Мелхиседек. Книга I. Мир

Виктор НЮХТИЛИН МЕЛХИСЕДЕК Том I. Мир

Эта книга посвящается Константину Константиновичу Минджия с улицы Инге, который научил меня учиться, когда я учусь; Русудан Григорьевне Гогия из Ткварчели, которая научила меня работать, когда я работаю; Аркадию Иосифовичу Слуцкому из Краснодара, который научил меня думать, когда я думаю; Александру Константиновичу Пипинову из Заречья, который научил меня видеть, когда я смотрю; Александру Сеит-Кезиновичу Каспакову из Восточного Казахстана; который научил меня смеяться над авторитетным и никогда не смеяться авторитетно, а также моей жене Людмиле из мира женщин, которая может научить любить любого.



Эта книга всего год назад появилась в Интернете и сразу заставила говорить о себе как о значительном и неординарном событии в литературе. Уверенно продвигаясь вверх по рейтингам разделов «Непознанное», «Религия» и «Познавательное», книга составила конкуренцию крупным порталам и интернет-форумам. До одной тысячи страниц в сутки по суммарной статистике посещений со всех уголков мира — это факт уникальный для любого интернет-издания, но только не для этого.

В чем секрет успеха книги «Мелхиседек»?

В необычайной увлекательности. Мастерство рассказчика и особая ироничная манера автора, волнующая актуальность тем, а также сохраняющаяся до конца повествования интрига сделали книгу захватывающей, как детектив. Теоцентристский анализ нашей действительности, изложенный в ней, может быть иногда спорным, иногда парадоксальным, но всегда глубок, изящен и предельно логичен. Невероятная информационная насыщенность текстов прекрасно компенсируется удивительно живым, выразительным и доступным языком.

Можно соглашаться с концепцией книги, можно не соглашаться, но истинное удовольствие от ее чтения гарантировано любой, самой широкой читательской аудитории.



ВОДОПРОВОДЧИК И Д’АРТАНЬЯН


Однажды двое друзей вели доверительную беседу. Один сокрушался: «Кажется, у меня есть все основания подозревать, что жена изменяет мне с пекарем: я постоянно нахожу в нашей кровати хлебные крошки». Второй смеялся над его страхами: «Тебе надо срочно лечить нервы. Надо же — хлебные крошки его напугали! Мне, что же, по-твоему, теперь следует подозревать свою жену в том, что она встречается с водопроводчиком?!» «А при чем здесь водопроводчик?» — обиделся первый. «Да так, на ум пришло, — пожал плечами второй. — Как ни приду домой, он вечно в нашей постели валяется».

С водопроводчиком все ясно, но при чем здесь Д’Артаньян? А при том, что как один из друзей считает с непонятной уверенностью, что ему его жена никогда не изменяет (несмотря на очевидные факты), так и мы, похоже, с той же непонятной уверенностью живем в этаком «д’артаньянизированном» мире, который составлен из незыблемых шаблонов наших представлений о нем, не имеющих ничего общего с фактами этого же самого мира. Мы постоянно видим водопроводчика в своей постели и одновременно не видим его напрочь, ибо доподлинно знаем, что это семейное ложе и третьих лиц в нем быть не должно. Наше ЗНАНИЕ об этом настолько вколочено в наши головы, что такие мелочи, как события реальной жизни, его опровергающие, нами просто не замечаются. Водопроводчик, слезающий с нашей жены, — это всего лишь водопроводчик, слезающий с нашей жены, и какие у нас могут быть особые основания, чтобы обвинять супругу в неверности? Мы ведь убеждены, что этого быть не может, так что пусть водопроводчик на себя много не берет, и само собой естественно предполагается, что он слезает с нашего места абсолютно несолоно хлебавши. Разумеется, мы говорим иносказательно, и слишком доверчивому читателю не стоит срываться с места, чтобы дружески, но напористо трясти свою жену за шею: «Где водопроводчик? Почему я его никогда не вижу?»

И все-таки… при чем здесь бравый гасконец? Сам-то он, в общем, ни при чем, просто пример довольно показателен. Истории о нем и о трех мушкетерах — пожалуй, лучшее, что нам оставила французская литература. При этом произошло одно из тех обычных явлений, когда красивая выдумка вытеснила неказистую жизнь. Дело не в деталях сюжета и не в историческом соответствии событий, а в том, что очевиднейшая нелепость в очередной раз стала непоколебимой истиной прямо на наших глазах, потому что если кто и не читал Дюма, то обязательно видел многочисленные невпечатляющие экранизации. Поясним.

Кто такой мушкетер? Это пехотинец, вооруженный мушкетом. Что такое мушкет? Это огнестрельное оружие, напоминающее по внешнему облику ружье, но значительно превосходящее его по размеру — огромное и неподъемное. В ствол мушкета можно без применения особых хитростей вставить два пальца руки. Но на самом деле мушкет не для подобных игр, а для того, чтобы из него стрелять. Однако, несмотря на любую страсть к пальбе, никому не удастся выстрелить из мушкета с плеча — слишком он тяжел, чтобы держать его на весу, и слишком мощная у него отдача, чтобы сохранить после нее любовь к стрельбе для повторного акта. Для установления равноправных отношений между стрелком и мушкетом мушкетеру придается сошка, которая по внешнему виду и размеру точь-в-точь напоминает ухват для чугунков. Разница небольшая: у сошки один конец острый, чтобы втыкать его в землю, а второй не для горшков, а для того, чтобы положить на него ствол мушкета и выстрелить. Мушкет — это станковое ружье большого калибра, или небольшая пушка малого калибра, истина где-то посередине. Прежде чем из мушкета выстрелить, в его ствол надо засыпать порох и забить его пыжом, чтобы порох не высыпался. Затем надо вкатить круглую свинцовую пулю диаметром 23 мм и забить ее еще одним пыжом, чтобы, не дай Бог, не выкатилась. После этого надо взгромоздить чудовищный ствол на сошку, выбрать «счастливчика», прицелиться в него и… не забыть предварительно поджечь фитиль. Если все будет хорошо, то мушкет в свое время выстрелит, и пуля полетит туда, куда ей одной ведомо. Тот, кто встанет на ее пути, получит отверстие размером с чайное блюдце. Если, конечно, будет огинаться слишком близко от усердных мушкетеров: мушкет стреляет недалеко.

Теперь представим себе этого пехотинца: на одном плече — маленькая пушка, а на другом — большая рогатина (сошка). На правом боку висит огромный подсумок с круглыми свинцовыми шарами — пулями. На левом — увесистый мешок с порохом для зарядов. На поясе — рог для набирания пороха широким концом и для засыпания в ствол узким концом. Сзади справа находится сумка с пыжами (по два на каждый выстрел). Также к поясу подвешивается баклажка с водой, а за спиной — запас провианта, ружейное масло, ветошь, ерш для чистки ствола, набор перевязочных лент и накладок на случай получения раны. Почти ничего мы не забыли, и осталось совсем немного: найти место кресалу для разжигания поражающего противника огня. Задача не столь трудная, как может показаться на первый взгляд, поскольку свободных мест на теле воина почти нет, и глаза не разбегаются от избытка вариантов. Где найдем незанятое место, там и разместим. Запросто решив эту проблему, перейдем к сущей мелочи: позапихиваем в свободные участки мушкетера запас фитиля, нож для нарезки запалов и шомпол для забивания пыжей. А теперь — внимание! — вопрос: а куда шпагу будем вешать? И если все-таки набросим ее куда-нибудь, то будет ли похож этот мушкетер на изящного дуэлянта и галантного кавалера? Куда он денет мушкет, если надумает подать даме руку? А сошку, если вздумает кинуть в кого-либо перчатку в качестве изящного символа вызова на дуэль? Как он будет мгновенно вынимать шпагу, если он даже почесаться и то не может? И не привалит ли его сошкой и мушкетом, когда пули в сумке потянут его, согнувшегося для изысканного поклона, вниз? И наконец, что он будет делать, например, если к нему подбегут мальчишки и уволокут из ножен его шпагу? Где взять свободные руки, чтобы помешать этому безобразию и на кого оставить свое основное оружие, чтобы догнать пацанов налегке? Не лучше ли от греха подальше оставить ненужную игрушку (шпагу) дома?

Зададим главный вопрос — можно ли во всех родах войск того времени найти более неподходящие кандидатуры, чем тяжелые пехотинцы-мушкетеры, для того, чтобы изобразить красиво и со вкусом одетых, моментально меняющих планы и легких на подъем искателей приключений? Дюма было неважно, кто такой мушкетер на самом деле — и слава Богу. Для нас это тоже непринципиально. Нам важно увидеть, как довлеет фантазия над жизнью. В данном случае безобидно. Поразительно другое: где наша голова и ее громко продекларированные способности к критическим умозаключениям, когда такое несоответствие не бросается нам в глаза? А что, если это происходит и в других случаях? Совсем не безобидных? С теми же мушкетерами, к примеру, с которыми тоже не все ладно?

Мы знаем, что основным оружием этих храбрецов были не мушкет (что еще за глупости такие?!) и даже не шпага (это на крайний случай), а честь! Они говорили врагу: «Защищайтесь, сударь!», прежде чем напасть на него. Иногда они говорили так: «Мы будем иметь честь атаковать вас, господа!», чтобы противник ни в коем случае никогда не сказал никому, что подвергся нападению внезапно. Уж что-что, а это про французских дворян того времени мы знаем точно. Они были рыцарями! Мы читали у Дюма. Правда, за тридцать лет до этого старшие товарищи Д’Артаньяна (такие же французские дворяне) врывались ночью в спальни к своим безоружным врагам и резали безо всякого предупреждения не только их, но также женщин, стариков и младенцев в придачу прямо в их постелях, не давая им даже как следует проснуться. Мероприятие называлось Варфоломеевская ночь. Трупы убитых врагов сбрасывались прямо в реку, которая к утру стала красной от крови. Наверное, сбрасывая труп ребенка с моста, они обязательно говорили: «Сударь, мы имели честь этой ночью напасть на вас! Жаль, что вы крепко спали и не смогли оценить всего благородства последовательности наших действий!» Они ведь были рыцарями — все до одного в то буйное время!

Мы с поразительной готовностью съедаем все, что нам подбрасывается! Иногда это происходит самым идиотским, с нашей стороны, образом. Например, когда узнаем, что граф де ла Фер, спасая свою жену на охоте, разрезал ей платье и обнаружил на ее левом плече лилию (так вычурно клеймили проституток в то время), ни у кого из нас не возникает желания спросить у графа: «Милейший, а для чего вам вообще нужна была жена, если у вас до сих пор не возникало ни одного случая, позволяющего выяснить, что у нее на плече есть лилия?» Жена — не соратник по отстрелу дичи. Неужели нас кто-то хочет убедить в том, что француз (!) за все время супружеских отношений с дамой ни разу чудным образом не оказался сзади нее? Даже если это был и очень целомудренный француз (!!!), то каким-то образом у него с миледи все равно образовался сын (прелестный сорванец, которого Атос потом прирезал в водах Ла-Манша). Неужели это у них было всего один раз, и он ее при этом обнимал только левой рукой, а правую держал неизвестно где?

Если уж говорить о французах и о женщинах, то кто не знает, что именно здесь рыцарство французов проявляется во всей своей красе и силе? Что может быть известнее особого отношения французов к женщине? Никому не дано так относиться к женщине, как французам. Например, однажды эти рыцари за мешок денег (буквально!) продали англичанам одну девятнадцатилетнюю француженку, которая ранее с мечом в руке спасла всех французских мужчин от оккупации тех же самых англичан. Девушку звали Жанна Д’Арк. Англичане сожгли ее. А что с них взять? Англичане ведь не рыцари. Они жгут женщин, победивших их в бою, после того как истинные рыцари продают им этих женщин за приемлемую цену, надеясь на рыцарство покупателей. Позор англичанам. Брали бы пример лучше с французов, которые им так доверяли...

А если кто-либо читал хронику кораблекрушений, тот не мог не заметить интересного и неоднократно упоминавшегося факта: команды холодных англичан и сухих немцев спасают женщин и детей, погибая вместе со своими кораблями, а пылкие моряки-французы оставляют женщин и детей на тонущих кораблях, спасая прежде всего самих себя. Разумеется, они при этом как минимум расшаркивались и посылали воздушные поцелуи с удаляющихся шлюпок, ибо рыцарь — он всегда рыцарь! Тем более француз.

Так же хорошо мы знаем, что кардинал Ришелье — это упырь в красной мантии, который день и ночь был озабочен только тем, чтобы извести Анну Австрийскую и напакостить благородным людям с сошками на плечах. То, что этот человек не дал Франции распасться на отдельные феодальные уделы, провел административные, финансовые и военные реформы, которые сделали королевство сильной европейской державой, — как это все несерьезно по сравнению с не украшающей его историей о подвесках, которых… никогда не было! И не надо нам морочить голову, сравнивая Ришелье с Петром I! Мы сами не дураки и знаем, что Ришелье — это тот, который дружил с Рошфором, нехорошим человеком из Менга, врагом Д’Артаньяна.

Может быть, под влиянием этого самопсихоза в серьезной литературе утверждается, что Ришелье втянул Францию в 30-летнюю войну, которая началась за пять лет до того, как он стал кардиналом и за семь лет до того, как он получил светскую власть, став главой Королевского совета. И в самом деле: могла ли Франция иным образом оказаться в этой войне, если в то время в ней жил кардинал, по приказу которого однажды на балу были подло срезаны две подвески у герцога Бэкингема?

Оставим французов в покое и перекинемся к американцам. Их предки приплыли из Европы в Америку и высадились на территории, находившейся в климатической зоне гарантированного плодородия, с уютными лесами, без хищников и болот, но со множеством отменной древесины и ручьев, рыбу в которых можно было ловить штанами. В степях водились непуганые индейки, которых можно было убивать, спокойно подходя, палкой по голове. При этом остальные не разбегались! По равнинам паслись неисчислимые горы дармового мяса под названием «бизоньи стада» (50 миллионов голов на момент знакомства колонизаторов с ними!!!). Эти стада были настолько крупны, что за день иногда не удавалось объехать их по периметру на лошади! Одна пуля — и мяса на целый полк. Кроме того, американцам не приходилось завоевывать ни одного акра территории. Индейцы, не знающие, что такое лошадь, с каменными топорами под мышкой, просто уходили в глубь материка — земли ведь много, всем хватит! Так они мирно оказались в скалах и пустынях, где их прикончило виски. Вестерны про их боевую резвость — кинематографические фантазии. Их отстреливали с усилием, чуть бóльшим, чем требовалось для бизонов.

