать. Мы оценивали их не из них самих. Следовательно, источник оценки также находится не в них самих. А источник оценки - это и есть сама нравственность, как естественно здесь это понимать. То есть нравственность - не в существе самих категорий.

Может быть, морали вообще нет, раз мы берем ее ниоткуда? Это уж совсем не так - ведь мы понимаем друг друга и понимаем то, о чем говорим и что имеем в виду! Если собрать аудиторию всех возрастов и всех социальных групп, и задавать им конкретные вопросы о нравственности или безнравственности тех или иных поступков, то ответы "да" или "нет" будут раздаваться в один голос. Следовательно, мы действительно знаем, что такое нравственность! Но если спросить эту же проверенную аудиторию: "А теперь скажите, добрые люди, что такое мораль и нравственность?", то в ответ не раздастся ни одного уверенного писка. Знаем, но не можем это знание для себя сформулировать логически! Это как раз то знание, которое может быть единственно правильным - сверхлогическое! Это то, на что мы надеялись! Знаемое, но не познаваемое! Признак Его близости! Похоже, мы попадаем в цель.

Отсюда, переходя к понятиям Добра и зла, мы можем, прежде всего, сказать: Добро - это то, что мы знаем и что принимаем за нравственный критерий. Это - где-то в нас. А зло - это то, что мы знаем и отвергаем, и это тоже - в нас. Вспоминая о том, что главное преимущество Жизни над нежизнью состоит в способности живого программироваться на что-то Богом, мы можем предположить, что такое знание Добра, как высшее знание сопричастности непознаваемому, может программироваться Им к нашему образу действий в истории. То есть, нравственность - это то, что мы знаем о том, чего Бог от нас хочет.

Вспоминается при этом знаменитый афоризм Бернарда Шоу: "Мы уже научились летать в небе как птицы, плавать под водой подобно рыбам, и теперь должны научиться жить на земле как люди". Никто ведь не задается недоумением - что Шоу имел в виду? И сам Шоу также не поставил после этих слов запятой, за которой бы последовали слова "а именно" с двоеточием. Все это знают и без расшифровки. "Как люди" - значит по критериям Добра. Всем и так все ясно. Двоякого толкования даже не предполагается! Очевидно, что такое знание было вложено в человека от Сотворения, реализуется через взаимоотношения людей в истории, но является ли оно, в конце концов, также двояко оцениваемым? Может ли Добро быть злом и наоборот?

Это древний спор, и он пока остается без победителей. Существуют разные версии решения этой проблемы. Одна говорит, что зло - это противоположность Добру и существует в мире самостоятельно, представляя собой самостоятельного равнозначного противника Добру. Другая говорит о том, что Добро и зло нераздельны, как свет и тень, и наличие одного обеспечивается существованием другого. Имеется в виду, что мир дуален (составлен из двух неразделимых противоположностей) и живет именно такими движениями всего между этими двумя противонаправленными по содержанию, но неудержимо устремленными друг к другу по своей природе полюсами, в каждом единичном по смыслу явлении мира, и в нравственности в том числе. Третья говорит о том, что мир лежит во зле, а Добро являет собой чистую совершенную идею, которая находится в нематериальном совершенном мире идей и отражается в материальном мире в виде зла, испытывающего чувство несовершенства по отношению к той идее, которая искажается в реалии физического мира непременно порочным образом в силу невозможности высокой идеи равноценно реализовываться в иллюзорной материи (уф!). Четвертая говорит о том, что зла вообще нет, а есть только Добро, поскольку у Бога все хорошо в этом мире, и только человек приписывает по своим понятиям тому или иному явлению характер зла, именуя злом то, что вызывает у него страдания, недовольство или душевный дискомфорт. Ну, и пятая говорит о том, что в мире происходит борьба двух личностей - дьявола и Бога, каждая из которых своим злом или Своим Добром пытается пересилить другую.

Само по себе разобраться в том, что из всего этого правильно, а что нет - не помешало бы. Но сделать это надо из самого смысла нашего разговора: а каково может быть наше место во всех этих вариантах теорий, и какова может быть наша задача, которую Он на нас возлагал бы, если бы одна из этих концепций была верной? Без этой целеустремленности наш разговор приобрел бы вид, оторванный от основной логики всего нашего пути решения вопроса - через что спасется человек и попадет в Царство Божие? Поэтому мы кратко попробуем найти себе место в каждой из этих трактовок Добра и зла. Таким вот именно образом, значит, подойдем к этому, а не с пустым любопытством профессионального интереса.

Мы не будем пытаться оспорить ни одну из этих позиций, поскольку каждая из них остается не оспоренной окончательно уже тысячи лет. Не стоит браться за то, что другие уже пытались сделать неоднократно, но безрезультатно. Иногда неплохо поучиться и на чужих ошибках. Мы заранее предположим, что все они могут быть правильными, и просто попытаемся втиснуться в них по очереди со своим скромным промыслом - что через нравственность, как через имеющуюся в нас программу Бога, мы должны были бы сделать в каждом из обрисованных случаев? То, что нас удовлетворительно устроит и обнадеживающе воодушевит, то мы и выберем для себя.

Начнем мы с идеи противоборства сатаны и Бога. По всей вероятности, нам придется от нее отказаться. Во-первых, мы не можем себе серьезно предположить, что кто-то может бороться с самим Богом. Признать такое - это признать, что есть что-то, равное по силам и возможностям Богу. А это - ересь, потому что, чем тогда существенно дьявол отличался бы от Бога? Тогда мы должны признать, что есть два бога, добрый и злой, а в этом случае между ними должны быть противоречия, что предполагает наличие двух противоположных полюсов еще до Сотворения мира, и нам тогда не ясно будет: кто был Причиной мира - добрый бог или злой бог? Две причины у одного следствия не бывает, следовательно, из процесса Сотворения одного из богов следует исключить. Кого? Если доброго, то тогда мир - порождение зла, и создавший его злой бог все равно осилит доброго, потому что добрый вынужден возникать на чужой территории и уходить назад, ибо он в системе зла никогда не сможет находиться по причине своей несовместимости с противоположным по знаку мироустройством. В этом случае рано или поздно, несмотря на все партизанские включения в события истории доброго бога, она все равно завершится царством зла, как процессом изначально спроектированным под это. В таком случае - зачем нам нужны какие-то задачи в области нравственности, если все обречено на зло? Наши попытки бесполезны и ничтожны. Можно забыть о всяческих своих задачах окончательно, даже если доброму богу и удалось на какое-то время посеять в наших душах знание о Добре. Оно все равно не реализуется в конце времен.

Если мир создан добрым из богов, и он борется со злым богом, то чем мы можем ему помочь в этой борьбе? Две этих мощи ничем не утяжеляться и ничего не потеряют от нашего участия или не участия на той или иной стороне. Это разборки совершенно не нашего уровня. Надо просто подождать, пока добро победит, и не вмешиваться. Если нещадно палят друг в друга изо всех своих калибров два крейсера, и пуляют друг в друга торпедами, то чем мы можем помочь более симпатичному нам кораблю, если достигнем вплавь вражеского, и будем, не жалея сил, стучать о его броню кулаками, и забрызгивать его борта мощными всплесками своих возмущенных рук? Наша пылкость будет оценена, но не будем забывать, что мы именно созданы для чего-то, а не просто приплыли с окрестного побережья, не в силах оставаться в стороне. Так неужели нас создавали как союзника в борьбе, который в схватке ничего решить не может? Если это так - то это была ошибка. Мы своему такому назначению никак соответствовать не можем. Ибо мы не боги. Следовательно, раз Он хочет от нас нравственности, то не для перевеса сил в схватке с дьяволом. Он или может его победить без нас, или не победит даже с нами.

Если же мир был создан нашим Единым Богом, а в дело вмешался уже из пределов Его творения некий Сатана, то, в таком случае, мы, во-первых, должны признать, что наш Бог или недостаточно силен, чтобы пресечь зло, или недостаточно добр для этого. В первом случае - опять ересь. Потому что, если Он недостаточно силен, то кто-то как раз силен достаточно, чтобы составлять ему конкуренцию, и не давать искоренить зло. А тогда это опять два бога - Бог и бог. Но никакой другой бог в пределах Сотворенного другим Богом порядка не может появиться, так как творимое (тварное, как принято это называть в теологии), никогда не может обладать совершенством (во-первых), полной силой (во-вторых) и (главное!) самостоятельностью относительно Своего Сотворителя и Породителя.

Можно возразить - если мать порождает дитя, то со временем дитя становится совершеннее и сильнее матери, а затем получает и самостоятельность. Но давайте вспомним, что основная категория любого бога - вечность, что предполагает неизменность, где никакого "со временем" быть не может. Если из системы творения Бога может возникнуть еще какой-то бог, то это, во-первых, не пряма ипостась Бога (как Иисус), а всего лишь прямой потомок тварной природы вещей, которая не совершенна, более слаба и полностью несамостоятельна по направлению развития и смыслу своего назначения. Если дитя прогрессирует, изменяясь, то такой бог не должен изменяться, а должен оставаться всегда на уровне породившей его тварной системы вещей, ибо, если он бог, то он неизменен. Такой бог был бы слаб, неуместен и подчинен Богу, то есть был бы не богом. А если бы он мог меняться даже в сторону совершенства, то он также был бы не бог, ибо в таком случае был бы не вечен. Но в любом из этих вариантов Богу не составило бы труда вправить этому непонятному существу (личности) мозги и без нашего содействия.

Это к тому же ересь и в том понимании, что мы, допустив бунт на Его корабле, отнимаем у Него качество совершенности - значит не все дано Ему предвидеть, и не все дано предусмотреть, если всякие там сатаны и дьяволы могут пакостить и палки в колеса вставлять. Если Он хоть в чем-то ошибся и нажил Себе неприятности из того, что сам же и сложил, то он не совершенен. Поэтому мы должны исключить Сатану как равного соперника, и не должны искать в нравственности характер гранатомета, из которого должны быть всегда готовы пальнуть в дьявола ракетой морали и добродетели.

Ну, а если Сатана не бог и не равен по силам Богу, то приписываемое дьяволу зло можно смело переадресовывать самому Создателю, ибо если в Его силах нечистому воспретить, а Он этого не делает, то Он мирится со злом! Если уж Сам Бог мирится со злом, то чего тогда нам с этим злом бороться и искать Добра? Тогда мы тем более получаем свободу от нравственных обязанностей, и никаких непременных задач в этой связи иметь не должны.

А если Бог со злом не мирится, а временно допускает его в каких-то лучших целях будущего, то это тоже злой бог, ибо, действуя через зло и не имея возможности устроять все через Добро, разве можно считать себя добрым? Но дело даже не столько в этом, а, сколько в том, что и мы тогда получаем моральное право действовать через зло, подобно Ему. Если Его зло оправдывается Провидением, которое в итоге приведет неисповедимыми путями к Добру, то почему мы не можем также предполагать, что и наше личное зло также входит в систему того же Провидения? И в этом случае нам опять нечего задумываться о нравственном выборе - Провидению видней, чем обернется наш злой поступок. Вполне возможно, что через извилины его последствий в нем предполагается конечное Добро.

Получается, что в данной концепции противостояния двух личностей нигде нет места нашей особой роли и нашей особой задачи, как специального творения Бога, и на основе всего этого коллизию "сатана - Бог" мы устраняем из наших возможных вариантов.

Идем дальше. Об отсутствии зла в мире Бога и о том, что зло - это человеческая выдумка, порожденная какими-то своими личными недовольствами. Трудно сказать, насколько объективно то невыговариваемое знание, которое мы имеем внутри своего сердца о Добре и зле. Несомненно, что оно складывается из отдельных знаний субъектов и, образуя общее знание, является в своей сумме субъективным по характеристике каждого слагаемого. Поэтому, действительно, объективно может существовать абсолютное Добро, а субъективно (в личной оценке каждого человека) в нем может что-то кому-то казаться злом, но только казаться, ибо на самом деле - оно Добро. Но, во-первых, мы должны в этом случае предположить, что субъекты (отдельные люди) сами порождают такое знание о правде Добра и зла, а не получают его от Бога, раз уж их мнение расходится с мнением Создателя о смысле того или иного явления жизни. В этом случае мы должны найти такой параллельный источник понятий Добра и зла в самом человеке. Перспективен ли такой путь? Он тупиковый, но о том, что нравственность идет не из человека, а входит в него извне, мы убедительно скажем дальше. Там, где это будет решать более полезную задачу. А здесь скажем просто - если все вокруг Добро, а мы лишь капризничаем, и что-то почитаем за зло, то к чему тогда какая-то наша задача в Его мире и какая-то наша роль в его Замысле? Если уже все так хорошо, то зачем нам вообще еще стараться? Для чего? В этом случае нам надо просто смириться с тем, что происходит вокруг нас, и в полном абсолюте одобрения заняться аутотренингом: "Когда у моей дочери муж пьет, и дети бояться приходить домой, то это хорошо, очень хорошо, просто прекрасно, лучше не бывает, просто нечего больше желать, просто скинуть бы его козла с балкона, а сказать, что сам упал, и это было бы так хорошо, просто хорошо, лучше не бывает!" В этом случае нам остается только понять, что в превратностях жизни зла нет, а есть только Добро и, следовательно, нет самого понятия нравственности, а есть только некая недоразвитость нашего интеллекта и души, не дающая нам способности понять, что когда воруют людей, сажают в подвалы и требуют за них выкуп, отрезая каждую неделю по пальцу, то Бог не имел ввиду ничего плохого, а просто мы чего-то не достигаем своим уровнем совершенства при оценке этого факта. При этом нет необходимости в нравственных движениях и через нравственность от нас ничего требоваться не может. Надо просто смиряться или умнеть. Это первое, что выносит нас центробежно из этой теории.

А второе, что еще поддает нам в этом направление, так это возможность предположения, что если, например, отнять у ребенка деньги, которые ему дали родители на мячик из соседнего магазина, и выпить на них пива с друзьями, утверждая, что это великое Добро от Бога, если правильно в этом разобраться, (просто ребенок, да и многие остальные еще не созрели до этого понимания), то, следовательно, мир живет по законам добра, которые не сопричастны человеку. Следовательно, мир создан не для центральной роли человека в Творении. А в этом случае мир пойдет к Царству Бога своим путем своего Добра, а мы пойдет совсем другим путем и совсем в другую сторону. В таком случае - зачем Бог к нам приходил в образе Иисуса, и зачем создавал на земле историю? Уж если мы в центре Его замысла, то относительно нас и должны работать критерии Добра и зла. И то, что не Добро для нас, то не должно быть Добром и для Него. Иначе, зачем тогда откровение Иисуса, и зачем тогда история и т.д.? И главное - зачем тогда нам искать Добра, если оно, во-первых, уже есть везде и всюду, а, во-вторых, если оно вообще не для нас? И этот вариант нас не устраивает окончательно, потому что в нем нам нет места. В нем мы вообще не при чем.

Пойдем еще дальше. Здесь перед нами вырастает гармонично излагаемая многими учениями дуальность, которая предполагает, что Добро переходит во зло, зло переходит в Добро, в самом Добре находится зерно зла, а во зле, соответственно, зерно Добра. И так они и живут, неразрывно состязаясь в переходах друг в друга, и составляя собой живую сущность мира. Это, кстати, весьма подходит к нашему выводу о том, что нравственные категории в одном случае работают на Добро, а в другом на зло. Все это очень похоже. Но это только обманчивая похожесть, если вдуматься. В нашем случае каждая нравственная категория может обернуться злом или Добром относительно внешнего критерия нашего знания истины Добра и зла, а в дуальной версии этой смены света и тени все происходит из внутренней сущности Добра и зла. Это сразу же развенчивает весь смысл дуальности относительно наших задач. Во-первых, такой мир механистичен. Он не имеет высшего смысла. По каким-то внутренним причинам две патоки, светлая (Добро) и темная (зло), булькая и вспениваясь по своим внутренним причинам, постоянно перемешиваются между собой, насыщаясь то преимуществом одного цвета в каком-то месте, то преимуществом другого в другом. Они беспричинно и неуправляемо образуют то одну, то другую субстанцию, постоянно поочередно сталкиваясь и меняя свой окрас на противоположный. Причины движения мира - внутри двух противоположностей, которые по своей природе тянутся друг к другу и сталкиваются, образуя движение и развитие. Причем, если белое вытесняет черное в одном месте, то черное вытесняет белое ровно настолько же в другом месте. Этим обеспечивается постоянное и безостановочное движение, а также постоянная гармония мира, не допускающая перевеса одного над другим. То есть ни Добро не должно побеждать зла, ни зло не должно побеждать Добра, иначе миру не на чем будет стоять. Дуальность пропадет. А без нее - никуда.

Вывод здесь очевиден - если ничего не должно побеждать, то для чего нам примыкать к одной из противоположностей? Зачем совершать нравственный выбор? Очевидно, что незачем, и дуальность, как теория, не для нас.

Кроме того, если все так механистично, то Бога в этом уже нет. Он нажал рубильник самообеспечивающего себя самого из самого себя же механизма, и ушел в полном доверии к процессу. Следовательно, этот процесс сам перемелет все нужным образом, в конце концов, своими неумолимыми шнеками, и нам не надо напрягаться в попытках морального совершенства - то, что сегодня Добро, завтра будет злом, и наоборот. Все происходит по законам дуального мира! Значит надо просто плыть по течению обстоятельств. Бери скипидар и ставь клизму собачке, созерцая, как она будет кончаться в адских болях - в этом есть какое-то зерно Добра! А, кроме того, ты должен при этом знать, что, мучая собаку, ты не только автоматически уже имеешь это зерно добра, но и непосредственно совершаешь добро дело - на другом конце земли сейчас кто-то должен совершить столько же добра, сколько ты сейчас совершил зла. Чем больше, ты совершишь зла, тем больше это где-то обернется добром. И, помогая старику взобраться в троллейбус, будь осторожен - сейчас по закону дуальности где-то за углом, или дальше, должно совершиться ровно столько же зла. Чем меньше ты делаешь добра, тем меньше ты несешь ответственности за то возможное зло, которое этим вызовется, чтобы все гармонично уравновесилось в мире.

Лучше в этом случае вообще никуда не соваться, не правда ли? Дуальные учения это и предлагают. Их смысл - выбор срединного пути. То есть попытаться втиснуться между Добром и злом и, сидя в этой норке, уйти от законов дуальности. При этом не совершается зла, но ведь и не делается Добра! И в чем положительный смысл такой жизни? Чем человек тогда отличается от куста бузины? Она также не вредна и не полезна - и не делает зла (не сорняк), и не делает Добра (никуда ни на что не годится). Чем тогда человек отличается от всего остального живого, если хочет быть ни за белых, ни за красных? Здесь также не видится никаких наших задач и никакого нашего смысла в Творении. Зачем Бог затевал нас самих, речь, науки, историю, давал нам программу нравственных ориентиров, если наша цель - убежать от всего этого в медитацию, отшельническую пустынь или в нирвану? Нет, это нам не годится. И последнее о дуальности - такое движение друг в друга, разве это не движение в никуда? О каком развитии через все это может идти речь? Разве это не топтание на месте? Если все движется навстречу друг другу, чтобы превратиться друг в друга, то все вообще не двигается, ибо по смысловому результату это не движение, а взаимозамещение! Если весь мир в своих составных частях поделен на две противоположные половины, которые стремятся друг к другу, чтобы, заняв место противоположного, уступить тем самым ему же свое недавнее место, то это не движение куда-то, а просто какое-то кубло противоположностей. Если это допустить, то придется допустить и то, что мир никуда не движется. Цели никакой нет, и, следовательно, нет и Царства Божия. Тогда где нам искать вечного спасения от смерти и зачем нам нравственность? Опять это не для нас.

И еще один вопрос по дуальности не в нашу тему. Такое автоматически обязательное встречное движение противоположностей предполагает наличие каких-то закономерных причин этого процесса. Если причины в самих противоположностях, как говорят дуалисты, то откуда единый процесс? У единого процесса должна быть и единая причина! По-другому не бывает! Сказать, что одна причина в тяготении минуса к плюсу, а другая в тяготении плюса к минусу - это просто дать два разных названия одной и той же причине! Следовательно, причина неоспоримого взаимного устремления противоположностей друг на друга должна находиться вне них, поскольку их содержание противоположно и должно порождать противоположные причины. А соединяет их общая причина, не противоположная ни одной из них! Это говорит о каком-то общем для них законе, который стоит над ними, и которому они подчиняются. А при наличии такого закона саму видимую нами вокруг дуальность нельзя назвать основополагающим законом мира, потому что есть еще какой-то закон, который основополагает и саму дуальность в этом мире. А это убивает сам смысл дуальности, как формы внутреннего состояния вещей. Она становится лишь внешним проявлением другого закона, который может составлять ту самую сущность вещей, а может и не составлять. Видимые следствия данного закона создают иллюзию отсутствия целенаправленного плана при поверхностном понимании повсеместного столкновения противоположностей. То, что выдается за слепую дуальность, на самом деле, получается, всего лишь способ, которым зрячий закон производит взаимодействие, а не суть самого взаимодействия. Но по любому в дуальности нет применения нравственности, а есть только признание ее бессмысленности как явления, которое не может своими последствиями обеспечить преимущества доброго выбора над злым, так как предполагает не только их вечно равное количество в мире, но и полное родство между собой. Здесь смысла истории через нравственность также не найти. Оставим дуальность самой себе.

Следующее мнение, к которому мы подобрались, состоит в том, что Добро существует в виде совершенной идеи, которая, отражаясь в мире, проявляется как отступление от Добра, или как плохое, несовершенное Добро. Пошло это от Сократа и Платона, и составляет собой основную идею идеализма. Хорошая идея о хорошей идее. Но, по сути, здесь Добро приравнивается к злу. Ведь источник зла на земле - Добро в нематериальной сфере совершенных идей. В таком случае хочется сказать, что как ни хороша такая Идея Добра, но уж лучше бы ее совсем не было. Может быть, нам было бы даже легче пережить отсутствие Добра в идеале, чем его столь оригинальное наличие в реалии. Если зло - это искаженное Добро, то почему Добро нельзя назвать совершенным злом? Ведь если признать, что дерево Добра расцветает прекрасным цветом в мире идей, а в область физического мира сбрасывает плоды зла, то зачем такое дерево или зачем такой мир, который не может ему соответствовать? Самое тонкое здесь состоит в том, что эти плоды в мире идей совершенно окультурены и добры, а, проникая в материальный мир, приобретают вкус дикого зла. Следовательно, эта идея Добра не настолько уж совершенна, чтобы преодолевать материю, а в таком случае Добро в мире невозможно, и нам незачем здесь за него бороться, ибо это ему предначертано самой его более низкой, чем у причинной ему Идеи, природой.<> И здесь же возникает еще один круг противоречий, который образуется положением о невозможности реализации нематериальной Идеи в материальном мире. В этом случае мы должны или признать, что Бог создал такую Вселенную, где полагается всегда царить злу в силу самой ее природы, что предполагает, опять же, принятие Богом зла, а, как следствие, допускает и наше аналогичное право на принятие темных сторон морали, что опять же лишает нас всяких нравственных задач. Или же мы должны признать, что Бог не настолько совершенен, чтобы с равным успехом реализовывать Себя и в видимой части бытия, и в невидимой. В невидимой реальности, исходя из идеализма, Бог создает совершенную идею, но не может перенести ее в видимую реальность, ничего не расплескав и ничего не испортив. Это, опять же, говорит о несовершенстве Бога, и это мы ни в коем случае не можем принять, поскольку то, что несовершенно, то есть незаконченно еще в своем развитии, то есть имеет потенцию к изменению, не может быть никаким Богом. В этом случае мы или теряем санкцию Бога на нравственность, или допускаем, что Бог зол. Ни там, ни там мы своих задач обнаружить не сможем.

Кроме того, это затемняет сам смысл Царства Божия до неузнаваемости, ибо если мы нужны Ему в Его Царстве, то для чего мы помещаемся периодически в реальный мир, где ничего не можем пересилить из-за его исконно должного несовершенства, а там, куда мы возвращаемся из этого мира после каждой жизни, мы также ничем не можем усилить совершенства уже и так совершенной идеи? Ни здесь, ни там, получается, у нас вообще нет никакой нравственной работы.

Мы, правда, можем вписываться или не вписываться в это совершенство нематериального бытия. Для этого возможны какие-то наработки в реальном мире через нравственные испытания, и совершенствование своего характера в нравственных столкновениях истории. Это можно допустить. Но с чем мы сталкиваемся, и с чем тогда ведем саму борьбу за Добро в этом мире? С миром теней, отраженных от совершенной идеи? Но ведь данное отражение должно быть неизменным, ибо неизменной должны быть и сама совершенная идея. Можем ли мы иметь историю в таком случае? Одинаково отражающаяся идея не может создавать усложняющихся условий борьбы для выработки все новых и новых качеств. Это становится похожим на гонку "Формулы-1" по одной и той же трассе из года в год, где каждый нюанс дороги давно выучен гонщиками наизусть, и где их мастерство не растет, а превращается в постоянный по характеристикам биологический механизм, добавляемый в качестве корректора ко все возрастающим по мощностям моделям двигателей. Можно допустить, что мы еще не вписались своим мастерством в возможности трассы данного мира, которую формирует совершенная идея, а вот как впишемся, тогда и наступит Царство Бога. Но трасса истории все время меняется! Если она - отражение совершенной идеи, то она или не должна меняться, или идея несовершенна. Идея, конечно, может совершенствоваться, а вместе с ней совершенствуется и трасса физического мира, но тогда идея - вне Бога, потому что все, что присуще Ему, совершенно. А ведь мы ищем задач именно перед Ним. Если мы в самом начале отринули материализм, как попытку обойтись без Бога, то теперь должны отвергнуть идеализм, как попытку заменить Бога идеей. А вместе с этим мы должны прекратить поиски нравственных задач по системе идеализма.

Ну и последняя концепция - наличие в мире двух самостоятельных, борющихся друг с другом явлений Добра и зла, но не переходящих друг в друга и не составляющих постоянного баланса, (как при дуализме), а имеющих возможность преодолевать друг друга по итогам схватки, а то и уничтожать. Здесь есть целесообразность нравственного выбора. И здесь есть великий смысл данного выбора - победить зло. Здесь присутствует и смысл Добра, и недопустимость зла, и здесь нам, вроде бы, все подходит.

Однако, опять допустив борьбу двух самостоятельных начал, мы тем самым опять усомняемся в силе Бога, или опять предполагаем, что Он допускает зло Своей Волей. А это мы уже преодолели и отринули. Эта версия хромает на те же ноги, что и другие. Получается, что у нас нет другого выбора, как исключить саму возможность какой-либо борьбы Добра со злом в мире, и отказаться от самой мысли самостоятельности зла. Иного выбора у нас нет. Иначе мы останемся без Бога (выведенного логически). Вот опять то же самое с этой логикой - она упирает нас туда, куда бы нам совершенно не хотелось упираться. Мы подошли к таким серьезным проблемам теологии и философии, что просто всякое желание думать дальше - пропадает. Ощущение бессилия, которое охватывает при попытках в этом разобраться, делает мысль вязкой и скованной. Это сродни отчаянию. Но, повторяем, выбора нет. Хоть как-то, а надо заканчивать то, что начали. Даже если придется расписаться в своей беспомощности. Продолжим.

Существует ли Добро? Да. Мы это знаем доподлинно, и через непонятный феномен его общего одинакового понимания каждым в отдельности человеком образуется общечеловеческое ощущение нравственности. Существует ли зло? Да, и мы можем сказать о его всеобщей одинаковой трактовке то же самое, что и по поводу Добра. Следовательно, зло есть? Так что такое зло и что такое Добро? Что между ними происходит? Существует ли зло как противоположность Добру? В этом вопросе кроется сам смысл нашего поиска. Если зло противоположно, то обязательно есть его борьба со злом. Если зло - самостоятельная равноценная по содержанию противоположность, то оно одно из начал Мира, созданного Им. Самостоятельная и равнозначная. А такого не должно быть по нашим понятиям. Мы этого не можем допустить, если хотим остаться с Богом. Может быть, покопаться здесь, где цель намерения так ясна?

Может ли зло быть равноценным и самостоятельным началом бытия? По нашей логике - не может, так как мир создан Им, а Он не мог создавать зла. А если, все же, допустить для зла равноценное и самостоятельное, относительно Добра, существование, то следует допустить и то, что мир мог бы устрояться по одному из этих двух начал: или только на Добре, как на самостоятельном начале, или только на зле, как на таком же самостоятельном начале. Если мы предполагаем, что зла в качестве начал мира не должно быть, то мы ведь одновременно предполагаем и то, что мир может быть построен на оставшемся, единственно присущем ему начале - на Добре. Если мы даже просто предполагаем, что Добро может победить зло, то мы одновременно предполагаем и то, что мир останется существовать только на одном из начал - на Добре. Это же предположение можно перевернуть, и допустить, что если зло составляет собой одно из начал мира, то мир мог бы быть построен исключительно на нем, или остаться навечно на этом начале, если зло победит Добро. Если и то, и это - начала, то у них равные основания для того, чтобы составлять собой единственную основу принципов существования мира, как в его начале, так и в его конце. Посмотрим, что было бы в каждом из этих случаев.

Для этого мы вернемся к нравственным категориям, но только к тем, которые имеют самостоятельное значение, независимое от характера индивидуальности или помышлений отдельных людей. Обратимся к самостоятельным понятиям. К третьей группе. Потому что категории двух других групп - черты характера и нравственные принципы - имеют явно человеческий источник, а любой человеческий источник - смутный источник. И для нравственности в том числе. Мы будем брать эти категории в том виде, в котором они предполагают свое содержание по их прмым формулировкам, причем делать это будем, теоретически предполагая, что у них вообще нет возможности превращаться в противоположное, поскольку ничего противоположного в принципах конструкции мироздания, согласно условиям нашего опыта, - попросту нет . То есть, если доброта - то, как отдельно существующая законодательно в мире причина отношений без своей противоположности, жестокости. А если ложь, то, как единственно царящий в мире принцип без всякого даже намека на какую-то возможность правды. Одно из начал мира в каждом предположении выражается одной из категорий, при условии полного отсутствия другого противоположного начала. Что будет? Попробуем.

Правда. Это что такое? Это то, что соответствует действительности. Это то, что есть. Это то, что описывает мир, и делает его опознаваемым в действительном соответствии ему самому. Если бы в мире не было лжи, то правда была бы. И мир был бы. А правда в нем существовала бы как описательная категория, просто всегда верно фиксирующая реальность.

А что такое ложь? Это то, чего нет. Это то, что искажает мир, даже если мир и злой. Ложь - уход от реальности, потеря связи с миром и, в конце концов, какое самостоятельное значение может иметь ложь, если она ничего в себе не отражает и ничего в себе не может содержать? Мир сам по себе, а ложь вне него, и сама по себе. Она никакого отношения к миру не имеет. Представить себе мир без правды нельзя, потому что если есть мир, то есть и то, что можно о нем бесстрастно сказать, что и будет правдой. А представить себе мир без лжи, можно - мир ничего от этого не потеряет, и в нем все равно будет правда, потому что есть сам мир.

Следовательно, Творение предполагает уже само собой правду, и обязательно ею сопровождается, как явлением самостоятельным и неукоснительным, поскольку оно определяется наличием конкретного факта. Таким образом, Правда заложена в основу Творения в качестве одного из начал.

А ложь создает несуществующий факт, миф, выдумку, и если такой принцип заложить в Творение, то и получится миф или выдумка. Нечто не существующее. То есть ничего не получится. На лжи ничего создать нельзя, потому что если правда едина, то ложь бесконечно разнообразна своими отступлениями от правды, и не имеет никакой основы для создания чего-то упорядоченного, а не полного хаоса равновероятных по искажению вариантов уловок. Следовательно, ложь, как зло, не могло входить в одно из начал Творения, которое упорядочено и единично по факту.

Может ли ложь бороться с правдой? Нет. Это борьба с самим миром, попытка отрицать очевидное. Следовательно, борьбы и в помине быть не может, потому что у правды есть аргумент в виде факта, а у лжи нет ничего. Откуда же это зло? Мы ведь сталкиваемся с ложью повсеместно? Ответ ясен, если подумать, - от намерения человека.

Любовь - это что? Это то, что притягивает все друг к другу. Мужчину к женщине, родителей к детям, всех их к родственникам, их всех к друзьям, а этих всех - к своему народу, земле, небу, красоте, к миру, к Богу в счастливом итоге. Любовью созидается человек, любовью продолжается человеческий род, любовью образуется семья, народ, творчество, искусство, высокий долг, дружба, желание трудиться и общаться. Любовью создается и собирается история. В конце концов, аналогом любви в соединении атомов и молекул образуется и сам мир. Может ли любовь царить единоначально на земле? Вполне. Следовательно, и она может быть одним из начал Творения.