Американцы никогда не воевали на своей территории. Все земли, которые у них есть, они выкупили! Они не знали опустошительных набегов, сожженных городов, разоренных сел, растерзанных мирных жителей, разрушенных заводов, несобранных урожаев, угнанного скота, недоедающих военных поколений и их ослабленных детей, восстанавливающих прежнюю жизнь из пепла. Они спокойно жили, строились, работали и богатели. На них за плошку еды в день работали рабы, создавая эту страну на пустом месте, непосредственно своей искалеченной жизнью. Американцы поселились в райских климатических условиях и затем в идеальных политических обстоятельствах создали государство на одном из самых богатых полезными ископаемыми мест Земли. Им все помогало: и природа, и условия жизни соседних народов, и большой противотанковый ров в виде Атлантического океана, и возможность создавать и выпускать продукцию, не реформируя старое производство, а сразу по новым технологиям. За все это американцев называют предприимчивой, умной, деятельной, деловой, мужественной, подвижной, великой нацией. Наверное, по праву.

Теперь понятно, почему русских, которые в жесточайших войнах завоевали себе земли больше, чем любой другой народ, называют безалаберным народом? Конечно же, за то, что каждый метр нашей земли полит кровью в борьбе с захватчиками, нас называют пассивными и неорганизованными. За то, что русская земля не плодит бизонов и индюков, а вымерзает на полгода и родит только после тяжелой вспашки за короткое лето, — за все это русских называют ленивыми. А как их еще называть, если они через болота и непроходимые чащи, через разочаровывающие летние засухи и убивающие зимние стужи, через голые степи и неприветливые горы, через кордоны воинственных местных племен и народов все шли и шли, возводя на своем пути города, опять шли дальше и создавали великую страну, единственную в истории стран, которая никогда не знала рабского труда на своей территории!!! Конечно же, они лентяи, если все сделали своими руками, а не руками рабов!

Поэтому и заслужили русские звание непредприимчивых, потому что вот таким образом дошли до Урала, перелезли через него и освоили Сибирь, потеснили китайцев и японцев на Дальнем Востоке, перепрыгнули в Америку, заселили Аляску и часть Калифорнии. Куда им до предприимчивых американцев! Поэтому и продали калифорнийские форты, да и всю Аляску в придачу предприимчивым людям, которые с другой стороны, курортом, но не через Сибирь, как раз подошли и попросили. А почему не продать, если хорошие люди просят? Душа ведь широкая.

И еще справедливо Россию называют тюрьмой народов, потому что если бы не Россия, то персы и турки вырезали бы грузин, те же турки и азербайджанцы, — армян, а на территории Азербайджана турки и иранцы передрались бы за то, кому этот регион все-таки принадлежит. Поляки поставили бы украинцев на колени, с одной стороны, а крымские татары и турки лакомились бы малороссийскими красавицами, с другой. Конечно же, это тюрьма, если грузины, армяне и украинцы в нее сами попросились. Держиморда Россия не дала кавказским народам перестрелять друг друга, ибо на Кавказе действует один-единственный закон — количество родственников и боезапас. Россия по-имперски не допустила орумынивания молдаван, таджики спрятались за русским штыком от афганцев, а киргизы едва ноги унесли из Китая, где их полностью ограбили, и только мудрость вождей помогла спасти остатки нации под защитой России.

Ужасная тюрьма народов самым страшным и беспощадным образом сохранила им всего лишь только их язык, только их культуру, только их религию, только их архитектуру, только их народные обычаи, только их музыку, только их великих людей, только их искусство и всего лишь их жизни, преступно встав на границе и бандитски охраняя эти народы от их исконных врагов. Россия достойна ненависти еще и потому, что взяла на себя все их долги и тогда и сейчас — при распаде Союза. Россия, этот ужасный тиран, самым варварским способом сделала так, что ни один народ, населявший его земли, не исчез! Россия в своей нечеловеческой жестокости даже не поступилась тем, что дала народам, населявшим ее, письменность, из кочевых сделала оседлыми, диких горцев превратила в лощеных европейцев, а особо отличившимся даже оставила свои стартовые космические объекты и порты на Черном море.

И таких дутых истин мы наплодили море-океаны. Везде реальный водопроводчик, которого мы не видим, и мифологический Д’Артаньян, которого нет, но он постоянно у нас перед глазами, заслоняя собой мир. Так и в большом, и в малом. Немного пройдемся по этим «постулатам».

Не даешь чаевых официанту — жмот. А сам официант часто дает на чай водителю троллейбуса, дворнику, продавцу в булочной, почтальону? Почему тогда официант не жмот?

Некурящая девушка несовременна. Какая связь между современностью и табачной зависимостью? В таком случае алкоголичка — гостья из будущего? А непьющая — дикарка?

Жениться надо по любви. А зачем закладывать в основу этой долгосрочной сделки чувство, которое на время, а не совместимость вкусов и характеров, которая навсегда? Любовь — дело двоих, иногда троих (кто как устроится); а жизнь — дело всех и, главным образом, детей. Что им до вашей любви когда-то, если сейчас мама называет папу «козлом», а козел человеческим голосом называет маму «кошелкой»? Вряд ли в папе и маме при этом говорит память о том великом чувстве, предательски толкнувшем их в свое время под венец.

Женщина первой подает руку мужчине, но мужчина знакомится первым. Это кто так придумал? И почему мы должны ему верить?

Вилку надо держать в левой руке, а нож — в правой. Это с какой такой стати? Кто пробовал, пусть подтвердит — страшно неудобно!

Чем старше человек, тем он умнее. Оглянемся вокруг и увидим, что те, кого мы знаем не менее сорока лет, только поглупели. А если их об этом же спросить относительно нас? Тогда — кто стал умнее с возрастом? Ну, конечно же, не мы, мы еще маловато прожили. Именно поэтому все молодые должны обязательно слушаться стариков. Мы и нашим детям это говорим, и наши дети будут это говорить своим, потому что любой знает: чем старше старик, тем он мудрее. Главное, чтобы он тебя узнавал и попадал своими репликами в ту тему, которую ты с ним обсуждаешь.

Сплошная кутерьма мифов и сказок, ставших былью в нашем воображении.

Есть случаи просто невозможные. Так, в одном анекдоте художник принес на конкурс картин о Мадонне свое произведение, где изображался канонический сюжет: мальчик сосет женскую грудь. Она так и называлась, эта картина: «Материнство». Но бездарное жюри шедевр зарезало: «Мальчик слишком взрослый». Номер не прошел. Зато прошел номер у Микеланджело Буонарроти, который из 5-метрового куска мрамора высек обнаженного юношу и почему-то назвал его Давидом. И ему все поверили, несмотря на то что к этому нет никаких оснований!

Начнем с того, что в Библии, где подробно описывается бой Давида с Голиафом, нигде не сказано, что отважный юноша был голеньким. Так не ходили уже за тысячу лет до описываемых событий и даже тогда, когда жили в пещерах. Более того, в Библии сказано, что у Давида через плечо висела сумка с камнями для пращи, а в руке у него был посох. Голиаф даже иронизировал: «Ты что это на меня с палкой, как на собаку, идешь?» Видим ли мы все это на вооружении у микеланджеловского взрослого мальчика? Отнюдь. Без всякой одежды, без палки и без сумки молодой мужчина спокойно и отрешенно стоит и явно позирует. В его анатомически совершенном теле нет ничего, что напоминало бы о том, что через несколько секунд начнется смертельная схватка. Он как бы вышел из дома, позабыв одеться, и застыл в недоумении, понимая, что он что-то упустил, но не может сообразить, что именно, потому что ему не дают сосредоточиться непривычно мерзнущие ноги. Посмотрите на его нахмуренный лоб, пустой взгляд и сосредоточенное непонятной тревогой лицо: они говорят только об этом. В Книге Царств же пишется, что перед битвой Давид и Голиаф бурно обменивались оскорблениями и азартными обещаниями, смысл которых с обеих сторон вкратце сводился к одному: «Ты — покойник!». Разве располагает весь облик мраморного юноши к тому, чтобы допустить, что он в данный момент предполагает убить кого-то раньше, чем это сделают с ним? Разве есть что-то в этом облике, что неопровержимо говорит: это Давид? И разве есть в этом облике что-то, что не говорило бы: это кто угодно, но только не Давид?

Кроме того, напомним, что Давид — еврейский юноша и будущий еврейский царь. А евреи, как сказано в Библии, за сотни лет до этого ввели в обязательный обычай обрезание крайней плоти у мальчиков на девятый день после их рождения. Давид не мог быть необрезанным. Он и сам, когда просился у Саула на бой с Голиафом, обещал уничтожить этого «необрезанного» (1 Книга Царств, 17:36). Несмотря на то, что скульптурная версия библейского персонажа анатомически совершенна, на одной ее маленькой детальке все же можно разглядеть еще одну маленькую деталь — нетронутую ножом обрезывальщика крайнюю плоть. И мы до сих пор, глядя с разных сторон на просто раздетого юношу, со знанием дела говорим: «Давид!» Да и в самом деле, не мог же Микеланджело сказать, что он три года высекал из белого мрамора просто симпатичного во всех местах юношу! Кто бы его понял? Давид — это другое дело! Он научится одеваться и станет царем!

Лев Толстой — великий писатель. Кто читал «Войну и мир», — поднимите руку. Тогда поднимите руку хотя бы те, кто хотя бы что-то читал из Л. Н. Толстого. Тот, кто поднял руку, пусть сядет вот на этот стул возле окна, а остальные пусть расскажут, что они думают о Толстом как о великом писателе. Мы уверены, что они не будут говорить длинно, но у них обязательно есть что сказать о том, что знают все, пусть даже это будет и меньше по объему сказанного относительно того, что мог бы рассказать этот задавака, который читал «Муму» и радуется на своем стуле у окна.

Если художник пишет под картиной: «Сие есть волк, а не корова», для того чтобы пояснить зрителю, что, собственно, он пытался на самом деле изобразить, то кто из нас будет давать голову на отсечение, что этот художник гениален? Тогда почему называется великим тот писатель, который в конце каждого своего произведения пытается «своими словами» сказать, что он, собственно, имел в виду? Если мертвы его герои, которые не передают вложенных в них идей, то должна быть мертва и земная слава такого писателя. Может быть, не издавать «Крейцерову сонату» вообще, а сразу издать ограничившись сборником наставительных раздумий ее автора о семье и браке, который с суровой назидательностью помещен им в конце своей книги?

Кстати, о художниках. Казимир Малевич был великим художником потому, что нарисовал «Черный квадрат». Скажите, а можно становится в очередь за этим званием тем, кто нарисовал черный круг, черный овал, черный треугольник, прямоугольник, звезду? И если можно, то не резонно было бы в коллегию учредителей этого звания назначить преподавателей геометрии из районных школ? А если нельзя занимать очередь, то тогда объясните нам, почему Малевич — великий художник, а другой соискатель земной славы, который очень тщательно нарисовал и закрасил черным пятиугольник, — шарлатан? Что принципиально разного в их гениальности?

Пусть читатели, которые по роду деятельности постоянно сталкиваются с профессиональными художниками и рисовальщиками, честно скажут — много ли они среди этих людей видели таких, которые не умеют рисовать? Вот в этом-то их основная беда и есть, этих профессионалов! Они умеют рисовать («писать», как это у них почему-то называется)! А если бы они, скажем, рисовали (писали) плохо, как Пабло Пикассо, или едва-едва, как Марк Шагал, то и они бы прозывались «великими»! А самое интересное то, что по картинам Шагала и Пикассо видно, что у людей руки не из того места для творчества растут, уличные художники и те более прилично владеют мастерством, а кто-то настойчиво говорит нам: «Они великие!», и мы не спорим! Вот вопрос вопросов — отыскать бы этого «кого-то» и просто посмотреть на него — в чем одет, как говорит, как ходит…

Впрочем, есть область, где это сделать не так уж сложно. Это Нобелевские премии. Мы ведь все знаем, что нобелевский лауреат — это великий ученый, умнее другого ученого, не такого великого или совсем не великого, раз он не «нобелевский». Здесь и спорить никто не будет. Это для всех уже объективно, то есть независимо от личного мнения. Как преимущество в росте, весе, как цвет глаз, густота волос и т. д. А что такое «нобелевский лауреат» на самом деле? Всего лишь человек, который, по мнению некоторого количества членов Нобелевского комитета, то есть по мнению нескольких взрослых мужчин (а может быть, даже и женщин!), по итогам зачетного периода выглядит умнее других таких же человеков! Ну, вот они вот так считают! Что ты с ними поделаешь? С ними, действительно, ничего не поделаешь, они там собираются и втихаря решают, кому, сколько и за что дать, и эта дележка затем становится ЗВАНИЕМ!

С помпезным «Оскаром» ежегодно происходит то же самое. Вообще-то правильнее было бы, когда вскрываются все эти конвертики, зачитывать следующий текст: «Мы, нижеподписавшиеся, сошлись на том, что лучшим режиссером в этом году был такой-то такой-то, снявший фильм… и т. д.» А остальные, которые в зале, вольны при этом аплодировать или не аплодировать. Но об этом как-то не вспоминается, и опять частное мнение некоторой группы людей становится (обратите внимание!) историческим фактом, ведь теперь и через пятьдесят лет скажут, что в 1999 году лучшим фильмом был именно этот!

Раз уж подобрались к истории, то здесь вообще тома можно писать обо всех несуразицах, которые изучаются в школах и вузах как постулаты этой науки. Коснемся лишь некоторых.

Например, арабы в Испании стояли (повторим — стояли!) аж ВОСЕМЬСОТ ЛЕТ! В результате испанцы почти сплошь смуглые брюнеты и брюнетки, а в испанской архитектуре, музыке, топографии — везде выпирает арабское. Но никто никогда не говорит об «арабском восьмивековом иге»! А вот на Россию сто пятьдесят лет с небольшим (!) наскакивали какие-то восточные разбойники, сжигали города и села, забирали дань и уходили опять куда-то в свои степи, при этом Россия увеличила свою территорию, понастроила городов и крепостей, била немецких рыцарей, а татарским ханам за верную службу русскому царю (во времена так называемого ига!) раздавала населенные пункты (например, город Касимов, пожалованный в свое время татарскому хану Касиму за какие-то заслуги перед русским двором). При этом в российской культуре нет ничего татарского или монгольского, а по внешнему облику русские — чистые европейцы! А теперь спросим сто русских — а знаете ли вы, что монголы и татары влили в вашу кровь чуть ли не треть своей крови, балуясь с вашими прапрапрапрабабками? И все сто ответят — конечно же, знаем! А если спросить их затем — а где же эти монголоидные и тюркские признаки, которые по закону Менделя не исчезают в поколениях? А нигде! Но при чем здесь Мендель, наследственность и европейский вид русских, когда было «иго»! Попробуйте задать хотя бы только вышеперечисленные вопросы про «иго» историкам, как они сразу сочтут вас просто недоучкой и не станут даже всерьез оппонировать. Иго — это историческая аксиома.

В истории, впрочем, все спорно и недоказуемо, но при этом не становится менее курьезным. Чтобы не давать повода для споров, историю оставим, упомянем лишь один забавный эпизод настоящего: жили-были когда-то киевские князья, киевскими они назывались, потому что работали князьями в этом городе, а сами сплошь были выходцами из северных русских земель. Государство, которым они правили, именовалось Киевской Русью, землю свою они называли «русская земля», народ свой — русичами или росами. Когда они избрали веру Христову, то это называлось Крещение Руси, при этом основной закон (конституция), по которому они правили на этой земле, назывался «Русская Правда», а сами себя они называли русскими князьями. А сегодня на Украине этим князьям сделали выговор за неправильное применение некоторых слов — они должны были говорить: «Киевская Украина», «О, украинская земля, уже за шеломянем еси!», «Крещение Украины», «Украинская Правда» и пр. Впрочем, строго пожурив князей, украинцы их тут же простили и даже учредили государственные ордена с их именами. Украинские ордена!

Но, повторимся, историю оставим. Там одни набычившиеся идеологи — настоящих ученых в ней давно уже нет. Лучше вернемся к нашей повседневке, тут еще прозрачнее видно, как мы выворачиваем наизнанку то, что лежит прямо перед нами.

Давайте посмотрим, что мы говорим. Ой, мы такое говорим! Например, мы говорим «голова кружится», и нам верят! Хотя всем видно, что голова у нас на месте и нисколечко не кружится. Единственные дни на неделе, когда можно вообще никуда из дома не выходить (что мы обычно и делаем), мы вполне последовательно называем «выходными». Самый бурный из океанов у нас — Тихий. Место, где вообще никогда шторм не прекращается, называется мысом Доброй Надежды, а какой-то отрог в устье Нила, где так крутит, что все летит вверх тормашками, со времен древних греков называется проливом Наслаждения.

Кстати, о наслаждении…

Все, что происходит между мужчиной и женщиной в физическом плане, — это хорошо или плохо? Если это хорошо, то почему мы делаем это, тщательно укрывшись от чужих глаз, как нечто очень постыдное? А если это плохо, то почему мы называем это супружеской обязанностью? Мы, что, тем самым вменяем в обязанность грех? А если это обязанность, то есть непременная работа, то почему мы так не любим, когда ее за нас пытается выполнить кто-нибудь другой? Мы считаем, что он все сделает неправильно и только дело испортит? Или почему? Если это не обязанность, а наслаждение, то почему мы устроены так, что мужчина получает его всегда и в самые короткие сроки, а женщина может получить далеко не всегда даже при самых рекордно длительных сроках? Если это не наслаждение, а игра, то почему проигравший не выбывает и не сменяется очередником, а победитель не получает права первым начать второй тур? И вообще, что это за игра, когда тот, кто способен играть часами, может получить приз только в том случае, если для этого хоть что-то сделает тот, кто может выиграть уже через минуту? Если это не игра, а необходимый для здоровья физиологический акт, то зачем в таком случае придумана эрекция, которая делает необходимое возможным или невозможным, в зависимости от своего присутствия? Если это средство продолжения рода, то зачем тогда овуляция и те многочисленные дни после нее, во время которых ребенок не может быть зачат? И главное: если это средство продолжения рода, то куда мужчина в конце так оголтело торопится, если ребенок будет только через девять месяцев? Вопросы, вопросы, вопросы, каждый из которых превращает в ничто те ответы, которые мы знали до того, пока не задали вопросы к ним. Кто и когда убедил нас в том, что это — ответы?

А убедить нас можно в чем угодно с первого предъявления.

Например, всем известно, что когда Деникин шел на Москву, то «социалистическое отечество» было в опасности. И дело даже не в том, что раньше авторами этого лозунга утверждалось, что «у пролетариата нет отечества», а теперь какое-то отечество все-таки, смотри ты — и появилось! Дело в том, что у Антона Ивановича под ружьем было 150 тысяч бойцов, из которых только 40 тысяч представляли кадровых военных Добровольной армии. Все дело в том, что рабоче-крестьянская Красная армия с неимоверным усилием отбросила его от столицы, имея в своем распоряжении всего лишь три с половиной миллиона отменно вооруженных солдат и арсеналы царской России! Любой доцент любой кафедры истории, и мы вслед за ним, готовы повторять, что это очень опасно, когда на 24 твоих солдата приходится целый один солдат противника. Любое, даже не социалистическое отечество всегда будет в опасности, если им руководят люди с такой военной арифметикой.

На эту же тему: Россия в очередной раз побила немцев в 1941–1945 годах. Подвиг народа неоспорим. Война еще раз доказала, что наш многонациональный народ непобедим не только потому, что является единым народом и умеет спокойно, но сердито драться, но и потому, что может побеждать вопреки бездарности своего военного руководства.

Не надо быть военным историком, достаточно посмотреть на карту боевых действий, и мы увидим, что мы всю войну воевали с немцами на каждом участке четырьмя своими армиями против их одной! Кутузов, Суворов, Ушаков, Нахимов, Петр I, Раевский, Багратион, Дохтуров, князь Потемкин, Дмитрий Донской, Александр Невский, князь Святослав, генерал Бибиков, Владимир Мономах, Апраксин, Ермолов, Скобелев, Брусилов, Платов и все остальные русские полководцы одерживали все свои большие и малые победы умелым маневром и тактикой, имея в своем распоряжении всегда войска меньше, чем у противника. И соотношение потерь всегда было в нашу пользу! Земли было много, войска не хватало, воевали малым числом, но дерзко и победоносно.

И последний вопрос в этой связи: стали бы мы учреждать орден Суворова и называть его именем улицы, если бы Суворов для обеспечения успеха своей атаки хоть один раз поставил позади своих солдат специальный отряд, который стрелял бы в затылок замешкавшимся или остановившимся? Он стал великим без этого «великого» достижения военной мысли, и не проиграл в своей жизни ни одного боя и ни одного сражения!

Говорят: цель оправдывает средства. Заманчивый лозунг. Но цель, обычно, далеко, а средства — это то, с чем ты имеешь дело каждый день. В любом случае так своим народом не воюют, так воюют иностранным легионом или со своим народом.

После этой святой темы как-то не хочется больше примеров и доказательств несуразности разных источников наших убеждений. И так, наверное, уже видно, что чем тверже наша убежденность в чем-то, тем меньше у нее фактической базы. Каким-то образом сложившаяся когда-то система непроизвольного или намеренного вранья не ставит нас постоянно в смешное положение только потому, что людей, замечающих крошки на своей постели, очень мало. Почти нет. А если и есть, то мы им не дадим крикнуть: «А король-то — голый!» Мы их заклюем. Мы не любим, когда нас тыкают носом. Нас много, и мы чувствуем себя спокойно, когда никто не тревожит наших иллюзий. Кроме нас самих. Если мы захотим. А мы должны этого хотеть, ибо что-то неладно вокруг нас, если, куда ни ткни пальцем, все не так, как мы привыкли думать. Мы должны, мы просто обязаны усомниться во всем, ибо жизнь мелькнет красивой искрой и даже простого интереса ради неплохо было бы знать — там ли мы жили, где себе представляли? Но как это сделать?

Мы уже заметили, что все наши вопросы открывают нам глаза на то, что раньше было скрыто от нас нашими же собственными нагромождениями. Но наши вопросы обращены именно к этим нагромождениям. Мы сначала смотрели на то, что заслоняет от нас мир, а потом сравнивали это с самим миром, и мир открывался перед нами в своем истинном виде. А этот метод нельзя назвать передовым. Нельзя исследовать запах по одному его ощущению, ибо наши ощущения могут обмануть нас или подвести. Следует изучить сам источник запаха, и тогда мы будем знать о запахе достаточно и, даже не ощущая его, не ошибемся — есть он или нет и каков он должен быть? Сколько ни внюхивайся с высокопрофессиональным потягиванием воздуха — это всего лишь встреча со вторичным продуктом. Вопросы надо задавать не запаху, а веществу, его испускающему. Иными словами: гораздо правильнее было бы задать какой-нибудь вопрос не к своим представлениям о мире, а к самому миру. Встать с миром один на один без посредников в лице официально утвержденных мифов.

Если когда-либо это начать делать, то почему не сейчас? Если кто-то должен это сделать, то почему не мы? Если с чего-то начать, то почему не с самого начала? Главное — найти правильный вопрос.


НАЧАЛО


Самый трудный вопрос — детский. Каждый из нас уже давно заметил, что, сталкиваясь с ними, мы обнаруживаем, что весь накопленный нами запас знаний становится абсолютно непригодным для формулировки возможных ответов. Находясь в положении взрослого — важного носителя непререкаемых истин, мы зачастую ничем не можем подтвердить своих прав на их утверждение, поскольку, требуя от ребенка подчинения сложным установлениям, исходящим от нас к нему, мы в большинстве случаев не можем объяснить ему даже самого простого, восходящего от него к нам.

Странная вещь — нам легче ответить, что такое трансформатор, чем объяснить, отчего у собачки есть хвост, а у нас — нет. Честно говоря, нам нечем кичиться перед детьми — может быть, мы и знаем что-то, чего они не знают, но мы при этом не знаем того же, чего не знают они. Каждый раз, когда их что-то интересует и они подключают нас к поиску ответа на свой вопрос, мы лихорадочно начинаем додумываться до тех истин, которые нам казались прежде очевидными. Интересно еще и то, что первая реакция на детский вопрос у нас такая бравадно-стартовая, снисходительно-доброжелательная: вот, мол, я сейчас тебе все расскажу, разложу по полочкам, и ты поймешь, как это просто. Затем, уже в следующее мгновение, мы застываем в паузе склеротика, бодренько поднявшего телефонную трубку и забывшего, зачем он этот дикий поступок совершил?

Откуда у нас эта спокойная уверенность в том, что мы что-то знаем, пока нас не потревожит ребенок и мы обескуражено не поймем, что не можем эти уверенные знания, не напрягаясь, сходу и прозрачно сформулировать? Дети постоянно показывают нам, что мы не знаем того, что мы знаем. Мы знаем очень много о том, чего мы совсем не знаем (например, о том, как надо руководить страной, как быть министром финансов, как снимать кинофильмы, кого брать в сборную по футболу, как бороться с преступностью и вести дела с иностранными державами и т. д.), но ничего не знаем о том, что знаем, — например, почему арбуз красный.

Чем конкретнее вопрос, интересующий детей, тем меньше шансов у нас быть с ними столь же конкретными. Наибольшая сложность этих вопросов состоит в том, что ребенок не спрашивает «зачем». Здесь мы с легкостью и мастерски объяснили бы все — простому гвоздю готовы найти тысячу оригинальных применений. Но им этого не надо. Для ребенка все то, что он видит перед собой, и без наших инструкций — исходно данное, а следовательно, потенциально необходимое и неоспоримо применимое. Ребенку интересно знать — «почему». Он ищет ПРИЧИНУ, а причина у всякого явления всегда только одна, конкретная, не может что-то одно возникать сразу по нескольким причинам. «Я задал простой вопрос, так дай мне на него простой ответ», — вот принцип, по которому дети хотят диалога. Они не оставляют нам никакого простора для маневра терминами или для давления сложностью своих знаний. Критерий у них простой: «Знаешь — объясни мне, и я тоже буду знать. А если ты не можешь мне объяснить, то откуда я знаю, что ты знаешь?» Такая позиция вынуждает нас быть конкретными, но это не облегчает нашего положения и не добавляет нам энтузиазма.

Мы не любим детских вопросов. А вот и зря. Потому что это именно тот вопрос, который нам сейчас, в начале пути, нужен. Потому что детский вопрос, несмотря на его трудность, — самый правильный вопрос, ибо его конкретность взывает к сути. Знаем ли мы ответы на детские вопросы? По большей части — нет. Следовательно, мы не знаем самой сути окружающих нас вещей, как экскурсовод палеонтологического музея, взявшийся проводить экскурсию в музее изобразительных искусств. Он может рассказать многое о мастерстве художников в точном изображении челюстей, конечностей, мышц и других анатомических принадлежностей персонажей картин и скульптур, однако назначение изобразительного искусства все-таки далеко от задач документальной фиксации физиологических признаков отдельных особей, пусть даже и в красочной, захватывающей форме.

Почему мы не ощущаем постоянной ущербности своих знаний? Как можно жить, не понимая чего-то главного о своей жизни? Почему не ищем сути всего, окружающего нас? Потому что, во-первых, когда мы в младенчестве докапывались до этой сути, взрослые нам не помогли — ничего не зная сами, заставили все принимать на веру. А ребенок очень доверчив. Ему сказали, что его зовут Коля, и он верит этому до конца своих дней. Ему отвечают на все его вопросы — «так надо», и он привыкает к этому ничего не объясняющему объяснению. Привычка становится жизненной позицией. Все, что есть вокруг, — «так надо», лишь бы был авторитет, который это произнес. Ему, авторитету, виднее, надо просто слушаться и верить.

Повзрослев, мы сталкиваемся с необходимостью самим давать ответы на свои «почему» и уходим от этого, как всегда уходим от всего сложного, если есть к услугам готовое и простое. А готовых ответов вокруг пруд пруди, и все они подтверждены авторитетом их массового признания. И мы послушно, по закону толпы, принимаем общепринятую версию и в этом гипнозе утвержденных кем-то для нас истин уже саму причину, которую искали ребенком, принимаем как исходно данное, потенциально где-то существующее, но не актуальное, потому что ее действие — где-то в прошлом — для нас уже реализовалось. А нас больше влечет розовое будущее или интригующее настоящее.