Что такое ненависть? Это то, что разъединяет. Если бы на земле царила только ненависть, то люди не вступали бы в браки, не создавали бы семьи, а какие-нибудь случайные дети убивались бы, или истязались до смерти, так как кроме ненависти человек не знал бы другого чувства. Человечество на этом принципе не могло бы существовать физически, ибо род его прервался бы очень быстро взаимными убийствами и нежеланием элементарного совокупления во имя детей. Даже если бы и было сотворено такое общество, то никто не рождался бы вновь. Все только убивали бы друг друга в утолении единственно заложенного в основы мира побуждения - ненавидеть. Ничего не образовывалось бы, а только распадалось бы до отдельных ненавидящих друг друга единиц. Говорят, что ненависть может объединять против общего врага. Но такое объединение предполагает собой наличие определенной приязни между объединяющимися, чего не могло бы случиться, если бы мир стоял только на безальтернативной ненависти. По самому смыслу непримиримого разъединения, образующего собой ненависть, весь мир не смог бы сложиться из молекул и атомов, которые в физической модели ненависти убегали бы друг от друга, или пытались бы уничтожить аннигиляцией ближайшего мельчайшего соседа по всем естественным законам своих свойств. Мира бы не было. Следовательно, ненависть не может быть самостоятельным началом мира. На этом начале мир не возник бы вообще, поскольку в основе мира заложено собирательство отдельного в общее, а не разъединение всего. А случайные связи мира на одной ненависти разваливались бы, не успев устояться в формы, так как в мире аккумулировалась бы только всеобщая задача всеобщего взаимоуничтожения. Значит, Он не мог опираться хоть как-то на ненависть при Творении. Откуда она? Из намерений человека.

Бескорыстие может жить без своей противоположности, своекорыстия? Конечно же, может. Взаимная помощь сближает и усиливает сообщность, обеспечивает чистую нравственность отношений. Если каждый бескорыстен, то в итоге все имеют свою выгоду. Здесь ты отдал, там отдали тебе. Бескорыстное перемещение помощи среди людей создало бы общий уровень среднего благополучия, так как каждый отдавал бы от своего избытка другому, и было бы материальное равенство. Следовательно, бескорыстие могло спокойно укладываться в систему создаваемого Им мира.

А своекорыстие? К чему бы оно привело, если на нем основать единственный закон взаимоотношений? Во-первых, вокруг понятия "выгодно" выстроилась бы вся нравственность, которую уже нельзя было бы назвать нравственностью. Это был бы уже просто кодекс борьбы за выгоду. Но выгоду каждого! Не имея понятия ни о чем другом, кроме как о собственной выгоде, каждый тянул бы только в свою сторону, и сообщества были бы также невозможны. Никаких групп или коллективов, где все строится на уступках и учете интересов других, не было бы, и человеческое сообщество разбрелось бы по лесам и весям в поисках единичной выгоды каждым. Матери бы не кормили детей - не выгодно. Да и не заводили бы их - это еще менее выгодно, если учитывать, что дети не только едят. Мужья не содержали бы семей, - какая в этом для них корысть? Никто не стоял бы за свой народ и за свою землю - невыгодно. Бескорыстный поиск истины и открытий не имел бы места, и наука с искусством не зародились бы. Гораздо выгоднее убить, ограбить, залечь в берлогу и пользоваться самому. Создавать материальные ценности невыгодно - все равно умру, а с собой не заберу. Любить - невыгодно, надо подарки дарить и жертвовать, следовательно, любовь исключаем и человеческий род угасает. Все невыгодно в итоге в этом мире, если вдуматься, кроме чисто звериного существования, к которому все и скатилось бы. Истории не было бы, брошенные дети не восполняли бы населения, организовать ничего совместного нельзя было бы, потому все тянули бы только на себя, а, по сути, это тот же всеобщий раздор с переходом в разъединение, что и при ненависти, только без неодолимой агрессии. Следовательно, самостоятельно существовать данная категория не может. Она ничего не образует, а только все разрушает. Тогда и она не может закладываться в основы мира. Откуда она? Из намерения человека.

Доброта может быть без жестокости? Еще как! Если все добры друг к другу и не знают никаких других возможностей взаимоотношения, то уровень счастья имел бы нормой самые высокие степени. Всеобщее взаимное расположение и сострадание созидало бы общество и историю. Следовательно, доброта может лежать в основе начал мира в качестве полностью единоличного фактора.

А жестокость? Жестокость также все разъединяет, потому что при воцарении единственного императива отношений в виде жестокости, не было бы любви, а был бы только страх и подозрительность, которые заставляли бы людей укрепляться в своих жилищах по отдельности, по одному, так как даже между двумя возможна была бы только жестокость. Люди не тянулись бы друг к другу, а избегали бы любых соприкосновений. Общество не смогло бы сложиться, и истории также не было бы. Жестокость породила бы хаос межчеловеческих отношений, поскольку принцип всеобще обязательной жестокости состоит в насилии над другим, которое встречает встречное насилие, и если кто-то хочет представить себе, что бы это было, то это хорошо демонстрируют пауки в банке. Там - хаос убийства. Жестокость, на первый взгляд, не имеет такого же разъединяющего характера, как ненависть, потому что жестокость, наоборот, устремляет человека к другому человеку для своей реализации, и для ее проявления также необходима некая возможность общения. Но механическая жестокость, как, например, жестокость морской волны, истирающей камни друг о друга в песок, в живом мире существовать не может. В основе жестокости лежит чувство, и это - чувство ненависти. Без ненависти нет жестокости, без неодолимого желания утолить ненависть, жестокость невозможна. Механическая жестокость - это действие того же порядка, что и ковыряние палкой в дерьме: к этому может привести некое разовое странное любопытство, но это никогда не станет потребностью. Для того, чтобы возвести жестокость в принцип мироустроения, следует сделать эту жестокость единственно определяющим все действия побуждением, для чего нужна ненависть. То есть мы опять приходим к ненависти, которая не может составлять собой единственного начала мира, как не способная ничего создавать по своей разъединяющей природе. В данном случае жестокость - более мелкая категория, являющаяся спутником ненависти на проявленном в действии уровне. Но и она откуда берется? Из намерения человека.

Не стоит, конечно же, продолжать развернуто эту мысль на примере всех остальных категорий, так как порядок выводов не только уже наметился, но вполне отчетливо виден. И так уже ясно, что такие основы мира, как верность, милосердие, дружба, патриотизм, сострадание и т.д., не имей они себе противоположностей, образовали бы и скрепили бы собой человеческое сообщество. А их антагонисты - (непременные и единственные по вариантам поведения) предательство, черствость, равнодушие, замкнутое единоличие, космополитизм (в виде отсутствия национального чувства), эгоизм - все разваливали бы, разобщали, и человек никогда не выпрыгнул бы из животного мира в историю.

Вот теперь, по крайней мере, один вывод мы уже можем сделать, и он, пожалуй, будет наиболее важным из всех наших прежних выводов, а именно: зло, как явление, способствующее разъединению человечества на отдельные минимальные по смыслу единицы (социальные морфемы, если можно так сказать), то есть как начало, толкающее его на образ жизни, который стоит ниже звериного (так как животные хоть в стаи собираются), не могло бы закладываться в мир Богом. И это не только то соображение того порядка, что Он не мог быть настолько недальновидным или равнодушным, чтобы, не подумав, или не проникшись, примешал зло в состав Своего Творения. Смысл этого вывода состоит в том, что Ему негде было бы взять зла до мира! Разъясним.

Укладывая план мира в какие-то идеальные начала, Он должен был бы пользоваться только тем, что созидает и гармонирует. То есть только тем, что может и реально способно по своему сущностному смыслу сотворять. А то, что не может сотворять, а может только разрушать - не могло находиться у Него под рукой. Во-первых, оно не относится к началам мира, как не могущее собой ничего соединять в единоцельную форму, и, открыв воображаемый ящик с началами мира, Он просто не смог бы их там обнаружить. Они должны были бы быть где-то на другой полке и в другом ящике. Если вы, например, думаете о средствах создания цветника, то у вас из головы будут извлекаться идеи полива, подпушивания, удобрения, посадки, прививки, ограждения, перекапывания, пасынкования, вегетации и т.д. С какой бы это стати вы одновременно обязательно предполагали бы, что надо всё непременно устроить таким образом, чтобы обеспечить в будущем цветнике круглогодичную засуху, отсутствие времени на посадку, отсутствие тяпки и лопаты, нехватку денег на удобрения и рассаду, незнание методов прививки, наличие оживленной тропки через ваш цветник к автобусной остановке, каменистую или необрабатываемую почву, вечный радикулит садовника и вечно пьяного соседа с его больным братом, у которого болезнь имеет вид поражения психики, проявляющегося в том, что он не будет давать выпить своему брату до тех пор, пока он сам, или вдвоем с братом что-нибудь где-нибудь не скосит своей самодельной косой?

До Сотворения мира никто не должен говорить о том, что не было ничего. Был Он. Вечный и неизменный. Следовательно, именно в его Бытии, которое было до нашего бытия, находились те начала, по которым строится этот мир. Они ведь не возникли вместе с миром. Он их избирал в качестве основы еще не существующего! Если уж даже мы можем сообразить: что нам пригодится для дела, а что будем ему во вред, то мы должны безоговорочно признать, что не разглядеть вреда от зла в Своем будущем творении Кто-Кто, а Он - не смог бы. Такое грубое упущение с Его стороны и представить себе нельзя.

Кроме того, ведь избирая начала, Он и обращался к началам. А среди перечня начал мы не встретим ни одной категории зла, которые, как мы знаем, к началам мира вообще не могут относиться! Следовательно, мы должны предположить, что, внедряя зло в мир при его Создании, Он одновременно и разрушал бы его, ибо брал бы категории не только из начал творения, но и из начал разрушения. Извините, но такая недалекость даже человеку, и то не каждому доступна, (несмотря на то, что человек может все), а не то, что Богу. Да и зачем Ему вообще надо было бы обращаться к началам бессильного создавать что-то зла, если мир может спокойно без них существовать на одних только началах Добра? Причем, даже более оптимально, чем со злом вместе. В чем был бы причина этого примитивного рецепта смешения Добра и зла в единое? Так невероятно гениально сотворив физический мир в каждом из его даже самом малом нейтрино или электроне, неужели так "безруко" Он же мог устроить все в мире духовном? Конечно же - нет! И хотя здесь нет прямого доказательства, но оно, похоже, излишне, поскольку не будем же мы требовать прямых доказательств тому, например, что это не наш дедушка (профессор кафедры или заведующий КБ, на учете не состоит) вчера вечером сидел на тополе и кидался в прохожих презервативами, наполненными до отказа водой. Нам не нужны будут такие доказательства, даже если у дедушки нет алиби, а остроумца с тополя никто по темноте не разглядел. Здесь прямым доказательством будет служить способность видеть очевидное.

И второе соображение по этому поводу. В мире мы видим наличие соединяющих его сил и наличие Добра. Бог создавал мир из Себя. Он брал начала Добра не из пустоты. Там, где Он, там есть одна лишь реальность - Он Сам. Только из этой реальности могли браться идеи и принципы для Сотворения. Если мир сотворен по идеям Добра и соединения (ведь даже противоположности и те соединяются каким-то законодательным усилием мира), то в Реальности Бога, как в источнике мира, также могут быть только идеи Добра и соединения, но не может быть никаких идей зла и разрушения! Почему не может быть в Его Реальности таких идей? Потому что это - противоположные Добру значения, что подразумевает противоречие Его Реальности в своих частях (наличие двух противоположностей), что предполагает негармоничность противоречного целого (то есть самого Бога), что опять предполагает несовершенство целого, что теперь предполагает относительность совершенства этого целого относительно некоего допустимого совершенного Абсолюта (как возможности высшего совершенства), то есть наличие высшего этому целому, то есть наличие Бога для нашего Бога. В этом случае мы должны предполагать, что нашему Богу совершенен еще какой-то Бог, а это опять ересь, и, главное - бесконечная цепь причин в виде бесконечного ряда более совершенных богов, что порождает помимо казуса реальной бесконечности, еще и расхолаживающую мысль: а насколько наш Бог в этом случае Бог, если есть еще что-то, высшее ему? Значит, пойдя по пути предположения того, что в реальности Бога есть и зло и Добро, мы остаемся без Бога (по ущербу логических выводов), теряем начальность мира и превращаем все окружающее в бредовую бессмыслицу. Здесь же мы опять совершаем ту же самую техническую ошибку, которую уже пытались совершить раньше - признав через противоречивость Его внутренней сущности несовершенство Бога, мы делаем его не богом только на том уже основании, что несовершенное может совершать движение к совершенному, то есть быть изменяемым, то есть не вечным, то есть и т.д. Естественно, что вся цепь доказательств здесь упирается в существование Бога. Но логическую необходимость Бога мы поняли еще в самом начале нашего разговора, и теперь вполне правомерно можем на нее опираться. И ясно из этих наших доказательств нам должно быть совершенно отчетливо одно: поскольку в Реальности Бога есть только Добро, то через Бога зло не могло возникнуть в мире, который является производным от Его Реальности, в которой нет никакого зла. Ни по нашей логике, ни по Его Способностям, зло не могло быть привнесено Богом в мир не только в смысле логического абсурда данного предположения, но и в самом смысле Сотворения - в момент Сотворения зла еще не было и, следовательно, оно не могло закладываться в систему мира. Даже если допустить нечестивое предположение, что Бог захотел бы это сделать, то Ему негде было бы взять зла, как только из Самого Себя, а в Нем как раз этого и нет.

Тогда откуда зло в мире? Мы уже сказали, что от намерений человека. Но не получается ли тогда, что обретя Совершенного и Доброго Бога в предыдущем рассуждении, мы здесь вновь теряем совершенство? Ведь, создав нечто такое, (человека), что может порождать зло в мире, задуманном Самим Богом как Добро (в качестве выражения Его Сущности), Он уже выглядит недостаточно совершенным. В этом случае мы получаем Доброго, но не совершенного Бога, а это в итоге не будет Бог (см. выше). В любом случае наличие какого-либо зла по какой-либо причине, пусть даже и не от Него, а от любого другого тварного (сотворенного) объекта тварного мира, говорит о несовершенстве самого творения. Опять тупик?

Если здесь и есть тупик, то это тупик речного порога, который, если отдаться его волнам, сам через свои завихрения вынесет единственно имеющимся путем. И здесь данный путь видится сразу, ибо других возможностей объяснить данную ситуацию мы не найдем, - тварность человека не сродни тварности Природы! Это в третий раз в нашей логике рассуждений, после очередности по времени Сотворения и явления Иисуса, придает особый смысл человеку в Создании Мира.

Говоря о нашем намерении ко злу, не свойственного Ему вообще, мы говорим не о том, что зло соответствует нам. Ведь наряду с этим в нас есть и намерение к Добру! И мы признаем его, и расценили даже данное благое стремление, в свое время, как программу, вложенную в нас Богом при Творении. Ибо это, независимое от опыта знание, абсолютно категорично, но не выражаемо ни в каких логико-семантических категориях. Оно является сверхлогическим и безошибочным ощущением истинности Добра. А теперь: Если бы мы творились аналогичным всему остальному живому в природе принципом, то программа Добра жила бы в нас на уровне инстинкта, который не допускал бы отклонений ко злу, как инстинкт всего живого не допускает вариантов поведения, не входящих во внешние границы им допустимого!

Вот она наша особая роль - мы самостоятельны! Тысячи мотыльков, повинуясь инстинкту, полетят на свет. Никогда и нигде не будет так, чтобы хоть какой-то один мотылек не захотел бы лететь на огонь. Инстинкт, как врожденная, очерченная мудрость. И, если бы человек так же инстинктивно летел только на свет Добра, то разве было бы такое Добро его (человека) нравственной заслугой, и разве не нужен был бы тогда Ему еще какой-то другой живой вид, который мог бы добровольно избрать Бога, чтобы Бог, отдав любовь, мог бы ее и получить?

Если в нас есть программа, но она не носит характер обязывающего безвыборочного инстинкта, то мы - действительно особое творение во всем Творении. Можно долго пытаться объяснить себе эту "особость", но, наверное, проще и смелее, чем в Библии, не скажешь - Бог создал нас "по образу и подобию Своему". То есть, не равными Себе, а подобными. Это подобие не может носить видимой формы, так как Бог находится в невидимой реальности, и Сам не имеет видимой собственной формы, но оно может иметь духовно-нематериальное насыщение, содержащее в себе неосмысляемый словами смысл.

Так откуда же в нас зло при таком обязывающем нас подобии? Это - последствие первосущного хаоса. Характер хаоса и зла один и тот же, как мы это поняли, - разъединенность, бессмысленность и уничтожение смысла своим наличием. Сама природа, как мы наблюдаем, постоянно удерживается через Волю Его Духа в нужно-собранном виде. Для этого ежесекундно тратятся огромные силы. Дух удерживает постоянным Своим разумным напряжением воли потенциальный хаос атомов и молекул в виде данного устройтсва мира, и, отпусти Он Своей Волей природу, она тут же рассыплется на бесформенные и несмысловые беспорядки бесчисленных вариантов своего взаимосложения. Материя останется, но наш мир безвозвратно исчезнет, так как в нем самом без Бога нет ничего, что могло бы его формировать и удерживать из себя. Можно сказать, что хаос никуда не делся. Он за каждым углом. Откажись Бог от этого мира, и этот мир тут же распадется на атомы. Для этого достаточно всего лишь короткого Его усомнения, которое может привести к непроизвольному прекращению Его Волевого Усилия! Естественно, что такой мир не должен быть вечен. Он имеет вспомогательную роль.

Следовательно, в мире есть понятие хаоса, при том, что самого хаоса в мире нет. Но понятие хаоса, имеющееся в мире, не означает, что в мире автоматически присутствует и понятие зла. Зло - нравственная, а не физическая категория. Ведь своим злом мы не можем причинять зла непосредственно миру, в хаосе он или не в хаосе, а можем мы это зло причинить только друг другу. Следовательно, зло существует не относительно мира, а относительно человека. Вот мы еще раз и убедились в том, что в мире зла нет, если в мире нет человека. Воцарись хаос в мире, это не означало бы воцарение зла, ибо воцарение хаоса равно исчезновению мира вообще, то есть исчезновению вообще всякого его смысла, в том числе и смысла зла. Или есть хаос, и нет ничего, а, следовательно, нет еще никакого зла, или мир есть и зла уже в нем нет, так как мир создан из Добра (из Бога). Но понятие хаоса, а вместе с ним и понятие зла, в мире существуют. Как понятия отсутствия данных категорий - мира как такового и зла в нем. Как ноль в арифметике является понятием отсутствия числа, то есть не выражает своим содержанием непосредственно числа, так и абстрактное понятие зла, как отсутствия смысла, не имеет в себе никакого содержания и смысла. Но в алгебре, например, понятие нуля условно может означать некое число в качестве оговорено принятого момента отсчета какой-либо системы (если температура равна нулю, то это не означает, что температуры вообще нет, просто какая-то температура признается условно граничной, принятой за нуль). Так и в алгебре нашего духа есть понятие зла, которое в отличие от равнодушной природы реализуется через намерение к его познанию, как к одному из возможных состояний без Бога. Когда Бог огорчился тем, что человек вкусил от древа познания Добра и зла, то Его горечь была не осуждением намерения людей к познанию Добра, ибо Добро в мире уже было, и люди его знали. Богу больно было от намерения первой пары познать не только Добро, но и зло. Именно это намерение познать то, чего не должно быть, если что-то вообще должно быть, ставилось в вину Адаму и Еве. Ибо, будь у людей правильное намерение быть в Боге, Ева сказала бы змею: "Я не хочу познавать зла, потому что зло - уничтожает". Поэтому, обнаружив в человеке эту любопытствующую устремленность ко злу, Бог дал человеку свободу намерений: познайте зло, испытайте его, реализуйте свое намерение и выбирайте - либо остаетесь со Мною в Добре, либо с ничем и ни в чем, то есть без Меня, во зле. И этот выбор мы можем совершить только через нравственные намерения. Вне Бога - вечная смерть в хаосе, с ним - вечная Жизнь в Его Царстве. Спасение - только через доброе намерение.

Мы так настойчиво говорим именно о "намерении", потому что сам факт объективного зла без намерения к нему не ничтожит человека нравственно. Самое большое зло, как следствие лжи, например, не может быть моральной виной солгавшего, если он просто оговорился, или даже честно сказал то, что казалось ему правдой по недомыслию. Без намерения нет нравственной оценки совершенного действия. Невольная жестокость водителя, сбившего в тумане женщину, наказуется системой правосудия, но не подлежит нравственному суду, ибо он не имел намерения убивать эту женщину. Ненависть, вызванная поруганием, так же идет не от намерения ненавидеть кого-то вообще или в корысти, а является логичным ненамеренным откликом, что может делать такую ненависть праведной, если она отстаивает Добро и направлена против носителя зла. Вот, похоже, то, что мы должны знать о том, что мы должны делать в нравственности. Оценивать свои намерения. Через что мы можем это сделать? Ежеминутно сталкиваясь с намерениями, мы ведь должны знать ориентир к действию. И этот ориентир есть. Бог не оставил нас наедине с обезличенным выбором, ибо Его программа Добра в нас реализуется через совесть. Наша совесть - это и есть то самое сверхлогическое знание о должном, с которым мы можем сверяться. Как слепой чувствует близость огня, не видя его, так и мы через совесть чувствуем присутствие Бога и ощущаем, ближе мы или дальше всякий раз к этому святому теплу.

Ведь если мы будем поступать сообразно с совестью, то духовная ипостась мира будет удерживаться нашими силами, то есть мир будет поддерживаться и через нее, как через посредствующее Богу явление. Вероятнее всего, Бога не может привлекать такая перспектива, чтобы вечно удерживать нас от зла тем же постоянным волевым усилием, которым Он безостановочно удерживает мир в его виде. В этом случае нам вечности не видать - любому надоест. Поэтому, обладая самостоятельностью и, соответственно этому - в какой-то своей части не удерживаемые Его Волей, мы можем устремляться и к самоуничтожению (в хаос зла), и к вечности (в созидательное Добро). Пока что Он нам помогает с помощью совести. Но придет время Царства Божия, и выбор произведется автоматически - то, что не будет соответствовать Добру при соединении нашего бытия с Его Бытием, то будет уничтожено, как противоположное Богу. То есть мы, как не соответствующие его Сущности через свое имеющееся в нас зло, исчезнем. Это, кстати, к слову о той самой свободе выбора, которую мы якобы имеем в нравственности. Эта свобода напоминает свободу Мули из старого кинофильма, у которого жена спрашивала, не смея ограничивать свободы его выбора: "Муля, чего ты хочешь - поехать на дачу, или чтобы тебе свернули шею?".

Вечную Жизнь мы можем получить только через соединение с вечным, то есть с Богом, а для возможности этого воссоединения мы не должны Ему противоречить в себе самих, а противоречить Ему - это носить в себе зло. Ибо Он, как мы уже доказали, - непротиворечное ни в чем внутри себя Добро.

Итак, смысл спасения понятен. У Николая Оттовича Эссена, командующего Балтфлотом в период 1-й мировой войны, был негласный приказ, который не смел нарушать ни один патруль: если моряк во время увольнительной на берег напился и не вернулся вовремя на корабль, то он подлежал аресту только в том случае, когда лежал на мостовой головой в сторону, противоположную порту. А если матрос упал и заснул головой в направлении порта, то его не наказывать! Шел на службу. Обстоятельства помешали. Эссен ценил намерение! Так и мы, как пьяный матрос, должны иметь правильное намерение, и оно нас спасет. Почему только намерение? Почему не законченное совершенство своей души, не принимающей зла? Не было бы это более верным и спасительным - стать таким, каким предполагает намерение, а не ограничиться одним лишь им? Об этом - позже.

А пока нам надо убедиться окончательно в том, что мы играем не в игру, условия которой для себя придумали сами, а в авторах предполагаем Бога. Пока что мы только разобрались с непрерывностью нравственности в истории и с тем, что она, собственно, такое. При этом попутно мы обнаружили в ней действительный путь спасения. А нам еще нужно убедиться в том, что нравственность в истории изменяется, и в том, что ее содержание может в себе раскрыть присутствие Бога.

Если мы не докажем, что нравственность не является природным свойством человека, а дана ему Богом, то пользы от наших выводов нет. В этом случае мы создаем фетиш (вещь для поклонения вне смысла ее назначения). То есть, в таком случае вся нравственность - это наше же, а тогда, как ни хороша она даже в этом виде, ее источник находится в нас, следовательно, ее критерии также в нас, следовательно, она для нас, а не для Него. Но и это не беда бы, а плохо то, что ничто создаваемое нами не может иметь силу и свойства того, что могло бы создаваться Им. В данном случае, если нравственность выработана, вольно или невольно, человеком, все наши выводы - явный промах. Ибо мы не можем спастись через то, что сподобимся создать какую-либо пародию на то, что может быть создано Богом. Человек не может создать ничего нового, имеющего хоть какое-либо значение для Бога настолько, чтобы Он задумался о нашем спасении. Ибо в Боге есть все, и человек, как происшедший из Бога, ничего из себя добавить не может.

А если мы не докажем, что нравственность исторична и имеет содержание, которое убеждает нас в Боге за ней, то мы не увидим смысла в истории, так как если за ее содержанием мы не найдем Его, то мы вообще ничего не найдем, и человечеству тогда незачем жить, если у жизни истории нет цели.

Тщательно отслеживающий все повороты наших мыслей читатель, конечно же, уже смог заметить, что каждое из этих трех доказательств упирается друг в друга. Ибо понять источник нравственности (первое) можно только через его содержание (второе), а содержание, в свою очередь можно понять только на конкретных фактах изменения Добра (третье) в истории. В этом клубке трех доказательств, очевидно, и должно родиться единое доказательство нашей уверенности в правильности обнаруженной нами ранее цели. То есть, все будет делаться одновременно.

Но здесь не надо забывать, что первое наше доказательство в ряду всех доказательств должно носить характер опровержения ошибочных, по нашему мнению, доказательств того, что нравственность диктуется природой, или измысливается человеком. Поэтому, когда следующие наши абзацы приобретут некоторый вид и характер полемики, то эта полемика - ради доказательства (источник нравственности - в Боге), которое делает возможным существование остальных доказательств, то есть само продолжение нашего разговора.

Итак, что касается природы, то, признавая в ней маму нравственности, мы должны перенести ее, очевидно, в гены, как в механизм, регулирующий поведение. Равнодушное свойство генетических установок, (должны признать мы), в этом случае проявилось неплохим для нас образом, образовав в нас нравственность в качестве биологического побуждения. Могло быть и хуже. И не на кого было бы обижаться. Таким образом, мораль, Добро и зло - зависят от желания или нежелания наших генов. То есть от каких-то механических комбинаций молекул. Эту дикость не мы придумали. Это научная теория "генной нравственности". У нас самих никогда на такое ума не хватило бы. Впрочем, и мы внесли свою лепту в эту теорию, потому что это уже наш термин - "генная нравственность". Официально она называется "эволюционная психология". За словом "эволюция", как мы и предполагали ранее, рано или поздно сможет спрятаться безнравственность, ибо, что помешает злу в этом мире, если оно начнет преобладать на основании каких-то генных изменений в человеке? Борьба между Добром и злом тогда не имеет никакого смысла для нас, ибо она переносится в микромир на уровень мельчайших элементарных частиц. В этой, невидимой нам, и не управляемой никем стычке Добра и зла, не должно быть ни наших заслуг в Добре, ни нашего осуждения зла: что там получилось в генах, то и должно быть. В таком случае любое наше нравственное намерение продиктовано молекулярно комбинированными обстоятельствами нашей психики, и нравственность следует в итоге отнести непосредственно к одному из психических явлений.<.div> Но мы уже знаем, что психическое явление не может иметь законодательного характера, поскольку оно имеет отношение только к тому или иному душевному складу отдельной личности, что не может налагать обязанности на психики других людей уподобляться какому-либо чужому психическому эталону. Это невозможно! Потому что этому помешают как раз те самые гены, которые всякий раз создают неповторимую психику, которая не только не может быть аналогичной еще какой-либо психике, но и не может через себя переступать даже в лучших побуждениях именно в силу того, что она - психика. То есть она - законченная и неизменная конфигурация видов реакций человека на раздражители. А нравственность, как мы знаем, имеет характер принимаемого всеми закона. То есть, признав, что обязательность нравственности (которую мы видим повсеместно и которая признается всеми) имеет психический признак, мы должны признать, что психику одного человека можно вменять психике другого человека! Мы должны признавать, что гены одного человека должны иметь власть заставлять гены другого человека стать себе подобными! То есть, по таким исходным предпосылкам, гены должны в идеальном варианте все подряд уподобиться самой оптимальной с моральной точки зрения комбинации, то есть - стать одинаковыми, и все люди, соответственно, при этом так же должны стать одинаковыми, как имеющие одну и туже комбинацию генов! Еще один эволюционный бред.

Кроме того, если признать, что мораль вошла в мир с подачи генов, то, как тогда объяснить то, что в природе нет морали, а в человеческом обществе она есть? Да, да, мы знаем - гены разные. А кто доказал, что они разные?

Долго не хотелось даже заикаться об этом, и даже предполагалось данную мысль совсем опустить. Но, вспоминая о том, что в начале разговора мы договаривались об условии не взирать ни на какие авторитеты, все-таки решусь: гены изучены настолько приблизительно и настолько ничтожно мало, что не видно никаких фактических оснований для утверждения, что они не одни и те же у всего живого! Различие генов повсюду утверждается настолько уверенно, что считается само собой разумеющимся, но нигде еще не сказано - вот здесь и вот этим гены человека отличаются от ген лягушки, и наоборот. Да, ДНК у всех разные, но первичный состав всех ДНК должен быть у всех одинаковым, так как он состоит из одних и тех же молекул!Ну, так как же может один и тот же первично-молекулярный состав разных ДНК создавать сам собой разные психические установки? Из кирпича, что ни построй, - все будет хорошо работать на сжатие, но никак не будет работать на растяжение. А скроенные из одних и тех же кирпичей ДНК - откуда в себе имеют разные психические побуждения?

Есть моль. И есть какая-то необходимость, которые сложила молекулы в эту моль и в гены внутри нее. Есть человек. И есть та же самая необходимость, которая сложила те же самые молекулы в человека и в гены внутри него. Почему эти гены должны быть разными не по виду, а по существу? Сейчас раздастся много смеха по поводу этой мысли. Но он не задевает. В конце концов, тот, кто не имеет биологического диплома, может и ошибаться. Но гораздо веселей мы посмеемся все вместе, если когда-нибудь наука установит, что гены человека и ящерицы одни и те же, как подсказывает нам это здравая логика уже сегодня.

И, наконец, если гены образуют нравственность, то они должны это делать во имя выживания и размножения биологического вида! В этом ведь и есть главное предназначение эволюционного понятия генов! Тогда мы должны, не колеблясь, предположить, что нравственность, как следствие генов, - это то, что способствует человеку, как биологическому виду, для выживания и размножения. Нужно ли здесь долго говорить в опровержение, что биологически гораздо более выгодно всегда быть скорее безнравственным, чем нравственным? Ведь давно известно - чем больше у человека нравственности, тем меньше у него всего остального. Разве муки совести, жертвенность, преодоление жадности, корысти, эгоизма, чувства голода ради другого и ощущения потери тепла ради слабого, способствуют выживанию или размножению? Как нравственность может происходить из генов, если она даже переступает через их главный крик о самосохранении, и заставляет человека преодолевать данный генный инстинкт и бросаться в воду, чтобы, рискуя собой, спасать совершенно чужого человека? Здесь человек поступает именно вопреки генам! А разве отнять не более выгодно, чем поделиться, для выживания? Разве бросить больного не более выгодно? Разве беспорядочные половые связи не более способствуют размножению, чем наличие норм приличий в этой области? Разве украсть не выгоднее, чем заработать? Назовите хоть что-нибудь из категорий Добра, что биологически выгоднее категорий зла. Все наоборот! В таком случае "эволюция психики" давно уже должна была полностью уничтожить Добро, как невыгодно биологический вид поведения. Даже всякая эпизодически контурная устремленность к Добру в душе человека должна генами подавляться, как биологически не оптимальная по последствиям.

И, вообще, люди! Когда мы, наконец, поймем, что, даже обращаясь к природе, мы все равно обращаемся к Богу? Ведь природа без Него - неупорядоченный хаос! Что бы природа нам на подносе ни преподносила, вся ее видимая близоруко многими мудрость - Его Мудрость, поскольку это Он сделал ее Природой из свалки атомов! Даже если мы что-то такое в ней увидели, что формирует собой что-то такое в психике, то не будем забывать -это делается по Его Промыслу!

С природным источником морали ясно. А с человеческим? Если это допустить, то, опять же, - через какое побуждение? В чем его источник? Личную выгоду мы отбрасываем сразу. Выше мы видели, как она связана с моралью. Как только мы ее коснемся, то сразу же столкнемся с необходимость потакания своим искушениям и грехам. Тот, кто жил, тот знает, что путь к выгоде через зло всегда более прям, чем через Добро. Тогда, откуда нравственность? Есть нередко звучащая версия, которая трактует нравственность в качестве коллективно вымученного рацпредложения человечества, применяемого как некое духовно-психическое устройство, приносящее определенную социальную пользу для всех. То есть, нравственность вырабатывалась человечеством по разделу тем "Всеобщее благо через всеобщую пользу". Причем, эта версия довольно напористо и гладко излагается. Так и хочется поверить. Если бы не одно большое сомнение - такая всеобщая польза сама в себе распадается на составные пользы для каждого из нас, каждая из которых, в свою очередь, предполагает все ту же личную выгоду, которая опять проще достигается в обход Добра, чем через него. Ведь всеобщей пользы, как минимально необходимого зла, с которым придется примириться, достичь гораздо проще, чем обеспечить ту же самую всеобщую пользу, в виде максимально необходимого Добра. Потому что силы зла сами автоматически уравновесились бы возможностью противостояний, а силы Добра требуют нравственного усилия по преодолению зла, и конструирования условий требуемого порядка, что уже тяжелее. При этом само обозначение данной темы для разработки требовало бы уже некоего нравственного понимания личного отказа и личной жертвы во имя общего. То есть, до создания самой нравственности в качестве алгоритма отношений, уже должно быть определенное понятие нравственности, и, тогда, - в чем источник этого исходного понятия? Легче найти пользу для всех в пассивно-потенциальной возможности урвать, чем в непреложной обязанности поделиться или отдать.

В этом случае, если источник и причина нравственных усилий ускользает от определения, и все замыкается только на осуществляемую конкретно пользу, то из процесса конструирования такой всеобщей пользы выпали бы все бескорыстные люди, ибо они не искали бы здесь ничего для себя, а все дело вершилось бы опять только теми, кого волнует исключительно индивидуальная польза, то есть людьми, осознающими пользу, как высшую личную цель. При такой составляющей данного процесса, он бы ушел от нравственности и перешел в зону законоуложений, ибо здесь опять всплыло бы понятие меры, которая должна уравнивать каждую отдельную пользу относительно всех отдельных польз. На это, кстати, система права и направлена. Но она не имеет своей основой нравственных целей, хотя и включает нравственность в свои предпосылки, как включает ее в себя все, что имеет человеческое движение в истории.

Итак, если признать, что в человеке есть такая побеждающая установка о всеобщей пользе, то она должны быть результатом уже готовой великой нравственности, высшей по своему смыслу. А тогда, повторимся, - что же породило эту саму нравственность, которая своим уровнем порождает идею всеобщей, а не личной пользы? Ведь в этом смысле уже само стремление к пользе всех - есть следствие нравственности, а не наоборот. То есть, если нравственность определить в качестве источника идеи общего блага, которое (благо) может решаться через всеобщую пользу, то такой источник все равно должен возникать не на пустом месте, а только на базе уже имеющегося запаса морали. Следовательно, в этой концепции источник нравственности или не решен, или решен мнимо.

Ну и, наконец, - всеобщей пользы вообще быть не может. Во-первых, потому что совершенно невозможно на пользе, как на принципе, удовлетворить всех. Если у меня угнали машину, то мне есть от этого польза? Никакой, значит это - зло! А тому, кто угнал машину, есть польза? Конечно же! Значит это - Добро! Как на пользе основать всеобщую нравственность? Признать, что не надо воровать? Тогда какая польза будет от этого тому, у кого машины нет и угнать нельзя? Такая польза уже не будет всеобщей! Она не будет признаваться всеми, и нравственность также не будет общеобязательной для всех.

Во-вторых, всеобщей пользы быть не может, потому что есть люди злые, испорченные, преступные по наклонностям, маниакальные, больные и душевно косные. Как через нравственность удовлетворять их пользу? Наоборот, польза других обеспечивается тем, что притесняется по возможности сама возможность пользования своими намерениями дурных людей, и это упреждающее насилие над ними считается нравственным.

Есть также люди, которые полезны по роду деятельности, но не увеличивающие силу Добра в мире, при этом, правда, и не расширяя сферу действия зла. Например, сутенеры. Как учитывать их пользу в выработке нравственных категорий? Как-то, конечно, можно. Но, чтобы разделить пользу на нравственную по смыслу, и противонравственную по побуждениям, надо опять же, прежде иметь в себе знание нравственности, чтобы предполагать, что всеобщая польза не должна касаться всех, а только тех, кто имеет ее в виде Добра для остальных. То есть моральный критерий здесь должен появиться раньше применяющей его идеи пользы, иначе в сферу нравственности попали бы и педофилы, и воры, как субъекты нравственности, претендующие на собственную пользу от нее. Таким образом, всеобщая польза не может быть источником нравственного критерия, потому что данный критерий заранее определяет не огульное включение всех намерений в систему их свободного осуществления ради пользы как таковой, а совершает собой избирание по соответствию уже существующим принципам морали.

И остается последний возможный источник нравственности в человеке - его личные ощущения. Они могут не связываться с выгодой и пользой, а основываться на душевном удовлетворении, или комфорте. Или, наоборот, на чувстве духовного страдания и дискомфорта. Это похоже на то, что Иисус говорил в виде некоторого общего правила поведения - поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. В центре - человеческие ощущения, желания или нежелания того или другого. Но и здесь похожесть опасная, поскольку Иисус говорил это пришедшим к Нему за "глаголами жизни вечной", и, напутствуя их этим "золотым правилом", Иисус заранее предполагал, что эти люди имеют в своем намерении Бога и Добро. Вытянутым из контекста Евангелия (письменного свидетельства обстоятельств земной жизни Спасителя) данное правило не сможет иметь универсального применения, поскольку на этом основании могут с игриво-назойливым прищуром размахивать своими правами, например, мазохисты или гомосексуалисты, предлагающие с ними делать то же, что они намереваются сделать с вами, а также просто беспринципные люди без далеко идущих целей. Однако если исходить из того, что нравственность создавалась на базе своих ощущений нормальными людьми (когда-то, может быть, таких было больше), такую возможность, на первый взгляд, признать можно.

Но в этом случае мы должны предположить за человеком некий опыт, по итогам которого у него возникали соответствующие душевные переживания, и которые научили его - это хорошо, а это плохо. Ведь, если человек не получил знание Добра и зла изначально, то он должен был его получить по результатам взаимоотношений с другими людьми, через выводы о том, что было ему хорошо, а что было ему плохо. На основании этих выводов он мог относить к Добру то, что лило ему на душу елей, а к злу то, что вызывало страдания. Но, тогда, чем бы вызывались эти душевные страдания и неудовлетворенности, если бы в его душе уже не было эталонов Добра? Что могло бы оскорбить, унизить, покоробить, разочаровать, расстроить, устыдить и смутить человека? Если в душе нет никаких понятий Доброго, то зло существует в виде нормы, которая принимается естественно и без дискомфорта. Точно так же и Добро. Без любого из этих эталонов невозможно отличить одно от другого, следовательно, если Добро и зло неразличимы на начальном периоде накопления нравственных переживаний, то нет никакой нравственности (ибо нравственность - это и есть непосредственно различение Добра и зла), и, следовательно, не может быть никаких нравственных переживаний, не может быть никакого их опыта, и, в итоге, никакого построения модели нравственных отношений для всеобщего блага. Если в душе нет ожидания должного варианта, то любой вариант законен, и не должен вызывать чувства страдания из-за несоответствия идеально ожидаемого, реально происшедшему. Если нет понятия хорошего, то относительно чего в душе может появиться понятие плохого? Такая невозделанная душа должна жадно принимать в себя все, что в нее брошено, и взращивать это в себе как нормально сущее! С чем сталкивался бы опыт жизни в душе, и что могло бы придавать этому опыту вид зла, если в душе уже не жило бы знание о Добре? То есть, личные чувства без внутреннего этического шаблона не могут быть источником нравственности, а могут быть только ее следствием, и эти моральные шаблоны - производное от готовой уже конструкции нравственности.

А если бы они, эти личные переживания и ощущения даже и стали бы этим источником, то нравственность ограничилась бы понятиями физически неприятных ощущений - боли, голода, неудовлетворенности полового желания, страха и т.д. Духовных переживаний не могло бы быть. Потому что если пигмей не страдает относительно того, что у него нет микроволновки, то только оттого, что он вообще не знает, что микроволновка существует. В его душе ее нет, поэтому и нет страданий по ее поводу. И по опыту своих ощущений он не может сказать: "Микроволновка - это удобно и хорошо, а горячая зола - неудобно и плохо". Он может только сказать, что несколько часов, которые тратятся на пропекание лепешек в золе, это ни хорошо и ни плохо, а так, как надо, ибо единственно возможно. А вот если бы он знал, что те же лепешки можно испечь за три минуты, то это вызвало бы у него понятие о том, что на золе готовить пищу долго, а, следовательно, и плохо - жене некогда книжки читать. В душе был бы эталон, и несоответствие с эталоном вызывало бы расстройства. То есть, не имея понятий о том, что нарушение морали приводит к душевным ранам, (а иметь такие понятия можно только в том случае, если уже есть знание о том, чем может наноситься такая рана), никаких душевных ран получить невозможно. И на такой бесконфликтной пустоте нравственность не только не может создаваться из ничего, но и при первых же своих случайных проявлениях должна глушиться, так как нарушает непобедимый комфорт тиши да глади равного принятия всего происшедшего, как должного. В таких случаях исполнительные шаманы лечили бы ощущения душевных мук так же, как лечили лихорадку - симптом боли есть, пользы от нее никакой, надо избавляться.

Теперь, убедившись, что особых оснований приписывать мораль к собственным достижениям у нас нет, поищем за ней Бога.

Начнем. И начнем с историчности. Первая письменность и незапамятно более раннее устное творчество говорят о том, что понятия любви, ненависти, верности, предательства, доблести, справедливости, хитрости, жестокости, мстительности, воровства, убийства, наказания, распутства, благородства, прощения, трудолюбия, подлости, лжи, сострадания, гордости, презрения и т.д., были в ходу во все времена, и во все времена имели нравственную оценку. Ничего нового, ни мы сами не сможем добавить, ни в самой истории не прибавилось чего-либо относительно самых первых ее свидетельств. Незамысловатая оценка данного факта может сразу же создать картину того, что нравственность неисторична. Но, вглядываясь в нее именно через историю, мы обнаружим, что данное внешнее затруднение разрешается удивительно складным и неожиданно компенсирующим все образом. Действительно, рассмотрев историю всех нравственных категорий, мы не видим изменения, дополнения или исчезновения каких-то нравственных понятий в процессе времени. Они присутствуют в полном, завершенном и неизменном составе. Одни и те же понятия на протяжении тысячелетий. Но мы видим постоянное изменение содержания данных понятий! Понятия остаются, но содержания, составляющие их, постоянно изменяются! Мы уже упоминали, что увидеть это можно только через непосредственно сами эти содержания, и нам придется соединить анализ историчности морали с анализом ее содержания. Так и сделаем.

Итак, нравственность в истории. Начать можно с Библии, которая является в каком-то смысле исторической хроникой, и даже в этом авторитетном для всех источнике мы спокойно применяем сегодняшнюю нравственную оценку для происходящего в те далекие времена, не соответствующую декларируемому содержанию Библии! Например, когда в Библии пишется, что это именно Бог требовал от евреев, чтобы те поголовно уничтожали всех до одного жителей тех городов, которые они захватывали, то мы Библии не верим, не правда ли? Наша нынешняя нравственность не допускает того, чтобы Бог настаивал именно на таком способе обращения с населением покоренных городов. Тем более, мы не верим Библии, когда в ней пишется, что Бог наказывал кого-либо из вождей еврейского народа только за то, что тот поубивал всех, включая и детей, но оставил, например, скот (вообще уже ни в чем не повинный перед завоевателями). Вот, например, как царь Давид поступал с аммонитянами: "вывел и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступал со всеми городами Аммонитскими" (2 Царств, 12:31). То, что тщательно передавалось иудеями из поколения в поколение, как единый образец для подражания, сегодня вызывает у нас отвращение. Но на этом основании мы ведь не считаем Библию учебником фашизма. Мы как-то списываем это на нравственный примитивизм общества тех времен, которое не только еще не знало, что пилить пилами мирных жителей негоже, но и не считало это фактом, который, будучи внесенным в хроники, имел бы постыдное, а не доблестное значение! Здесь мы видим, как изменилось во времени содержание, например, такого понятия, как "доблесть" (понятие о необходимых составляющих воинской чести). Нравственность с тех времен шагнула так далеко, что зверское убийство не только перестало быть богоугодным делом в глазах людей, но и сама звериность тех народов имеет наше снисхождение, как нечто, только начинающее формироваться в нравственность!

Давайте, сравним гладиаторские бои со спортивными состязаниями нашего века. Есть разница? Огромная! Особенно, если представлять гладиаторство не по кинофильмам. На самом же деле, на этих площадках, конечно, все было не так красиво. На этой арене визжали раненые, волочились человеческие потроха по пыли, перемешиваясь с мозгами и блевотиной, а дикие звери рвали живых вопящих людей на части. Чтобы было более интересно, гладиаторов редко выпускали, так сказать, в их естественном состоянии. Для увеличения забавности происходящего им давали тупые и короткие мечи, одевали на голову шлемы и маски, от которых они становились полуслепыми, разбрасывали по арене металлические колючки, связывали гладиаторов между собой, стреноживали им ноги, привязывали одну руку к спине и т.д. И этот мерзкий ужас был любимым зрелищем! И ни у одного из самых просвещенных римлян того времени мы не найдем ни одного слова не то, чтобы осуждения этой пакости, но и даже размышления над тем, насколько это нравственно или безнравственно вообще в силу самого факта! В то время это было совершенно нравственно! Убийство людьми друг друга, организованное другими людьми для собственной забавы, ни у кого ничего не затрагивало ни в совести, ни вообще нигде в душе!

А что сейчас? За толчок соперника на борт - 2 минуты, за удар ногами сзади в подкате - красная карточка, за простое притрагивание к противнику с мячом - фол. В боксе перчатки, а удушающие приемы запрещены в вольной борьбе. А там, где они разрешены, ни один зритель не может своим большим пальцем решить судьбу удушаемого - вмешается судья и остановит схватку. А ведь спорт живет на деньги зрителей! Если бы зритель хотел жестокости, а не уважительного к сопернику мастерства, то эта жестокость также процветала бы на нынешних аренах, как процветала она в Риме. Но прошли времена и зритель не тот. Вряд ли человек стал праведнее, но планка нравственности повысилась, и теперь каждый должен или гасить в себе плотоядную жестокость наблюдателя увечий, или ходить на такие концерты, как рестлинг, где весь бой репетируется до полного автоматизма и при полной имитации всего, что там происходит. Даже октагон, на котором бои происходят якобы без правил, запрещает удары локтем, укусы, выкалывание глаз, откручивание вторичных половых признаков и прочее, что может нанести травму, несовместимую со здоровьем или жизнью. Гладиаторы таких поблажек не знали. Понятия о Добре были другими.

Вспомним историю обращения с военнопленными. Раньше их приносили в жертву, убивали или делали рабами. Высшей доблестью было со стороны правителей высечь на нетленном камне, что столько-то военнопленных было сожжено на жертвеннике, столько-то убито как-нибудь особенно по-изуверски, столько-то обращены в рабство и т.д. Этим питалась земная слава царей. Количеством замученных и убитых людей! А еще более славными считались такие решения вождей, как поотрубать всем военнопленным кому руку, кому ногу - и отпустить. А еще лучше - ослепить и отпустить! Вот тогда слава просто сияла над самой фигурой предводителя! Более геройского вряд ли что-то еще мог предпринять победитель. Причем наша ирония в те времена была бы совершенно неуместна, потому что по всем понятиям всех подданных считалось, что настоящий царь именно своей жестокостью и безжалостностью являет собой высшую добродетель, доступную человеку.

После появления оружия, способного поражать войска не в тесном контакте, а на расстоянии, военнопленных стали использовать в качестве живого щита, или в качестве рабочей силы, устанавливающей под огнем (стрелами) противника осадные сооружения. При малейшей нехватке воды или пищи военнопленных просто убивали. В те же времена плененных стали использовать в качестве гладиаторов, гребцов на галерах, которые жили чуть дольше гладиаторов, и в качестве живых мишеней для тренировки меткости лучников. Но уже никто не рубал им руки, и никто не кидал их в жертвенный костер. Какая-то установка на уровень нравственности в мире изменилась. По крайней мере, их только использовали, как не имеющую ценности вещь, но не похвалялись зверствами над ними. Само зверство перестало быть притягательным для навешивания на его факты лавров добродетели.

После этого, правда, с военнопленными по-прежнему делали, что хотели, но это уже стало относиться к оттенкам войны, а не к прославляющим деяниям. Потихоньку, потихоньку, а появились лагеря, где пленных содержали, лечили, обменивали на своих и заставляли работать. В конце концов, даже появились всякие конвенции, обязывающие к гуманному обращению с плененными. Эти конвенции редко когда соблюдаются и редко когда кем вспоминаются, но теперь нечеловеческое обращение с военнопленными не демонстрируется в качестве достижений, а утаивается в качестве преступления. Войны есть войны, чем бы ни воевал в них человек, а пленник есть пленник, когда бы это не произошло во времени, но понятие нравственности для обращения с ним не всегда было одним и тем же. Произошла гуманизация понятия, то есть совершилось его явное движение к Добру.

Рабство когда-то было просто формой собственности, когда слуга или мастеровой приравнивались по правам к любой другой вещи, принадлежащей хозяину. Что такое могло измениться в человеке, чтобы подорвать изнутри этот удобный способ взаимоотношений? Но прошло какое-то время, и даже самые сильные мира сего, которым никто не указ, маскируют фактическое рабство своего окружения в некую форму отношений, которая не должна напрямую указывать на рабство, ибо это уже осуждаемо нравственно. Никаких экономических или других причин тому, чтобы рабство исчезло, не было. Рабы никогда не играли решающей роли ни в одном из рабовладельческих государств, потому что труд одного свободного крестьянина всегда был производительнее труда пятидесяти подневольных рабов. В основном рабы составляли собой домашнюю челядь, чернорабочих (ассенизаторы, мусорщики, гробокопатели и т.д.) и строителей общественных сооружений. Такое положение могло бы сохраняться до сегодняшнего дня и ничего в экономике не пострадало бы. Нет никаких экономических причин тому, чтобы рабство не нашло в нашем времени места, или не принесло бы даже какую-то социальную "пользу" на грязных работах. Сохранись рабство, и многие вопросы тех же муниципальных хозяйств просто отпали бы. Но рабства нет! Почему? Кто-то ввел в мир знание о том, что это бесчеловечно, если человек становится просто средством для блага другого человека. Вспомним: когда в Америке отменили рабство? В середине 19 века! А теперь вспомним: какие экономические причины побудили это сделать южных плантаторов? Да никакие! Общественное мнение заставило. А его (это мнение) какие причины из экономики сформировали? Тоже никакие! Вдруг стало всем ясно, что дальше с этой мерзостью жить нельзя, хоть экономически и выгодно. Понятие равенства наполнилось откуда-то понятием равенства всех. Добро возросло.

Доисламские арабы закапывали новорожденных девочек живьем в песок, если их было уже более двух в семье. По каким-то их понятиям, очевидно, в этом была какая-то существенная польза (кстати, о пользе!). Какая, - не совсем ясно, если ставить ее рядом с жизнью ребенка. Но это сейчас мы готовы бросать на любые весы жизнь одного ребенка в уверенности, что она перевесит собою все, чтобы не было положено ей в противовес. А тогда такого понятия, как "ценность человеческой жизни", даже и не было, и матери не бунтовали. Социальные предпосылки к тому, чтобы было больше сыновей и поменьше дочерей, на Востоке еще сохранились, и пока незыблемы. Но никому и в голову не придет сейчас решать эту проблему таким механическим образом отмены результата родов по половому признаку через обыденное убийство. Кто бы помешал этим бедуинам сохранить данную "традицию" в нынешнее время в их недоступных никому кроме них пустынях? Никто! Что произошло? В их мозгу появилось понятие о том, что это недостойно человека, и они этим понятием руководствуются, несмотря на некоторые свои экономические неудобства, которые вызываются повышением требовательности Добра к их действиям.

Но не одни арабы убивали детей по соображениям быта. Например, удивительно похожие в этой отрасли изуверства обычаи были в географически отдаленных друг от друга Полинезии и в Восточной Африке: согласно этим "традициям" две трети (почти 70%!) всех родившихся детей в этих племенах умерщвлялись. Понятно, - еды на всех не хватало, противозачаточных средств не было, но в тех же ситуациях находится и сейчас множество племен, где периодически разражается голод, и тогда гуманитарные организации ООН высылают туда врачей и продовольствие (вот еще один пример возросшего гуманизма мира - раньше никто не поделился бы ни с кем куском хлеба!). Любое из этих племен могло бы, зная, что голод возникает из-за того, что скудные урожаи не покрывают потребностей в пище растущего населения, придти к мысли, что надо убивать семерых из десяти детей. Но такая мысль теперь никого больше не посещает. Добро проникло и в эти дебри.

Народ мбайа (Южная Америка) вообще убивал всех детей, кроме последнего! Кто-то очень мудрый придумал такой метод регулирования плотности народонаселения! Вы можете себе представить этот идиотизм? Откуда мать и отец знают, что это ребенок последний? Они и не знают. Растят, выкармливают, играются, а тут тебе - бац! Еще один ребенок! Значит, нового оставляем, а старого убиваем, хоть уже и привыкли. Этакий аборт наоборот. Без шокирующей паузы после этой информации вообще жить нельзя. Насколько эти люди были "люди"? Настолько же, насколько сейчас такое невозможно нигде ни в одном из самых диких племен. Человек стал более похож на человека именно через понятия Добра.

Йаги (Ангола) убивали полностью всех своих детей не только для того, чтобы не кормить их, но и для того, чтобы они не были обузой в походах, так как этот народ слыл народом-воином, самым свирепым и самым бесстрашным, где даже женщины не уступали в своей опасности мужчинам. Как этот народ пополнялся? Да что за вопрос для народа-воина! Убивали в чужих племенах родителей 12-13 летних детей, и сразу же их под ружье, а погибших родителей - на обед! Это не гротеск - все так и было!

Наверное, самыми цивилизованными детоубийцами были уветы (Западная Африка), те высчитывали, сколько детей не навредит уветскому столу, а лишних травили. Делалось это периодически. То есть дети уже бегали вокруг и резвились друг с другом, но тут какой-нибудь уветский Мальтус выходил с таблицами из шалаша и говорил: "Тридцать шесть по подсчетам - лишние". Тут же: отраву в котел, детей подмышки и на последнюю трапезу. Даже волки так не делают. Но волки и не усовершенствовались с древних времен. А человек стал добрее. У нас тошноту вызывает одно только упоминание об этих обычаях, а ведь когда-то, наверное, у этих "математиков" был постоянно действующий комитет, который следил за равновесием между пищей и количеством ртов, и в нем, надо полагать, заседали не самые глупые люди племени. Детоубийство осталось в прошлом. Потому что Добро укрепилось в настоящем в той силе, в которой не было в прошлом. Впрочем, эту тяжелую тему детоубийства пора оставить.

Вот показательный пример - вопросы сепаратизма. Вспомним, как решались эти вопросы раньше? Не хочет кто-то жить в одном государстве с другими, бунтует, - вошли войска и всех вырезали. Кто спасся - тех ассимилировали. Кого не ассимилировали - выселили к черту на кулички, или запретили говорить на своем языке и носить родные фамилии. Вот и весь сепаратизм. Персидский царь Ксеркс, подавив восстание сепаратистов в Вавилоне, всех жителей города: а) забил кнутами до смерти, б) закопал живыми в землю, в) утопил в Евфрате. А жрецам бога Мардука разбил головы молотками, разрубил на куски и бросил шакалам. А теперь? Что стоило бы Канаде за три дня арестовать и расстрелять всех сепаратистов и навести порядок в Квебеке? Что стоило бы России за неделю стереть с лица земли всю Чечню? Что стоило бы туркам, иракцам и иранцам выжечь сообща Курдистан и, наконец-то, навсегда забыть про него? Что стоило бы сербам вырезать всех косоваров, пока тех еще было не так уж много? Что стоило бы англичанам убить всех ирландцев одной хорошей газовой атакой? Что стоило бы грузинам бомбить Южную Осетию три недели к ряду, а затем войти туда и убить оставшихся? Что стоило бы Израилю танками сравнять с землей всю Палестинскую Автономию? Все это ничего особого не стоило бы, кроме одного - нравственного осуждения мирового сообщества и собственного народа внутри своего государства. То, что раньше было вполне приемлемым и даже обязательным через истребление или военное усмирение, сегодня по какому-то окрику сверху стало совершенно невозможно переступить, не осознавая, что совершаешь античеловеческое преступление. А ведь сепаратизм все тот же, что и был тысячу лет назад. А ведь гноится он на теле любого государства также досадно и так же болезненно, как и во все времена. А ведь удалить его одним разом всегда хочется так же, как хотелось и раньше. Но… понятия Добра уже не те. Военные меры принимаются только в крайних случаях, а в остальном все ограничивается бесполезными переговорами и политическими увязками.

В настоящее время иногда повторяются сожалительные сведения о том, что англичане в школах и в семьях продолжают бить детей. Никто, конечно, во внутренние дела Англии не вмешивается, потому что англичане имеют свой взгляд на воспитание детей, который рекомендует ребенка именно иногда побивать, недокармливать и недоодевать в ненастье, чтобы у того был настоящий характер. Но при этом объективно считается, что бить детей вообще нехорошо. В принципе. Согласны. Быть детей не просто не хорошо, это - самое мерзкое, что может делать человек с другим человеком. Это мы сейчас, опять же, понимаем. А еще пятьдесят лет назад битье детей было непременным спутником воспитания, и считалось, что если отец не порет розгами или ремнем, то из оболтуса ничего хорошего не выйдет. Нынешние наши дети, которые уже не знают, что такое порка, вырастают не хуже, а даже лучше, чем мы или наши старшие браться, но битье детей прекратилось не в виду этого, а только потому, что кем-то было вдруг поставлено еще одно условие нравственности - не поднимай руку на ребенка, он беспомощен, верит тебе, и когда ты его бьешь, он испытывает не только боль и унижение, мир рушится в своих основах для него в эти минуты. Человечество не знало этой истины около пяти тысяч лет! Детей били в качестве мер воспитания не только дома любящие руки родителей, но и в школах! Преподавателям не просто давались такие права, преподаватели к этому обязывались! В школьные принадлежности учительского состава входили розги, плетки и линейки для битья! Они производились промышленно специально, как школьные пособия! Вся просвещенная Европа должна встать на колени, покаяться и попросить прощения за муки детства у этих детей! Насколько больше стало Добра в мире, когда оно осветило собой и этот участок нашего бытия!

А что произошло за это время с судами? В Древней Греции, в этом "детстве человечества", человек, оказавшийся в местах следствия, еще до прихода следователя, и до начала самого дела, уже подвергался пыткам и истязаниям по закону. И в древней Греции, и до нее, и после нее, пытки были абсолютно обычным явлением при проведении судебного дознавательства. Но и не только для этого! Преступников вообще мучили ради их мучений, по самому смыслу их статуса! Профессия палача предусматривала не только исполнение казней, но и произведение регулярных пыток над заключенными. Это была работа, не имеющая в своей подоплеке никаких нравственных проблем. Пытки и сейчас, по свидетельству тех, кто прошел через следствие, бытуют, но они уже не являются законным придатком следствия или тюремного содержания, а являют собой нарушение законности и прав личности, расцениваясь как варварство и дикость следователей.

Сами суды раньше также не церемонились в принятии решений. И по нашим понятиям нравственность мало участвовала в то время в выработке норм правосудия. В средние века, например, убийство по тяжести содеянного приравнивалось к ссоре, и наказывалось имущественной компенсацией! Так сказать, они повздорили, и он поссорился с ней, размозжив ей голову топором. Плати штраф, - ссориться у нас нельзя! А фальшивомонетничество в том же уголовном праве предусматривало обязательную казнь. Цена фальшивого таллера - вот цена человеческой жизни по такому праву. А сейчас? Сейчас самыми тяжкими преступлениями считаются преступления против личности, а все экономические шалости, переступающие нормы закона, наказуются может быть и не менее строго, но оцениваются нравственно совершенно по-другому, и даже не считаются большинством людей вообще преступлением, если их поставить рядом с, например, тяжкими телесными повреждениями. Даже в порядке текущей ссоры. Добро раскрыло людям глаза на то, что есть ценность, а что есть лишь ее видимый эквивалент.

Но и сама система правосудия тогда более напоминала речной поток, попавши в который, любому оставалось просто отдаться на волю стихии, поскольку никаких прав обвиняемый не имел вообще, и никакие обстоятельства содеянного судом не рассматривались. Есть состав - получи соответственно. А сейчас и смягчающие обстоятельства тебе, и верткие адвокаты, и апелляция, и добрые присяжные. Если раньше попасть под суд означало понести наказание в любом случае, и вопрос стоял только о том, насколько несправедливым оно может быть, то теперь суд чаще является способом избежать законного наказания, чем ответить по существу содеянного.

Ни общество, ни законопослушные граждане не могут искать какой-то целесообразности в уважительном отношении к преступникам. Оно появилось также от повышения меры соответствия наказания Добру, даже если наказуемый с этим Добром и не в ладах. Наглядный пример - суд Линча, который мы знаем более по отрицательным примерам, но который более производился возмущенной толпой над действительными изуверами - насильниками, убийцами, совратителями, ворами и т.д. Аналогом этого суда в России можно назвать избиения конокрадов, которые никто в деревне не хотел пропустить без своего посильного участия. Непосредственное преступление, наказываемое на месте стихийным судом возбужденного общества, не считается более достойным и законным, поскольку имеет формы личного зверства каждого участника такого суда. Нравственность и в этом случае своим непонятным повышением требовательности к соблюдению личного Добра прекратила самосуд в форме действия, которое не может не осуждаться моралью. Еще сто лет назад этот ее устой не мог бы укрепиться в обществе. Добро возросло, хотя прямое преступление при возможности прямого наказания вполне могло подпитывать такие не процессуальные суды и в наше время.

Но даже и не прямое наказание на месте преступления, а судебно определенная кара по результатам следствия, в наше время совершенно изменило свой характер, смысл и облик. Если раньше любому осужденному светили колодки или цепь с ядром на ноге и с кандалами на руках просто так, для того, чтобы ему жизнь с копеечку показалась, то теперь в камерах ставят телевизоры, в холлах тюрем - спортивные залы, а по коридорам по вечерам ходит грустный библиотекарь (это, к сожалению, не про Россию, где содержание заключенных безобразно скотское). Если раньше инки подвешивали провинившихся вниз головой на медленную смерть, сбрасывали их в пропасть, или, опять же, подвешивали над этими пропастями за волосы, а частенько и просто закрывали в пещере с ягуарами и змеями, то сейчас смертная казнь вообще отменяется все шире и шире даже в такой мягкой (относительно инков) форме, как выстрел в затылок. Европа также знала различные формы приведения в исполнение смертной казни - и четвертование, и одевание железного, раскаленного добела обруча на голову, и сжигание на медленном огне, и расплющивание головы в тисках, и усаживание на кол и многое другое, и именно эта Европа сегодня отменила смертную казнь вообще. Что, дешевле - кормить всю жизнь какого-либо маньяка, который изнасиловал и убил десяток мальчиков и девочек, чем просто вздернуть его в зале исполнения приговоров? Или еще какой-либо в этом пожизненном пансионе есть смысл, кроме нравственного? Никакого другого. Добро возросло и не позволяет делать что-то несоответствующее себе уже и там, где по всем понятиям следовало бы делать.

Даже в обращении с умалишенными произошел нравственный прогресс. Раньше сумасшедшего убивали, если он вел себя слишком опасно, сажали на цепь, если слишком шумно и вообще не замечали, если он не мешал и помирал обычной голодной смертью. Затем их стали сажать в тюрьмы. Вместе с преступниками. Причем их также подвергали обязательным телесным наказаниям, как и преступников! Не видели разницы! Затем их стали сажать в отдельные дома, где… по инерции тюрьмы также ежедневно подвергали их там избиениям и экзекуциям. Но не в качестве лечебной процедуры, а для порядка. Чтобы им не жилось лучше, чем тем, кто своими налогами их содержит в этих домах. И только буквально в последние два века их начали лечить и запретили избивать. Что там происходит - мы не знаем. Может быть, все еще избивают. Но не по больничному расписанию, а по каким-то другим, личным причинам санитаров. Это больше не только не разрешено, но и запрещено. Стало понятно, что это не по-доброму.

Пойдем дальше, к более тонким случаям.