Однако, не зная причины того, почему все вокруг таково, каково оно есть, уверены ли мы в своей правильной ориентации среди окружающих нас проявлений этой самой причины? Почему мы повсюду видим заботливо сформированные для нас понятия, но ни одно из них не отвечает на детский правильный вопрос — почему? О причинах мы ничего не знаем. Да и не до них нам — надо занимать место под солнцем. Но если мы ушли от определения причины, то не ушли ли мы и от определения своего истинного места во всеобщем процессе, порожденном ею? И под тем ли солнцем это место?

Казалось бы, воспользуйся имеющимися знаниями, накопленными наукой, и ты все поймешь. Однако, скорее всего, это был бы совершенно неправильный путь — воспользоваться, так как научные знания есть абсолютный капкан незнания. Во-первых, наука — далеко не полный охват действительности. Наука обтекает явления и факты, не вписывающиеся в материалистическую концепцию мировоззрения, и дает урезанную картину мира — только те его части, о которых она может сказать нечто членораздельное. Остальное — за бортом. Но что, если это «остальное» не является таковым? Или, наоборот, все подвластное науке и есть «остальное», а совсем не главное? Авторитет науки пусть будет авторитетом для нее же, но не для нас. Так будет честнее, пока мы во всем не разберемся.

Во-вторых, наука все правильно описывает, но при этом ничего не объясняет. Система научных знаний — всего лишь система научных названий, за которыми не стоит ничего, кроме облегчения: наконец-то явление обозначено соответствующим образом и теперь узнаваемо, то есть все договорились, что «это» называется вот так, и теперь все уже могут ориентироваться во взаимных соображениях относительно дальнейшего движения научной мысли.

Простой пример: любой школьник перво-натвердо знает, что человек — это «разумное животное». «Человек — это разумное животное» — вот так выглядит это научное определение. Здесь есть только названия и никакого знания. Достаточно лишь задать несколько вопросов.

1. Дельфин, собака и обезьяна — разумные животные? Тогда почему они — не «человек»?

2. Есть собаки умнее некоторых людей, нельзя ли в данных частных случаях одних называть людьми (умных собак), а других — собаками (тупых людей)?

3. Если дело только в разумности, то можно ли сказать, что человек — это разумная рыба (тоже животное!) или разумная овца, пчела, шелкопряд и т. д.?

4. Если дело не только в степени разумности, а в различной физиологии, то в таком случае есть какие-то именно животные признаки, которые отличают человека от животных? Следовательно, человек — не животное, как другие животные? Или не совсем животное? Тогда что такое «животные», если нас ставят в их ряды, что у нас с ними такого общего, несмотря на различие?

5. Что такое разум? Ум и разум — одно и то же? Что значит быть разумным, то есть умным вообще или быть избирательно целесообразным, как животные? Разумное животное — это которое не делает глупостей или которое умеет думать? А чем отличается умение думать от умения приспосабливаться с помощью ума, и если ничем, то разве животные не с помощью ума приспосабливаются? Ах, это только высшие животные? А что такое — «высшие животные»?..

И так далее.

Теперь попробуйте точно так же разобрать такие положения, как «ток течет от плюса к минусу», задайте себе вопросы: что такое масса, энергия, инерция, тяжесть, и вы увидите, что здесь все только описывается, но нигде не говорится, в чем причина этих понятий, откуда они взялись и почему именно такие, а не другие. Наука знает, как они называются, как взаимодействуют, какие свойства проявляют, но на вопрос «почему» не отвечает. А нам ведь надо ответить на этот вопрос, если мы помним.

Ну, и в-третьих, до глубины души поражает этот парадокс относительно науки — научное объяснение есть всегда объяснение неизвестного путем уже известного. Интересно получается, не так ли? Причем само собой понятно, что и это «известное», через которое сейчас доводится данное неизвестное, тоже было когда-то неизвестным и тоже не могло объясняться иначе, как с помощью какого-то известного, которое также было ранее неизвестным и тоже составлялось из уже известного. Если пойти дальше по цепочке, то разве не логично, что мы должны в конце концов добраться до какого-нибудь самого первого известного, от которого пошли все наши знания? Тогда вопрос: а вдруг и оно было поначалу неизвестным, так как же оно стало известным? Что, если на данном этапе произошла ошибка, и теперь все наши знания тоже ошибка? Например, в математике каждое утверждение опирается на уже доказанное, на нечто самое известное, то есть на элементарное. Если найти это первое известное элементарное и завалить его, тогда рухнет вся математика? А может быть, оно, это известное, всегда было уже известным, и от него все идет правильно и безошибочно? В общем, если мы докопаемся до этого первого известного или неизвестного, то нам станет все ясно и мы найдем нужные нам ответы?

Возникает новый вопрос: а было ли вообще какое-то начало, где было или не было это известное или неизвестное, от которого все пошло? Возможно, никакого начала и не было, а все, действительно, — «так надо» и не больше? Вопрос не праздный, а основной: если есть всему начало, то имеется и какая-то установка на что-то, поскольку для этого начала должен быть повод, причина, все объясняющая, в том числе и первое известное (или неизвестное). А если нет всему никакой причины, то тогда вообще неважно, верно мы понимаем смысл происходящего вокруг нас или неверно, поскольку вообще никакого смысла вне нас нет. А если нет смысла вне нас, то сами мы как часть системы, не имеющей никакого смысла, в космическом порядке вещей не имеем никакого смысла. Следовательно, мир бессмыслен, и заниматься ответами на его вопросы просто глупо.

Пока мы идем традиционным путем и подошли к основному вопросу: было ли все, что есть вообще всегда и беспричинно, или все было не всегда, и если в таком случае все когда-то появилось, то какова была этому причина? С чего все началось? Почему все стало именно таким? А не могло ли все вокруг нас быть совсем другим, не таким, как сейчас? А может быть, всего могло вообще не быть? А если все вокруг когда-то появилось, то что будет со всем этим потом? И как это будет?

Вопросы интересные, но, находясь непосредственно в потоке текущей жизни, на них не ответить. Потому что события текущего потока порождены текущими причинами и имеют текущий смысл, не раскрывая в себе будущего. Говоря о непрерывном потоке причин, становится ясно, что понять смысл происходящего и увидеть его будущее можно только в том случае, если всему есть осмысленно направленный первотолчок. Был ли такой осмысленный первотолчок, и был ли вообще какой-либо первотолчок, откуда взялась первая причина всех причин? Простой смысл подсказывает — если поймем «откуда», то поймем и «куда». То есть надо влезть в самое начало, в причину всех причин, и посмотреть, с чего все началось и откуда все взялось. В любом случае это не самый оригинальный, но наиболее напрашивающийся метод поисков ответа на заданные нами вопросы.

Итак, откуда все вокруг взялось, включая и нас самих? Готовые ответы на это есть, и они в обобщенном виде дают две точки зрения на эту проблему. Одна из них идеалистическая, утверждающая, что все было создано Высшим и нематериальным, а другая — материалистическая, настаивающая на том, что все ничем и никем не было создано, а существовало всегда. Даже их названия уже подсказывают нам разницу — «идеалистическая» связана с идеями, а «материалистическая» — это что-то про материю. Какую же из этих концепций выбрать? Можно кинуть жребий или просто ткнуть пальцем, но хотелось бы выбрать осознанно. Чтобы выбрать осознанно, надо сравнить одно с другим. Чтобы сравнить одно с другим, надо разобраться, что есть что. Впрочем, не мы первые задаем подобный вопрос, до нас с этим уже основательным образом разобрались. Но если мы по-прежнему проявляем интерес, очевидно, что ответ был получен традиционным, ничего не объясняющим способом давления авторитета. Иначе мы не задавались бы этим вопросом по сию пору. Мы же не спрашиваем, бьет током или не бьет, если браться за провода голыми руками? Тот, кто с этим разобрался, нашел аргументы, чтобы доказать, что бьет. Или сам стал таким пассивным, но абсолютно неоспоримым аргументом.

Именно на неоспоримом уровне интересующая нас проблема до сих пор не решена, и мы ничем не рискуем, если попробуем решить ее самостоятельно. Как видим, размах нашего предприятия с самого начала претендует на определенную сложность. Но она вполне преодолима, если нам принять за основу тот главный принцип нашего поиска, который предполагает, что авторитетов для нас больше не будет, и мы будем искать истину самостоятельно. Здесь не надо комплексовать. Истина доступна всем, а не только дипломированным специалистам. Если при этом кто-нибудь будет обижен тем, что будут подвергаться сомнению очевидные и святые для них вещи, то мы заранее и искренне просим у них прощения и предлагаем перейти к телевизору — там можно переключать каналы.


***

Для начала возьмемся за материалистическую точку зрения как за наиболее распространенную и не сталкивающую нас с неопределенным и непонятным «Высшим», само присутствие которого в наших рассуждениях уже несло бы в себе дополнительную нагрузку его познания и определения. Как видим, нас опять тянет на простое, так уступим же своей природе и поговорим о материализме. Посмотрим на него с позиций учения. В таком случае, прежде всего бросается в глаза его анонимность! Разумеется, есть общепринятая версия, согласно которой, начиная с самых первых серьезных философов (с древних греков) и по сей день, существуют две линии в человеческой философской мысли. Одна из них — линия Платона (идеализм), а вторая — Демокрита (материализм). Выглядит это так, что люди с самых древних времен разделились во мнении о том, что же главнее относительно друг друга — сознание или физический мир? Платон, говорят нам, считал, что в основе всего лежит сознание, а Демокрит, по официальной версии, говорил ему: «Позвольте! Главное — физический мир, потому что он состоит из атомов!». Но когда мы ближе знакомимся с идеями и жизнью Демокрита, то видим, что этот «материалист» считал, что все создано (включая и атомы) некоей Первопричиной, которая создала и материю, и… богов, впрочем последние имеют в своей основе не тот атомный хлам, из которого состоит весь физический мир, а особый! Сам Демокрит был известен еще и тем, что молился богам каким-то особо изобретенным, «продвинутым» способом, предполагая таким образом добиться того, чтобы лично вокруг него побольше находилось хороших богов и поменьше плохих. Хорош материалист, нечего сказать!

Итак, мы должны отказать материализму сразу же в авторитете Демокрита, поскольку основной постулат материализма предполагает, что материя никем не создавалась, а Демокрит имел на этот счет совершенно иное мнение. А разговоры про атомы мы не должны принимать всерьез, поскольку сам Демокрит считал, что происхождение атомов также нематериальное. Этот человек догадался про атомы, но он никогда не говорил, что атомы были всегда.

Освободив заслуженного философа Древней Греции от нехорошего ярлыка, мы столкнемся с ситуацией, когда этот ярлык удивительным образом не на кого будет навесить. Из всех известных и великих философов, как и полагается свободно мыслящему человеку, ни один не был материалистом! Все или признавали разумное начало во Вселенной, или обходили молчанием причину возникновения тех первовеществ, которые они по-разному закладывали в основу физического мира. А то и запросто верили в существование Бога. Откуда тогда взялся вообще материализм? Загадка!

Долгое время нам напористо доказывали, что первые греки-философы были самыми настоящими материалистами и только Сократ начал откат здравой материалистической мысли Древней Греции от наукообразного материализма к фантазирующему идеализму. Но когда просто и без затей знакомишься с трудами этих первых «материалистов», то больше умиляешься их наивности и удивляешься их простоте, чем заражаешься какой-то научной здравостью или холодным отсутствием фантазии. Эти греки были любопытны, но данная черта характера вовсе не предопределяет материалистических выводов. Вот, например, Фалес. Его с придыханием называют основателем стихийно-материалистической школы в философии. Стихийности в самом деле много, особенно в том утверждении, что все в мире состоит исключительно из воды. Тут стихия бьет через край. А материализм? А материализм Фалеса ведет себя куда скромнее, потому что сам Фалес считает, что душа человека — совершенно особая субстанция и ничего общего с телом не имеет, а вокруг вообще полно богов, ступить некуда, и вся природа имеет в своей основе божественную сущность, то есть является проявленной формой богов. Не будет лишним и с Фалеса снять ярлык материалиста. Даже с приставкой «стихийный».

Поприветствуем Гераклита, на него материалисты просто молятся! Еще бы! По их утверждениям, он один из самых маститых и гениальных материалистов. А этот материалист утверждал, что все в мире происходит под управлением некоего Логоса — божественного закона, божественной необходимости. А как еще материалист должен отвечать? Куда ему, в самом-то деле, без богов? Кстати, весь мир состоит из огня. Почему? Потому что все в мире непрестанно движется, а такой способностью более всего обладает огонь. Следовательно, в основе всего — огонь, что и заставляет все в мире постоянно совершать движение. Никаких фантазий! А знаете, почему Солнце движется по строго определенному пути? Гераклит знает: потому что если оно начнет отклоняться от своей траектории, богини Эриннии (блюстительницы порядка) накажут его за это. И не только Солнце повинуется богам, но и все животные живут по божественным законам. Гераклит также утверждал, что все в мире — единство и борьба противоположностей. Причем все противоположности имеют общую основу. Что это за основа? «Бог есть и день, и ночь, зима и лето, война и мир, насыщение и голод (все противоположности)». Здесь если и бьет через край неоспоримая мудрость, то явно не материалистическая. Давайте и Гераклита избавим от сомнительных регалий материализма.

Относительно пифагорейцев наши выводы будут еще короче: эти считали, что душа бессмертна и переселяется из одного временного тела человека в другое его временное тело. Совершенно в духе материализма!

А сейчас всем полагается встать и обнажить головы — перед нами Эмпедокл! Иначе как с закатыванием глаз до положения счастливого полуобморока материалисты о нем не говорят. У Эмпедокла вообще не было никаких фантазий — он считал, что все в мире состоит из земли, воды, воздуха и огня. Сухой материализм. С небольшим штрихом — все эти четыре стихии, по Эмпедоклу, являются… божественными существами! Их соединение и рассоединение происходит под действием «любви» или «вражды» между ними. Причем дело усложняется тем, что огонь и воздух — мужские божества, а вода и земля — женские, но соединяются все четыре стихии как попало. То есть тут уже гомосексуальными связями все в природе чревато. Что ж, у природы свои законы, главное, что среди людей, по Эмпедоклу, все нормально, поскольку души людей — также божественные существа, а сам философ в своих рекламных стихах призывает к себе учеников, которых обещает научить останавливать ветер, вызывать дождь и воскрешать неудачников из мертвых. То есть повелевать материей с помощью силы разума. Совершенно не по-материалистически все это выглядит, и Эмпедокла мы также очистим в глазах потомства от этой клички.