В течение феодализма, например, также произошел, не изменяя внешней формы самого строя, сдвиг в сторону нравственности в вопросах прав феодала относительно своих вассальных крестьян. Прочно бытующее в его начале право первой брачной ночи на территории принадлежащей ему деревне, считавшееся само собой разумеющимся, и не вызывавшее поначалу никаких возражений отцов и женихов, со временем вдруг стало выглядеть как низкое распутство, и начало не только получать противодействие снизу, но и облеклось в недостойную форму даже среди мнения самих дворян. Кому, какой вред наносил барин, единолично лишая девственности всех женщин, входящих в круг его земель? Он не делал с ними ничего такого, что не сделал бы с ними кто-нибудь потом, и, может быть, даже делал это более профессионально в силу определенного специфического опыта. А ведь до этого проблема девственности ни разу нигде вообще не прозвучала за всю историю культуры в качестве дилеммы - входит или не входит она в компетенцию правомочного хозяина девственницы. Его права никогда не оспаривались. Но вдруг в средние века возникло понятие девственности, как чистоты, а не как неготовности к эксплуатации, и возникло стремление отдать эту чистоту своему возлюбленному, как дар, сохраненный для него. Какие экономические причины или генетические причины перевернули так сильно представление об этом? Откуда физиологическое понятие стало понятием нравственным? Что превратило акт демонстрации собственности в акт насилия? Нравственность и здесь пришла из-за моря и установила свои незыблемые права через увеличение Добра.

Затем это приняло оборотную сторону, когда девственность приняла вид того самого фетиша, с которым нельзя было уже расстаться по законам любви, а можно было это сделать только по законам общества. Девственность ушла из-под нравственности непосредственно и вошла в плоскость человеческих догм. Теперь она не могла отдаваться по выбору девушки, и должна была сохраняться до того момента, когда за нее этот выбор сделают разрешительные для дефлорации акты венчания или законного брака. Девственность превратилось не в символ достояния непосредственно самой девушки, а в символ достояния законно избранного по устоям общества жениха, который мог даже и не вызывать у нее особой любви. Возродился некий персональный феодализм, поддерживаемый юстицией. То есть девственность стала принадлежать не столько самой женщине, сколько тому мужчине, который имел на нее даже более прав, чем она сама, поскольку не она сама могла распорядиться ею по своему усмотрению, а только он мог удостовериться в ней по праву, врученному ему законом или церковью. Вместо символа сокровенного избрания первого мужчины для познания любви, девственность превратилась в наказание и в нечто такое, решить проблему чего хотелось любым приличным для общества способом, а затем уже вступать на путь познания самой любви. Нравственность ее смысла была подменена внешним символом соблюдения регламента свадебного союза, и не одна женщина прокляла в свое время сам тот день, когда природа наделила ее таким отягчающим признаком, ожидая этой брачной ночи, где все может быть, а потом, иди - доказывай. В настоящее время девственность уже не является обязательным признаком первой брачной ночи, и через несомненно доброе изменение понятия о ее обязательности или не обязательности, никто не может отсутствие девственности осуждать, что, хотя и не предполагает бурного поощрения или активного подталкивания этого факта к жизни, но, все-таки, никто более не может унижать, оскорблять или попрекать этим всю жизнь женщину. Личное право на свое тело (что, несомненно, более нравственно, чем чье-то право на него, как бы это кому не претило) реализовалось здесь в свободе женщины и в ее неподсудности человеческим законам опять же через некий нравственный закон, который пришел и пересилил закон человеческий. А пересилить его было трудно, потому что за него держались многовековые устои, практически все мужчины и практически все те женщины, которые имели печальный опыт одного партнера в жизни. Как видим, нравственность опять приходит ниоткуда и все, что ей противоречит по своим человеческим помышлениям, все равно выстраивается в том виде, в каком она захочет.

Самое противоречивое явление в истории - войны, несмотря на свою фиктивную внешнюю ясность и некоторое изначальное несоответствие нравственности вообще, также претерпели во времени совершенно удивительные превращения под напором нравственного вмешательства. Уж, казалось бы, что может слушать и чему может вникать война, которая нацелена всеми своими средствами на решение крайнего вопроса - или тебя, или ты? Основная цель войны в тактическо-операционном плане - уничтожение армии противника. Но это только сейчас! Раньше война подразумевала, что оккупант будет убивать, грабить, насиловать и изгонять мирное население. А еще раньше и брать в рабство. Прошло очень много времени, прежде чем в сознании людей возникло понятие "мирного противника", против которого применение оружия, не обусловленное военной необходимостью, - неоправданная жестокость. Только в 20 веке появилось понятие "военное преступление", именно, как преступление против мирного населения. А до этого по праву победителя мирное и беспомощное население убивалось, если не успевало уйти в леса и болота. Иисус Навин, как с захлебывающейся гордостью пишется в Библии, убивал жителей покоренных городов всех, до единого. Если провести Нюрнбергский Процесс по преступлениям против человечества на итогах всей истории, то еврей Навин сидел бы рядом с антисемитом Гитлером и, возможно, у них был бы даже один адвокат на двоих - суть защиты была бы одной и той же по аналогии самой сути преступлений обоих. Но Гитлер осужден людьми его времени, а Иисус Навин людьми его времени сделан героем. Вот как изменились понятия нравственности!

Позже греки в своих междоусобицах уничтожали население городов полностью - мужчин убивали, а женщин и детей продавали в рабство. Ассирия покрывала стены завоеванных ею городов кожами из жителей. Обычай такой был. А зачем еще жители городов, как не для этого, в самом-то деле? Карфагенские воины Ганнибала Гизгена, взяв очередной город, украшали себя отрубленными частями тел их жителей. Развешивали по себе, как регалии. Руки, ноги, головы, кто во что горазд. Такие действия входили в состав понятия воинской доблести! Полководец, который не учинил резни на захваченных землях, был недостаточно доблестным, а солдаты, которые этой резней не упивались - плохие солдаты. Не странно ли, но по действительным фактам истории все население тех времен стояло из одних Чикатило! Но этот-то хоть знал, что поступает преступно, и его пример ужасает всех остальных, живущих сейчас. А те ведь считали, что поступают по самым высоким принципам действующих понятий о хорошем и плохом, и, наоборот, являли собой пример для детей! Так разве не усилилось Добро за это время в мире?

Все агрессивные войны по своему существу во все времена были грабительскими и преследовали одну простую цель - разорить соседа и забрать его имущество себе. Этих целей никто не скрывал, и этими целями вдохновлялись полки и когорты, а достижение этих целей создавало тем больше славы командиру, чем больше было награблено. В отчетах о победах подробно фиксировалось, сколько мешков, кораблей, пудов, сиклей, мер, телег, голов, штук и прочего наворовано силой в промыслово-завоевательном походе. Чем больше ограбил, тем более величественна была по смыслу победа. А что теперь? Теперь каждая агрессивная война, имеющая те же экономические цели попользоваться чужим, рядится в тогу необходимости. То политической, то национальной, то еще какой-нибудь, но никто уже прямо не заявляет - хочу силой оружия награбиться от пуза! Потому что за это славы уже не видать. Возникло понятие неправедной войны, и каждый стремится эту неправедную войну подать как нечто совсем не то, чем она на самом деле является. Природа войны осталась той же, природа человека, опирающегося в действиях на методы войны, так же все та же, а природа нравственной оценки всего этого - другая! Наверное, не извнутри самой войны она, все-таки, возникла, эта нравственная установка, что нападать и забирать чужое даже через личное геройство легионов - зло.

А что произошло с имиджем воителей? Раньше быть агрессором считалось высшей добродетелью. Везде у всех народов самым почетным добавлением к имени своего предводителя была пометка "-Завоеватель". Этим гордились все поколения данной династии, и за это народ любил своих героев. Быть человеком, помышляющим день и ночь только о том, как бы напасть из-за угла на соседа, убить его, отнять имущество, забрать его женщин и детей, - это было просто-таки делом чести! Именно такой образ главаря-правителя вызывал восхищение и любовь своих, а также зависть чужих. А теперь? Теперь каждый в любой войне с обеих сторон старается доказать, что это на него напали, а он только защищается. Потому что если продемонстрировать свою агрессивность, то это будет порицаемо и закончится международной обструкцией. И войны, и агрессоры, их затевающие, вынуждены действовать "на тихаря" и осторожно - нравственный смысл агрессии полностью перевернулся, став из похвального преступным.

Глядя фильмы про викингов, понимаешь, что эти мужчины могут вызывать симпатию только в условиях тех понятий нравственности, которые господствовали в их время, что мы и предполагаем, когда восхищаемся их военным умением. Но если сейчас объявится еще где-либо клан умелых воинов, которые решат, что пахать землю, разводить скот и производить продукцию на заводах - не мужское дело, а мужское дело - грабить всех подряд своей теплой компанией и на это жить, то их правомерно сочтут просто ублюдками, на которых надо натравить спецназ и вертолеты. Времена изменились. Теперь грабеж уже не может быть формой деятельности, приравниваемой к земледелию или ремесленничеству. Грабеж теперь не форма законного пропитания, а просто грабеж. Понятие осталось, а содержание его полностью изменилось в противоположную сторону. Опять, просим заметить, в сторону Добра.

Война - огромная мясорубка, где людей бросают в ее жерло и насколько лучше, чем чужая, крутит своя мясорубка, настолько вернее победа. С этой целью во все века все штабы были озабочены созданием все нового и нового по своим возможностям оружия. Оружие решает исход войны почти так же, как тот народ, который это оружие в руках держит. Народ один и тот же, испытанный и верный. Какой есть, - такой есть. Другого для войны не будет. А вот оружие можно совершенствовать, и тем самым увеличивать свои шансы. Прямой интерес и прямая зависимость - чем лучше поражает врага твое оружие, тем больше ты в нем заинтересован. Так все и было до тех пор, пока откуда-то, совершенно нелогично для логики войны, возникло понятие "запрещенного оружия". Уж как хорошо поражают врага разрывные пули и газы, а - запрещены! Почему? Чтобы понизить свои шансы? Нет, чтобы не противостоять неожиданно вставшему над законом войны закону Добра, который говорит, что войны войнами, а людьми оставаться в них все же надо. Когда царское правительство России отказалось от производства шимозы (специальной системы осколков, способных проникать в комендорские башни и уродовать там орудийные расчеты наподобие тысячелезвийной бритвой), то уже тогда возник совершенно новый для военных мотив отказа - не по-божески так воевать: не удалью, а подлостью. И когда в Цусимском сражении японцы косили наши команды той самой шимозой, которую Россия не захотела производить, то это могло стать уроком для всех - воюйте с любой жестокостью, война все спишет. Этот пример, однако, не произвел собой никакого последнего вывода о соразмерности средств поражения понятиям морали, и через тридцать лет люди, вспомнив, что они люди, стали договариваться воевать без применения средств, которые можно отнести к категории "не по-божески" действующих. Как это не кощунственно прозвучит, но войны и те стали ближе к Добру.

Еще в 19 веке действовало международное, так называемое, "право войны". Захватил земли - они твои. Хватило силы отнять территорию - будет твоя до тех пор, пока кто-то другой не оттяпает её назад все по тому же праву войны. Удобно было. Набрался силенок, двинул на соседа, оттеснил его, переименовал улицы и города на свой лад, насадил свою администрацию - и теперь моя земля. В международном праве такие акты засчитывались, и перемена суверенитета земель всегда признавалась. Страдали от этого, конечно же, малые народы, которые не смогли создать своего государства и пытались остаться вне зоны споров больших народов. При этом, например, когда побеждали турки, то кавказские народы переходили в подданство Турции, а когда побеждали русские, то эти народы становились подданными России. Ни Турция, ни Россия даже и не задумывались о том, насколько насущно горцам вообще быть чьими-либо подданными. Когда турки пришли на эту землю, они считали ногайцев и кавказцев своим турецким населением, а когда Россия вытеснила Турцию на другой берег Черного Моря, то стала это же население считать российским. Сами кавказцы во все горло кричали и тем и другим, что не хотят ни того, ни другого гражданства, а хотят жить вообще без всякого государства, как чужого, так и своего, но по праву войны их никто не слушал.

Попробуйте сейчас не услышать какой-нибудь народ! Целая Югославия распалась на какие-то непонятные государства только потому, что каждый народ этого бывшего союза вдруг заголосил на все мировое сообщество - не хотим быть югославскими гражданами, а хотим быть словенцами, хорватами, македонцами, босняками, черногорцами, косоварами, герцеговянами и т.д. И вся Европа поддержала! Право наций на самоопределение! Неизвестно, чего более от этого права ждет Европу - беды или просто потно-кровавой неразберихи, но залог этой содеянной в мировом праве ошибки, все-таки, нравственный. Вдруг, опять же стало как-то не совсем прилично говорить малым народам - послушайте, при чем тут вы, когда такие дела вокруг творятся, и не дай Бог новую войну допустить при ядерном-то оружии в загашнике! Нельзя им теперь такое говорить! Хоть и самоубийственно для мира, а нравственность диктует - уважай! Он хоть и малый, но такой же, как и ты. И совершенно невероятно, например, чтобы лет сто назад, какое-либо государство доплачивало в месяц по 5000 долларов каждому представителю исчезающей национальности только за то, чтобы тот не забывал своего родного языка, жил по укладу предков или сохранял их устную и рукодельную культуру, как это происходит с саамами в Норвегии. Что у норвежцев деньги лишние? Или у Норвегии сразу же возникнут неприятности, когда последний саам ассимилирует в норвежца? Или гены кричат каждому норвежцу - "Без саамов домой не возвращайся!"? Нет - Добро проникло в национальный вопрос и поставило задачу сохранения каждого народа в его первозданном виде. А раньше таким же добром считалось, например, отуречить черкесов, эмигрировавших в Турцию по договору с Россией, онемечить лужичан, завоеванных Пруссией, обиранить армян-беженцев, окитаить непальцев, обританить индийцев, обангличанить ирландцев, онорвежить исландцев, и, совсем еще недавно, оболгарить турков. Непосредственной целью войны, вслед за экономической, раньше была именно ассимиляционная для тех народов, которые вместе с завоеванными землями попадут под власть завоевателя. А теперь и "права войны" нет (если территорию завоюешь, то тебя заставят ее вернуть, как, например, это было у Ирака с Кувейтом) и насильственную ассимиляцию в виде запрещения национальных фамилий, языка и культуры, также никто уже не позволит совместными усилиями мирового сообщества. Так что, цели нравственности делают цели войны все более расплывчатыми. Нравственность постепенно изменяет даже войну.

Война - тема беспредельная, и надо от нее уходить. Например, в защиту животных, которая сегодня также все больше и больше получает побед в судах. Это откуда? Чем дальше время цивилизации, тем дальше человек от животного! Это раньше от здоровья коровы могла зависеть жизнь целой крестьянской семьи, а от наличия лошади - все ли выживут этой зимой на запасах посеянного хлеба? А сейчас-то - что до животных? Они где-то, а мы где-то. Однако только сейчас появилась эта мысль - к животным надо относиться с таким же неукоснительным добром, как и к людям. Опять Добра в мире стало больше.

Проникая в историю просто навскид, абсолютно без плана, мы постоянно встречаемся с примерами, которые просто поражают нас той дистанцией пути, которую прошла нравственность в своем содержании. Например, законы Ликурга в Спарте, которые по его же настоянию не записывались на бумаге, ибо предполагалось, что законы могут действовать только тогда, когда они вписаны в сердце граждан, так вот эти законы просуществовали неизменными двести лет! А как только спартанцы начали эти законы модернизировать, Спарта пала. Но дело не в этой мистике, а в том, что целых двести лет по этим совершенно справедливым законам, которые были вписаны в сердце каждого, и даже не имели дубликата на бумаге, больные дети сбрасывались со скалы при рождении, а юноша-спартанец, чтобы доказать, что он уже самостоятельный мужчина, должен был убить илота, то есть грека-неспартанца, одним лишь ножом. Двести лет не было никакого понятия в этих сердцах, что убивать живых детей и живых пастухов - мерзость. Представить себе, что такой закон может быть вписан в сердца какого-либо народа сегодня - невозможно. А если это и произойдет, то этому народу двести лет не протянуть - он будет осужден и, либо вернется к человечности, либо будет рассеян, чтобы не распространять заразу. Возросшие принципы Добра делают такую "справедливость" сегодня невозможной.

Еще в 19 веке рабочие и ремесленники жили на 20-30 лет меньше, чем чиновники, капиталисты, духовенство и оптовые торговцы. Это официальная европейская статистика. На 20-30 лет! Почти на целую жизнь меньше! Все было так ужасно, потому что не существовало никаких норм трудозатрат и рабочего времени, из-за чего рабочие работали по 16 часов в сутки при одном выходном дне в неделю. При таком режиме жизни они редко переживали сорокалетний рубеж. И так бы все и продолжалось, если бы сверху, через возмущенное общественное мнение не пришли реформы, которые потребовали снижения трудозатрат и ввели понятие о досуге, как о необходимом для человека времени для личной жизни помимо все забирающего труда на пропитание. Бессильные что-либо противопоставить силам государства, рабочие сами никогда не подняли бы головы, ибо даже физические силы их были подорваны из поколения в поколение на непосильном труде, а дух был задавлен монотонностью тягловой жизни и тяжелым пьянством. Нравственный порыв общества, которое больше не могло мириться с этим индустриальным рабством, их освободил и спас. Причем дело было непростым - промышленники сопротивлялись, ибо введение 8-часового рабочего дня вместо 16-часового грозило им потерями прибыли. Но они на это пошли - не могли бы больше в глаза смотреть другим членам общества в противном случае. Каково? Однако не деньги только уже все решали! Вот был кровосос кровососом, а теперь признает, что человек должен иметь досуг, отдых и обеспеченную старость! Что за перемены? И разве они были для него экономически выгодны? Или гены поднапряглись? Да нет - принципы Добра усилились и сделали далее невозможным то, что ранее было единственно применяемым. А ведь не только промышленники ворчали! Экономисты просчитывали риск регресса от этих реформ - не покатится ли вообще вся цивилизация к чертовой матери безостановочно назад при таком резком сокращении рабочего времени? Подсчитали - не покатится. Отдохнувший и полный творческого задора, основанного на чувстве своего человеческого достоинства, рабочий, как предполагалось (что и подтвердилось) сделает больше за восемь часов, чем изможденный до скотского состояния доходяга делает за шестнадцать. А ведь могли и плюнуть на рабочих! Не родственники же! Но не плюнули - времена стали не те. Добро уже стало требовательнее.

И, наверное, все теми же категориями Добра можно больше объяснить такую вещь, как пособие по безработице, нежели социальными уловками властей. Власть - есть власть, ей плевать на социальную неустроенность. Крутись сам, как хочешь. Нам, россиянам, - это знакомо. Это же было знакомо даже США еще в 30-е годы XX века. Сейчас в западном мире человека не бросают на произвол, даже если он сам не хочет работать и согласен с квотой пособия. Зачем тратят деньги? Ведь пример России у них перед глазами - перестань платить пособие по безработице, сделай их в социальном плане "россиянами", и народ никуда не денется, а кинется торговать сигаретами, перебиваться случайными заработками, шабашить, возделывать огороды, челночить, работать реализаторами на рынках, ремонтировать телевизоры, устанавливать антенны, носить обеды в предприятия, печь пирожки для торгующих на рынках, подваривать глушители, делать водку на дому, воровать в садах и огородах, рыбачить сетями в заповедных местах, собирать бутылки и т.д. и т.д. и т.д. Тебе, как власти, оказывается, ничего не надо - властвуй себе от выборов до выборов, да обещай в промежутках. Почему они не берут с России примера? А у них "западные ценности" есть - человека нельзя делать полунищим, даже если сам в парламенте или в министерстве. Нам трудно это понять - но они там добрее и они это понимают.

Даже в религиях совершались нравственные движения в сторону Добра, что предполагает, естественно, какую-то их позицию, недостаточно к нему поначалу близкую. Вообще-то религии трогать опасно, так как предполагается, что само истинное намерение любой религии должно уводить ее из-под критики по поводу методов осуществления данного высокого намерения. Но Церковь, похоже, сейчас не стоит в позиции страуса, опустившего голову в песок, и все больше готова говорить с обществом на равных, хотя по своему смыслу Церковь, конечно же, стоит выше общества. Но, прежде чем осознаться обществом, как нечто избирательно более высшее ему, Церковь должна встать как минимум сбоку от общества в вопросах политического и светского участия в истории. Встав, вроде бы в сторону от этого, Церковь тем самым встанет автоматически и выше, поскольку стоять рядом с историей нельзя - затащит. Можно стоять только над ней, олицетворяя собой единственно реальную земную историю Пребывания Духа Божия в людях. Поэтому, трогая религию, мы трогаем не саму Церковь, а губительность ее связи с текучкой политического или идеологического дня. Но и это не предмет нашего разговора, смысл которого состоит единственно в том, что путь Истины, который указывался Церковью, в своих методах тоже во все времена всегда определялся конкретно-историческими нравственными понятиями Ее руководителей.

Напоминания о крестовых походах и инквизиции стали настолько банальными, что не выглядят убедительными уже в силу своей затертости. Однако данная затертость все же не должна закрывать нам глаза на то, что инквизиция, например, подается в историческом аспекте неправомерно тенденциозно. Выглядит это так, что духовенство сжигало, топило и карало ни в чем не повинных людей. На самом же деле все было не совсем так. Большинство ересей, с которыми пришлось бороться Церкви, на самом деле представляли собой прикрываемые Именем Божьим сборища безумцев, маньяков и откровенных распутников. Помимо теоретической стороны дела, которая отстояла истинное и неизвращенное понятие Христа, была и другая сторона дела, которая своими фактами просто повергает в холодный ужас от того, что происходило на собраниях этих сект. Но если в то время решением проблемы был костер, позже - заточение в монастырь или тюрьму, то теперь в аналогичных случаях Церковь ограничивается отлучением или осуждением. Единая цель, не изменившаяся от средневековья и до наших дней, не заставила сохранить единство методов, потому что вместе с возрастанием нравственности в обществе возросла и нравственность самих Отцов Церкви, что не могло быть иначе, поскольку эти Отцы - также дети времени и также соразмеряются новыми правилами нравственности в своих решениях, попутно общему возрастанию Добра.

Кстати не только христианские Церкви страдали необузданным желанием жестокости в отношении неверных. Европейская культура в настоящее время лидирует в мире, и все, что относится к ней и к ее истории являет собой предмет заинтересованного изучения. Ислам в этом отношении менее популярен, как узкий представитель Востока, поэтому факты исламской инквизиции менее интерпретированы историками. Но и мусульманство пережило период, когда его методы были совершенно далеки от понятий современного Добра. Например, сегодня уже невозможен в полном аналоге факт того, что азербайджанского поэта Несими по решению ортодоксального духовенства за ересь подвергли страшной казни - с него содрали живьем кожу. Сейчас ислам сам отказался бы от такого наказания любому отступнику - люди, его возглавляющие, также получили в себя новую порцию программы нравственности, как и люди, возглавляющие католицизм.

Но не только монотеистические религии (имеющие знание о Едином Боге) совершали нравственные ошибки. Языческие религии (многобожеские) в своих самых простых ритуалах были иногда совершенно бесчеловечны, а зачастую так же просто распутны или аморальны. Достаточно напомнить о жертвоприношениях людей. Греки и римляне для того, чтобы земля была плодородной, и наливались колосья злаков, приносили в жертву богине злаков и земли … беременных женщин. Греки и римляне! Как это все у них уживалось?

Жертвоприношения древних мексиканцев имели форму сжигания кровоточащего сердца живого еще человека и совершались практически ежедневно, для чего планово велись завоевательные войны, чтобы обеспечить приток жертв в виде пленных. Даже головорезов Кортеса поразили своими размерами хранилища костей принесенных в жертву - в одном из них было более сотни тысяч скелетов! На Маркизских островах некоторых людей при жизни объявляли богами, селили в уединенные места и приносили им жертвы людьми. Людям - людьми же! В Пенджабе вообще ежегодно какому-то кедру приносили в жертву девочку по очередности каждой семьи, пока английские власти кедр не срубили. О людских жертвах Молоху известно даже простому школьнику. Почему сейчас жертвы людьми не приносятся? Умнее стали, поняв, что богов нет? Давно ли? Последнее уголовное дело о жертвоприношении произошло в 1871 году в … Англии! Лорд Лей подозревался в том, что замуровал человека в основание моста в Стоунлее (Йоркшир) на основании того обычая, что у всех народов, строящих мосты, существовал один и тот же прием задабривания богов - замуровать в основание моста человека, чаще всего женщину. И в данном случае никого не волновало, что по предположению следствия лорд Лей использовал для ритуала никому не нужного пропащего бродягу - то, что раньше было обычным для всех народов, сегодня уже преступление. Что, просвещенный сэр не знал, что богов нет? Ну и что, что нет? Делу такая перестраховка не помешает. И дело не в просвещенности или дикости, а в том, что жертвоприношение сегодня по новым понятиям всех народов - убийство, даже если боги и есть. Даже кошки, которых сжигают по ночам сатанисты, сегодня вызывают жалость и возмущение, хотя этот ритуал уже не требует осмысления с точки зрения целесообразности жертв вообще. Дело не в целесообразности, а в том, что кошку жалко. Жалко потомкам тех, кто не жалел беременных женщин ради успеха будущего урожая. Добро усилилось.

Вообще в истории с жертвоприношениями людьми творилось такое, что на основе только того, что они прекратились, можно убедительно говорить о том, что история изменилась в сторону Добра кардинально. По всей земле во время посевов убивались люди! Народ гуайакиль (Эквадор) разбрасывал по посевам кровь и сердца людей. Чтобы лучше росло. Можно представить себе этот процесс - старательный крестьянин несет корзину с изрезанным на куски человеческим телом, и окровавленными руками разбрасывает все это вокруг себя, щурясь добрыми лучистыми глазами. В тех же местах каньяры во время сбора урожая убивали сто детей в качестве благодарности богам за пищу, и у них кусок лез после этого в горло! В Мексике на празднике (!) жатвы убивали человека, расположив его между двумя огромными качающимися камнями. Праздник, ведь! Как без этого? А когда камни домолотят жертву - танцы! Смерь - сигнал к веселью. Раньше нельзя, еще не совсем праздник! В той же Мексике продуманно убивали людей по возрасту выращиваемого маиса: посеяли - убиваем новорожденных, пробились первые ростки - детей старшего возраста, и так далее до полного созревания, когда приходила очередь стариков. Сплошной праздник.

Североамериканские индейцы пауни перед посевом убивали мужчину и женщину. Сначала поджаривали на медленном огне. А потом расстреливали из лука или проламывали голову томагавком. После этого верховный жрец съедал сердца жертв. А остальное разрывалось на куски и разбрасывалось по полям. В Западной Африке также перед посевом убивали человеческую пару. В Гвинее сажали на кол молодую девушку в день весеннего равноденствия. Тоже в целях урожая. Это к вопросу о связи уровня знаний с нравственной дикостью: равноденствие могли вычислить, ума хватало, а знаний о том, что девушку на кол - это изуверство, знаний не было. Знание и сверхзнание - не одно и то же. Источник один, а содержание разное. Одно можно иметь при том, что совсем не имеешь другого.

Причем уровень знания нисколько не влияет на уровень даже имеющегося сверхзнания добра. Сейчас мы приведем примеры племен, которые остались на том же уровне знаний и на той же ступени цивилизации, но которые уже больше не убивают людей для своих богов, в которых по-прежнему свято верят. Маримы в Африке убивали мужчину или женщину перед посевом. Багобо на Филиппинах перед посевом риса убивали мужчину и женщину. Там же бантоки охотились за головами по всей округе после посева риса, потому что, чем больше закопаешь на своем участке отрезанных голов, тем больше будет риса. А как не постараться ради риса? Лхот-нага на Брахмапутре распахивали поле, а перед посевом отлавливали случайных прохожих, рассекали их на части и зарывали в пахоту - пусть полежат, урожай обильнее будет. Гонды (Индия) убивали мальчиков других племен вне своих полей, но так же для урожая. Ораоны (Чота-Нагпура) убивали беспризорных детей, перерезая им горло: зачем беспризорник нужен? А так хоть урожаю польза. Конды (Бенгалия) для этого же убивали молоденьких девушек. Кто сколько сможет. Причем убийства происходили очень эстетично с их точки зрения - девушку или защемляли между двумя половинами рассеченного надвое дерева, а затем отрезали от них от живых по кусочку и раскидывали по полям, или просто тащили по полям, отрезая на ходу по необходимому куску живого тела. Онитши (Нигер) убивали двух людей в год как грешников за всех остальных. В качестве козлов отпущения убивались народом йоруба (Западная Африка) также по одному человеку, как только, по их мнению, грехи племени накопились. Причем, опять по схеме народного праздника - сначала отрубают голову, а потом веселятся! Теперь греха на них нет!!! Эти народы остались при тех же верованиях и не сильно сблизились с цивилизацией, но теперь они все это же проделывают с козами, буйволами, овцами или другими животными, - и ничего. Знание то же, а сверхзнание Добра другое.

И чтобы закончить эту тему, зададим вопрос - Древние Греки и Римляне были цивилизованными? Спору нет - были. Перестали они к тому времени убивать людей в качестве религиозного ритуала на базе своей цивилизованности? Нет, не перестали. Афиняне, например, держали в городской тюрьме двух-трех изгоев, чтобы на празднике Таргелий забить камнями мужчину (во искупление грехов афинян) и женщину (во искупление грехов афинянок). Вот так цивилизованные греки через ужасную процедуру медленного умерщвления людей камнями открывали городской праздник. Помимо этого праздника процедура повторялась и в других случаях, вовсе не праздничных, когда следовало бы задобрить богов. Случилась эпидемия, ураган, непогода или еще какая-нибудь неприятность - а у нас есть для этого средство: идем в тюрьму, берем жертву и забиваем ее камнями. Смотрите, боги, - мы о вас помним, вспомните и вы о нас. В других районах Греции раз в год в море бросали юношу. Пусть боги порадуются. Может и нам от их радости какая милость ниспадет.

Всем известны римские Сатурналии - порнокарнавалы с участием всего населения, где можно было все, что хочешь, с кем хочешь, как хочешь, когда хочешь и сколько можешь, а рабы становились равными своим владельцам. У этого праздника тоже интересная процедура открытия. Согласно ей, сначала избирается самый красивый юноша, назначается царем Сатурном, и в течение 30 дней после вступления в должность пользуется всеми удовольствиями, которые только могли быть доступны в те времена молодому юноше по его же собственному выбору. После этого для "царя Сатурна" приходило время подумать о своих подданных: в первый день праздника "царю" перерезали горло на алтаре и - все на карнавал! Теперь - можно! Цивилизованность не мешала. Наоборот вносила свой изысканный оттенок - царя любовно избирали всем народом, а не назначали грубым тычком указательного пальца дикого вождя. Добро только вступало в свои права на земле, когда на этой же земле были уже винт Архимеда, сложные исчисления, совершенная астрономия, понятие о Земле как о шаре, система юриспруденции, государственное право и принципы демократического устройства общества. Одно не определяет собой другого, как видим. Вспомним, что календарь майя был намного точнее календаря человечества 19 века, и только современные сверхточные устройства смогли обставить майя в вычислении звездных движений. Тех самых майя, которые ежедневно ножами из обсидиана вырезали человеку сердце и бьющемся кидали его на жертвенник.

Даже в семье, в этом островке любви, происходило нарастание понятий Добра. Достаточно вспомнить, как менялось с веками положение женщины в доме. От откровенной рабыни до равноправного члена. В Древней Греции у мужа официально могла быть любовница. Сейчас она также может быть. Но не официально. Суть этой связи остается той же, а нравственное содержание - другое. Сейчас это делается тайком, - люди осудят, да и сам человек понимает, что привести любовницу в дом и представить ее жене - издевательство над нею (над любою из двух). В Риме муж вообще мог убить жену или детей по закону - это входило в его права в качестве права на жизнь любого члена своей семьи. В современной семье у женатого мужчины воспользоваться таким правом могло бы возникнуть не меньше поводов, чем в Древнем Риме, но такое право уже отсутствует - мораль запрещает. Так же куда-то кануло обязательное и даже приветствуемое некогда женами их битье мужьями. Больше это не является внутренним делом семьи, теперь это осуждаемое нравственностью насилие.

Не только составляющие престижа царей и вождей изменились, но и составляющие престижа того же мужа и хозяина дома приобрели более мягкий и добрый оттенок. Раньше глава рода должен был быть хищным, жестоким, мстительным, кровожадным и тираничным. Это было добродетелью. Гомер описывает, как чувствительный и тонкослезый Одиссей, вернувшись на Итаку, всех слуг повесил, четвертовал или отдал на съедение собакам. За то, что они якшались с наводнившими его дом женихами. Представим себе эту картину! Ее ни одна цензура полностью не пропустила бы в самый опущенный современный триллер! А Гомер и общество, в котором он жил, считали это высшей добродетелью. Хозяин в доме! По этому понятию хозяин должен был поступить именно вот так по-хозяйски, и в этом была обязательная нравственная доблесть того времени - маниакальная жестокость к предателям рода. Сейчас бы Одиссея засудили в окружном суде, предварительно проведя психиатрическую экспертизу на вменяемость.

Тема для сравнений в истории на предмет нравственности - неисчерпаема. Копни, где вздумается, и везде увидишь, как то, что раньше было общепризнанным добром, сегодня - зло. Никаких преимуществ такое возрастание Добра, как мы убедились, для решения повседневных задач истории не дает. Из смысла исторических коллизий наоборот выходит, что чем ниже по уровню нравственной оценки действие, тем более оно удобно и успешно, как для руководителей государств, так и для каждого человека в отдельности. Откуда же тогда наполняется Добро и пронизывает собой всю историю? Откуда же оно приходит в мир, это Добро, если ни физических, ни исторических причин для его возрастания нет? Только от Бога. Таким же нераспознаваемым нами образом, каким наполняется в науке знание, таким же образом наполняется в душе своим возрастанием отметка необходимого в Добре.

И как в науке сам ученый поначалу не знает - зачем он привнес в мир новое знание, так и в морали идея воспринимается, но реализуется еще не понятой - по обязаловке, через полученное приказное знание о новой норме соответствия Добру. Чтобы осуществить новое знание, пришедшее директивно извне, надо еще до него внутренне дорасти, иначе: свобода, равенство и братство французской революции - через кровь террора и гильотину; всеобщая любовь, сострадание и терпимость христианства - через инквизиторские костры; защита истинной веры у испанцев - через убийства протестантов; идея имущественного равенства марксизма - через трудовые армии (концлагеря), массовые расстрелы, грабеж и уголовно-государственный беспредел; западные ценности - через бомбардировки; борьба с коммунизмом - через напалм и отравляющие газы во Вьетнаме; возврат к старым ценностям у ваххабитов - через похищения людей, взрывы домов, вокзалов и рынков, паранджи, телесные наказания и вандализм; идея уничтожения варварства язычества - через уничтожение всей культуры инков и т.д.

О том, что нравственность не может порождаться силами истории, говорит и то обстоятельство, что она преодолевает и унифицирует между собой любые этнические границы и государственные заборы. Нет этики китайской, нет этики африканской, нет этики гондурасской или индийской. Каждое из этих государств, и каждый народ в их пределах имеют свою историю в истории и у каждого своя неповторимая особенность во всем, что ему присуще, кроме … понятия Добра. Оно общечеловечно! При столь разных источниках не могло бы возникать что-то одинаковое для всех. Должен быть единый источник для такого единого явления. И этот источник - Бог, ибо только Он один над всеми.

Государства, имеющие каждое свои особые понятия обо всем, почему-то сходятся, не пререкаясь, только в одном - одни и те же законы этических понятий действуют абсолютно на любой территории, невзирая на границы. Несколько странно всегда наблюдать, как у каждой страны, где живут такие же люди, что и в других странах, и где решаются совершенно те же проблемы, что и вокруг, несмотря на это существует всегда свой, не похожий ни на какой другой, свод законодательств, система министерств, административная иерархия, военная структура, территориальное деление и т.д. Никто не указ никакому государству в вопросах, как ему что-нибудь внутри себя обустроить. И двух одинаковых принципов обустройства не найдешь. А этический закон приходит в мир и, стоя над всем, своей неизреченной обязательностью к применению, заставляет склонять перед ним любые государственные законы и выравнивает всех абсолютно одинаково относительно одного Закона. Что еще, кроме Бога, может так уверенно привходить в мир и подчинять себе всех в одинаковом образе и подобии?

Мы, может быть, и знаем науку этику, но мы не знаем истории этики, как коллективного творчества различных народов, где, синтезируясь, взаимопроникая друг в друга, перенимая лучшее, и, оставляя для пользы наиболее приемлемое, планомерно создавались бы общепринятые для человечества устои. Везде в другом есть и обмен опытом, и научение лучшему, и перенимание эффективного, и соединение с заимствованным новым и трансформация старого под влиянием этого заимствования. Нет этого только в этике. Этика приходит одна для всех, никем не перенимается у другого народа или у другого государства, и никем не видоизменяется применительно к своим национальным понятиям или географическим условиям. История не знает ни имен изобретателей добродетелей, ни дат договоров о применении тех или иных непременных моральных понятий между людьми, ни указов мудрых правителей о том или ином изменении данного нравственного понятия в ту или иную сторону. Этическое поле вбирает в себя все народы одним спокойно уверенным общим действием и четко ориентирует внутри себя все плюсы или минусы объектов, попавших в ее объятия, в нужных направлениях. Этика принимается всеми, как данный от рождения единый для всех Закон, стоящий над личным и над национальным. Такое тоже возможно только Богу, ибо только относительно Этого Источника мы можем выглядеть абсолютно одинаковыми, и только Этот Источник мог создавать нечто такое, что имело бы наднациональную природу.

А ведь народы сами по себе и даже по более простым вещам договориться не могут, не то, что по вопросам морали. Джонатан Свифт внешне невинно на примере своих маленьких человечков метко показал способность двух стран передраться между собой из-за принципиально разного понимания даже методов выедания яйца - иметь началом тупой конец или острый. На самом деле причины возникновения войн или просто бряцающей оружием вражды могут быть и более смешными. Например, грузины, с абхазами никак не поделят приоритета первенства заселения Колхиды. Мингрельцы заявляют, что они жили на побережье Черного Моря раньше, а абхазы потом к ним с гор спустились. А абхазцы снисходительно пытаются им втолковать, что первые князья данной территории были абхазами и если некоторые носили фамилию Шервашидзе, то разве это не говорит о том, что даже все грузинские фамилии на сегодня - абхазские по корням, хотя звучат, как грузинские? Казалось бы, чего делить то, что было тысячу лет назад? Живите сейчас вместе! Но вот этот никому не нужный принцип заселения территории, который имеет ровно столько же значения, сколько и то, с какого конца следует начинать есть яйцо, с одной стороны привел к таким крайним формам демонстрации барской власти, что даже обычного участкового в столице Абхазии назначали из столицы Грузии (Абхазия входила на правах автономии в Грузию), а абхазам приходилось стоять против танков и внутренних войск еще при советской власти только за то, чтобы на пачках абхазских сигарет появилась надпись на абхазском языке. Грузинам явно хотелось иметь их на положении негров где-нибудь в Алабаме. А с противоположной грузинам стороны демонстрация первенства заселения выразилась в непримиримой ненависти вообще ко всему грузинскому, к полному отсутствию каких-либо внутренних движений для сближения культур и в готовности умереть, в конце концов, но доказать, что на этой земле может быть только один полноправный хозяин - абхазский народ. В итоге восемьдесят тысяч абхазов после распада СССР с невероятным усилием в невероятно разрушительной войне изгнали из Колхиды боле двухсот тысяч грузин, и создался еще один политический тупик, в основе которого лежит недостойный даже упоминания среди народов принцип первенства заселения. Такой же тупик образовался из-за не нужных по сути до зарезу ни Японии, ни России, Курил, где все смешалось, но ясно только одно - с обоих сторон не ясно другому то, что первым был не он. Израиль пытается изгнать палестинцев с их земли на основании того, что когда-то она входила в зону древнееврейского царства, а палестинцы напоминают им о том, что само слово "Палестина" произошло от их древнего самоназвания "филистимляне". То есть мы жили здесь до любого древнееврейского царства, так что - подвиньтесь сами. Остается только уповать на то, что какой-нибудь природный катаклизм не разморозит где-нибудь сразу несколько десятков неандертальцев, которые могут догадаться предъявить свои права сразу на всю Землю. По первенству заселения. Единственное, что остается среди народов вне спора, и что позволяет им говорить, что везде есть хорошие люди, и везде есть плохие люди, так это - единообразное понимание того, что такое "хорошие" и что такое "плохие".

Откуда вообще во всем этом инстинктивность кровных уз родства сменилось патриотизмом, в котором личное благо и благо государства стали неразделимыми? Если выгода одного государства может смениться для человека выгодой другого государства, то разве в целесообразности исторической выгоды должны мы искать истоки любви к Отчизне? В таком случае мы должны все полюбить Соединенные Штаты или Швецию, где живется выгоднее, чем где-либо. Откуда вообще берется эта собирательная нравственность верности Родине? Понятно было бы, если бы она сменила собой любовь к родне, но она ее не только не сменяет, но и ничего оттуда не забирает. Человек так же любит свою родню, а через любовь к Родине любит и все остальные семьи своего государства, и у него появляется теплое понятие "наши" уже обо всем народе, а не только о своих сродственниках. Какая историческая необходимость могла породить собой такую жизненную нагрузку? Разве не проще было бы жить вообще без этого? Что человеку до необъятного и непонятного по деталям государства и до всех остальных "наших", которых он вообще не знает, а если и знает, то, только ругаясь в метро, или толкаясь на лестничной очереди в столовой летнего курорта? За что человек любит свое государство и его ущербы с внешней стороны переживает, как личные оскорбления? Ведь государство ему - не мать, не жена, не сестра и даже не друг детства. Он может принимать его полезность и по достоинству ценить его преимущества, но откуда любовь, как мера гражданской нравственности? Очень полезна и имеет многие преимущества, например, некоторая работа. Но одну и ту же работу могут одни любить, а другие не любить - никто не скажет, что подл или дурен тот человек, который не любит свою работу. А любовь к Стране опять действует в качестве обязательного элемента нравственности в человеке, без которого он презираем как предатель. Придти такая общая для всех программа может только от Бога, поскольку сам смысл такой любви никак не проистекает из ее необходимости по историческим предпосылкам или историческим преимуществам для человека, ведь, почему бы и не поменять страну, как работу? А потому.

Впрочем, гораздо проще эту мысль выразить на другом примере, более волнующем душу. Когда человек отказывается от земных радостей и, борясь со своей плотью, ставит перед собой идею безбрачия, то мы это называем аскетизмом. То есть отказом от удовольствия через борьбу с ним своими добровольными запретами в душе. Это (почему-то) приравнивается к нравственному подвигу и считается, что на такое идет только тот человек, душа которого попала под непосредственный взор самого Бога, потому что земные целесообразности не могут порождать желания аскезы. Только мистически-божественные повеления духу могут быть его источником. Пусть так. Скорее всего, это действительно так. Но разве брак - это не форма аскезы? Разве есть хоть какие-то выгоды для плоти в том, что по незыблемому закону морали в браке должна сохраняться верность? Если бы мораль не препятствовала непринужденному половому соединению любых людей, понравившихся друг другу, то разве от этого меньше в мире стало бы радости и счастливого огня для людей? Откуда, если брать природу человека, могла из нее породиться такая установка на добровольный отказ от получения единственно настоящего удовольствия, возможность которого Бог нам показал, но не дал? Какими такими усилиями своей души или генов человек мог решить для себя, что пусть будут не спеты сотни этих пленительных дуэтов, пусть будут не слиты сотни этих душ в одном взрывном порыве, пусть мелькнут и исчезнут навсегда в мимолетных встречах жизни люди, сока тела которых никогда не познать, пусть взметнутся и сразу же угаснут искры в глазах, говорящих друг другу "я тебя хочу", из-за того только, что сказать такое не глазами - нельзя? Неужели сам человек решил, что так для него будет лучше? Неужели в этом есть хоть какой-то смысл для истории, экономики, политики, размножения, выживания или для безопасности, который мог бы пересилить собой это подавляемое всеми, но не оставляющее никогда влечение к новому партнеру? И разве не противодействует это тому, что заставляют делать гены? Что породило эту добровольную повсеместную жертву, которую бездонно пожирает время и старость? Кому бы это мешало, если бы это было столь же нравственным, как подать руку или сделать комплимент? Откуда этот закон, переступая который в открытую, люди в итоге саморазрушаются? Такой закон человеку мог установить только Он, ибо только Его закон может довлеть над нашей природой, и только Ему ведомо - в чем смысл этого ограничения.

На одном этом примере уже видно, что нравственность не может быть предметом личных потребностей, а скорее, наоборот, она есть ответ на некий сверхличный человеку заказ, осуществленный через общественное, то есть историческое, содержание постоянно усложняемой формы. Условия нравственности, таким образом, формируются извне мира, а не изнутри человека. Вряд ли в настоящее время стало больше праведных людей, чем их было во все другие времена, но уровень нравственности невероятно усилился и, конечно же, не за счет увеличения доли более благоразумного по характеру населения человечества. За счет чего это произошло? Праведность, как соответствие нормам морали, среди людей в процентном отношении осталась той же. Но сами нормы соответствия этой праведности повысились. Почему? Личные устремления, потребности, инстинкты, соображения выгоды, удобства и т.д. не могут заставлять человека улучшать свою нравственность, а даже более заставляют его за нее бороться именно в ущерб вышеперечисленным целям. Таким образом, не внутренняя работа над собой, а наличие незыблемых нравственных принципов, появляющихся ниоткуда по некоему поступательному плану нарастания, заставляют человека совершенствовать свое соответствие Добру, ибо по своей силе данная программа не позволяет человеку ее духовно оспаривать, а воспринимается как гипнотический приказ. А вот после получения такого приказа человечество уже через внутреннюю работу над собой исполняет его через подстройку своих привычных норм морали к постоянно усложняющимся рубежам соответствия.

Более того, говоря об истории, (а не надо забывать, что мы по-прежнему остаемся в рамках темы "История", в которой ищем тот исторический субъект, через который нам ставится задача), мы должны будем, в конце концов, признать, что только наличие общих понятий нравственности лежит в основе общей истории человечества. Народы, не способные договориться друг с другом вообще ни о чем, если бы не имели каждый в себе этого неписаного пакта общих принципов морали, который неукоснительно соблюдается всеми, вообще не нашли бы точек соприкосновения друг с другом. Все были бы чужими, потому что общая нравственность - это единственный принимаемый всеми радостно и ожидательно знак родства! Нравственность, понимаемая всеми одинаково, дает единственную возможность вообще для какой-либо истории. Если к нам прилетят инопланетяне, полностью соответствующие нам биологически, но совсем с другими понятиями о морали, то у нас с ними доброго контакта не произойдет, а если и произойдет, то только в виде взаимного уничтожения. А если прилетят инопланетяне, которые будут иметь по восемь ног и по шестнадцать глаз, но они полностью будут разделять с нами те же самые понятия хорошего и плохого, то они станут нашими братьями. Возникнет новая форма межпланетно-межнациональных отношений. Возникнет общая история. А с теми, кто на вид абсолютно такой же, как мы, договориться мы не сможем вообще ни о чем, если они, например, будут из какой-то своей неполноценной расы развивать мясную породу, которую в возрасте около 18 лет отправляют на убой и переработку, или считают, что убийство чужого ребенка - это вполне естественный и разумный способ воздействия на конкурента для решения конфликтов в свою пользу.

Не существуй на земле такого обязательного, приходящего со стороны в сознание всех людей из всех народов, понятия того, что можно, а чего нельзя, Земля не просто превратилась бы в существующие обособленно клубы и салоны по национально-государственному признаку, Земля превратилась бы в жуткое поле постоянных битв, тревожных встреч и ожидания нападения. Потому что, как рысь с леопардом не могут дружить, а пантера с ягуаром обходят друг друга стороной, несмотря на то, что все они из одной семьи, так и люди не имели бы обязательной уверенности в ненападении на себя, и не имели бы сдерживающих центров души, не позволяющих нападать на другого. Люди были бы зверьми относительно чужих себе людей. Непонимание чужого языка не мешает людям стремиться к взаимодействию и совместному сосуществованию, а несовпадение категоричных установок на понятия Добра, превратило бы людей в совершенно разные виды живых существ по расовому и национальному внешнему признаку, (как это происходит, например, с семейством кошачьих), даже если бы люди имели один язык на всех. То есть, нравственность - это и есть история в каком-то смысле, поскольку делает своим наличием многообразное - единым и общечеловеческим.

История, как мы видим, все более и более становится общечеловеческой при абсолютно разном национальном содержании каждого народа не просто сама собой по внутриисторическим причинам. Разделенные на физическом уровне по своим национальным каморкам люди, в свою очередь совершенно едины на своем духовном плане тоже не сами из себя. Именно Добро, этот духовный каркас истории, без которого она рассыпалась бы в своем материальном оформлении, входит в историю и в человека не откуда-либо, а от Бога. Естественно, что этот, оформляющий все в себя каркас, постоянно усложняется в своей конструкции по какому-то осознанному Плану, в котором мы можем рассмотреть постоянное поступление порциями Добра в историю, и постоянное его властное укрепление в системе принятых координат человеческой нравственности. Если отдать дань моде, то можно выспренно сказать, что происходит постоянное "квантование Добра" в систему обеспечения исторических процессов. Это не всем будет понятно, но об этом скажут все, что это понятно, потому что сегодня через кванты (как в свое время через электричество) стремятся объяснить всё. В данном случае с нашей стороны это даже не улыбка авгура, а уже его игривое перемигивание. Вот так вот.

В общем, именно в этом (в постоянном поступлении Добра непрерывными порциями) и состоит содержание истории, которая при постановке одних и тех же неизменных задач человеку, все время меняет и усложняет заданные условия нравственности для их решения. А через историческую необходимость решения данных задач человек попадает в обязательную ситуацию постоянной работы над собой. Уклониться от нравственной борьбы он не может. Потому что перед ним встает конкретная историческая необходимость жизни, которую надо сегодня же решать, и за которой, в свою очередь, его ждет каждый раз все более высокое, все более сложное нравственное ограничение допустимого зла. Если за видимыми изменениями исторических субъектов ничего, на самом деле, не стоит, то неуклонное и поступательное внедрение нравственности в историю как раз и создает ту самую историю, в которой есть движение, непрерывность, постоянное изменение и наполняемое Богом содержание. Похоже, что мы нашли то, что хотели. Можно кричать "ура".

Но пока воздержимся…

И даже не по соображениям логики, или из-за того, что в рукаве у нас спрятаны еще какие-либо сомнения, которые следует эффектно вынуть и столь же эффектно развенчать. Просто - не вызывается ничем такая радость. Нет ни ощущения праздника, ни состояния облегчения, как в тех случаях, когда старые проблемы решаются, и начинается другая по качеству жизнь. Есть просто приятное утомление, или некая утомленная удовлетворенность. И даже какое-то разочарование чуткий читатель мог бы уловить. Не говорит ли это нам о том, что мы все еще не в конце пути? Конечно же, говорит. Чего-то не хватает, не так ли? Чего?<>div Похоже, что путь к этому ответу лежит через некоторые логические парадоксы, которые высвечивались поочередно в процессе нашего движения к знанию своей задачи. К знанию! Это - первый парадокс, который читатель, конечно же, уже давно заметил. И считает уловкой автора тот факт, что тот на нем совсем не останавливается. Так сказать, искусственной натяжкой рассуждений под заданный заранее итог. Но это - не так. Да, действительно, все, чего мы достигли в наших выводах - это лишь получили знание о том, что знали и так. Зная, через совесть и через требования морали свою задачу изначально, и, более того, основывая всю логику своей оценки именно на этом знании, мы закончили тем, что объявили - вот теперь, основываясь на том, что мы знаем, мы можем утверждать, что мы действительно знаем о том, на чем мы основываемся. Мы просто перевели это истинное сверхлогическое знание совести в логические категории - и все. А отсюда же вылез и второй парадокс - незаметно для себя мы пошли по пути создания учения, хотя не только не претендуем на столь высокую цель, но и вообще ее не ставили и не искали, заранее оговорившись, что не собираемся втискивать в сонм этических учений еще какое-нибудь свое.

Но все это не так страшно. Во-первых, это говорит о том, что для реализации сверхзнания Добра нам все же мало этого не формулируемого знания, каким бы сильным оно не было. Если бы хватало только его одного, то Добро уже давно победило бы зло. Следовательно, мы искали там, где что-то можно и нужно найти. Все было не пустым занятием. Но, найдя это, мы выяснили, что когда сформулировали его, оно стало совсем не тем, чем было. Потому что, (во-вторых), мы, попытавшись его сформулировать, пошли естественным для человека путем, и через логику выводов вышли на обычное знание в виде изложенного в единой системе свода закономерных положений. Мы просто заменили Его Знание на собственное "знание". Перенеся идею из Его Реальности в свою, мы потеряли вдохновляющую силу Этой Идеи. И нам это надо как-то преодолеть, потому что человеческим явным знанием никогда ничего не решается для самого человека в нравственности. Как бы не было верно логическое знание - оно не способно нацеливать душу человека, где вмещаются понятия Добра. Душа устроена на восприятие интуитивного знания, а не на логические догмы. Она их понимает, но не воспринимает, как своего Хозяина! Говоря о намерении, мы естественно предполагаем здесь некое волевое устремление. Может быть, в таком случае, наше знание может действовать на нашу волю, а через нее уже потом давать силу нашему намерению? Может быть, этим путем как-то можно использовать наше логически законкретизированное ощущение Добра? Нет, нельзя. Не только для души, но и для воли человека логическое знание ничего не дает. На каждой пачке сигарет написано: "Курение опасно для Вашего здоровья". Здесь разве есть несовершенство или сомнительность знания? Нет, это верно и не может никем быть оспорено. И что? Поможет это знание, прочитав его на пачке, сразу же ее выбросить и помыть руки? Увы. И воля тоже не воспринимает знания, как повелителя. Иначе люди не курили бы, часовые не спали бы на посту, водители не переезжали бы перекресток на красный свет, а все дважды в день чистили зубы специальной пастой. Итак, знание, как таковое, в виде логических установок, ничего не дает ни душе, ни воле. Мы должны преодолеть эту его бессильную форму.

Но это только первая причина для беспокойства. Вторая состоит в том, что, выведя для себя некоторое учение о задаче человека, мы сразу же должны понять, что мы не вывели тем самым для себя ничего. Потому что любое учение ничего не способно вывести. В какой-то мере короткая фраза Минздрава на пачке сигарет - это тоже учение. В нем есть основная мысль, предыстория ее зарождения и гранитно-бетонная аргументация. Не каждый трактат может с ней поспорить в этих качествах. Но никакое учение, как видно на данном примере, не может иметь для нас обязательности, потому что оно имеет своим источником наш ум, а знание Добра имеет источником Ум Бога, который Своей Силой подчиняет себе и наш ум, и нашу душу, и нашу волю. Наше знание бьет мимо, а Его - заставляет исполнять.

Второе: никакое учение не может охватывать согласием со своим знанием всех без исключения людей, насколько верным оно бы ни было. Оно может быть хорошим, но касаться не всех. То же учение о вреде курения не затрагивает, например, тех, кто не курит. Оно не для них. Хотя, закурить, конечно же, теоретически могут все. Но это только теоретически. А, например, еще более краткое учение, такое, как: "Корми грудью!", вообще не может звать за собой каждого даже теоретически. Конечно, этическое знание могло бы собрать под себя заинтересованность всех и каждого, но при этом его аргументация так же должна иметь под собой все основания, которые могли бы живо затрагивать всех и каждого. А это трудно себе представить. Например, преступников, оно вообще не заинтересует. Даже, если в качестве наказания заставить их слушать такое учение перед сном по радио, то оно к ним не пробьется, - они для себя проблемы этики давно уже решили. Единственное, что из него они вынесут, так это то, что их бить при задержании нехорошо. С этим они согласятся. А с остальным, - нет. Или, например, ленивый от природы человек плохо воспримет в этом учении положение о том, что счастье и добродетель - в труде. В этой части учение для него уже не будет актуальным. У него есть на этот счет свое мнение, и все аргументы будут стрелять вхолостую, из-за чего даже количественно он воспримет учение не полностью. Выпадет из-под него. Женщина, у которой муж пьет и едва доползает до кровати, не воспримет высокой идеи о сохранении супружеской верности, а будет наоборот ей всячески противодействовать в душе. И вполне законно. Ибо звание супруга подразумевается не столько подписью в брачных документах, сколько супружескими обязательствами перед нею и детьми. Можно ли считать супругом того, кто превратил дом просто в ночлежку? И для каждого любого отдельного случая нужна своя аргументация и свой разбор полетов для выявления вины или безвинности. Ни одному учению это не под силу. Следовательно, всеобщей задачи человечества на базе учения не сформировать.

И третье - учения создаются людьми. А люди создаются временем, которое имеет в себе исторические этапы. Любое внятное учение стареет. То, что сегодня хочется сказать человечеству мудрецами, - со временем может стать или глупостью, или капканом, если этому точно следовать в его же букве. Жесткие формулировки учений требуют их жесткой трактовки, а понятия морали, как мы видим в истории, гибки и постоянно совершенствуемы. Рано или поздно старая обойма учения уже не сможет вставляться в новый магазин этики. Умирают заданные условия нравственности, и умирают учения, которые их своими положениями пытались отразить. Поэтому, зная теперь о вечно изменяющейся конструкции, содержащей в себе моральные устои правил этики, мы должны не сомневаться и в том, что ни одно учение за ними не угонится и не предвосхитит на будущее. Не зря, ведь, наиболее живучими оказываются те учения религиозного толка, которые высказаны иносказательно и неопределенно. К ним всегда можно подсоединить через распознавание аллегорий нынешние взгляды и всё, вроде бы, остается в силе. А этические учения, например, древних греков, где четкость мысли и четкость обоснования красивы и закончены по смыслу, - благополучно скончались. Выглядят наивными или варварскими (как идея Платона, например, о том, чтобы жены были общими, а люди жили в казармах, где все для всех одинаково, благодаря чему не будет поводов для искушения злом).

Неизвестно, что будет с нами дальше, и где в каком месте невиданным злом завтра станет то, что сегодня ускользает от этой прямой оценки. Например, это может случиться с абортами, которые являются по своему прямому смыслу убийством ребенка, но пока еще не оцениваются столь категорично. Придет время, Бог изменит что-то в нашем знании об этом, и за этот грех будут судить так же, как сейчас судят за удушение нежелательных новорожденных случайными мамами, которые не только мамы по недоразумению, но и люди только по названию и внешнему виду. Такое с абортами может произойти, а может и не произойти. Кто знает Планы Бога? Какое учение сможет ручаться за что-то здесь или в чем-либо другом? Никакое.

Поэтому, получив такую мертвую изначально форму знания о Живом Знании, мы должны его вновь преобразовать в нечто, что может снова тянуться к нам живительным светом от Него, а не отрыгиваться из нас же в виде перебродившего продукта настоянных мыслей.

Зачем нам это нужно? Затем, во-первых, что в мире есть те же самые знания, которые через умопомрачения народов могут полностью забивать своим ложным стимулом голос совести. Таких случаев массового помешательства в истории немало: фашизм в Германии, основанный на идее "сверхчеловека"; марксизм в России, имеющий вид самоубийства этого государства, где и верх и низ делали все, чтобы России не стало, и ее не стало в крови и атеистическом бесчинстве; работорговля неграми; истребление армян турками; период сексуальной революции в Швеции; культ воров в Грузии в 70-90- годах конца XX века; резня палестинцев в Израиле сразу после образования этого государства; культурная революция в Китае; исламская революция в Иране; северокорейский военный социализм и т.д. Несмотря на массовый характер этих происшествий истории (на их внешний вид), их внутренний смысл для нас должен состоять в том, что для каждого человека в составе этих безумных масс теперь становилось возможным все, и этика как бы отменялась во имя цели, которую ставило всякий раз новое головокружительное учение. То есть, мы должны признать, что ориентир совести совершенно недостаточен для того, чтобы мы не сбивались с Его пути. Какое-то горячее убеждение со стороны может эту совесть заглушить, и нам не помешало бы иметь свое собственное убеждение, которое могло бы превращать в ничто любую пропаганду зла под видом любых высоких государственных, идеологических, финансовых или других целей. Это убеждение не должно быть логическим, чтобы быть универсальным и неуязвимым для любого случая. Оно должно быть внутренним, невыговариваемым, но непреодолимым. Таким, чтобы с ним ничто не могло соперничать. Оно должно быть от Бога. Только у него не может быть соперников.

Во-вторых, нам нужно этому знанию-убеждению придать вид дисциплинирующего сверхзнания и потому, что в мире есть искушения. В этом случае уже не через эффект толпы в нас могут извне проникать побуждения отмахнуться от совести, а извнутри нас самих появляются нашептывания собственных причин повременить на время с совестью и апологетика тонких предпосылок того, что лучше (на "пока", конечно!) ее совсем отключить. Зло совершается человеком в немалой доле своих причин именно через искушение, то есть через сознательное преодоление сверхлогического знания совести логическими аргументами. Поэтому, поднаторев в учениях и знаниях, можно всегда найти основания для того, чтобы не просто убедить себя в том, что результат нарушения этики по своей выгоде в данном случае превосходит награды спокойной совести, но и даже в том, что по определенной внутренней логике, не видимой наружному равнодушному наблюдателю, данное зло есть совсем и не зло, а необходимость. Потому что для его совершения есть определенные, ведомые только мне самому, правильные основания. То есть, делая плохое, самого себя можно убедить в том, что делаешь хорошо.

Все это может навести на ложную мысль о том, что нечто из разума может побеждать совесть. Но этого не происходит. Совесть никуда не уходит и никогда не поддается на уговоры. Ее не берет ни один аргумент. И рано или поздно, когда человек устает от этих своих самозабалтывающих монологов, выясняется, что все осталось там же, где и было - вот она совесть, не изменившая ни в чем своего первоначального мнения, как будто ничего и не слышала в оправдание. Но уже поздно - зло свершилось.

Поэтому, едва ступив на путь оформления какого-либо учения, мы должны с этого пути тут же сворачивать, ибо это не путь вперед, а кружение вокруг истины.

Ну и куда нам свернуть? Вывод очевиден - к Богу. Если мы хотим достичь соответствия Богу, то надо не просто знать о Боге, логически обосновав, что Он есть, и логически определив, чего Он от нас хочет, надо еще и знать Бога, то есть иметь Его в себе в виде убеждения, эталона, силы сопротивления злу и устремленности к правильному направлению намерения. А этого логикой не добиться. Логика дает не то знание, которое может быть рядом с Ним, ибо он сверхлогичен для нашего ума. Через что можно знать Бога? Какое знание доступно нам, характер которого имеет нелогический смысл, то есть не может быть обоснованным, но может исходить не от Бога, а, все-таки, от нас самих? Какое знание не может быть сформулировано доказательно, но которое имеет точно выверенное направление к Богу? Что не может иметь в себе логических оснований по самой своей сути, но может иметь в своих причинах устремленное к Богу намерение, движение души к Богу, ожидание Бога и желание Бога? Это - Вера.



Единственное отличие


Почему, перейдя к Вере, мы назвали эту нашу новую главу именно таким образом? Потому что, начав путь поиска своей задачи, мы сразу же оттолкнулись от той мысли, что мы - не обычное животное в цепи Сотворения, а в чем-то особенное. Поэтому мы стали, прежде всего, искать разительные отличия человека от животного, и сразу же набрели на самое видимое из них - на речь, которая повела нас дальше по ступеням наших рассуждений. В дальнейшем мы скрупулезно отмечали для себя всякий раз, что новое наше предположение о задачах человека в мире одобряется нашим внутренним куратором на тех основаниях, что оно все так же продолжает собой линию отличий между нами и другими видами живых существ. А потом мы перестали это делать вообще, как бы считая, что тут и говорить уже не о чем - искусство и этика это чисто человеческое, и не стоит даже вешать себе на шею такую заботу: доказывать, что животным данная деятельность не присуща.

И это действительно так. Но если быть скрупулезными до конца, то мы, конечно же, можем сказать и другое: речь, наука, история, искусство и этика, хоть и не составляют собой принципов организации животного мира, но в какой-то мере, все же, присутствуют в нем. Мы не можем сказать, что животные совершенно не знают всего того, что мы выше перечислили. Каждое из этих явлений действительно не определяет собой какую-либо необходимую предпосылку, обеспечивающую какую-либо структуру фауны (животного мира), но все же мелькает эпизодически в ней везде и повсюду. Дельфины переговариваются на ультразвуке и передают связную информацию друг другу. Танец пчелы-разведчицы это тоже речь, которая передает направление, азимут, расстояние и количество запасов найденного нектара. Когда гомонит стая дроздов, (что знакомо даже горожанам), обсыпав несколько деревьев сразу, то это не просто так, а для выяснение дальнейших намерений ее членов. Одна часть дроздов кричит: "Давайте, полетим!", а другая: "Давайте, посидим!". Кто кого перекричит, так и поступят. Народное вече. Так же в животном мире широко бытуют и крики об опасности, и брачные призывы, и вызов самца сопернику на бой, и окрики вожаков (например, в курятнике) и т.д., выступающие вполне как элементы речи. Речь до конца мы, все-таки, не можем исключить из примет животного мира. Она - отличие разительное между нами и ним, но не исключительное.

Что касается науки, то совсем беспомощными животных и здесь назвать нельзя. В особых случаях они проявляют изобретательность и способны делать открытия, граничащие по своей значимости с нашими научными открытиями. В основном это происходит тогда, когда по некоторым причинам им приходится менять среду своего привычного обитания. Медведи гризли, которых занесло в северную Канаду, придумали себе способ ловли лосося: на перепадах рек, через которые лосось идет нереститься в верхние озера, мишки ловят их прямо зубами, когда лосось выпрыгивает из воды, чтобы пересечь порог. Особо умные из гризли даже не стоят в холодной воде - они дожидаются, когда очередной сородич-рыбак ухватит пастью рыбину, подскакивают к нему, и оскаливают клыки (знак агрессии), а когда в ответ сверкает такой же оскал (мол, смотри, нарвешься!), хватают выпавшую рыбу и съедают ее на берегу. Они этому научились. Некоторые птицы научились бросать в воду белый камешек, которые хищные рыбы принимают за более мелкую рыбешку и бросаются на перехват, но тут их самих перехватывают из пике. Кошки, попавшие случайно на каменистый остров, где единственная пища находилась в каком-то озере, научились, к изумлению людей, нашедших их там через год, плавать! Когда человек поднялся в воздух, то это было торжеством человеческой науки - освоена новая среда обитания! А когда кошки научились плавать, то разве это не торжество их кошачьей науки - освоена новая среда обитания! Собаки и попугаи умеют считать. Не те шарлатаны, которые по тайному знаку дрессировщика в цирке достают нужную карту с цифрой из колоды, а лабораторные Декарты, которые выполняют задания людей по сложению и вычитанию вполне арифметическим способом. Животные могут научаться и могут совершать практические научные открытия при возникшей серьезной необходимости, или при наличии стимула. Это, конечно же, не наша наука, но это и не наше единственно полное отличие от них.