Ну, кто там еще остался? Ксенофан? Может быть, не столько материалист, сколько (по утверждению материалистов) критик религии. И вот что мы находим у этого критика — существует Бог, совершенно не сходный с людьми, и этот Бог один, а не множество богов. И этот Бог правит всем в мире просто силой своего ума, причем безо всяких усилий. Хорошая критика религии. Мы за такую.

Остался Анаксагор. Не самый великий, но самый конкретный. Этот считал, что все состоит в мире не из атомов, а из бесконечно делимых частиц (гомеомерий), которыми управляет… всеобщий ум (нус). Опять материей управляет ум, но это почему-то называется материализмом. К тому же Сократ считал, что Анаксагор просто сошел с ума. Знаете почему? Потому что Анаксагор гордился тем, что может объяснять действия богов! Этого нельзя объяснить, считал Сократ, а тем более этим гордиться. Мы же просто приметим, что Анаксагор говорил о богах как о неоспоримых данностях жизни. Чисто по-материалистически. Но и без Сократа не ладно что-то в этом королевстве, поскольку сам Анаксагор считает причиной и основой мирового порядка не саму материю, а ум — полностью обособленное от всех материальных элементов явление, имеющее совершенное знание обо всем. Что здесь от материализма?

Что вообще во всех этих воззрениях от материализма? НИ-ЧЕ-ГО! Потому что материализм — это первичность материи, а не какого-то сознания, богов, ума, Логоса, божественных существ, мужских и женских божеств и т. д. Тогда почему так упрямо обзывают этих ни в чем не повинных людей материалистами? Ответов несколько. Во-первых, потому что так хочется. Материалистам хочется иметь за спиной своего учения хоть кого-то умнее себя. Во-вторых, потому что эти любознательные греки занимались в основном вопросами строения материи, то есть физического мира, и поэтому они материалисты. Интересная логика! Если следовать ее принципам, то сутенера надо называть богом любви, поскольку он постоянно соединяет одинокие сердца, криминалиста придется называть бандитом, ибо он как раз бандитами занимается, а психиатру ничего не остается, как согласиться на звание психа, так как психи — предмет его исследования.

Откуда взялся и развился в дикую силу материализм как мировоззрение? Какой великий ум дал ему жизнь?

Может быть, его придумал Карл Маркс? Тогда беда! Потому что Маркс был не философом, а экономистом. Кстати, если взглянуть и на это непредвзято, то он не был даже и экономистом! У него не было своего бизнеса, своей компании или фирмы, он не работал ни на одну из производственных единиц того времени как экономист! Откуда мы знаем, что он был экономистом? Благодаря каким его идеям какой финансовый трест или какая промышленная корпорация добились каких выдающихся успехов? Мы такого примера не знаем. Мы знаем только, что он в пух и прах разорился, играя на той самой бирже того самого капиталистического строя, за специалиста которого мы его держим! После этого он до конца жизни находился на содержании некоего Фридриха Энгельса, который его щедро кормил, поил, одевал и обувал. Однако Маркс — учитель всех левых экономистов! «Записывайтесь в группу по обучению плаванию! Наш тренер — лучший из всех! Он и сам совсем не умеет плавать и вас научит!»

Фридрих Энгельс вообще не имел никакого отношения к философии. Зато он претендует на звание успешного экономиста, потому что был весьма удачливым промышленником. Но вместо того чтобы писать книжки про то, как разбогатеть (что он хорошо знал), его патологически тянуло на недалекие книжки про то, как труд сделал из обезьяны человека, как люди перестали ложиться в кровать друг к другу по очереди и стали жить строгими семейными устоями и как пролетариату (который создавал ему, Энгельсу, богатства) сбросить иго капиталистов (таких, как он). В творческом запале, отдав необходимые наставления своим приказчикам и менеджерам по дальнейшему наращиванию капитала, он даже кидался на баррикады во время своих революционных командировок. В общем, чудил скучающий богатый человек с непонятной и подозрительной привязанностью к разорившемуся мещанину Карлу Марксу — и не больше.

Других серьезных людей у истоков этого учения мы не знаем, все остальные уже как-то пользовались готовым и только развивали что-то уже существующее, но непонятно из каких квалифицированных уст слетевшее. Причем вся эта компания была весьма подозрительна своим постоянным стремлением хоть где-нибудь сделать хоть какую-нибудь революцию или на худой конец убить под видом революционного террора пару-тройку каких-нибудь высоких чиновников. Материализм — дитя или незаконнорожденное, или мать просто не упомнит, который из всех милых был все же отцом, и не решается называть ребенка по отчеству. Но это просто к слову, ибо мы уже знаем, что наличие авторитетов не дает никакой гарантии в истинности ни одному учению. Нам авторитеты, собственно, и не нужны. Просто хотелось бы из всей когорты материалистов увидеть хоть кого-нибудь хоть сколько-нибудь адекватного понятиям о материалистических взглядах или взявшегося за свое дело. Иначе содержание этого учения сразу же вызывает недоумение своим странным генеалогическим древом.

А основное содержание этого учения звучит примерно так: все вокруг нас из чего-то состоит; это «что-то» для удобства называется материей; и относится к ней все, что можно увидеть, потрогать, измерить, укусить, вдохнуть и т. д. — в общем, все, что воспринимается нашими органами чувств или по результатам физических опытов. Материя первична по отношению к сознанию, то есть она главнее, и она это вторичное сознание (то есть младшее по рангу значимости для мира) строго собой определяет, каким ему быть и почему оно должно быть именно таким. Ну, а главное, из-за чего весь материализм затевается, звучит так: материя бесконечна; материя была всегда.

Итак, первое, что должен признать начинающий материалист в избранном для себя мировоззрении, огорошивает его своей абсурдностью и противоестественностью: у всего, что вокруг есть, — начала никогда не было! Это всегда вызывает шок недоверчивого недопонимания (слишком похоже на своеобразную дежурную шутку застарелых преподавателей) и реакцию отрицания у любого психически здорового разума — что за странность такая — предполагать, что все вокруг было всегда? Понять такое умом невозможно. Но авторитет учителей давит, и чтобы стать материалистом, приходится через это перешагивать с намерением идти куда-то дальше — к тем вершинам, откуда вещают наставники. Приходится это принять, не поняв, то есть поверить. Материализм, таким образом, представляется вопросом простой веры в самой своей первой основе, а никак не научно выведенным итогом! Но тогда вызывает мнительное подозрение сама научность материализма, если все его итоги основываются на ничем научно не обоснованной доброй воле начинающего и на способности его души к вере. Не очень серьезная с научной точки зрения база.

Однако многие доверчиво перешагивают этот психологический барьер, надеясь в дальнейшем своем продвижении понять то, что приходится пока принимать только на веру. Мы этим путем не пойдем. Он для нас несколько экстравагантен. Здравый смысл подсказывает нам, что принимать на веру очевиднейшую нелепость во имя будущих сомнительных успехов не стоит.

В самом деле — можем ли мы найти в окружающей нас действительности хоть что-то, что не имело бы начала? Явно не можем. Любой материальный объект измерúм, и, следовательно, любая его точка, от которой пойдет измерительный процесс, может считаться его началом в пространстве. Любое явление имеет момент возникновения и, следовательно, характеризуется началом во времени. Весь миропорядок обладает в каждой своей составной части началом каждого объекта и каждого явления. Если у всего миропорядка не было начала, то откуда оно взялось в столь обязательном порядке у всех его составных частей? Получается, неотделимый признак нашей реальности, присущий всем ее составным частям (обязательное наличие начала у всего), опровергается основным же принципом существования самой этой реальности (безначальностью)? Так же точно можно утверждать, что любая, отдельно взятая вода принимает форму сосуда, в который помещена, обладает текучестью и способностью растворять вещества, но вся вода в целом — не жидкость.

И на таком абсурде покоится все помпезное здание материализма! Единственный контрдовод у материалистов в оправдание краеугольного камня своей теории таков: безначальность нельзя понять из реальной действительности (!), но ее надо понимать, надо расти до этого понимания, совершенствовать познавательные способности и искать к этому пути. То есть не верить своим глазам, как следовало бы материалисту, а довериться красивой идее, как подобает хорошему идеалисту.

Возникает интересная для материалистов модель доказательства: объективная реальность, основа материализма, которая первична, по их же мнению, по отношению к разуму, то есть к субъективному, должна сначала отвергаться его свойствами (способностью разума перешагивать через очевидные характеристики объективного, нагло не замечая их), а затем с помощью этого же субъективного (разума) утверждать объективное (реальность) как первичное к субъективному же! Сначала материя как бы ни при чем, потому что она противоречит разуму (!), а затем, когда разум исхитрится что-нибудь для нее придумать оправдательное, она тут же выскакивает из-за его спины: «Я здесь стояла до вас, я первая, вы за мной будете». Здесь вторичное отрицает основные свойства первичного и из себя, вторичного, а не из свойств самого первичного доказывает первичность этого первичного по отношению к себе же.

Единственным выигрышем от утверждения бессмысленного может быть только блеф рискованной многозначительности, а польза запутанности состоит в неисчерпаемых возможностях приобретения авторитета научности. Того самого авторитета, который не позволяет нам козырно сплюнуть и, разведя по-крутому плечи, сказать: «Не надо нам доказывать, что круглое — это квадратное. Как это “все” могло быть “всегда”? Что за бред? Нас на это не купишь!» Мы, к сожалению, не можем сплюнуть, ибо это было бы ненаучно по отношению к научному! Потому что форма у этого бреда самая что ни на есть научная и очень по-научному сложная.

Однако бессмысленность, облаченная в форму научной сложности, должна иметь инструментом запутанности какую-то сложную научную идею. На простой идее тут не выедешь, простым сложного и непонятного не наворотить. Есть ли такая сложная и непонятная идея у материалистов? «Такая идея у материалистов есть!» — горделиво отвечают они. Суть ее состоит в том, что вся наша действительность представляется ими как — внимание! — «ряд событий во времени, не имеющий начала». Просто и мило, но в чем же научность и сложность? Здесь они оформляются научным понятием «реальной бесконечности», которое подводится в качестве базы вероятного доказательства того, что наш мир во времени не имел начала. Простому человеку вместить его совершенно невозможно, а следовательно, невозможно и высмеять, ибо как посмеяться над тем, чего не понимаешь, то есть не можешь идентифицировать как различаемый тобою, хотя бы и для смеха, объект?

Само же научное понятие реальной бесконечности, которое составляет, повторим, единственную основу научной базы материализма, гласит так: объект реально бесконечен, если часть какого-либо целого равна всему целому. Это одна сторона. Вполне научно, что и говорить. А вот другая сторона теории: реальная бесконечность – это завершенное целое, в действительности содержащее бесконечное число предметов. Это когда целое число имеет значение, но является одновременно и бесконечным числом. Число 100 одновременно выражает и сто единиц и бесконечное количество единиц. Тоже вполне научно. Не подкопаешься.

Что-нибудь понятно? Если попытаться осилить эту формулировку в чистом виде, то можно напрочь заклинить ум. Поэтому мы придадим ей удобопознаваемую форму, для чего подставим в предлагаемую нам формулу реальные значения из реальной действительности. Естественно, под «целым объектом» или «завершенным целым» здесь понимается как раз наша действительность, о которой мы и хотим знать — было у нее начало во времени или не было?

Итак, возьмем для примера какие-нибудь отрезки самого времени, допустим — дни. Попытаемся на них применить теорию реальной бесконечности. Что получается? По теории реальной бесконечности получается, что все количество дней, которое когда-то было, есть и будет во Вселенной, является завершенным целым, то есть имеет вполне определенное, конкретное число, но одновременно оно же, это определенное количество дней, еще и должно быть абсолютно бесконечным! У определенного «завершенного» количества дней не должно быть ни начала, ни конца. Как же они тогда «завершились»? Пора выливать себе на голову холодную воду. Без этих, периодически повторяющихся профилактических омовений, пожалуй, опасно дальше вгрызаться в реальную бесконечность.

Дни, конечно, — объект вполне материальный, но их все-таки в карман не положишь. Тогда возьмем простой пример из арифметики начальных классов — с яблоками, которые по карманам вполне можно рассовать. У Маши было десять яблок. В этом случае по теории реально бесконечного объекта число 10 должно быть, помимо числа, обозначающего десять яблок в кармане у запасливой Маши, еще и бесконечным числом бесконечного количества яблок в том же самом единственном кармане у той же самой пресловутой Маши в то же самое время! Где взять такой карман?

Вероятно, дело не в днях и не в яблоках. А если все равно, на чем с ума сходить, то вернемся к дням. Как мы помним, они первые нас поразили тем, что их количество можно пересчитать от первого до последнего, но одновременно в них нет ни первого и ни последнего, а есть только одна бесконечность дней с обеих сторон счетного ряда. Хотя первый и последний день обязательно есть, потому что можно посчитать их полное, законченное количество от первого и до последнего дня. Но при этом ни в коем случае нельзя предполагать, что есть какой-то первый или какой-то, не приведи Господь, последний день, потому что их количество абсолютно бесконечно. Однако если кто-нибудь задумает узнать точное количество всех этих дней, то он может посчитать их, начав с первого и закончив последним. Но при этом обязательно надо помнить, что ни первого, ни последнего… Кто-нибудь! Принесите еще холодной воды!

Похоже, азы реальной бесконечности мы уже успешно освоили. Но это не все ее парадоксы. Есть и хуже. Если взять, например, дни, которые прошли между 1 января 2001 года и 2 января 2001 года (читаем все внимательно!), то по понятию реальной бесконечности их количество будет равно вообще всему количеству дней, которые когда-то были, есть и будут во Вселенной! Вот как все научно, когда «часть равна целому»! Мы, конечно, понимаем, что в скучной компании с 1 на 2 января и не такое может показаться, но все же это будет скорее околонаучно, чем научно.

Единственное, что можно сказать о теории реально бесконечного объекта: не забывайте, друзья, хорошо отдыхать, если вы будете ее изучать, и не принимайте ничего близко к сердцу. И будьте скрытны. Люди не должны пугаться вас из-за таких пустяков.