Что касается истории, то в вопросах организации общества муравьи и пчелы заткнули бы за пояс любую человеческую организацию. Их разделение труда, порядок и организованность недостижимы ни одному человеческому сообществу. У муравьев есть даже такие отрасли совместной деятельности, как земледелие, переработка пищевого сырья, дойные коровы (некоторые виды тли) и животные для забавы (некоторые насекомые). Всего, так или иначе, в соприкосновение с муравьями вступают и взаимодействуют около 584 видов других насекомых. Чем не многонациональные отношения?

Так же у животных зачастую происходят настоящие войны (муравьи и жуки, например), завоевательные походы (саранча, волки), союзы (у рыб в основном), коллективы (стаи) и лидеры народов (вожаки). Не так, как у нас, но то же самое, что и у нас.

А касательно этики нельзя не напомнить здесь о примерах лебедей, которые убивают себя, если гибнет возлюбленный, собак, которые чахнут от любви к умершему хозяину, бегемотов, которые защищают антилоп от крокодилов на водопоях и тех же собак, которые стесняются и чувствуют свою вину. Кроме того, вспомним птиц, которые кидаются на коршунов за свое потомство, животных, которые дружат между собой, и это тоже из этики. Как и то, что дикое животное может быть благодарно спасшему его человеку, а дельфины спасают людей даже не в качестве оплаты долга, а просто так, из сочувствия. Этические понятия им знакомы, хотя и не обязательны для всех. Но даже единицы из них, которые ими обладают, не дадут нам оснований полагать, что этика - это только наше.

Что сказать об искусстве? А то, что птицы поют и, причем, всякий раз совершенно новую песню (музыка). Причем они поют просто так, для удовольствия без всяких необходимостей и стимулов. Ради чистого искусства. Многие животные совершают танцы и пантомимы, когда флиртуют в брачный сезон или натаскивают молодняк (хореография). Обезьяны могут часами примерять на себя наряды перед зеркалом (понятие об истинной красоте мира и высоком гламуре), а в одном из зоопарков есть даже слониха, которая рисует на холсте кистью, размешивая краски на мольберте (живопись). Австралийская ворона не только ворует все блестящее и цветное, что позволяет своими размерами утянуть это к себе в гнездо, но еще играет в гнезде с этими предметами, перебирая их и выставляя на солнце по очереди. И здесь мы не столь уж одиноки по исключительности.

Единственное, чего нет у животных - так это знания высшего себе и Веры в него. Почему мы так уверены в этом? Потому что Вера проявляется в поклонении высшему, что предполагает ритуал и благоговение. Это проявляется в молитве (разговоре с Высшим себе), обрядах (служении Высшему себе по своим понятиям) и святынях (местах или предметах предполагаемого обитания Высшего или олицетворяющих собой Его). Ничего этого у животных нет. Даже и не ищите. Это то - что является нашим единственным отличием от них. Вера, проявляемая через поклонение, и поклонение, определяемое верой.

Хотелось просто проскочить мимо нижеследующей темы, но штамп настолько повсеместен, что, пожалуй, на секунду остановимся. Речь идет о широко бытующем мнении, что собака считает хозяина (или человека вообще) богом, то есть имеет основы религиозного чувства. Такое мог придумать только тот, кто никого не считает Богом вообще. Смеем вас уверить, что если бы какой-то бог приносил нам еду, нуждался в нашей защите, побивал бы нас дружески по спине и хвалил за исполнение разных показательных выступлений, то мы его богом не считали бы, потому что мы по-другому понимаем Бога. Тот же, кто считает чувства собаки к хозяину аналогом религиозного чувства, тот пусть будет осторожен - таким же аналогом можно квалифицировать, например, его чувства к какому-либо "большому боссу", отцу родному, кормильцу, работодателю и властелину судьбы, находящемуся недосягаемо наверху - в центральном кабинете последнего этажа с секретаршей у врат. Видимое не бывает Богом. Оно бывает только хозяином. Для собаки тоже. На этом и остановимся.

Следовательно, даже и не ожидая, мы, логически выйдя на Веру в поисках отсутствия этой самой логики в основе нужного нам Знания, находим логическое подтверждение своему же логическому методу. Еще один, но уже приятный парадокс. Он говорит нам о том, что мы на верном пути, потому что именно отличие человека от животных мы положили в основу нашей логики в самом начале, и именно предельно точного по возможному результату логического пункта мы достигли, опершись в свое время на данную основу. Этот путь был правилен или неправилен, будущее покажет, но то, что он логически стройно завершился, можно признать. А так же можно вдохновляться дальнейшими поисками.

А они не будут легкими. Потому что вера - это понятие весьма широкое, и нам не резон браться раскрывать его полностью. Мы затеряемся в его объеме. В который раз уже мы вновь должны сузить круг поисков. Но здесь и особых метаний быть не может - нам ближе всего пока тот смысл веры, который предполагает некое душевное состояние именно в качестве некоего знания, так как именно неудовлетворенность характером того знания, которое мы получили, заставила нас искать то же самое знание, но без посредства разума, в качестве непосредственной связи с Богом. Нам надо разбудить Веру в себе с помощью некоего знания о Ней, которое уже можно было бы считать начатками веры. Знание, как начало Веры, как Ее первый зародыш и толчок к жизни - вот наш путь. Возможно ли это?

Можно ли вообще веру называть знанием? Не ошибаемся ли мы в задачах? Ведь, верить, (как утверждают нам философы), в то, что уже знаешь, - нельзя. Это уже не вера, а некое согласие с фактом. Верить, говорят они, можно только в то, чего не знаешь. То есть, когда, не сомневаясь, предполагаешь действительную и обязательную вероятность того, чего еще не знаешь. То есть - зерно веры состоит в необоснованности, а знание не может быть необоснованным. Там, где вера, там не может быть знания, и наоборот. Когда вера подтверждается фактом, то она перестает быть верой и становится просто знанием. Таким образом, стремясь от знания о Боге, (что сохраняет своей неполнотой резервы для веры), к знанию непосредственно Бога, мы не можем этого делать через веру, так как она предполагает в своей основе именно незнание. А, узнав Бога, Мы теряем веру и получаем вместо этого совершенно другое чувство, основанное уже на точном знании. То есть, вера для нас имеет смысл только тогда, когда мы не можем получить знание, и порождается именно этой невозможностью знания. Получается, что вера не может быть инструментом знания, (каким мы хотим ее сделать для себя в наших дальнейших поисках ее же), поскольку сама она является продуктом незнания. А знание не может быть началом Веры, поскольку вера появляется только там, где еще нет знания. Рассматривая знание, как побуждение к Вере, как ее первичный элемент, мы мгновенно теряем веру, так как два этих понятия не могут составлять ступеней единого и обязательно уничтожают друг друга там, где появляется одно из них. А, разыскивая себе Веру, мы автоматически уходим от знания, поскольку см. предыдущее предложение. Напомним - так говорят философы.


В очередной раз нам приходится в очень краткой форме излагать очень обширные философские выводы, что со стороны философов может вызвать нарекания к нам в профанации нами их науки. Но ведь развернутое изложение философских идей осуществляется самими философами, все-таки, не ради самого этого развернутого изложения, а ради той самой мысли, которая эти выводы собой увенчает. Поэтому, не думаю, что мы что-то очень сильно профанируем, когда, ознакомившись с доказательствами, берем в итоге именно только главную мысль, и работаем уже с ней. Ведь, в конце концов, для чего-то же эта мысль рождалась, так почему бы и не для того, чтобы брать ее уже готовой, без ссылок на ее великолепное обоснование? Вот мы и берем в очередной раз в вольном изложении, (что означает на простом русском языке: "без сложных философских терминов"), эту мысль о несрастаемости веры и знания, и - что мы можем об этом сказать? Скажем - это остроумно, как и все, что в философии. Но это не более, чем игра в слова. Ведь никто не может нам помешать сказать, в свою очередь, что вера - это не глубокая убежденность в существовании чего-то незнаемо возможного, а именно знание о том, что должно быть, но чего пока еще нет. "Мы тоже умеем в ножички играть" - как говаривал Квентин Дорвард, доставая свой меч в ответ на очередные попытки его зарезать.

В данной трактовке веры, правда, в ней меньше будет от чувства, и более будет от разума, но ведь и мы берем веру пока только что узко, только в качестве формы знания, которое, однако, не определяется полностью логикой, а имеет свою силу и в нелогическом намерении. Мы берем веру, как уверенное нелогическое ожидание, что является чисто нелогическим чувством, но одновременно же и основанным на благоразумии неоспоримой логики полагаемой цели ожидания. Без намерения, устремленности и духовной надежды такую веру нельзя получить, как нельзя ее получить и без внутреннего усилия на веру от доводов разума. Естественно, что это - ущербная вера. Настоящая Вера, где Бог ощущается как Живой Отец, другая. Но те, у кого такая Вера есть, вряд ли уже читают эту книгу, а мы, не имеющие Ее в себе, должны цепляться и за то, что есть, ибо и за соломинку цепляется тот, кто ищет Спасения.

Иными словами, не имея живой связи с Богом, мы должны наладить ее, хотя бы поначалу механически, в виде знания какой-нибудь религии. Ибо религия соединяет в себе и знание, и учение, и веру, и устремленное намерение, и отношение к жизни, и поклонение. Мы должны выбрать себе религию, чтобы разбудить в себе Веру!

Сильно сказано, не правда ли? С одной стороны - сказано правильно, потому что, даже не пройдя такого длинного пути от Речи к Вере, который мы прошли, мы могли бы на Веру указать сразу же, если признать, что это то, что отличает нас от всего живого. Естественно было бы предположить, что, создавая человека для чего-то, что не дано животным, Бог наделил его и способностью, не доступной животным. И эта способность - в осознании человеком высшего себе, в вере и в поклонении этому высшему. И, попади мы на Веру изначально, мы уже не обязаны были бы анализировать все остальные отличия, поскольку это и есть то отличие, которое нас выделяет коренным образом. И уже тогда мы должны были бы сказать - нам надо выбрать себе религию.

Кроме того, религия - это то, что базируется собственно на самой Вере непосредственно. Если мы не ощущаем в себе достаточно Веры, чтобы сделать наше знаемое намерение своей неистребимой сущностью, то где нам искать для этого силы, как не там, где именно Вера все создает и все определяет? Если машина по каким-то причинам не заводится от ключа, то ее толкают, создавая, таким образом, для ее агрегатов ту среду, в которой они должны жить, формируют внешние условия, где они как бы живут, и они оживают! Точно также, войдя поначалу механически в благодатную сферу религии, где все живет Верой, мы, включившись в эту жизнь, возможно, могли бы через совершение каких-то внешних действий оживить агрегаты своей души, способные ощущать в себе Веру. Ведь Вера - это продукт ощущения Бога, а каждое ощущение базируется на своем собственном органе ощущения, и, следовательно, где-то в нас должен быть орган ощущения Бога, но он еще не разбужен. И как в машине происходит поначалу обратная связь (колеса крутятся, проворачивают валы, по некоторой цепочке дело доходит до генератора, тот дает искру и далее связь уже становится прямой - искра возжигает бензин, тот толкает поршни, поршни - валы, валы - колеса) так и обратная поначалу связь в движении от мира религии к спящему органу восприятия Бога может создать этому органу некоторую облегченно-пусковую среду, попав в которую ему просто ничего не останется, как пробудиться и подключиться уже к готовой схеме духовного взаимодействия с Богом. То есть, наше знание о вере и решение искать ему соответствия в какой-либо религии ничем не отличается по сути от тех благородных усилий, во время которых пассажиры не смиряются с тем, что автомобиль не заводится, и своими руками разгоняют его до момента появления зажигания. Они знают, что надо ехать, и решают эту проблему прямым по действенности образом. Такими же усилиями можно попытаться и нам разжечь в себе Веру, ведь мы тоже уже знаем, что надо Верить, и в этом случае обратиться к религии - это и будет прямой по действенности способ, которым следовало бы, похоже, воспользоваться в первую очередь. Так что предложение поискать себе религию - логически оправданное предложение в нашей ситуации. Но это все, по-прежнему, - только с одной стороны.

А, с другой стороны, делать такие заявки в мире, где каждый уже, кто крещен от рождения, кто обрезан в детстве, кто введен в храм, кто в мечеть, кто в пагоду, а кто и вообще соблюдает религиозные праздники и каноны, осознавая себя принадлежащим к какой-либо религии, - несерьезно. Но, приглядевшись к верующим вокруг себя, и вглядевшись в себя со спокойным исследованием явности осознания своей веры, мы, к сожалению, увидим, что чаще всего вера каждого - всего лишь автоматическое вступление в клуб какого-либо вероисповедания по признаку рождения, территории или наследственной традиции. Христиане сплошь вокруг не знают смысла своих праздников, мусульмане не знают, что Аллах - это тот же Бог, который в одном случае Иегова, а в другом - Троица, не знают ни одной строчки из Корана и считают Христа врагом ислама, в то время, как Христос почитается исламом как один из величайших пророков Аллаха. Буддисты вообще заполонили Голливуд и футбольные клубы Европы, не зная никаких основных принципов жизни истинного буддиста. Роберто Баджо играет на полях Италии отнюдь не в желтом плаще, а Ричард Гир ни разу не ездил на ежегодный праздник очищения буддистов, во время которого они живут оборвышами в шалашах на берегу Ганга, скудно питаются и пылятся в молитвах вплоть до долгожданного омовения в реке. Но и это не беда, а беда то, что, например, попросив однажды у буддистов из российской республики, вероисповедание которой официально считается буддистским, объяснить разницу между большим колесом Махаяны и малым, пришлось услышать много веселого смеха: мы не для того буддисты, чтобы забивать себе голову подобной ерундой. А для чего тогда? Принадлежность к вере чаще всего, определяется от рождения, и носит в основном более внешний характер замешанного на вероисповедании патриотизма, чем истинного ощущения Бога в себе. Поэтому не так уж несерьезно спросить каждому и самого себя - насколько я осознаю свою веру, как живую связь с Богом, а не как неизбывную традицию отцов, которую принимаю устоявшимся образом жизни и умом, но не сердцем непосредственно? Насколько моя вера не национальный стиль моей жизни, а существо моей души?

И с другой стороны - разве не может не вызывать даже легкого беспокойства уже сама та мысль, что родись ты, например, пятьюстами километрами южнее, то быть бы тебе не христианином, а мусульманином? А занеси судьба твоих родителей еще чуть ближе к экватору и чуть правее, то быть бы тебе буддистом. А окажись ты затерянным в большом городе атеистом, растерянным от нервной недостаточности, и - прямая дорога в Свидетели Иеговы, где тебе тут же расскажут, что конец света уже не то, что не за горами, а вообще наступил потихоньку от тех, кому не дано это увидеть а тебе мы об этом доверительно рассказываем, так что плюнь на все и спи спокойно, потому что ты уже отдал все свое имущество в братство, и спасение тебя не минует, а в воскресенье ждем тебя опять на совместную молитву вместе с детьми. Практически в каждом из этих случаев человек не имеет выбора! Он получает религию, так сказать, вместе со свидетельством о рождении. Откуда уверенность, что твоя религия истинна, если столько же людей других вероисповеданий считают истинной именно свою религию? Неужели все религии истинные? Может быть и так. А может быть, и нет? Значит, есть вероятность, что, даже зная о том, что Спасение - через религию, как форму веры и поклонения, ты можешь оказаться независимо от себя совсем не там, где можно это Спасение обрести? Не странно ли - мы можем выбирать профессию, супруга, хобби, друзей, квартиру, машину, телевизор и прочую ерунду, но лишены самой главной возможности выбора - как верить. и Кому поклоняться? Религиозные конфессии как-то уже вроде бы поделили Земной шар на сферы влияния, и, рождающийся в одной из этих сфер, сразу же с младенчества обретает веру, которую сам не выбирал. Поэтому мысль о том, что нам надо выбрать религию - это возможность, все-таки, сделать свой выбор, который тем более не обязательно должен заставить кого-то отказаться от "своей" религии, а вполне может оставить его с нею вместе и по итогам этого выбора. Чего бояться, если уверен, что веришь правильно? По меньшей мере, бежать от такого вопроса - разве не косвенно-натуральное признание сомнения в истинности своего вероисповедания? Именно через такую уверенность, даваемую знанием, можно самоубедиться в том, что твоя вера - не ошибка.

И, главное, - эти слова обращены и к тем, кто имеет религию, но не имеет Веры. Этого "добра" полно вокруг. и люди этим мучаются. А зачем религия без Веры? Может быть лучше сначала поискать Веру, а потом с ней войти в религию? Ведь осознанная вера потребует религии, как формы счастливого поклонения и благодарного благоговения, а "прирожденная" религия, к сожалению, не требует Веры, ограничиваясь поклонением ритуальным.

И, самое главное, - тот, у кого вера и религия уже вместе и не требуют выбора, может не идти дальше вместе с нами. Мы сами к вам придем. Ждите.

Однако на первый взгляд сами наши побуждения могут оскорблять религию, как таковую, так как мы, вроде бы, выбираем ее как картошку. Но в основе стремлений нашего выбора - намерение найти Бога, а не намерение получить выгоды или какую-либо приятность. В конце концов, любая религия, которую мы выберем, должна будет оценить это именно как сознательный выбор с нашей стороны, что не может быть никак ниже выбора несознательного. И собираемся мы в религию не как гости, а как будущие клеточки ее тела, так что отвергать нас заранее только из-за того, что мы естественно-природным путем в детстве не отдали ей слепого предпочтения перед другими, она не должна, какой бы она ни была. И надо иногда вспоминать, все же, о том, что религия - это не ее представители на местах, которые тем более не представители Бога на земле. Это не вопросы иммиграции и ли эмиграции в государствах, где мнение старожилов становится официальной точкой зрения народа. Приходя в какую-то религию, мы приходим к Богу, и только Его Суд и Его Мнение нам важны. Другие старожилы не должны нам указывать регламентированных путей в религию, если эти, санкционируемые ими пути, на нас не сработали, с одной стороны, и если они помнят, что есть Один Хозяин любой религии, который ждет всех, независимо от одобрения своих служителей, с другой стороны. В конце концов, признавая в себе недостаточно Веры, мы, может быть, создаем тот случай, когда, имея благую цель, мы избираем единственно благой метод, поскольку лучше поиск Веры через выбор религии, чем смирение с отсутствием Веры через внешнее почитание какой-нибудь этнической или государственной религии, которая Веры не дает, но почему-то считается делом национальной чести.

Будем считать, что с презумпцией мы покончили. Пора начать саму процедуру выбора. Что будет критерием нашего отбора? Конечно же, прежде всего, понятие о том, что Бог един, как единственная Причина всего. Это был наш главный логический вывод. Это - то наше знание, которое может быть положено нами в основу выбора и в основу Веры. Поэтому мы должны сразу же отбросить все языческие религии, которые имеют и веру и поклонение, но имеют вместе с тем и множество богов. Этих исключаем сразу. Причем, к этому разряду исключаемых мы должны отнести не только такие мистические виды языческого мировоззрения, как шаманство, эзотерику, магические воззрения (как практическую форму эзотерики), египетские, греческие, римские, друидские, кельтские и прочие древние верования, браманизм, индуизм, кришнаизм, синтоизм и прочее, где богов целые пантеоны, достигающие порой до нескольких сотен к ряду при вечерней перекличке, но так же и такие механические построения язычества, как астрология, дуализм, идеализм и материализм, где личностных богов нет вообще, а есть какие-то самосущные безличные боги-причины: идеи, кармы, чакры, планеты, физические или общественно-экономические законы и противоположности. Несмотря на то, что они научны по форме, они языческие по своему смыслу и по слепому поклонению воле этих механических причин. Так сказать, научно-языческие верования.

Следом за ними мы отправляем той же дорогой и марксизм с коммунизмом, где божков заменяют вожди, а воля богов подается в виде экономических предпосылок и программных установок партии. Это - тоже форма язычества, где есть свои "священные книги" и свои бессмертные боги ("Ленин жил, Ленин жив, Ленин - будет жить!, или "Ленин и сейчас живее всех живых", ну, просто настолько живее, что не сравнить даже ни с каким живым, только руками нельзя трогать). Причем, если мистическое язычество не является отрицанием Единого Бога, а показывает собой только бессилие Его понять, то эти теории уже Бога отрицают как по своему воинственному содержанию, так и по тем кощунствам, которые случаются всегда там, где они становятся государственной идеологией. Мы их убираем, даже нисколько не сожалея и не сомневаясь, просто даже как врагов Бога.

Кроме того, как не языческие, но полностью безбожные, должны нами быть оставлены без доброго внимание и все этические учения, как плод человеческого разума, а также любимые многими правозащитниками (почему, кстати, в футболе нет правозащитников и левозащитников?) "Права Человека", где, исходя уже из самого названия, в центре стоит человек с какими-то своими правами, а не Бог со Своим Законом. Туда же отправляем мы и высокие социальные идеалы равенства, свободы, братства и справедливости, как имеющие отношение только к материальному плану бытия человека и не имеющие в себе Бога, и туда же - все философские доктрины, как опирающиеся на механизм логического знания, которое не способно давать знание о непознаваемом.

Надо сказать, возникает ощущение, что мы сильно повысили свое мастерство в различного рода очищении от ненужного нам материала. Прямо пыль столбом стоит, и искры из-под каблуков летят - так мы управляемся! Посмотрим, как у нас будет получаться непосредственно с выбором, а не с сокращением его вариантов. Но, продолжим. Следом мы должны отправить в корзину те религии, которые имеют в своей основе национальную составляющую верующего народа: синтоизм (японцы), индуизм и кришнаизм (индусы), иудаизм (евреи). Во-первых, потому, что национальность - слишком условная причина религии, ибо нации, как мы убедились, это просто стиль жизни определенных групп одних и тех же людей, они просто вспомогательно формируют собой один из субъектов истории и не могут составлять собой безусловного смысла человека. А, во-вторых, - нас туда никто и не зовет, если мы, конечно же, не японцы, не евреи и не индусы. Обратиться в такую веру - сродни тому, чтобы мужчине придти в женскую раздевалку, и, примеряя там лифчик и колготки, сказать: "Девочки! Я теперь навеки с вами!". Ничего, кроме озадаченной улыбки, не могут вызывать, например, индуисты или кришнаиты европейского происхождения, расхаживающие в тогах и распевающие "харе, Кришна", так как эти религии прямо говорят о том, что последователями их веры могут быть только индусы, и что доступны они только индусам, и вершина цепи перерождений - только индус. Все остальные рылом не вышли. Не имея в виду получить для себя такую религию только лишь в форме личной клоунады, лучше ее совсем не получать. Стоит ли уже говорить, что у нас цель как раз иная?

Итак, что же у нас осталось? Да то же самое, что мы и предполагали - ислам, христианство и буддизм. Три монотеистические, как везде пишется религии, то есть, признающие Единого Бога для всех людей. А все остальное, что было до этого, мы привели просто в качестве разминки, и чтобы не было недоразумений якобы недосказанных возможностей. Пора начинать выбирать. С чего начнем? С буддизма.

Мы начнем именно с него, потому что он считается самой древней из мировых религий (около 1 тысячелетия до нашей эры). В мире насчитывается около 700 миллионов верующих-буддистов. Вообще-то сама методика рассмотрения религий не должна здесь иметь интриги. или строиться на манер университетских лекций, где идет просто обзор доктрин и канонов, а выводы оставляются на потом. У нас не религиозно-конфессионный справочник, и, поэтому, те вопросы, которые у нас могут возникнуть к религии, должны нами ставиться сразу же, потому что ответы на них могут так же сразу решить для нас все дело в том случае, если они противоречат нашим логическим выводам, основываясь на которых, напомним, мы ищем то знание, которое заменит нам логическое знание. А таких вопросов у нас сразу же к буддизму возникает много. Очень много. Например, первое, что бросается в глаза уже из самой истории этой религии, (даже не из ее самой!), так это такой удивительный факт, что источник буддизма - это личные выводы о собственной жизни одного человека, который родился в 567 году до нашей эры и звали его Сидхартха Гаутама. Позднее он проповедовал под псевдонимом "Будда", что и дало название его личной философии, которая стала личной религией нескольких сотен миллионов человек (!). Одно это уже не вызывает собой торжествующих междометий. Мы, все-таки, ищем Веры, а не философии. Но, все-таки, пойдем дальше. Возможно, мы чего-то пока недопонимаем.

Гаутама был наследным принцем, жил беспечно и счастливо в своем дворце, а затем отказался от своего сана, ушел из дома и стал аскетом. Ну, здесь пока - ничего особенно нового, так как в то время любое духовное беспокойство, связанное с поиском истины, модно было искать именно через отвержение нормальных человеческих условий жизни. Как-то так в те времена это почему-то между собой увязывалось - глубокая задумчивость о путях жизни и потребность в мучениях тела. Так что - пока ничего оригинального или религиозно значимого для нас нынешних.

Итак, первый этап этой истории не назовешь особенным с одной стороны, поскольку аскетами тогда вся Индия и весь Восток вообще были переполнены, а с другой стороны - тоже все ведь не просто, потому что не каждый день будущий царь становится аскетом. Но по любому, это всего лишь предыстория, а не сама история. Сама история началась со второго этапа истории буддизма, который историками данной религии выделяется особо, потому что здесь произошло знаменательное событие (!!!) - Гаутама стал просить милостыню! Даже точный период указывается - в возрасте 29-ти лет. Вот такой особый этап. Однако, опять для нас пока что единственное, что здесь, в общем-то, загадочно, так это - что именно считается знаменательным, то, что некий человек в истории стал просить милостыню, или то, что он докатился до этого уже в 29 лет? Предположение, что знаменательность этого факта обосновывается только тем, что милостыню стал просить принц, мы никак не может признать, поскольку принц когда-то уже стал аскетом и не был больше принцем, а вот уже аскет стал просить милостыню, и что здесь знаменательного? Вот если бы действующий принц ходил и просил милостыню, то это было бы знаменательно. Вот если бы аскет не стал просить милостыню - это было бы очень знаменательно, потому что, на что он тогда жил бы? А так мы остаемся на распутье - или сам факт милостыни для аскета считать нам знаменательным, или знаменательно то, что сам возраст, когда еще хочется, все-таки, чего-нибудь покушать, может достигать высокой отметки? В общем, второй этап понятен нам по содержанию, но не понятен пока по религиозному значению и по знаменательности.

Далее наступает 3-й этап буддизма - конец странствий и побирательства. Гаутаме надоела такая жизнь, и он ушел в джунгли, в уединенное место, где добровольно подвергал свое тело суровым лишениям. Вы заметили, что уже три этапа мы преодолели, а о самой религии в них все еще ни слова, - все какие-то дикие приключения, да истязания? В общем, Гаутама очень увлекся этой новой жизнью - сидел без крова и пищи в джунглях, и добровольно издевался над собственным телом. Это третий этап. Что тут для нас и для нашей Веры? Трудно сказать. Согласны - это неординарный поступок. Но, во-первых, это тоже не оригинально - были еще и другие самоистязатели в истории, которые жили в ямах, пещерах, чащобах, пустынях, ели невесть что, томили себя жаждой, холодом, неудобством позы, хлестались плетью, стояли на столбе на одной ноге целый день и т.д. Кроме того, это было не оригинально вдвойне - ибо с Гаутамой в это время жило рядом еще пятеро друзей, которые ни в чем от него не отставали. Следовательно, этот этап буддизма мы должны отнести и к ним тоже?

Нет, не должны, потому что закончилось все это тем, что из всей этой шестерки только Гаутама стал Буддой, то есть просветленным. Остальные зря мучались, не просветлились, и их имен никто не помнит. А Гаутама внезапно озарился новым светом и овладел истиной, которую счел обязательным донести до людей. Наконец-то мы подошли к главному! Сейчас начнется непосредственно сам буддизм. Проникнемся.

Итак, Будда (теперь уже) вышел из леса и произнес свою первую проповедь, из которой мы сейчас узнаем совершенно потрясающие вещи:

1) полностью отдаваться страстям и благам земной жизни - пошло, низко и бесцельно,

2) полностью отказываться от земных благ и самоистязать себя - болезненно (!), неблагородно и тоже бесцельно.

Не правда ли - оригинальное, проливающее совершенно новый свет на жизнь, суждение? Особенно поражает нас тонкое замечание, что самоистязаться бывает больно! Ну, что ж, возможно и правы те, кто считает, что именно в устах Будды эти прописные истины засверкали величаво. По праву опыта. Потому что обычный человек не был принцем и не знает, что такое купаться в роскоши по настоящему, как и не был он никогда вечно голодным отшельником и не знает по-настоящему, как саднит иногда в тех местах, в которых самоистязался. У него опыт не столь контрастен. Если просто поживший человек говорит внуку: "Имей голову - знай, когда погулять, когда поработать, а когда и отдохнуть и во всем соблюдай меру", то это - не религия. Потому что дедушка дошел до этого сам без сбора милостыни и суточных неподвижных заседаний на голой земле с пустым желудком и бесцельным взглядом на Восток. Дедушка не просветленный, а просто умный. Это не одно и то же, даже если это одни и те же выводы о жизни. Путь будет так.

Однако это было только началом открытия человечеству великих и знаковых истин. Далее Будда поведал людям еще "четыре благородных истины", от которых они опешили и стали буддистами. Мы их далее перечислим. Если кто не знаком с буддизмом, то пусть приготовится к тому, что сейчас опрокинутся все его недалекие понятия о жизни, а духовный опыт будет несметно обогащен поражающе новыми открытиями. Итак, четыре благородных истины:

1) существует страдание (а вы и не подозревали, однако, не так ли?)

2) у страдания есть причина (Люди! Вы слышите? Как вы могли раньше жить, и думать, что у ваших страданий нет причины?!)

3) страдание может быть прекращено (новее этой мысли, наверное, вообще не бывает)

4) известен путь к прекращению страданий.

А вот это уже интересно. Во имя этого даже можно простить три предыдущие банальности, расценив их просто как преамбулу к четвертой благородной истине. Так в чем же этот путь, скажите нам поскорее!! И нам поскорее говорят - в нирване. Хорошо, что сказали коротко, но плохо, что не совсем понятно. Так что же такое нирвана?

А нирвана, если перевести буквально, - это "угасание", а если перевести шире, то это - вечное успокоение, отсутствие желаний, достижение такого уровня сознания, при котором достигается состояние совершенной невозмутимости, безразличия, блаженства и самообладания без всякого страдания. Итак - надо достичь совершенной невозмутимости, и тогда конец всем страданиям. Ничего не должно тебя волновать: ни Добро, ни зло, ни любовь женщины, ни смерть матери, ни горе ребенка, ни желание свободы, ни тяготы рабства, ни боль любимого, ни надежда престарелого, ни сочувствие к больному, ни радость от рождения детей, ни горе от разлуки, ни счастье встречи, ни гнев от несправедливой обиды, ни торжество победы. Ни-че-го! Ни по-хорошему, ни по-плохому. Нирвана!

Хитро придумано и здорово задумано! Но если это исполнится, и человек уйдет в непробиваемую колею этого "срединного пути", то не побоимся самим себе задать простой вопрос - а в чем смысл такой жизни? И жизнь ли это, в конце концов? Ибо, кроме биологически внешнего совпадения и способности самопроизвольно двигаться, - чем такое существо отличается от неживого, если оно ни на что не откликается? В чем его жизнь? Где его жизнь? Есть ли у него жизнь вообще? А если она у него есть, то, как нам ее в нем заметить? Полагаем, что для того, кто хотел бы жить, а не прятаться от жизни, буддизм, как выбор религии, уже теряет некоторые приоритеты для выбора. Можно, конечно, согласиться, что, в таком случае, действительно страданий уже не будет. А всего остального? Того, что составляет противоположность страданиям? Всех этих прекрасных моментов жизни, которые примиряют со страданиями и заставляют своей силой о них забывать? Их ведь также уже не будет! Неужели цена страданий так высока, что должна нас заставить отказаться и от того счастья, которое всегда есть в каждой жизни вместе со страданиями? И вообще - что это за цель такая у религии - уйти от страданий? Причем здесь вообще понятие религии? Это просто какая-то самопсихотерапия, и не больше.