***

Как получилось, что эта белая горячка может оформляться в виде научной идеи? Дело в том, что такая идея действительно существует, она действительно научна и имеет право на жизнь, но не в нашей реальности, а в математической. Реальная бесконечность используется математиками для оперирования в математической реальности, которую сами же математики создали исключительно для себя от избытка своего же мастерства. Эта идея неприменима к действительной реальности, как и многое другое, что есть в математике. Величие этой науки всех наук состоит как раз в том, что она, не имея реального объекта исследования, исследует самое себя, вырываясь на совершенно недоступные другим наукам просторы и покидая при этом реалии физического мира. В своих помыслах математика далеко отошла от задач математического описания действительности. Ей это давно уже неинтересно. Она все давно уже описала и не включает такую способность в число своих отличительных достоинств.

Приведем этому живой пример: участник математической олимпиады получает задачу следующего содержания – дано: ячейки, заполненные какими-нибудь предметами.

Мелхиседек. Книга I. Мир НАЧАЛО. ***

В каждой ячейке по одному предмету, заполнены все ячейки, кроме одной; доказать, что если все предметы одновременно передвинуть на одну ячейку, то одна из них так и останется незаполненной. Теперь, если конкурсант представит задачу в простом виде, как на нашем рисунке, а затем математически обоснует очевидную вещь, что при передвижении всех брусков одновременно на одну клетку, одна из них в итоге обязательно останется без бруска, то есть будет свободной, он получит низшую из положительных оценок – тройку.

Придраться будет не к чему, но ему скажут, что это частный случай, а если кто-то здесь все же хочет получить пятерку, он должен то же самое доказать для бесконечного числа клеток и брусков.

Как видим, вся наша реальная действительность для математики не более, чем частный случай. Ей бы в бесконечность – подальше от условностей физического мира.

Несводимость математической логики к законам реальной действительности можно показать и на простом примере алгебраического хода ее мысли:

(2 : 2) = (5 : 5)

2 (1 : 1) = 5 (1 : 1)

2 = 5.

Здесь тоже придраться не к чему, ведь мы использовали одно из восьми основных математических действий — вынесение за скобки. Но верить этому нельзя. Сами математики не согласились бы по таким расчетам получать зарплату даже во имя торжества одного из восьми основных своих действий.

Математически можно описать любой процесс. Например, можно математически описать модель стекла как металлорежущего инструмента. Но стекло физически металл резать не будет. Иными словами, в математике, как в кино, возможно все, но в жизни этому часто просто нет места. В эпоху квантовой физики, например, мы наблюдаем не столько физику, сколько математику, поскольку физикам ничего непонятно в мире элементарных частиц и они создают различные математические модели этого неразличимого мира. Вернер Гейзенберг, самый честный из физиков, горько сетовал по этому поводу: «Истинная физика в настоящее время заменена ширмой математических операций». Реальная бесконечность – такая же математическая ширма, этакий теоретический изыск по типу «а что если допустить…».

Вне всяких сомнений, реально бесконечного объекта в природе быть не может, а «ряд событий во времени, не имеющий начала», в виде которого материализм представляет себе весь наш материальный мир, как раз и есть тот самый реально бесконечный объект, которого в природе быть не может. Следовательно, Вселенная — это обычный милый нам реальный объект, а не какой-то там свихнувшийся реально бесконечный, и у Вселенной тоже должно быть Начало, как у любого реального объекта, ибо она сама — совокупность реальных объектов, имеющих начало. Материалисты просто выдернули из математики нечто созвучное их понятиям, и подставили математику в виде того самого авторитета, который не принято опровергать.

Впрочем, мы не собираемся спорить с материалистами. Методы их полемики нам известны и хорошо иллюстрируются анекдотом о том, как тренер по футболу убеждает ректора университета в правильности своего принципа комплектации будущей команды: «В нападение поставим геологов, те привыкли все время что-нибудь искать, так пусть ищут пути к чужим воротам. В полузащите у нас будут математики. Они хорошо отнимают и делят, так пусть отнимают мячи у противника и делятся ими с нашими нападающими. Защитников нам поставят приемные деканатов и ректората, уж эти, будьте уверены, никого не пропустят. А в воротах у нас будет стоять специалист с кафедры диалектического материализма. Это наш козырь!» «Почему материалист — козырь?» — удивляется ректор. Ответ тренера: «А тому, даже если гол забьют, все равно не докажут!»

Используем свое право добровольного выбора и скажем, что нас такое «научное» объяснение отсутствия Начала не устраивает вследствие абсолютной неубедительности и излишней научности. Однако это одновременно не означает, что не стоит ознакомиться и с другими доводами материалистов, даже если они будут такими же фантазиями, как реальная бесконечность в реальном мире. Хотя бы потому, что такие доводы есть, и даже если все они без исключения окажутся выдумками, то это будет не столько оспаривать материализм, сколько подтверждать наш здравый смысл, только во имя него мы и пойдем дальше по пути рассмотрения некоторых материалистических версий. Здесь нам, в частности, помогут разработки великого Уильяма Крейга относительно модели Большого Взрыва.


***

Итак, в качестве подстраховывающей предыдущую фантазию, в настоящее время нам предлагается менее запутанная, но зато более физическая теория Большого Взрыва. Она основывается на новейшем открытии факта расширения Вселенной. Наблюдением и опытами доказано, что Вселенная ускоренно расширяется во все стороны, не меняя пропорций и взаимопропорций своих объектов. Если представить ее схематично в виде окружности, получится картина некоего ряда постоянно увеличивающихся во времени в своем диаметре кругов, что и дало повод предположить наличие происшедшего когда-то взрыва, в результате которого Вселенная возникла и продолжает свое расширение в направлении, заданном этим взрывом и под действием его энергии. Однако такая картина Вселенной представляется нам не совсем корректной. В ней процесс наблюдается только в одну сторону — расширения.

Мелхиседек. Книга I. Мир НАЧАЛО. ***

А что, если посмотреть в сторону, обратную расширению, запустить кинопленку назад? Мы, естественно, увидим, что окружность как модель Вселенной будет приобретать все более малый и малый диаметр и обязательно когда-нибудь сведется в точку!

Мелхиседек. Книга I. Мир НАЧАЛО. ***

Точка тоже должна уменьшаться, следуя общей логике процесса, но до каких пределов может происходить это уменьшение? Нейтральная к спорам философов физика дает ответ: до состояния бесконечной плотности. Таким образом, Вселенная когда-то представляла собой бесконечно плотную точку. Но ведь состояние «бесконечной плотности» соответствует понятию «ничто»: если у тела есть хоть какой-то объем, то оно уже не бесконечно плотно, а если оно бесконечно плотно, то значит, у него нет объема, а если у тела нет объема, тогда его попросту нет! Следовательно, Вселенной когда-то не было, а значит, не было ничего. А как из «ничего» могло само получиться «что-то»? Как могло вообще взорваться «ничто»? К тому же, взрыв — он и есть взрыв. Все, что попадает в поле его воздействия, действительно разносится во все стороны от эпицентра, но разносится беспорядочно и хаотично! Как могло «ничто» взорваться, и не просто взорваться, а образовать при этом своим взрывом материю, и не просто материю, а строго упорядоченную, существующую по своим основным законам-константам? Предположить такое аналогично утверждению, что в результате взрыва пустого места образовалось определенное количество шрифтов, а сами шрифты уложились в гранки так, что получился англо-русский словарь! Резонно предположить, что даже если взрыв и был, то сначала должно было возникнуть то, что взорвалось. Даже у взорвавшейся когда-то Вселенной опять должно было быть Начало. Тем более что и сами физики говорят совершенно недвусмысленно, что материальная точка — это абстракция, она опять же придумана для удобства, но на сей раз не математиками, а физиками. Следовательно, модель Большого Взрыва сама приводит нас к тому, что до взрыва не было ничего, а в таком случае когда-то должно было появиться нечто, подразумевающее под собой Начало.

Если же мы будем продолжать капризничать и подноситься везде со своим Началом, то в рукаве у оппонентов найдется еще одна теория — теория стационарного состояния Вселенной. Согласно ей, все расширяется, но сохраняется неизменным в своем составе, параметрах и пропорциях. То есть все расширяется, но ничего не меняется, и так было всегда. Это можно назвать изменениями без изменений. Само признание одного (расширение) здесь разрывает изнутри идею второго (неизменность). Раз расширяется, то разве не изменяется? Но уж так хочется обойтись без всяких изменений, которые рано или поздно неумолимо приведут к Началу, что неизменность Вселенной просто декларируется в надежде, что декларативность может главенствовать над смыслом. Однако даже обычная научная практика опровергает эту теорию простыми подсчетами галактик, испускающих радиоволны (их стало меньше), и исследованием фоновой радиации, которая показывает, что Вселенная когда-то была совсем не такой, как сейчас, а находилась в сверхгорячем и сверхплотном состоянии. Никакого стационарного состояния не было — одни сплошные изменения… Опять неприятности с этими изменениями!

Если нельзя совсем избавиться от изменений, то их очевидно следует признать. Но признать как-нибудь по-хитрому, например в виде модели пульсирующей Вселенной. По этой модели Вселенная как бы дышит, расширяясь и сжимаясь, циклично и поочередно. Она находится в постоянном изменении, но без всяких там нежелательных начал. Сразу можем сказать, что это тоже математическая модель. Физической модели (то есть способной осуществляться на практике) превращения сжатия в новое расширение нет! Природа этому еще не научилась. На этом можно было бы и закончить. Однако нельзя автоматически считать фантазией все, что относится к математическим моделям. Любую теорию должна опровергать или подтверждать реальная практика. Подойдем и мы к ней практически. Графически модель пульсирующей Вселенной изображается так.

Как мы видим из диаграммы, при пульсации Вселенная должна расширяться всякий раз больше, чем в предыдущий раз. Так изображается как раз то самое наше общее расширение, от которого теперь уже, после открытия А. А. Фридмана, никуда не деться даже свободной для полета математической модели. Вселенная делает каждый раз как бы все более глубокий вздох, а затем обязательно возвращается в некую исходную точку своего состояния, снова делает вздох чуть глубже, чем предыдущий, и опять назад. Так она, якобы, вечно находится в таком пульсирующем безначальном состоянии. И опять картина представлена некорректно, ибо мы опять наблюдаем процесс только в одну сторону. А если кривую продолжать не вправо, а влево? Если время пустить назад? Нетрудно догадаться, что «на наших глазах» радиус Вселенной с каждой пульсацией будет все уменьшаться и уменьшаться, «вздохи» будут становиться короче и короче, пока не раздастся последний. Говоря без эпитетов, пульсация будет все уменьшаться и уменьшаться в своей амплитуде и наконец полностью затухнет.

Следовательно, если развернуть эту диаграмму полностью в левую сторону, то она будет изображать не вечную пульсацию без начала, а модель некоего объекта с бесконечным будущим и конечным прошлым, а конечное прошлое подразумевает не что иное, как начало. Автор теории пульсирующей Вселенной П. Дэвис, выкручивается из этой пикантной ситуации традиционно материалистическим методом, заявляя, что время в этой системе идет по кругу. С какой стати? Аргумент один: раз Вселенная не имеет начала, то время в ней должно идти по кругу. Чем провинилось объективно существующее независимо от сознания П. Дэвиса время, если такое странное поведение ему предписывается самим же сознанием П. Дэвиса? Не надо забывать, что, представляя лагерь материалистов, следует говорить о первичности материи и вторичности разума, а не наоборот. Пока материалист не увидит воочию, что время идет по кругу, он не должен этого придумывать даже для подгонки материального мира под свою материальную теорию. Это нехорошо.

Однако сам метод подачи идеи очень характерен и даже интереснее самой идеи. Вот представьте себе, что некто соберет народ и, выдержав паузу приличия, громогласно объявит: «Время во Вселенной идет по кругу». Что будет? Народ просто разойдется, гадая: «Зачем звал человек? Может, сказать что хотел?» А если нарисовать графическую модель, обозвать ее поинтереснее, обрамить научными терминами и определить задачу как благородную, то можно и время по кругу запускать. Лишь бы научно выглядело.

Некоторую помощь автору предыдущей идеи пытается оказать астрофизик Дж. Уиллер, который предлагает теорию «схлопывающейся Вселенной»: когда Вселенная допульсирует, уменьшаясь до некой точки, она не исчезнет, а схлопнется, превратившись в ничто. Вы видите принципиальную разницу, например, между тем, что снег растает без остатка, и тем, что снег «схлопнется» без остатка? А никто вас умничать и не просит. Достаточно придумать новое интересное слово и дальше уже можно говорить, что «схлопывание» предопределяет собой новое расширение Вселенной посредством нового взрыва. О сомнительности взрыва, несмотря на явное расширение Вселенной, мы поговорим несколько позже, там, где это будет нести не только критический, но и созидательный заряд, а пока остановимся на том, что схлопывание (слово-то какое!) также не имеет физической модели, то есть на практике также неосуществимо. Это всего лишь благое пожелание Дж. Уиллера, причем пожелание не столько схлопывания, сколько отсутствия Начала. Вот когда он проведет опыт, при котором хоть что-нибудь «схлопнется» и снова тут же взорвется, тогда мы и будем с ним разговаривать, не оглядываясь, на всякий случай, в поисках ближайшей двери в одном с ним помещении. А пока про это тоже лучше забыть.

Нет никакого сомнения, что все вышеперечисленные теории так дружно ниспровергаются не своей внутренней недоработанностью, а некоей внешней силой Всеобщей Закономерности, заложенной в саму природу вещей. Опять-таки, как бы между делом, все эти остроумные идеи называются теориями, но на самом деле это не теории, а гипотезы. Теория — это достоверное научное описание научно возможного процесса. А гипотеза — это предположение о процессе, научную возможность которого не помешает научно доказать. Вся научная база материализма держится, таким образом, или на жонглировании математическими идеями, или на гипотезах, не имеющих лабораторно-физической модели. То есть на предположениях и на подтасовке. Впечатляет! Но дело не только в этом.

Важнее всего в этих историях для нас то, что мы теперь знаем: все, чего достигает наука, должно, в конечном счете, доказывать эту общую закономерность, даже если эти достижения первоначально преследовали совсем другие цели. Сработает Всеобщая Закономерность. И так действительно происходит не только с теориями, которые есть не что иное, как тоже всего лишь научные предположения того, что может быть. Так происходит и с законами, которые являются научным описанием того, что уже есть. Надо только правильно на них посмотреть. Сам закон стоит упрямо и независимо от нашего мировоззрения, и, следовательно, он не льет воду ни на одну из мельниц по своему желанию. Он льет воду только на одну мельницу, поскольку он неизменен в своем содержании. Просто надо увидеть — на какую? Попытаемся.