И почему нирвана так грубо декларируется в качестве способа прекратить страдания? Если бы сказали, что нирвана - это возможность искоренить страдания, сохранив все счастливое, то такое определение нирваны, как избавительницы от страданий, было бы правильным. Но нирвана не может расчленить жизнь на две составные части - на страдание и на блаженство, чтобы одно стереть, а другое оставить. Она избавляет (!) сразу и от того, и от другого! Если у человека есть хрустальная ваза из богемского стекла с браком в виде маленького пузырька в ее основании, и этот пузырек раздражает его настолько, что он разбивает всю вазу - то разве он может сказать, что знает способ, как избавляться от пузырьков в хрустале? Поэтому про нирвану надо бы сказать потоньше и поточнее - это способ вообще уйти от всего, и от страданий в том числе. Заманчивая цель прекратить страдания, поставленная здесь буддизмом в заглавие параграфа, все-таки, не заслоняет собой главного смысла его содержания - выплескивая из корыта жизни страдания, мы одновременно выплескиваем и вообще все, что есть в этом корыте, то есть все, что может быть в нашей жизни, а в таком случае разве это не тождественно более короткому утверждению - что выплескивается вообще сама жизнь? Кроме того, это выплескивает вместе со страданиями и тот главный путь, по которому мы собрались идти, - преодолевать зло и стремиться к Добру, что предполагает собой борьбу, то есть неравнодушие, то есть абсолютную возмутимость и никакого абсолютного успокоения. Это противоречит тому знанию, на котором мы строим свою веру, и это уже основательно отчуждает нас от буддизма во второй раз.

Но самое важное относительно буддизма мы откроем для себя чуть впереди, для чего сначала разберемся - а как все-таки достичь нирваны, и что при этом "по буддизму" из нас получится? Буддизм не скрывает магистрального пути достижения нирваны и даже методологически его описывает, как заправская прикладная философия для домашнего пользования. Дается что-то вроде инструкции к тому, как следует докатиться до нирваны. В этой инструкции обозначены ступени пути, которые следует преодолеть человеку. Инструкция называется "Восьмеричным благородным путем", который по его замыслу осуществляется через достижение всеми желающими всего лишь восьми добродетелей. Это любопытно уже хотя бы потому, что из всех добродетелей выбрано именно каких-то восемь, и мы их внимательно рассмотрим, продолжая все тот же метод незамедлительной постановки волнующих нас вопросов прямо вместе с процессом изучения основ религии. Итак, добродетели, ведущие к нирване. 1) "Праведная вера". То, чего мы ищем! Но сразу спросим: "в кого?" Или "во что"? Ибо нам это совершенно не все равно! И буддизм нам отвечает - праведная вера именно в те самые "четыре благородных истины". И все?! То есть верить надо в человека Гаутаму, который придумал эти истины? Это еще что за религия такая? А где Бог? И где таинство такой веры, которая говорит, что верить надо в то, что сказал странствующий монах? И почему эта вера "праведная"? А вера в афоризмы Ларошфуко может быть праведной? Или для этого надо было предварительно загнать Ларошфуко в отдаленные фиорды и морить его там голодом несколько лет? Без этого факта своей биографии Ларошфуко не может назвать свои афоризмы "благородными", а веру в них "праведной"? Как может образ жизни, подложенный фоном к изречениям, придавать статус праведности какой-либо вере в данные изречения? Пожалуй, это не та вера, которую мы искали. Этой Веры мы пока в буддизме не видим. Она пока что явно подменяется верой в человека, а не в Бога.

2) "Истинная решимость". Для добродетели несколько странное название, поэтому это следует расшифровать. Здесь подразумевается твердое решение отказаться от дурных намерений и вражды к другим людям. Очень хорошо! Мы это просто приветствуем! Здесь все очень похоже на то, что мы называем намерением. Однако, вопрос первый - а кто нам скажет, какие намерения дурные, а какие наоборот? Где этому критерии? Объясните нам, мы хотим этой истинной решимости! Мы уже знаем, что критерии дурного и хорошего не в природе и не в человеке. И, если не в Боге, то тогда где? Про Бога мы пока еще в буддизме ничего не услышали. В Будде? Но тогда - опять в человеке, потому что Будда - это прозвище аскета Гаутамы! Опять эта религия пока что обходится без Бога. Ну, ладно, мы можем взять своего Бога и попытаться отправиться в Буддизм дальше уже вместе с Ним. Но это уже будет экскурсия в буддизм со своим багажом, а не вхождение в него. То есть поездка с познавательной целью на время. Туда и назад. А что делать?

А вот вопрос второй - как быть с враждой к бандитам, захватчикам, извращенцам, убийцам, наркодельцам и прочим? Неужели и с ними надо идти обязательно на мировую, чтобы не споткнуться уже на втором пункте восьмеричного пути? Иисус, например, очень даже враждовал с фарисеями и саддукеями. Слава, Богу, не буддист был. Как же нам тогда прикажете поступать - враждовать, например, с оскорбляющими Бога, или отказаться от этого? Что-то тут пока для нас не совсем клеится.

3) "Праведная речь". Здесь подразумевает воздержание от лжи, клеветы, жестоких слов и фривольных разговоров. Ну, что ж, этому даже в школах учат без всякого буддизма. Но - во имя чего? Во имя самой речи, или во имя того, чтобы не иметь к этому нравственной потребности? Если во имя речи - то это сухой внешний атрибут, и он не имеет духовно-нравственного значения. Это, так сказать, просто уставное поведение. Глаза говорят: "Пошел вон, сволочь, никогда я тебе этого не подпишу!", а праведная речь звучит: "Приходите, если Вас не затруднит, пожалуйста, завтра. Мы всегда рады Вас видеть. Завтра, может быть, что-нибудь придумаем и поможем, чем сможем". Есть праведная речь? Есть. Можно назвать такую речь одной из восьми добродетелей, которые забросят в нирвану? Наверное, вряд ли.

А если все же праведная речь требуется здесь во имя нравственности, то надо вообще убрать этот третий пункт, как ненужный, поскольку он автоматически снимается, если в человеке нет дурных побуждений, что может быть достигнуто им уже на второй ступени пути, и, благодаря чему, уже не будет дурных побуждений и к неправедной речи в том числе. Ведь, хоть праведная, хоть неправедная речь, а произносятся они всегда по некоторым побуждениям, не так ли? Естественно тогда предположить, что в основе неправедной речи лежит дурное побуждение. Следовательно, речь будет всегда праведной, если уже не будет дурных побуждений. А, в этом случае, опять вопрос - что же, все-таки, является критерием дурных побуждений? Смотри вопрос 1-й из пункта 2 восьмеричного пути, и убедишься, что опять нет Бога и это опять не приближает нас пока к буддизму.

4) "Праведные дела". Отказ от уничтожения всего живого, от воровства, от удовлетворения низменных чувств, от недозволенных поступков и активное стремление делать добрые дела. То есть нельзя ничему живому причинять смерти, бороться с пороками и стремиться к Добру. Великолепно! Но, извините за наивность, но, все-таки, - а землю можно пахать, если при этом плугом убиваются черви? А живые зерна можно молоть, чтобы хлебом питаться? А руки можно с мылом мыть, чтобы живых микробов убивать? А выздоравливать можно за счет своего собственного фагоцитоза, который убивает вредные, но живые клетки? А огонь разжигать, на который насекомые погибельно для себя летят, можно? А стрелять в фашиста? А удалять глистов? А воду кипятить? А вшей выводить? Куда ни кинь, - все наши дела неправедны, поскольку даже блоху солдату убить нельзя! И лекарства нельзя ребенку дать - вирусы побьет. Вот насчет воровства, согласны, но это есть и в 10 заповедях, буддизм здесь не монополен, а вот насчет добрых дел - это опять самодеятельность без Божеских Стандартов. Опять пустое умничанье без Бога. Это начинает уже удивлять. Все-таки четвертая ступень, пора бы как-то и добраться до Него.

К тому же, наконец, хоть когда-нибудь хочется уже узнать - какие чувства можно называть низменными, а какие нет? Тут и так с этим покоя нет, например, - хотеть соседку низменно или нет? Желать нокаутировать своего соперника в полуфинале - низменно или нет? Желать побольше денег заработать - низменно это или нет? Желать, чтобы наши солдаты убили в войне побольше врагов- низменно или нет? Желать, чтобы жены всех террористов всего мира поскорее стали вдовами - низменно или нет? Желать, чтобы при конкурсе в 10 человек на одно место твой ребенок прошел, а остальных девять завернули - низменно или нет? Тут и так голова пухнет только от самих вопросов, а буддизм еще и рану бередит: низменных чувств не удовлетворяй, говорит, а что низменно, что не очень, что на половинку, а что вполне допустимо - опять не рассказывает. А даже если бы и рассказывал, то мы ему не поверили бы - почему мы должны верить экс-принцу и монаху первого тысячелетия до нашей эры? Здесь нам только Бог мог бы быть указом, но мы Его по-прежнему пока в буддизме не видим.

Опять от нас буддизм требует чего-то непонятного - или доверься самому себе, или доверься давно умершему страннику, что вполне приемлемо для любого из вариантов, но только в том случае, если дело не касается … религии. В религии доверяются Богу. Что-то буддизм все меньше становится похожим на религию.

5) "Праведная жизнь". Зарабатывать на жизнь честным путем и вести достойную жизнь. Ну и чем это отличается от "праведных дел" предыдущего пункта пути? Разве все наши дела, как праведные, так и неправедные - это не наша жизнь? И что такое жизнь в религиозном смысле, если не наши дела? Зачем еще этот пятый пункт? Чтобы искусственно добраться до заветной восьмерки? А если бы было только 7, а не 8 ступеней, то это был бы "неблагородный семеричный путь"? Только наличие восьми шагов делает этот путь благородным? Чем восемь ступеней лучше семи, чтобы искусственно их пристраивать до этой четной цифры? Пункт, явно дублирующий предыдущий, поэтому его пропустим.

6) "Праведные мысли". Человек постоянно должен заполняться идеями добра и устранять из головы всякие вредные идеи. Приехали! Можно было вообще оставить один этот шестой пункт, так как он своим содержанием полностью обеспечивает достижение 2, 3, 4 и 5-й добродетелей. Правильно думай - и будешь правильно говорить, и, соответственно, правильно делать дела, правильно жить и правильно проявлять правильную решимость. Но опять без Бога. Итак, мы имеем, в конце концов, некий "двоичный путь" без Бога по-прежнему, где первая ступень - верь опыту странствующего аскета Гаутамы, а вторая, - правильно думай. Но, поскольку и сама "праведная вера" буддизма взывает не к ощущению Бога, а обращает к осмыслению нескольких совсем простых истин в количестве четырех штук, то такая "праведная вера" также может вполне считаться просто "праведной мыслью". То есть, тем же самым, что и вторая ступень нашего уже "двоичного пути" - "правильно думай", в силу чего у нас остается вообще благородный "единичный путь" к нирване, но по-прежнему не к Богу и не через Бога, а как-то в обход Него.

7) "Праведные помыслы". Это - постоянно помнить, что вещи по своей природе преходящи, а сама жизнь постоянно наполняется скорбью. При чем тут "помыслы", то есть намерения? Или цель всех намерений - помнить, что все пройдет, а вокруг одни беды и ужасы? Зачем это? А затем, отвечают буддисты, что, помня об этом, ни о чем не будешь жалеть, ни к чему не будешь привязан, и ни от чего не будешь зависеть. Так у нас уже вокруг полно буддистов! Это - бомжи, которым на все чихать, которые ни о чем не жалеют, ни от чего не зависят и ничего, кроме горя ни вокруг себя, ни в прошлой жизни, ни в нынешней не видят. Может быть, стоит их облачать в обноски желтого цвета, как в символ принадлежности к праведным помыслам свободы от бренного и обыденного, и как в символ постоянного наполнения скорбью?

Вот это так помыслы - все вокруг тлен и беспросветный мрак! Очень праведные помыслы! В чем их праведность? В том, что вот так оценен порядок, созданный Богом? В этой самой оскорбительности и состоит их праведность? Очень праведно - швырнуть Богу в лицо мир, созданный им с любовью и с великой целью, только потому, что он не устраивает наше несовершенство, и мы через свое же зло в нем страдаем! Буддизм, как ни удивительно это для религии, пока что не только не показал нам вообще никакого Бога, но и вообще стал отдавать кощунством. Это не добавляет для нас заманчивости в нем!

8) "Истинное созерцание". Вот мы и добрались до последней ступени на пути к нирване. У этой ступени четыре стадии. Пройдемся по порядку.

1-я - сосредоточение на осмыслении истин с наслаждением радости свободной отрешенности и чистого мышления. Каких истин? Да все тех же четырех благородных, наверное, других то больше пока не названо никаких. А что они говорят нам, если мы вспомним? А они говорят нам: "Все вокруг погано, ох, как погано, хлопцы, трэба тикать в нирвану!" Вот об этом надо думать с наслаждением и … "чисто". Это, простите, - как? А если думать "отрешенно", то от чего? От мира? Но истины-то, о мире! Как думать об истинах отрешенно, если их невозможно "отрешить" от мира, поскольку они о мире? Смотреть со стороны? Когда тебя это не касается? Тогда зачем уже думать о том, что тебя совсем не касается? Ничего не понятно с этой 1-й стадией этого "спасительного" пункта! И, опять же, - через что спасаемся? Опять через свою голову? Опять без Бога? Это становится уже подозрительным! Но у нас есть еще вторая стадия.

2-я стадия последней ступени - это усиленное невозмутимое размышление. Перечитаем несколько раз. Перечитали? Не помогает? Мне тоже. Как соединить "усиленное" и "невозмутимое"? Кто подскажет? Усиленное, следовательно, напряженное, следовательно, в соответствии с какой-то целью, следовательно, данная цель имеет определенную важность, а тогда - что может быть важным для невозмутимости? Если что-то заставляет напрягаться, то разве не "возмущает" оно этим самым невозмутимого спокойствия духа? И, что значит - "невозмутимое размышление"? Если ничего в голове "не возмущается", то о чем тогда вообще можно размышлять? Как можно фиксироваться на том, что не трогает и не возмущает внимания? Уж сказали бы проще - ни о чем не думай, и все. Или даже - усиленно ни о чем не думай. То есть - усиленно гони от себя все мысли. Невозмутимо усиленно гони от себя все мысли. По-простому - перестань быть мыслящим существом. Призыв понятный, но пустота невозмущенного разума не дает места Вере, и это не для нас.

3-я стадия - совершенная невозмутимость и освобождение от ощущений телесности. Ого! А это - как? Зачем нам без "ощущения телесности"? А если, извините, понос? Мы, получается, в своем ощущении бестелесности этого не заметим, несмотря на переполох, который начнется вокруг нас? Или, например, нас будут бить ногами, а мы будем усиленно невозмутимо похохатывать? Это что - анестезия всего тела, или выход из тела, или просто превращение в бессловесного идиота, ничего не чувствующего и ни о чем не думающего? И зачем такой длинный путь нарисовался впереди ко всему этому? Не проще ли - сразу умереть? Тут тебе и невозмутимость, и бестелесность, и безмыслие и полное отсутствие страданий. Чем не нирвана? Тем более что 4-я стадия, к которой мы уже подошли вплотную - это состояние совершенной невозмутимости, безразличия (!) и самообладания. Вот и спаслись! Вот и в нирване! Мы стали, как мебель. Ни пользы от нас, ни вреда, обмывай иногда под душем, да врачам показывай. Великая цель великой религии?

И самое главное - при чем здесь вообще понятие о религии, как о живой связи с Богом через живую Веру? Где Бог, спросим мы в который раз? Сплошная философия вперемешку с техникой умственного тренинга для превращенияв безликий и полуспящий образ вида некоего человека, который вышел на утреннюю пробежку, забыв, что он в коме.

И не стоит, наверное, пугаться собственной решимости отказать буддизму в звании религии. Это просто специфическая философия бегства из мира, которая называется "пробуждением" по какому-то странному недоразумению, ибо ее цель как раз состоит в процессе обратном пробуждению - в "угасании", как мы помним! Цель буддизма состоит в глубоком обмороке мозга, вызванном страхом перед страданиями и жизнью. И мы ничего не имеем против того, что 700 миллионов людей видят в этом фокусе религию, но нам она не подходит, потому что мы ищем Веры в Бога, которого вообще в буддизме нет как такового!!! Сила буддизма, возможно, состоит не в его религиозной составляющей, которой в нем вообще нет, а в тех великих догадках, которые сделал несомненно умный Гаутама не как проповедник, а как философ. Это: дхармы, сансара и карма. Может быть, опираясь на эти догадки, можно включить в систему идей Гаутамы самого Бога, и получится что-либо приемлемое? Ведь как-то управляются с этим буддисты, раз они считают свою философию религией? Может быть, они идут именно этим путем - добавляют от себя лично Бога в учение, в котором Его нет, и получается религия? Попробуем и мы.

Дхарма. Это открытие Гаутамы, которое является центральным пунктом его учения. Некоторые исследователи буддизма даже называют его учение "теорией дхарм". Что такое дхарма? Сразу не ответишь, как не особо сразу и выговоришь. Будда умел излагать свои мысли. Здесь он был, несомненно, талантлив. Поэтому пересказать буддистским языком понятия дхармы, это то же самое, что обрадовать чукчу на весь день, дав ему листок бумаги, с обеих сторон которого написано всего по одной фразе: "Смотри на обороте". Только прямое значение дхармы имеет в восточном изложении 7 (!) совершенно различных толкований. И все они верные. И все не имеют друг к другу никакого отношения, потому что имеют в виду совершенно разное! Всё очень запутано. Из всех наиболее простых и коротких изложений понятия дхармы удалось выбрать одно, наименее накрученное, которое звучит так: "Дхармы - это "носители", или истинно-реальные, непознаваемые субстраты тех элементов, на которые в абстракции разлагается поток сознательной жизни, то есть единство субъекта и переживаемого им мира, как внешнего, так и внутреннего. Сущность каждой дхармы трансцендентна, непознаваема; "признаки", или проявления, дхарм образуют поток сознательной жизни. Таким образом, элементы, на которые разлагается поток сознания, не являются дхармами, а "проявлениями дхарм", однако ради краткости часто употребляется термин "дхарма" вместо выражения "проявление дхармы"; в таком случае понятие "дхарма" можно передавать словом "элемент". (Конец цитаты). Нам, конечно же, легче, что в некоторых случаях вместо "дхарма" можно говорить "элемент", но уж лучше бы сразу написали - "см. на обороте". Результат был бы тот же, а читать короче. Вообще, помимо приведенного нами, описываются еще бесчисленные оттенки значений понятия "дхарма", а также сложные, но абсолютно неконкретные пояснения этого "элемента" (мы тоже, уже кой чему научились!). Курт Воннегут в своем фантасмагорично-печальном романе "Лёд-9" высказал жесткую мысль о том, что ученый, который не может семилетнему ребенку объяснить просто и доходчиво то, чем он занимается, - шарлатан. Мы далеки от намерения навешивать на кого-нибудь такие ярлыки, и просто попытаемся за них сделать их же работу - объяснить просто и понятно, что такое дхарма.

Для этого следует представить себе детский калейдоскоп. Это такая игрушка - бумажная труба, с одной стороны которой расположено зрительное стеклышко, а с другой стороны встроено несколько совмещенных под углом зеркал на матовом фоне. Там, где находятся зеркала, в потайное место насыпаны разноцветные мелкие стекляшки различной формы. Если взглянуть на свет через зрительное отверстие, то на поверхности разнонаправленных зеркал цветные стеклышки, многократно и одинаково в них отражаясь, образуют красивый симметричный рисунок, хотя самих стеклышек, лежащих беспорядочно, не видно. Вот эти цветные стекляшки - это дхармы. Как стекляшки являются составляющими рисунка, не будучи сами непосредственно рисунком, так и дхармы являются тем, что составляет нас, не являясь непосредственно нами, а являясь только отраженным в материи своим собственным видом. Они - нематериальные составные элементы каждого из нас, отраженные в материи. То, из чего мы состоим. Наши субстраты. Как самих стекляшек не видно, а видно только их отражение в зеркалах, так и наших дхарм не видно, а видны только их признаки, отраженные в вещественно-физическом мире в виде нашего образа. Отраженный в зеркалах рисунок стеклышек - это тот наш вид, который наши субстраты-дхармы-стекляшки приобрели в материальном проявлении данной нашей жизни в физическом мире.

Если провернуть трубу калейдоскопа, то стеклышки пересыпятся с места на место и изменят свое взаимное месторасположение. В этом случае изменится их рисунок в зеркалах. В этом и состоит суть игры - одними и теми же стеклышками при осевом вращении трубки калейдоскопа все время образуется новый, четкий, неповторимый рисунок. С каждым новым поворотом трубы будет меняться вид горки цветных стекляшек, и будет меняться отраженный в зеркалах рисунок. Это - наши новые рождения. Реинкарнации. Каждая новая наша жизнь - это новое расположение наших дхарм (на нематериальном плане) в новый вид (на материальном плане) в зеркалах физического мира. Крутится колесо рождений и смерти, и при каждом его новом повороте наши дхармы образуют новый рисунок, и каждый раз появляется новая личность из одних и тех же дхарм, расположившихся по-другому.

Согласно буддизму наша сущность состоит из одного и того же, но принимает постоянно новую неповторимую конфигурацию в каждом воплощении. Вот что несут в главном основном своем понятии дхармы.

Теперь посмотрим, как это согласуется с тем, к чему пришли в свое время мы. Мы не будем спорить с самим Гаутамой, а будем просто исходить из того, что наши идеи нам нравятся больше, но если нам что-то из буддизма подойдет, то мы это примем. А если нет, то оставим буддизму.

Итак, первое, что нас не устраивает - это неизменность дхарм. Мы пришли к выводу, что всякий раз в новую жизнь воплощается уже обновленная и улучшенная пережитым опытом наша индивидуальность, а дхармы говорят нам о том, что наша сущность не меняется, а просто перекомбинируется в своих одних и тех же элементах. Это с нами не совпадает, поскольку в нашем варианте есть смысл перерождений, выражаемый в собственном усовершенствовании через позитивные изменения собственной сущности, а в буддизме - бессмысленный круговорот случайной тряски неизменных дхарм, что не изменяет нашей сущности никак, то есть не совершенствует и не приближает нас ни к Добру, ни к Богу.

Второе, что нам здесь не нравится, это то, что смысл своего спасения мы видим в наращивании положительных свойств своей сущности, соответствующих Его критериям и Его требованиям, что предполагает наше активное участие как в формировании условий своей собственной очередной жизни, так и в самом замысле создания собственной, следующей по виду индивидуальности. Мы даже можем предположить, что Он как-то советует нам это делать, поскольку, если Он устраивает нам экзамен на нравственность в первые минуты после жизни, то почему бы Ему не помочь нам подтянуться по отстающим темам специальными заданиями в новом рождении? Это нас здорово успокаивает, обнадеживает и целеустремляет.

А теория буддистского спасения состоит в сокращении дхарм-носителей нашей сущности путем их какого-то успокоения. (Это главный "технический" момент теории - уменьшить количество дхарм до их полного отсутствия через их же некое успокоение). В одном случае (в нашем) в нас становится все больше активно хорошего, а в другом (в буддизме) - нас самих становится все меньше и меньше за счет успокоения-смерти наших составных элементов. Но мы не хотим умирать, пусть даже таким великим восточным способом, и поэтому соглашаемся по сути, что есть некая наша нематериальная сущность, которая каждый раз проявляется в материальной жизни по-разному, но считаем, что эта нематериальная сущность может изменяться в лучшую сторону, и принимает сама в этом сознательное участие, а не подчиняется слепому бухгалтерско-кредитному закону кармы.

А здесь мы уже лицом к лицу со второй догадкой Гаутамы - с кармой. Это слово уже плешь проело своим постоянным употреблением, и. поэтому, особо не вдаваясь в восточные тонкости, определим понятие кармы, как положительный или отрицательный итог от суммы двух чисел, одно из которых с плюсом (добрые дела), а второе с минусом (плохие дела). То есть +3 -6 = -3, где -3 - это карма будущей жизни, согласно которой уложатся твои дхармы. Число с плюсом (+3) - это количество добрых дела за твою прошлую жизнь, а число с минусом (-6) - это количество плохих дел. Следовательно, в следующей жизни у тебя начальный счет -3 в пользу кармы и ты, рождаясь по ее закону, приобретаешь следующий вид своей судьбы -3 +? = ?. То есть, начнешь с наказания некоторого объема, составляющего условия твоего рождения и предполагающего страдания на сумму -3, а дальше все пойдет по арифметическим раскладам добрых и злых дел.

По сути, мы можем и с этим согласиться. Идея переноса прошлых недостатков в новую жизнь для их устранения нам близка. Но в данном случае карма, как некая вселенская мораль, требующая соответствия себе, выступает обезличенно. Как нечто, работающее неумолимо, но беспристрастно. И главное - равнодушно и бесцельно. Здесь человека наказывает все, а спасает его - только он сам! Опять без Бога, что уже привычно, в общем-то, но главное, что нам здесь не импонирует, так это то, что карма - это не Добрая Личность, которая заинтересована в нашем спасении, а какая-то неведомая сила, слепой закон, механизмы которого нам неизвестны. Как ей угодить? Чего она хочет? Чего она от нас требует, когда предопределяет нам судьбу при рождении? А ничего! Потому что, - чего может хотеть "ничто"? Она просто работает без цели и без поддержки нам. Очень одиноко от такого предположения становится. Холодно и страшно. Естественно, что от такого хочется бежать в нирвану, где нет ничего, а, следовательно, и этого холода и страха. Но мы не хотим бежать в летаргическую нирвану мозга, и поэтому, соглашаясь с идеей связи своих нынешних дел с тем, за что нам придется расплачиваться в следующей жизни, мы не хотим соглашаться, что сделаем это не с помощью нашего Доброго Отца, а под воздействием холодной механической руки кармы. Мы не согласны с тем, что наши изменения (как пересортировка дхарм) происходят не из внутреннего нашего устремления к Богу, а по какому-то внешнему, чуждому нам, совершенно равнодушному к нам же фактору. Мы, как представляется, имеем право на это несогласие.

Кроме того - как через карму достичь нирваны? Надо сделать ровно столько же добрых дел, сколько было сделано злых и не больше? То есть, надо, чтобы было -3 +3 = 0? Тогда кармы не будет, не будет наказания и страданий? Тогда зачем нирвана? Живи и радуйся, как обладатель нулевого баланса Добра и зла в своих поступках. А если сделать много-много добрых дел и мало-мало злых? То есть -3 +48 = +45? Тогда будет только положительная карма? Тем более - зачем нирвана? Живи и радуйся в 45 раз больше! Что-то тут не вяжется. Зачем так упорно стремиться превратиться в бездумного моллюска, убегая как от страданий, так и от счастья, если можно заработать счастье добрыми делами? Патология какая-то. От всего буддизма так и веет суицидом (неутолимым стремлением к самоубийству). Добровольно не помрешь в нирване - так карма добьет нескончаемыми страданиями. Жуть!

И третья догадка Гаутамы - сансара. Это еще проще. Это круг перевоплощений, где смерть является лишь началом новой жизни. Это мы одобряем в корне. Но только именно это, потому что этот круг перевоплощений буддизмом трактуется не как путь усовершенствования, а как бесцельно замкнутая система, наподобие приведенного нами для примера детского калейдоскопа. Если не пробудиться (то есть, не угаснуть!), то колесо будет вертеться вечно. Постоянно приходится читать, что восточные религии - это религии пробуждения. Имеются в виду те религии, в основу которых заложен буддизм. Само слово "Будда" означает "пробужденный". По декларации это составляет следующее содержание: все, с чем сталкивается человек в мире, создано им же самим. Следовательно, по сути, все пусто, все лишь плод его разума и надо от этого сна пробудиться. Все обман, кроме духовного пробуждения, некоего слова пробуждения и некоего братства пробужденных. Но, во-первых - почему для этого сделано исключение? Почему и пробуждение, и его слово и его братство - не обман? Никакого обоснования! А во-вторых, в таком случае, и Бог тоже - ничто и обман? А это нам совсем не подходит. И вообще, если все ничто, тогда это "все" не имеет никакого содержания, а тогда не имеет содержания и сама эта религия, не имеет содержания и сама жизнь, и не имеет содержания само пробуждение, потому что то, через что достигается пробуждение - правильная мысль - тоже ничто, как порожденная все тем же "ничто", мозгом. Несколько дурная наследственность у такого "пробуждения" (даже если это и угасание, которое упорно называется пробуждением).

И теперь последнее, что можно сказать о буддизме, исходя из сансары. Сначала напомним себе, что это все же никакая не религия, а философия жизненной позиции суицидного толка, потому что это не может быть религией при отсутствии понятия высшего человеку, то есть Бога. Став Буддой в череде рождений, человек уподобляется богу, и сам становится богом, Буддой. Гаутама-Будда выступает в этой "религии" как бог только потому, что он - первый Пробужденный Побудитель, родоначальник всех остальных пробуждений и сострадания ко всему существующему. Следовательно, когда образуется то самое "братство пробужденных", где каждый будет Буддой, то появится множество богов, таких же, каким сейчас считается Гаутама, и в этом случае получается вообще какая-то неразбериха терминов - с одной стороны вообще нет понятия высшего человеку (Бога), но появляются откуда-то какие-то боги в неопределенном количестве, что рождает какое-то несваримое понятие смеси язычества с самопоклонением человека самому себе без всяких богов, которых одновременно вокруг не считано и не меряно! Восток - дело слишком тонкое в данном случае. Надо осторожно положить это на место и постараться забыть - психиатрия может лечить только буйных, а на тихой радости этого красивого тупика можно прожить в удобной палате с трехразовым питанием до конца своих дней почти в нирване, но это не совсем та нирвана, в которую стоило бы свалиться даже на крайний случай.

А теперь о сострадании ко всему существующему. У пробужденного человека нет желаний, нет страданий, нет радостей, нет целей. Разве такой набор достижений не убивает нравственность? Если все в мире обман и пустота, то и нравственность - обман и пустота. Однако человек-Будда не уходит совсем в никуда от нравственности в этом положении пробужденного, так как полагается, что у новоявленного Будды должно остаться все же одно состояние души - жалости ко всему. То есть, нравственность как бы декларируется. Но это - химера. Если собаки напали на ребенка, и грызут его, то жаль ребенка и без буддизма, а вот жалеть собак и не бить их обрезком подвернувшейся трубы - даже с буддизмом не хочется. Такая жалость ко всему - это равнодушие ко всему. Уравняв всех в жалости, мы уравниваем обиженного и обидчика, делая, по сути, жалость просто вненравственным биологическим состоянием, бисером, который приходится метать перед любой свиньей. Так работает дождь - одно растит, а другое сносит с фундамента и уносит в потоках наводнения. Он равнодушен - выплюнул, что должен был выплюнуть, и вот рядом тучнеют заливные поля, а чуть дальше погибли. или остались без крова и имущества, люди. Я свое сделал (говорит дождь) - это мое состояние души, а вы хотите, съешьте, хотите, выблюйте. Сострадание буддизма - это сведение нравственного чувства, сознательно избирающего объект сострадания, просто к природному явлению, которое одно на всех, даже если всех и не надо уже жалеть. Даже если такое сострадание и сохраняется у пробужденного - оно не из нравственности, и нам здесь нечего искать.

Жалость как состояние души по своей сути не имеет никакого значения для жизни - я должен жалеть всех, но, очевидно, только не в случае необходимости действия, поскольку действие может обязывать меня во имя одной жалости поступиться другой, а у меня нет никакой другой жалости - одна большая жалость на всех. Но и это - химера, потому что даже в нашем простом примере - пожалеть всех, это не пожалеть ребенка! На такой голый принцип, как на кол, сажается нравственность в буддизме и нам с этим не по пути. Мы ведь помним, что любая принципиальная добродетель оборачивается злом, если к этому могут складываться соответствующие обстоятельства.

Еще про пробуждение. По буддизму пробуждение достигается через череду снов! Вдумаемся в это! Проснуться через череду снов! Проснуться через более правильный сон! Не отряхнуться от сна, чтобы пробудиться, а заснуть более верным образом с той же целью! Им самим в этом что-нибудь понятно? Каждый сон (жизнь) в этом учении все более совершенен и совершенен, если предыдущий ему сон подпадал под благотворное влияние законов кармы. Спи все лучше, тревожься все меньше, - и ты проснешься! Очень стройно! То есть, достичь цели, отрицающей жизнь как обман, через обман же! Славно, но несколько мутно даже для того, чтобы хоть контуры смысла разглядеть.