***

Дальнейший наш разговор будет немного сложным, но мы сделаем его как можно более коротким. В конце концов, тот, кто не любит сложного или не силен в естествознании, может несколько абзацев просто пропустить. Этот пропуск ничего не убавит от убедительности наших предыдущих выводов.

«Всякое тело пребывает в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения до тех пор, пока действующие на него силы не изменят этого состояния» — это первый закон Ньютона. Смысл его состоит в том, что если не приложить какой-нибудь внешней силы, то ни один объект не станет двигаться ни за какие коврижки сам по себе без постороннего воздействия. Камень не может сначала тихо лежать, а потом вдруг начать скакать или катиться, если его к этому никто не понуждал. Как и любой материальный объект.

Все вокруг находится в постоянном движении. Например, Солнечная система несется в пространстве с бешеной скоростью в 900 000 километров в час! Какая-то сила понуждает ее это делать (см. первый закон Ньютона)! Если все вокруг двигалось всегда, то всегда должна была быть и та сила, которая вызывала это движение. Без приложенной силы движения нет! Какая сила заставляет двигаться космические объекты? Вроде бы на это есть ясный ответ: движение космических объектов есть не что иное, как их стремительное падение в бездну пространства. Но равномерность и прямолинейность их движения обеспечивается действием силы притяжения других объектов по соседству. Именно эта сила заставляет планеты двигаться равномерно и прямолинейно. В таком случае нет никаких оснований предполагать, что сила притяжения когда-то отсутствовала, а полагается допустить, что планеты всегда могли двигаться по своим орбитам. Всегда были планеты, всегда была сила притяжения между ними, и они всегда падали равномерно и прямолинейно по своим орбитам в пространство, которое тоже было всегда. Мы согласны.

Но планеты, помимо движения по орбите, еще и вращаются, причем планеты Солнечной системы вращаются в разные стороны причем — даже соседние планеты! Следовательно, никаких физических условий, обеспечивающих какое-то однотипное вращение нет! И никакая сила тяжести тут ни при чем! И никакой другой силы, которая «прилагается» к планетам и заставляет их вращаться, тоже не обнаружено! Откуда это вращение? Может быть, это свойство самих материальных объектов вообще — вращаться вокруг своей оси? Если мяч не пнуть как следует ногой, то он и намека не даст на самопроизвольное вращение. Та же история и с другими предметами, какой бы мы ни взяли (или не пнули). Почему вращаются планеты — науке не известно, а согласно тому же первому закону Ньютона, чтобы материальный объект вращался, надо приложить к нему соответствующую силу со стороны, ибо в самом объекте такой силы нет. Ведь если бы такая сила в нем была, то все перед нашими глазами постоянно вертелось бы в дикой пляске, да и мы сами участвовали бы в этом довольно интересном, но несколько утомительном процессе. Но само по себе — ничего не вращается.

В таком случае, как мы раньше согласились с движением планет, так и с нами должны согласиться теперь, что вращение планет было запущено какой-то внешней относительно них силой, поскольку планеты, исходя из своих внутренних характеристик, вращаться сами по себе не могут. Если построить макет Вселенной из подручных материалов, то первый же его наблюдатель, после ритуала вежливого восхищения, спросит: «А нельзя ли все это заставить двигаться?» Конечно, можно. Надо всего лишь приложить силу, тогда макет оживет и превратится из макета в модель. Естественно, что речь в данном случае идет о первом приложении силы, начале движения. НА-ЧА-ЛЕ. Вращение планет без присутствия в природе силы, вращающей их, и в отсутствии собственного свойства вращаться просто так, по вредности, говорит нам о том, что эта сила была когда-то приложена, что и стало началом нынешнему положению вещей.

Если кто-то сомневается, что сила была однократно приложена в незапамятные времена, а считает, что она и поныне где-то присутствует, просто нам не до того, чтобы зафиксировать ее источник, то подскажем ему, что отсутствие силы, поддерживающей вращение планет, подтверждается вторым законом Ньютона, исходя из которого, приложение силы должно непременно вызывать ускорение движения. Если бы какая-то сила постоянно прилагала усилия к вращению планет, то планеты ускорялись бы в своем вращении. Мы не могли бы не почувствовать этого, если бы Земля при вращении ускорялась. Даже самое плавное трогание автомобиля с места приводит нас в несколько скованное состояние, пока скорость не станет постоянной. Скорости мы вообще не ощущаем, если нет ускорения. Земля мчится по орбите со скоростью 108 тысяч километров в час, а мы по ней свободно перемещаемся в любом направлении. Если бы у Земли было хоть небольшое ускорение, то мы передвигались бы в сторону, противоположную ее вращению гораздо легче, чем попутно с ним. Мы бы четко ощущали: вот в эту сторону Земля вращается, поэтому вокруг такие беспорядки: и нам, и воде, и воздуху, и всему остальному туда устремляться трудней. Срабатывало бы свойство инерционности всех материальных тел (еще один физический закон) — стремление сопротивляться заданному движению. Мы же без астрономических приборов никогда не сможем угадать, в какую сторону относительно нас вращается наша планета. Кроме того, экспериментальные измерения параметров ее вращения не показывают никакого ускорения и без наших личных ощущений. Следовательно, никакой силы не прилагается. Земля вращается по инерции того толчка, который когда-то запустил всю Вселенную в ее Начале!

Но при всем этом Земля могла бы двигаться без ускорения и с постоянной скоростью только в том случае, если равнодействующая всех приложенных к ней сил была бы равна нулю (еще один физический закон). Данный случай предполагал бы, прежде всего наличие силы, которая ее вращает и не дает замедляться из-за инерции. А в том случае, если Земля больше не испытывает действия этой силы (как мы и считаем), то ее инерционность должна постоянно замедлять вращение. Так и происходит, Земля постепенно замедляет свое вращение. В настоящее время на основании палеонтологических данных доказано, что когда-то сутки составляли 22 часа, а по расчетам ученых сутки со временем будут длиться около месяца. Это будет не скоро — через сотни миллионов лет. Впрочем, главное для нас не то, что будет, а то, что было. А было то, что Землю раскрутила какая-то сила, и ее больше в физической природе нет, потому что вращение замедляется. Движения не было, а потом появилось. Опять мы приходим к некоему Началу.

Что мы все о планетах, да о планетах! А как же микромир? Частицы всякие там — элементарные и не совсем? Они ведь тоже все время двигаются непрестанно. Какой закон под них подвести? Воспользуемся третьим законом Ньютона, по которому, если ему верить, всякой силе действия равна сила противодействия. Говорить это может о многом, но нам важнее всего то, что любое взаимодействие в мире — парное. Каждая частичка передает силу своего движения другой частичке, встречая противодействие. За счет этого противодействия движение передается следующей частичке и так далее по цепочке. Все передается по парам, от одного к другому. Если у одного из членов пары движения не будет, то он должен получить его от другого, и он этого ждет. А если движения нет и у другого члена этой пары, то и ему его больше негде взять, кроме как у одного из членов соседней пары — он тоже ждет. Те тоже ждут толчка от соседей. И так далее. Все ждут. Если мы проследим этот путь до конца, то придем к выводу, что у последней пары больше нет ни одного шанса получить движение от какого-либо соседа. Все, получается, ждут движения от этой пары, а им где его, извините, брать? А где взять движение самой первой частичке самой первой пары? Если все вокруг не движется, и пар с наличием движения больше не осталось, то движение прекратится. Все взаимодействие — парное, движение пришло от пары к паре и распространилось на весь мир, но первое движение должно было иметь источник вне материи! Вне частичек! Откуда взяла движение первая частичка, если вокруг нее находились такие же неподвижные частички? Только извне. Внутри материи источника движения в свойствах материальных объектов нет. Пока никто не назовет другого источника движения, кроме нематериального, мы так и будем считать, — источник движения был вне материи.

Движение не умеет где угодно возникать и исчезать случайным образом. Оно только передается! Кто-то первый должен был его принять и передать. Если этот «кто-то» был элементарной частицей (а мы об этом движении и говорим), как первый, он должен был бы получить движение откуда угодно, только не от самой материи. Следовательно, материя была бездвижной. Следовательно, ее вообще не было, потому что движение — форма существования материи, без движения материи нет. Вот еще одно Начало.

Это будет большой профанацией действующего закона, но мы все же приведем наш пример. Домино, придуманное скучающими монахами. Если расставить костяшки в пределах досягаемости друг друга при возможном падении каждой, то они так и простоят вечно, если крайний камешек не упадет. В этом случае вслед за ним начнут падать все костяшки одна за другой, получая движение от соседней. Но первая должна получить толчок со стороны! Никакая другая сила в пределах системы расставленных камней не заставит ни одну из них опрокинуться! Только внешняя сила, не имеющая отношение к миру домино, может привести их в движение! Так же произошло и с частицами.

Исходя из третьего закона физического мира, мы сталкиваемся с тем обстоятельством, что любой участник парного процесса всегда движению сопротивляется и никогда его не усиливает. Причем противодействует с силой, равной той, с какой его подвигают на изменения своего состояния. Вы с ним по-хорошему — и он с вами по-хорошему, вы к нему по-плохому — и он к вам по-плохому. Следовательно, для того чтобы движение могло распространиться повсеместно, у него должен быть изначально такой запас потенциальной энергии, чтобы этот ресурс обеспечил собой перекрывание постоянного встречного отбора энергии каждым из следующих участников движения, оказывающих обязательное сопротивление. Только тогда движение получит возможность охватить все закоулки материи. Мы знаем из той же физики, что энергия сохраняется, но никогда не увеличивается в результате взаимодействия. Передаваясь от объекта к объекту и теряя при этом на каждом из них свою силу, движение должно иметь достаточный запас силы, чтобы охватить воздействием всех. Если материя имеет способность только гасить готовую энергию, переводя ее в другие формы, но не способна ее из себя порождать, то энергии для движения в ней неоткуда больше было взяться, как только из некоего нематериального источника.

Если энергия движения пришла извне материи, то до ее прихода движения не было. Поскольку материя без движения — абсурд, то жизнь материи дала нематериальная сфера мира, нефизическая. Причем дала жизнь недвижущейся материи не в том смысле, что вот материя была, но это была недоношенная материя, потому что она не двигалась, а потом задвигалась, и стала полноценной. Нет. Жизнь в прямом смысле. Потому что «движение» и «материя» — понятия нерасторжимые. Опять получается, что материи не было, а потом она появилась. Начало.

На самом же первом участке приложения первой же сторонней нематериальной силы к первой материальной частице запас энергии должен был быть таким, чтобы обеспечить не только полный охват всего пространства Вселенной, но и обеспечить ее материальное существование на миллионы и миллионы лет! Могла бы первая малая частица образовать такой запас энергии, которого бы хватило на почти бесконечную жизнь всех остальных частиц Вселенной? Такого запаса не только она, и причем в одно мгновение, но и все остальные частицы поэтапно, не смогли бы образовать, поскольку сами частицы энергии не образуют, а лишь используют ее для жизни и работы. Только расходуют. Это еще одно подтверждение тому, что весь запас энергии уже должен был быть до того, как появилась материя. Это тоже начало, но начало тоже нематериальное.

Причем совсем не обязательно такую мощную энергию (будущую энергию всего сущего) прилагать с краю, как в домино. Тем самым мы признали бы, что до внедрения энергии в систему сама система материального мира уже должна была быть, а это невозможно. Про домино надо забыть, и признать, что энергия и материя также нераздельны, как и материя с движением. Но если движение передается, как мы говорили, парным взаимодействием, то что заставляет в свою очередь энергию следовать за движением и обеспечивать эти взаимодействия? Разрешите представить — второй закон термодинамики, согласно которому все процессы, происходящие в замкнутой системе, всегда стремятся к равновесному состоянию. Мы знакомы с действием этого закона, например, тогда, когда в жаркий день смело бросаемся в речку. Мы абсолютно уверены, что не попадем или в невыносимо холодную воду или в недобрый кипяток. Мы знаем, что, согласно второму закону термодинамики, вода во всей речке будет одинаковой, а ее отдельные места не прогреются до способности ошпаривать в ущерб другим отдельным местам, где вода останется обидно холодной. Также, помня об этом законе, мы спокойно ложимся спать, потому что он относится не только к температурным явлениям, но и обеспечит нам то, что воздух в нашей комнате не соберется весь в одном из углов, и мы не задохнемся из-за этого, умерев во сне смертью праведников. Энергия в этом законе представляется этакой активной сердобольной субстанцией, которая автоматически стремглав направляется туда, где ее хоть чуть-чуть не хватает, и обрушивается на всех с одним и тем же вопросом: «Никому ничего не нужно сделать, пока я не накрасила ногти?»

Но это только одно из действий закона, которое заставляет энергию распространяться равномерно туда, где ее не хватает. Нас больше интересует основной его смысл, который определяет то, что если в какой-либо замкнутой системе нет постоянного притока энергии извне, то все процессы в ней со временем затухнут и прекратятся. Это и есть равновесие в своей высшей фазе и форме. Рано или поздно энергия в условиях, когда некогда даже пообедать, добегается до изнеможения и зачахнет, потому что работа для нее есть всегда, а силы ее не беспредельны, если вовремя не подкрепиться. Можно сказать, что энергии остается все меньше и меньше в какой-либо замкнутой системе, если ее не подбрасывать со стороны. А как же закон сохранения энергии? Согласно ему количество энергии должно ведь оставаться постоянным? Количество — да, а качество — нет. К сожалению, вся энергия делится на хорошую и плохую. Хорошая энергия имеет способность совершать работу, а плохая — нет. Как это может быть? Объяснить это можно иллюстративной аналогией из обыденной жизни. Есть такая напасть — болезнь Альцгеймера. Заболевший человек не в состоянии узнавать даже своих близких, не понимает ничего, что происходит с ним и вокруг него, и не помнит ничего из того, что помнит даже младенец. Даже себя в зеркале не узнает. При этом он сохраняет все количественные характеристики, присущие человеку, но полностью теряет качественные человеческие характеристики. На вид это совсем обычный человек, но ничего полезного он совершать в этом трагическом состоянии не может. Точно так же количественно существует бесполезная энергия, не способная с качественной стороны выполнять те функции, которые присущи полезной энергии. Эта бесполезная энергия в составе всей существующей энергии называется энтропией, и самое печальное состоит в том, что количество энтропии из-за постоянного соударения молекул между собой постоянно увеличивается. А поскольку при этом все количество энергии в замкнутой системе остается неизменным, то доля энтропной, мертвой постоянно возрастает и рано или поздно полностью вытеснит собой всю хорошую и работящую энергию. Повторяем: это в замкнутой системе.