Но, даже и через эту логическую неразбериху учения видно одно его весьма точное по логике понятие - Единого Бога, Создателя всего, Отца - нет, а есть человек, который может стать богом. Появляется нечто новое в природе - какой-то самобог, понятие, которого, конечно же, возвышает человека в его собственных глазах, но этому самому самобогу можно задать сразу же несколько вопросов. Первый - а как самобог мог создать Вселенную, ввести в нее карму, дхармы и сансару тогда, когда он еще не был самобогом? Ведь и до Будды, как до первого самобога, все это уже было! Он просто удачно вписался в этот порядок вещей, как он утверждал. Если все это создал Бог, то где он в буддизме и чего стоит любая просветленность по сравнению с возможностью соединения с Ним? А если все это не создал ни Бог, ни самобог, то тогда кто? Никто? Ну и ну! Каким-то материализмом уже несет и несет довольно крепко! Неужели буддизм - язычески-материалистическое по своей базе воззрение? Вот было бы смешно! В такое недоразумение трудно поверить, но поверить этому придется, поскольку осилить это помогает понятие сансары, которое утверждает, что (внимание!) цепь перерождений является …(трижды внимание!!!) безначальной! То есть никакого Начала или первотолчка ни миру, ни человеку не было! Безначальность в самом сердце самого смысла учения! Вот и встретились материализм и буддизм! Вот и можно теперь смеяться, потому что о безначальности мы уже наговорились от души, что бы над нею только смеяться, а, во-вторых, потому, что на самом деле все эти храмы, молитвы, обряды, монахи, церковная иерархия и толпы верующих - все это материализм? С таким материализмом даже мавзолей на Красной Площади не сравнится!

И второй вопрос самобогу - все эти молитвы, храмы, обряды, церковная иерархия и толпы верующих - для кого? Кому все эти поклоняющиеся поклонения, если сам станешь Буддой? Самому себе будущему? Или тому из нас, кто уже вошел в это пробужденное будущее? Извините, но это не религия, где человек поклоняется человеку. Это философия в форме религии.

Но даже если буддизм, все-таки, и религия в чьем-то национальном понимании, то его нравственное содержание (в виде жалости ко всему живому) совершенно нелогично из его же собственного базового содержания! Жалость всего лишь объявляется, но абсолютно безо всяких к этому оснований, потому что если все вокруг сон, не имеющий значения, то естественнее была бы своим результатом бесстрастность и равнодушие, а не сострадание! Откуда изнутри буддизма можно выдавить жалость, если сама жалость не проистекает из связи жалельщика с тем миром, от которого он наконец-то освободился в вечном покое нирваны? Зачем жалеть обман и пустоту? Где этому логика?

Нелогично и само поклонение буддизма, поскольку оно является лишь следствием и спутником относительного несовершенства личности, так как если личность сама становится Буддой и достигает нирваны, то она становится ему равной, и смысл поклонения сразу же для нее пропадает. Ведь даже сам верховный бог Брама поклонялся Будде, учился у него и оказывал ему божеские почести. То есть все наоборот - даже боги будут поклоняться пробужденному человеку, а не человек будет поклоняться Богу. Человек в буддизме поклоняется человеку, который стал выше богов через познание истинности всего, и сам стремится стать выше богов. Здесь нет вечного предмета поклонения! То есть, это поклонение всего лишь эпизодическое по задачам - как признание своего временного несовершенства через почитание тех людей, которые этого совершенства уже достигли. Получается, что сам путь буддизма имеет высшей своей целью утерю религиозного чувства!!! И чем это как раз не тот путь, обратный которому мы предприняли? То от чего мы хотим уйти в поисках Веры, к этому стремится буддизм! Кто-то уже, особенно проницательный, наверное, делает ставки на то, что буддизм мы не изберем. Похоже - он делает верные ставки.

Потому что нирвана - это всего лишь абсолютное состояние за пределами всего, а нравственность - это норма, которая должна укрепляться в пределах того же. Поэтому нирвана ничего не может исправить и целесообразовать своим уходом из мира. Для Добра она совершенно бесполезна. Она лишь момент достижения абсолютного отрицания действительности, а высшая нравственность - это момент абсолютного утверждения действительности, как реализации Замысла Бога. Да, по всему видать, что мы буддизм не выберем.

Не выберем мы его еще и потому, что он не может быть целью всех. Если все мы станем Буддами, то есть просветленными равнодушными аскетами, то кто нас будет кормить и подавать нам милостыню? Кто будет рожать детей, оберегать их, растить и продлевать человеческий род? Получается, что, или буддизм предполагает собой некую элиту общества, которая станет пробужденными богами, а остальные будут их кормить и им же поклоняться, или же все оставшиеся со временем станут тоже Буддами, то есть тоже остановят сансару, перестанут рождаться и все человечество уйдет в ничто, растворится в этом "ничто", успокоив все свои дхармы, и даже воспоминания от него не останется, потому что некому будет об этом помнить в невозмутимо безразличном состоянии отсутствия вообще где бы то ни было. От человечества не останется вообще ничего, потому что даже жалеть в этом случае уже некого будет, (все Будды, чего их жалеть?). Все будут безразличны друг к другу и пусты внутри до такой степени, что Бог, найдя нас в этом состоянии, вообще не сможет нас разделить на отдельные личности, поскольку все мы растворимся и угаснем в некоем Абсолюте Невосприимчивого Ничто. Наверное, только Бог и будет тогда единственным, Кто кого-то будет жалеть. А жалеть Он будет нас. Как дураков, которые не поняли, ЧТО ОН МОГ БЫ ИМ ДАТЬ. Это если Бог есть, а по буддизму Его, похоже, нет, поэтому мы с буддизмом закончим, в надежде на то, что Богу мы нужны в собранном состоянии, а не в виде архивных чертежей того, что когда-то было, да сплыло в нирвану.

Но еще кое-что о буддизме мы скажем. Представляется, что буддизм несколько ажиатажно раскручен и разрекламирован в Европе. Он подается на каком-то блюде, в виде яства, уникального по методам и способам для работы духа и мысли, которое неведомо местным поварам. На самом деле, как ни странно, в нем нет ничего, чего не было бы, например, в христианстве. Например, в 13 и 14 веках во Франции, Швейцарии, Германии и Австрии распространились секты "свободного духа". Главным в их доктрине была вера в возможность "преображения в бога". Ну и чем это не буддизм на родной почве? Эти секты учили следующему - так как душа каждого человека состоит из божественной субстанции (а вот вам и дхармы!), то такого состояния "божественности" может достигнуть каждый человек. Как это сделать? А все так же - через многолетний искус в секте, отказ от собственности, семьи, от своей воли (и желаний?) и жизнь на милостыню (!). Все знакомо, не так ли? Этаким образом можно достичь состояния "свободного духа", что является не временным экстазом, а постоянно длящимся состоянием свободы от всех нравственных и моральных законов (нирвана!). В этом состоянии человек становится равным Богу (пробуждается?). Здесь даже выше, чем в буддизма идея, поскольку ведет не в какое-то ничто, а в Бога. Чего обезьянничать за Востоком, когда у себя все это давно пройдено и забыто?

Или, например, эти отшельники буддистские монахи, которым наши христианские сподвижники сто очков дадут вперед по ограничению себя в пище и в самоистязании, разве чем-то отличаются от европейских "святых"? Только скуластостью да разрезом глаз.

Знаменитая медитация, о которой готовы разговаривать все, для Европы тоже совершенно знакомое явление. Если кто-либо захочет помедитировать, не искажая ноги скрещиванием в лодыжках, тот может податься в христианский монастырь, где монахи научат его точно такой же медитации, которую называют более просто и более точно - "умное делание" (то есть работа умом), или "неизреченная молитва" (то есть неоформленная в понятия внутренняя речь или мысль). Это та же самая медитация, только ориентированная не на поиск и соприкасание с пустотой, а направленная на тонкий контакт прямого ощущения Бога. Причем без всякой акробатики и в самой удобной позе.

Что еще осталось от буддизма, чего, вроде бы нет в Европе? Ах, да! Знаменитые коаны! Что такое коаны? Это фразы, которые специально придуманы таким образом, что они или вообще не имеют смысла (согласимся - трудно придумать такую фразу!), или смыслы их разных частей прямо противоречат друг другу. Зачем это? Для того чтобы, обмениваясь такими фразами, или задавая их в качестве вопросов, вводить собеседника в особое состояние ума, при котором отключается логика. Задача ясна - познать можно только взглянув на что-то со взаимно противоречивых позиций, когда каждая из них в отдельности правильна относительно данного явления, а вместе они логически исключают друг друга, так что приходится познание брать наитием, порожденным логическим клином этих двух столкнувшихся суждений. Пожалуй, сказать здесь, что это тот же самый европейский принцип дополнительности, о котором мы уже знаем, - это обидеть читателя, который уже и сам уже догадался. Считай, читатель, что я этого не говорил.

Однако европейский метод дешевле и продуктивнее - он направлен на сверхзнание, и опирается на предел логического познания, после чего человек не теряет навыков полезной деятельности. А буддистский метод направлен на просветление, которое на что бы не опиралось в своем достижении, является поводом к тому, чтобы человек выпал из общества и сел бы кому-либо из родственников на шею, ибо даже просветленного надо одевать и кормить.

Но буддистские и даосские мудрецы очень похваляются своими коанами, видя в них нечто совершенно недостижимое для грубого европейского ума. Для болей ясности приведем несколько коанов:

"Если у тебя есть посох, я тебе дам посох, а если у тебя нет посоха, я у тебя заберу посох"

"Если ты хочешь к чему-то приблизиться, то ты, конечно, его упустишь"

"Если некто видит, что формы есть формы, то он видит Будду, а если некто видит, что формы не есть формы, то он видит Будду".


По типу коанов строятся целые диалоги между учителями и учениками, между самими монахами и т.д. Например, отличники боевой и политической подготовки из монастырей могут совершить между собой такой диалог:

Монах спросил Сян Линя: "Что означает приход Бодхидхармы с Запада?". Сян Лин ответил: "От долгого сидения наступает изнурение". Мудрый ответ, не правда ли? Но зря читатель предполагает, что более мудро на этот вопрос уже невозможно ответить, потому что некий Чжу Фэн сделал это еще более совершенным образом. На тот же вопрос он ответил совершенно поразительно: "Дюйм волоса черепахи весит девять фунтов". Обычно после таких ответов спрашивающие просветляются. А как ты себя чувствуешь, читатель? Если еще, все-таки, у тебя остались где-то непросветленные области, то выслушай еще один ответ на все тот же невезучий вопрос. Автор этого ответа Дун Шань Лун, и он про Запад и про Бодхидхарму вот что думает: "Я хочу сказать вам, когда горный поток потечет вспять".

Когда мы, попав в незнакомую деревню, спрашиваем глуховатого дедушку на крылечке: "Дедуля, как выехать на трассу?", а он нам отвечает: "Сейчас стропила не получатся - лес еще не просушился", то это не коан. Хотя просветляемся мы в такие минуты здорово. Причем и дедуле может достаться немножко. Однако в том же христианстве есть такие "коаны", которые точно также застопоривают логику, но не бессмысленностью, а наоборот приближением непосредственно к самому сокровенному внелогическому смыслу. Евангелие от Иоанна вообще начинается коаном всех коанов.: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог". Чем не коан? А чем не коаны такие изречения Иисуса, как: "Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее" (Матфей, 17:25), или: "Многие же будут первые последними, а последние первыми" (Матфей, 20:30) (речь шла о Царстве Бога).

Похоже, что весь буддизм можно представить себе в качестве экзотического филиала христианства, основанного на ереси. Хотя на такой базе он, конечно же, не может быть филиалом. Скорее всего, тонкости буддизма совершенно не интересуют самих буддистов, которые реализуют в нем ту самую потребность человеческой души в Вере и в поклонении, не задумываясь о смысле совершаемых действий. Если человек родился буддистом и какое-то потребное для жизни религиозное чувство у него проявляется через форму буддизма, то это, несомненно, благое дело, поскольку человек удовлетворяет этим неосознанную потребность в благоговении перед высшим, не понимая или не желая понимать, что это высшее подменяется в буддизме таким же человеком. Но если человек осознанно выбирает себе предмет Веры и объект поклонения, как это пытаемся сделать сейчас мы, то он должен или выбрать себе что-то, ведущее к Богу, или буддизм. В нашей воле пойти дальше, а в воле любого остаться в помыслах о нирване.  

А дальше перед нами всего две религии - ислам и христианство. Впрочем, здесь игр уже быть не должно. Во-первых, это уже действительно религии, где есть Бог, и легкое ерничество в тоне, которое мы допустили в отношении буддизма, здесь будет неуместно. Если в буддизме мы затронули только его философскую сторону, и это позволило нам определить, что в нем религией по своему содержанию и не пахнет, то ислам и христианство имеют в себе Бога, и это не те области, в которые следует шумно вторгаться с исследованиями, аналогичными предпринятым при оценке творческого наследия Гаутамы. Потому что если кто-то оскорбится за Гаутаму, то это затронет всего лишь чувства ученика к учителю, а если кто-то в исламе или христианстве оскорбится за Бога, то это затронет религиозные чувства, которые надо всячески щадить и беречь от нанесения ран. Это чувства, затрагивание которых - табу.

Поэтому, уважая чувства мусульман, мы не будем детально разбирать, в чем ислам не соответствует тем выводам, которые мы сделали для себя на протяжении нашего пути к Вере. Просто через ислам, основываясь на простом знании того, что должно из себя представлять ощущение Бога, Веру получить трудно. В исламе есть великое и благодатное чувство Бога, поклонение Ему и благоговение перед Ним. Вселенские картины хаджа вызывают высокое и одухотворенное восхищение этой Верой. Если бы у нас уже было такое чувство, то мы ничего другого не искали бы. Но у нас этого чувства нет, мы идем к нему через знания, а многое в исламе именно с этой стороны с нашим знанием не совпадает. Может быть, и к сожалению. Но по-другому нельзя, потому что уже само знакомство с основами ислама наталкивает нас на одну совершенно неприемлемую для нас вещь - ислам утверждает, что Бог не может принимать никакого физического облика. Что это за Бог, который чего-то не может? Бог может все! Поэтому такая теологическая позиция, где человеком определяются Богу границы возможного, представляется нам несколько заносчивой, и нам уже ничего не остается, как идти в христианство, где не все, но многое соответствует тому, к чему мы пришли.

Понятие Троицы - это первое, что нас сближает с этой религией, потому что в наших выводах мы логически определились, что Бог находится вне вселенной, присутствует в ней Своей все определяющей Волей (Духом) и оживляет вселенную телом Иисуса Христа, равным по ипостаси Духу, то есть самому Богу, то есть также Богом. Учение о Троице подкупает нас в христианстве не только тем, что совпадает с нашими предположениями, но и тем, что оно честно. Такое бесстрашие первотеологов до сих пор еще не оценено по достоинству. Осмелюсь предположить, что христианству дешевле было бы это учение вообще не озвучивать, ибо на косный взгляд застарелой логики это совершенно абсурдное предположение - Бог одновременно Един и одновременно же в трех лицах. Но они сказали это тогда, когда до принципа дополнительности еще было двадцать веков (!!!), не побоялись и не нашли в себе ничего, что могло бы своей очевидной пользой побудить скрыть истину. Это было высшим проявлением Веры, поскольку ясно было, что в это можно только поверить, но никак не понять. Четвертой женой пророка Мухаммеда была христианка Мария. Когда он, смеясь, спросил ее: "Как вы, христиане, утверждаете, что верите в Единого Бога, если сами же говорите, что богов трое?", совсем еще девчонка ответила ему: "Не знаю, Мой Господин, умом я не могу этого понять, но сердцем чувствую, что это именно так". Что можно к этому добавить?

Второе, что сближает нас с христианством, это определение того, что Бог создал все в видимой и невидимой форме. Разобравшись ранее с взаимодействием нематериального и материального, мы полностью, или почти полностью, совпадаем с этим христианским положением.

Далее, пожалуй, главное, за что следует бороться, и что единственно имеет великий смысл во всем нашем поиске - христианство базируется на идее неслиянности и нераздельности Бога и человека. Даже если бы в христианстве была только одна эта краткая мысль, следовало бы читать ее перед сном и с утра, поскольку глубина трогательной надежды и предощущение счастливой благодати судьбы в ней неисчерпаемы! Это, пожалуй, то, чем христианство не просто притягивает нас к себе, но прибивает намертво, потому что это единственное, что может дать настоящую надежду!

Далее - Бог в христианстве олицетворяет собой Добро и Любовь, то есть абсолютно то же самое, что мы предположили, разбирая вопросы этики. Как бы строго христианские иерархи не относились к тому, что мы сейчас дилетантски делаем, но и они должны будут признать, что увидев Бога в Добре, мы увидели его по христиански. И еще один момент христианства, который чисто логически делает его более предпочтительным относительно нашего выбора - в нем не ощущается последствий источника учения. Во всех остальных религиях напрямую видна личность лидера и основателя учения, отражение его земных понятий или статуса в обществе. Разберем с этой точки зрения некоторые религии, которые надолго и массово овладевали умами люд.

Моисей.

Ему приписывается основание иудаизма, хотя это сомнительно и мы увидим дальше, почему. Но как бы то ни было, а иудаизм полностью отразил в себе личность Моисея, который был придворным фараона, высокообразованным и грамотным. То есть книжником на взгляд еврейского народа, находившегося в Египте в непонятном положении то ли рабов, то ли не рабов, но очевидно, что не имевшего повсеместной грамотности. Авторитет Моисея основывался на наборе умений писать и читать, и наборе сведений, которые были недоступны простым пастухам и чернорабочим, которое делало его влиятельность притягательным. С тех пор иудаизм, как вера евреев, так и базируется на писаниях, слепом следовании букве, нескончаемых толкованиях и диспутах, переписывательстве, постоянном, практически ежедневном продолжении писания в виде Талмуда (непрерывно дополняющейся инструкции еврейской жизни), авторитете раввинов, книжников, знающих Талмуд. На вере в то, в конечном итоге, что истина может быть записана. Постоянные указания на то, что говорил Моисей от лица Бога, не могут скрыть того, что метод иудаизма - метод книжников и грамотеев, которые опираются в аргументах на упрямой вере в правильность записанного. Если убрать каким-либо чудом у иудаизма все сотни томов Талмуда, то от веры не останется ничего, потому что она питается только содержанием священных текстов. Даже если признать, что Моисей говорил от лица Бога, то вполне можно усомниться в том, насколько такой инструктивный тон присущ самому Создателю, и в том, насколько такая запараграфированная речь Бога может передавать истинно ее смысл, поскольку любой смысл, который может быть от Бога, должен быть воспринимаемым, но невыразимым. Если Моисей и воспринял смысл, то он вряд ли смог бы его выразить, ибо в противном случае разница между Знанием Бога и знанием человека уничтожается, но скорее при этом теряется Знание Бога, чем знание человека становится идентичным Знанию Бога. Таким образом, личность Моисея наложила на иудаизм такой неизгладимый методологический отпечаток добросовестного регистратора из отдела хроники, что напрямую считать эту религию продиктованной Богом сложно - мы ведь знаем, что логическое знание только подступает к пороговым пределам начала запредельного, где уже есть ощущение, но уже нет логических механизмов перевода этого ощущения в понятийные категории. Следовательно, эта религия несет в себе отпечаток особенностей конкретного человека. Книжника и грамотея.  

Будда.

Это практически царь, воспитанный на уединенном, изолированном от мира, возвышающемся над ним, состоянии. Идея нирваны, в общем-то, также плод такого воспитания. Уединенность просветленного и пробужденного, его изолированность от мира, возвышение над ним - последствия царской породы Гаутамы. Здесь он не смог перепрыгнуть через самого себя. А стимулом к попытке такого прыжка было то, что Гаутама, при жизни находясь в этаком своеобразном раю, (где для него возможно было все, и не было ни в чем недостатка), а вокруг находились только избранные здоровые и лучезарные люди, считал, что весь остальной мир находится в таком же райском состоянии. И, когда он, оказавшись по случайным обстоятельствам вне дворца, случайно увидел больных и старых людей, узнал, что в мире есть нищета, болезни и смерть, то это настолько ударило по его миропредставлениям, что оправиться от шока он так и не смог до конца, найдя единственный выход в том, чтобы из этого мира перейти в немир, где можно забыть о том, о чем не хочется знать, то есть о том, что в этом мире не все так, как в его дворце. Не только происхождение этого человека, но и психическая травма, полученная им в юности от столкновения с настоящей реальностью, находит явное отражение в буддизме, как в умственно организованном бегстве от страданий, в попытке повернуться к ним спиной, по детски закрывая глаза ума, как будто если страданий не видеть, то их совсем нет. И здесь виден отпечаток особенностей конкретного человека. Царя и надломленного страхом перед жизнью юноши.

Мухаммед.

Этот человек имел две особенности, от которых ни он сам не мог уйти, ни его религия не смогла не отразить в себе. Это был торговец с одной стороны, и член рода корейшитов с другой стороны. Отсюда понятие рая в исламе, как прибыли за какие-то земные дела, причем это абсолютно арабский рай, где по понятиям бедуинов самое главное - много, ну, просто, сколько хочешь, воды и, что не менее заманчиво, - как ни женщина, так девственница к твоим услугам. Говорить о том, что Бог поведал о таком рае, очевидно, не приходится, потому что загробная жизнь, как мы догадываемся - нематериальна, где ни воды, ни других крайних радостей земной жизни не будет. Естественно, что смысл рая передан пророком в соответствии со своими представлениями, и где уверенность, что и весь остальной смысл Корана не передан в этой же авторизированной манере? Причем это не первый случай рая, который определяется верующими как некое идеальное земное существование. Например, у викингов рай (Валгалла) представлял собой участок земли, где с утра они будут пить, хорошо есть, буйно веселиться, бурно совокупляться с женщинами, а вечером наступит самое приятное - они выйдут в чистое поле и порубают друг друга мечами и топорами в капусту. На следующее утро они воскреснут и опять с наступлением дня начнут есть, пить и гулять, а вечером снова пойдут на любимую работу. Механизм переноса земных мечтаний в райские условия загробного мира говорит о том, что здесь человек довлеет над тем, что ему сообщает Бог. И это не удивительно, потому что для человека все произрастает из земных страстей и устоев. Именно поэтому ислам так требователен к единообразию нормобытовых отношений, совместной молитве, жестким устоям в семейной и общественной жизни и непримиримостью к чужому верованию, потому что Мухаммед видел основу общества через родовые понятия, где никто не должен выбиваться из общих задач, все должны подчиняться общему, и всё должно быть регламентировано незыблемыми устоями. Ислам в себе это блестяще отразил, и даже та задача, которую он поначалу ставил перед собой - создать силой оружия всемирное мусульманское государство, говорит о том, что это последствия родоплеменного мировоззрения пророка: род только тогда чувствует себя в безопасности, когда вокруг или родственники, или вообще один только этот род. Эта религия также несет в себе особенности конкретного человека - торговца, жителя пустыни и члена рода, вне которого человек тогда вообще не имел шансов выжить, потому что вне рода он был не то, что "никем", а попросту "ничем".

Марксизм, как выражение идей Маркса. Маркс - неудавшийся экономист, просадивший все на бирже бездельник, который всю жизнь не работал, а только вел отвлеченные расчеты. В итоге появилась теория о том, что все должны работать и делить все поровну, причем, предполагая по себе самому, что работать заставишь не каждого, он выдвинул прекрасную идею создания трудовых армий, где как на войне все работают на общее дело, потому что личных дел ни у кого больше никогда не будет. В результате все эти экономические фантазии благополучно провалились во всех странах, строивших экономику по Марксу, но самое главное состоит в том, что в основе этой теории лежат все те же черты характера конкретного человека - подслеповатое знание мира, жесткое желание не работать, жить на чужой счет и только распределять результаты работы других, желание просто пристроиться к процессу, поскольку марксизм - это независимый (по своей идее) от человека процесс развития классовой борьбы и производственных отношений. Позиция неудачника-наблюдателя за миром породила экономическую позицию наблюдения за развитием противоречий между средствами производства и производственными отношениями с целью механического использования этих противоречий в политических целях, как водный лыжник механически использует силу гребня волны в целях адреналина. Эта религия также несла в себе особенности конкретного человека. Неудавшегося экономиста и заоконного ленивого наблюдателя.

Ленинизм. Ленин - неудавшийся адвокат и профессиональный революционер. В нем и в его идеях органично сплелись адвокатская беспринципность ("нравственно все, что идет на пользу революции") и жестокость профессионала-революционера ("необходимо проводить показательные расстрелы в завоеванных Красной Армией городах, где к стенке выборочным жребием ставились бы просто ни в чем не повинные представители старых привилегированных слоев"). Созданное им государство сегодня объявляло военный коммунизм, а завтра развивало самый настоящий капитализм (НЭП). Основная идея всех его идей - действуй по обстоятельствам, не жалея для успеха никого и ничего. Тут и адвокат, и сумасшедший подпольщик, то есть все то, что создало понятие "ленинизм", которое предполагает социализм хоть в виде капитализма, хоть в виде первобытнообщинного строя, хоть в виде коммунизма, хоть в виде продразверстки, но ни в чем до конца не конкретный кроме того, что если кто-то будет возражать против актуального на сегодняшний день понятия социализма (или на несколько ближайших дней), тот получит пулю в лоб, как враг революции. Эта религия также отразила в себе особенности конкретного человека. Всеядного адвоката, которому все равно кого защищать, и одержимого революционера, которому все равно, сколько людей он погубит ради собственной экспериментальной идеи.

Сталинизм. Сталин - неудавшийся священник, затем рэкетир от партии большевиков, грабящий банки и облагавший данью определенных людей в целях партийной кассы. В итоге государство, которое построил он, было большой воровской зоной, где закон был только один - "бзик" (настроение, каприз) пахана. Сталинизм уникально соединил в себе умелую проповедь (недосвященник) с невиданной зверской жестокостью к тем, кто умел и хотел работать свободно или был честен и независим (бандит). Привлекательность сталинизма в этом, наверное, и состоит - безынициативные и рабски настроенные массы получают возможность проявлять насилие над инициативными и свободными согражданами во имя красивой проповеди и елейного обмана грядущего счастья. В этой религии также отразились черты и особенности конкретного человека. Хитрого кавказца, витиеватого семинариста и жестокого вора в законе.

А теперь скажите нам, что в христианстве от плотника? Какие черты и особенности плотника можно найти в том, что говорил Иисус, или в том, на чем основываются догматы религии, названной его именем? Вы таких примеров не найдете. Если уж и предполагать, что где-то чьими-то устами говорил Бог, то быстрее всего это можно сделать именно здесь, потому что за словами Иисуса не стоит ни иудей, ни галилеянин, ни плотник, ни книжник, ни священник, ни аскет, ни царь, ни принц, ни торговец, ни что-нибудь еще. Воля или способность любого - увидеть за Его словами Бога, или не увидеть, но увидеть за его словами плотника-галилеянина ни в воле, ни в способности ни одного человека. Поэтому здесь открываются истинные возможности услышать Бога. Мы пока что ничего не утверждаем, мы просто говорим, что здесь эта возможность есть, в отличие от всех других религий, где мы, прежде всего, слышим конкретного человека конкретной профессии, конкретного запаса культуры и знаний конкретного времени, конкретной национальности и конкретного общественного положения.

Ну и чтобы не тревожить дальше официальных представителей различных конфессий христианства, закруглимся и, раз уж мы подошли к Христу, то скажем еще одну вещь. Кое-кто, наверное, помнит обещание автора объяснить в будущем, почему наша цель состоит именно в намерении к Добру и совершенству, а не в самом достижении этого совершенства. Автор своего обещания не забыл, как некоторым показалось, и время дать этому объяснение настало. Дело в том, что, признавая Бога совершенным, мы тем самым автоматически создаем понятие относительности совершенства, достигаемого человеком вообще и в принципе. Человек не может быть настолько же совершенным, как Бог. Насколько совершеннее мы не становились бы, наше совершенство всегда будет невероятно далеким от совершенства Бога и поэтому намерение - вот наш удел. То есть, постоянный путь к совершенству нам еще доступен, но само совершенство, как предел положительного, - нет.

Как долго ни продолжалась бы цепь наших перерождений, и как удачно для нашего совершенства все в ней ни складывалось бы, Бог всегда найдет возможность через историю нравственности создать нам новые условия бытия, где достигнутое нами к этому времени совершенство будет выглядеть очень бледненько. В таком контексте нам вообще непонятно - где и в чем тот момент нашего совершенства, который позволил бы говорить о том, что этот уровень оплатил нам наше Спасение? Шутка Зенона Александрийского касательно того, что достигнуть любого рубежа невозможно с изысканным обоснованием этого казуса, пожалуй, только в данном случае перестает быть шуткой и становится ужасающей правдой. В самом деле: нацелившись на реализацию намерения через Веру, мы стоим перед путем без конца с одной стороны, поскольку совершенство Бога не имеет пределов, и нам соответственно этих пределов не преодолеть, и перед путем, у которого не может быть конца вообще, поскольку достичь идеала совершенства мы не можем из-за разной природы с Богом, которая Одному дает совершенство по внутренней сути, а другим не может дать того же даже в намеке.

Ну и что же такого из этого следует? А следует из этого то, что любое наше намерение похвально, но любой достигнутый нами рубеж - ничтожно мал для того, чтобы говорить о том, что что-то в нас может заслуживать соратнического уважения Бога. Не зря Иисус ответил обомлевшим от необозримых просторов требований соответствия Царству Бога ученикам очень честно и очень резко. Вспомним, как об этом рассказывает Марк:

"Они же чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, говорит: человекам это невозможно, но не Богу, ибо всё возможно Богу " (Марка, 10:26, 27).

То есть Спасение каждого - дело выбора Бога. Он может оценить наше намерение и нашу устремленность, но сами мы достигнуть какого-либо качества, которое давало бы проходной балл в Его Царство, явно не можем - уровни слишком разные. А что следует из этого? А из этого следует то, что никакого критерия уровня совершенства быть не может никогда, потому что никогда, во-первых, относительное совершенство не сможет удовлетворять Бога настолько, чтобы признать это относительное достаточным, поскольку в таком случае Бог этой достаточностью умалил бы как несущественное после определенного уровня все последующе возможное совершенство, а как следствие, и Свое Совершенство так же. То есть, абсолютное перестало бы быть абсолютным, сочетаясь в единой системе оценочных измерений с относительным. А, во-вторых - как вообще мерить этот уровень? Если брать его по самым лучшим людям, то в чем виновны все остальные, которые старались, но у них получилось не совсем так, как получилось у других? Бог не должен их наказывать. Он их создал такими, каковы они есть, создал Сам, так за что же наказывать их, если они получились достаточно старательными, но недостаточно способными? А если брать критерий спасения по самому низу - то такая уравниловка разве не принижает значение совершенства лучших людей и, как следствие, в самой своей идее, и непосредственно само то совершенство, которое находится выше данного низа по самому своему смыслу и заслуге? А если брать какой-либо диапазон от лучшего до допустимо худшего, то, как определять порог, за которым наступает недопустимо худшее? Процесс ведь не физический, нюансы перехода от уровня положительного в одном человеке к уровню положительного в другом человеке могут быть вообще неуловимыми. Понятно, что для Бога разграничить эти нюансы было бы нетрудно, как нетрудно Ему все, что невозможно для нас. Но даже ему пришлось бы определить какой-либо момент, за которым шлагбаум перед желающими опускался бы. Пришлось бы резать по живому - были бы те, которым осталось совсем чуть-чуть! Допустить, что Наш Добрый Отец может закрыть дверь перед носом у кого-то, кому не хватило какого-то нюанса - признать, что мы имеем в виду не совсем того отца.

Поэтому, задумываясь об этом, и, понимая, что данная проблема в конце времен будет решаться не механически и не по уровню достигнутых нами нравственных характеристик членами какой-либо комиссии, единственно приемлемым способом здесь действительно представляется то, что Иисус обещал каждому, кто в Него уверует, стать его Личным Заступником перед Богом, стать Личным Спасителем лично каждого из нас в решающий момент. "В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас. Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцом Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам". Это обещание Иисуса не оставить нас наедине с Отцом во время Суда, а с любовью присутствовать рядом в качестве ходатая, заставляет кидаться в христианство просто с закрытыми глазами. Нигде ничего подобного больше нет.

Впрочем, вполне понятно, что такой утилитарный подход к выбору религии может вызывать досаду, как у христиан, так и у тех, кто ищет Веры ради Веры, не предполагая целью выбора личный успех по концу времен. Бескорыстие Веры, несомненно, задача благородная и, пожалуй, единственно стоящая. Поэтому, ощущая, что наше обоснование преимуществ христианства с одной стороны напоминает позицию купца в виду товара, а, с другой стороны, становится все больше похожим на апологетику (намеренную защиту) христианства, остановимся. Во-первых, потому что нельзя перебарщивать с выгодами Вечной Жизни, определяя их как цель единственно достойную для получения Веры, а во-вторых, христианство не уполномочивало нас за него агитировать - за него есть, слава Богу, кому сказать. Есть специальные люди (проповедники) и специальные тексты (Библия). Проповедники - это всего лишь посредники. Ни один посредник не может того, чего не может сам привлекаемый проповедью. Проповедник не в лаборатории изобрел содержание проповедей, выйдя оттуда поутру со счастливым выражением небритого лица. Он их взял из письменного источника. Итак, решившись идти в христианство, послушаем тот источник, который прежде всего может сам за себя сказать любому сомневающемуся без всяких посредников - послушаем Библию.



Нюхтилин Виктор