Вселенная — замкнутая система? Явно замкнутая. В ней находится все, что есть вообще, а вне ее нет ничего, что имело бы к ней физическое отношение. Следовательно, рано или поздно, во Вселенной наступит равновесное состояние. Все затухнет, потеряет способность к изменению, застынет и замерзнет. Так называемая «тепловая смерть Вселенной».

А теперь вопрос: если в прошлом находится бесконечное время (так называемое «всегда»), то почему до сих пор вся полезная энергия замкнутой системы не израсходовалась, и не наступило равновесное состояние? Времени для этого было более чем достаточно! Да потому, что никакой бесконечности в прошлом не было, а было Начало, от которого идет отсчет затраченных энергетических ресурсов. Если мы встретим человека, которому когда-то дали тысячу рублей на пропитание из расчета по рублю на день, то по остатку денег сможем определить, сколько дней прошло до сегодняшней встречи. А если до сегодняшней встречи прошло бесконечное количество дней, то мы обнаружим только скелет несчастного, погибнувшего голодной смертью, и ни одного рубля. Если нет дня отсчета начала затрат ограниченных энергетических рублей Вселенной, то почему она до сих пор не банкрот и не застывший холодный труп? Если еще есть энергия, то она расходовалась не всегда, а с какого то момента. А если до этого момента энергии не было, то не было движения, а если не было движения, то не было материи, если материи не было, но она появилась, то это в просторечии называется Началом.

При любом раскладе мы приходим к необходимости признания существования Начала. Это косвенно неоспоримо еще и потому, что любое оспаривание этого осуществляется не на доказательстве чего-то альтернативного, а на попытках его игнорирования. Оно строится не по методу «а что, если это вот так?», а по методу «как угодно, только не вот так». Такой метод может вызывать к жизни бесчисленное количество теорий и предположений, и можно посвятить всю жизнь этой игре — доказывать их несостоятельность. Это будет занимательно, но непродуктивно, как фонтан. Надо, наконец, признать Начало в качестве единственно разумного и логически необходимого момента возникновения Вселенной, что, по-видимому, нам и удалось доказать прежде всего самим себе. И следовать к нашей цели дальше. А дальше возникают новые вопросы.

Если было Начало, то что-то должно быть и до него? Что-то должно было быть ПРИЧИНОЙ этого начала? По-иному, похоже, быть не может, потому что весь мир просто погряз в причинно-следственных связях. Всему происходящему есть причина, ничего беспричинно не возникает, достаточно посмотреть вокруг пристально и беспристрастно, Начало, как любое событие материального мира должно было иметь причину. Причина всегда стоит впереди следствия. Не зря философы шутят, что единственный случай, когда причина идет за следствием, — это похороны, на которых врач идет за гробом своего пациента. Начало как следствие чего-то должно было иметь причину перед собой, выступая как следствие этой причины, а дальше уже само стало причиной всех остальных изменений, вплоть до сегодняшнего дня.

Разные причины порождают разные следствия. Одно и то же явление — дождь — всегда неповторимо, как неповторима его причина — насыщенность и высота расположения туч, скорость ветра, температура воздуха и многое другое. Особенности причины жестко определяют особенности следствия. Проще говоря, поняв причину Начала, мы тем самым поймем причину и смысл всего остального.

Итак, что мы можем предположить, рассуждая о возможных особенностях этой Причины Всего?

Для начала коротко скажем о том, почему мы вынуждены об этом «рассуждать». Потому что готового ответа нет. Отказавшись от материалистической точки зрения, мы вроде бы по логике вещей должны обратиться к идеалистическим теориям. Но, несмотря на все симпатии к идеализму из-за его правильной исходной посылки — сознание первично материи, мы не видим в нем той конкретности, за которой как раз и пустились в странствия. Ну, что нам добавят к нашему незнанию Причины еще и такие крупные незнания, как Абсолют, Вселенский Разум, Воля, Предсуществующая Абсолютная Свобода, Дуальная Необходимость, Логос и другие мудреные названия этой самой Причины? А объяснение смысла этих названий создает полное впечатление, что авторы сами все понимают, только сказать не могут. Спасибо хоть в глаза преданно не глядят и добрым лаем не приветствуют. Мы не будем разбирать идеалистические теории: зачем тратить силы и дорогое время на то, чтобы разобраться, чего еще экзотического нам неизвестно о том, что мы хотим узнать?

Начнем именно «рассуждать» как можно более логично и по мере сил последовательно. Иного выхода у нас нет. С чего начать?

Прежде всего, несомненно то, что Причина должна находиться вне Вселенной. Поскольку Причина была до начала Вселенной, то с полной уверенностью можно, утверждать, что Вселенной не было, когда Причина уже была. Итак, Причина Вселенной находилась вне Вселенной, в какой-то другой реальности. Почему в реальности? Потому что если Причина породила вполне реальную Вселенную, являясь при этом частью другой реальности, то, несомненно, это другая, отличная от Вселенной среда какого-то бытия, но вполне реальная, как способная порождать причины реальных вещей. Это первое, что мы о ней поняли. Только реальность может стать причиной реальности.

Далее. Вот у этой Причины уже не должно быть никакой своей причины. Если у этой Причины будет своя причина, то мы вынуждены будем искать причину, вызвавшую причину Причины, затем ту причину, которая своим действием породила причину, ставшую причиной Причины… и так далее — до бесконечности, то есть опять возникает «реально бесконечный объект», которого, как мы уже знаем, быть никак не может. Мы должны признать или эту Причину, или какую-то предшествующую ей Причину в цепи многочисленных причин беспричинной. А если эта Причина беспричинна, то ничего не предшествовало ее возникновению, следовательно, она никогда не возникала, но она все же существует — ну и как это возможно? А это возможно лишь в том случае, если она была всегда. А если она была всегда, то ее можно назвать вечной.

Только что мы боролись с понятием «всегда» относительно материальной Вселенной, а теперь сами утверждаем это «всегда» в качестве особенности Причины, породившей Вселенную. Не опровергаем ли мы сами себя? Не опровергаем. К понятию «всегда» нас подвела логика — это во-первых, а во-вторых, данное наше «всегда», было до материальной Вселенной, когда материи еще не было, что говорит нам о реальности, но нематериальности самой Причины. Это раскрывает нам необычайно широкие возможности для логических выводов, поскольку эти выводы не привязаны к ограниченным возможностям материальной сущности мира. Поскольку нематериальное противостоит в нашем понятии материальному, то все в нем наоборот, что предполагает вечность именно как основную характеристику, поскольку она как раз невозможна в применении к материи, которая со временем помрет тепловой смертью. Впрочем, настоящее доказательство нематериальности Причины еще впереди, а на данном этапе самое существенное в наших выводах — вечность Причины как нечто обязательное для нее в силу ее нематериальности, как оппонента материального.

Вечность, в свою очередь, характеризуется отсутствием времени. Там, где есть время, вечного ничего не бывает, потому что время является характеристикой происходящих изменений, а любые изменения приводят к началу, но у Вечного начала быть не должно. В таком случае Вечная причина была до времени, потому что время появилось только вместе с Началом, вместе со Вселенной. До Вселенной же времени, естественно, не было, потому что до Вселенной была только лишь одна Вечная причина.

Если Причина была до времени, то она должна быть не только вечной, но и неизменной, поскольку в предыдущем абзаце мы уже упоминали о неразрывной связи времени с изменениями, и несовместимости последствий всяких изменений с понятием вечности.

Поскольку эта Причина вечна и неизменна, то она не может существовать в пределах нашей Вселенной, где все постоянно меняется во времени. Изменения характеризуются еще и движением, а движение — это изменение местоположения объекта как относительно своего предыдущего местоположения, так и относительно местоположений других объектов, которые тоже в свою очередь совершают такое же движение относительно друг друга. Для реализации всего этого движения необходимо пространство. Если бы не было движения, то на первый взгляд сами объекты образовывали бы собою пространство, но это совершенно невозможное предположение, поскольку сами объекты — это не что иное, как ограниченное пространственными рамками движение молекул внутри объекта. Если не будет движения, то не будет никакого понятия пространства как вне объектов, так и в пределах самих объектов, потому что без движения не может вообще существовать сам по себе каждый единичный объект. Неизменная и вечная Причина движений не совершает, таким образом, не может выражаться категориями пространства. Следовательно, она существует, но она неизмерима и пространственно неопределима. Она находится везде и нигде. Она сама по себе является всем. Она образует собой все, кроме порожденной ею материальной Вселенной.

Суть любой Причины — производить действие. Действие произвести может только «что-то», «ничто» произвести действие и вызвать собой начало не может. Значит, Причина должна представлять собой Что-то конкретное, а не голую идею. Что именно — пока непонятно.

Итак, мы выяснили, что начало Вселенной положила Находящаяся Вне Вселенной, Неизменная, Вечная, Нематериальная, Неизмеримая, Безграничная, Образующая Собой Все, кроме материальной Вселенной, являющая собой Что-то конкретно действующее Причина.

Если внимательно присмотреться к этому определению, то можно увидеть заложенную в нем бомбу, которая способна разрушить все, что мы до сих пор так скрупулезно создавали. Дело в том, что, возвращаясь к причинно-следственным связям, на которые мы так фундаментально опираемся, мы сталкиваемся с фактом проявления любого следствия обязательно одновременно с присутствием его причины. Следствие и причина существуют одномоментно, в одном реализующемся действии.

Поясним: если температура воды достигнет 100 градусов по Цельсию, то появится причина кипения, и вода немедленно закипает, то есть закипание воды как следствие начинает присутствовать в своем проявлении сразу же вместе с появлением причины — точки кипения. Если ноль градусов по Цельсию — причина замерзания, то следствие — образование льда — существует всегда вместе с причиной. Опустилась температура до нуля — речка покрылась льдом. Если Солнце — источник света и тепла, то рассвет и нагревание земли наступают сразу же с появлением Солнца над горизонтом. Если магнитное поле изменяет свойства находящегося в нем предмета, то эти свойства непременно будут изменяться заданным образом непосредственно вместе с появлением поля.

В таком случае, если Причина Вселенной была всегда, то почему не всегда была сама Вселенная? А если Вселенная была всегда, как и породившая ее Причина, то действительно не было никакого Начала, а если и было, то где-то в бесконечном ряду причин, и тогда следует признать реальную бесконечность не как абсурд, а как единственно возможный вариант нашего существования!

Поначалу это действительно обескураживает. Но рано или поздно ответ приходит, и этот ответ не только объясняет все, но и раскрывает новые необозримые горизонты.

Что нужно Солнцу, чтобы не производить тепло и свет автоматически? Что нужно температуре, чтобы не всегда вызывать замерзание воды при нуле градусов? Что нужно магнитному полю, чтобы его действие не проявлялось обязательным образом там, где оно появилось? Ответ есть: им нужны разум и воля. Только разумная Причина, обладающая или не обладающая на данный момент намерением, может избирательно вызывать или не вызывать собою следствие. Такая Причина будет уже даже не с пассивной закономерностью вызывать собою следствие, а будет производить его по своему усмотрению и по своему разумению. А такое возможно только для Личности, ибо разум и воля могут быть присущи только личности.

Следовательно, мы можем сказать, что Причина создания Вселенной не просто может, а обязательно должна быть разумной и обладающей волей Личностью. В таком случае заменим наше прежнее определение Причины на новое — Начало Вселенной положила Находящаяся Вне Вселенной, Неизменная, Вечная, Нематериальная, Неизмеримая, Безграничная, Образующая Собой Все, кроме материальной Вселенной, Личность.

Если эта Личность находится вне Вселенной и не образует ее собой, то Она нематериальна, поскольку Вселенная — это материя. Кроме того, вечное не может быть материальным, поскольку все материальное разлагается на составные части, разрушается, а это уже изменения. Ничто и никто не может быть вечным, если в нем заложена способность к изменению в форме разрушения, рано или поздно она должна проявиться. Кроме того, разрушение — процесс не только нарушения стабильности, это по сути процесс, обратный созиданию. Допустив разрушение, мы допускаем и созидание — тоже цепь последовательных изменений, а мы уже твердо знаем: изменения и вечность несовместимы. Итог наших рассуждений: неразрушимым, вечным, может характеризоваться только нематериальное, несоставное.

Следовательно, начало Вселенной положила Находящаяся Вне Вселенной, Неизменная, Вечная, Неизмеримая, Безграничная, Образующая Собой Все, кроме материальной Вселенной, Нематериальная Личность.

Эта Личность должна быть неизмеримо мощнее и больше самой Вселенной. Почему? Потому что любая причинно-следственная связь по своей сути является не чем иным, как задействованием, проявлением и работой сил. Каждая причина передает свою силу следствию (ветер передает свою силу волнам, тепло дает силу молекулам двигаться быстрее, холод дает силу сжатию и т. д.). Психические причины также побуждают к действию и проявляют заложенную в живом организме силу. Любое проявление причинно-следственной связи — всякий раз особого рода движение, а любое движение имеет источником силу. Во Вселенной действует огромное количество сил. Силы приводят к обращению планет, к свечению звезд, к вулканическим процессам, к удержанию объектов на поверхности планет, к удержанию положения планет относительно друг друга, вообще к любому физическому процессу. Помимо этих неисчислимых сил сама Вселенная существует благодаря силе, удерживающей атомы в неразрывной связке друг с другом. Сами атомы, в свою очередь, существуют благодаря силе, соединяющей в единое их составные части. Расщепляя атом, мы освобождаем эту силу, и, оставшись без применения, она буйствует в виде ядерного взрыва. А сколько таких атомов во всей Вселенной! Какой грандиозной силой все удерживается! Но (внимание!) ведь сумма всех произведенных сил всегда меньше суммы сил, задействованных к их произведению! Та Личность, которая задействовала такие силы, должна обладать еще большей силой, это физическая аксиома. Производимая сила не может быть больше производящей.

Невозможно даже до конца представить себе мощь этой Личности, передавшей часть своей силы во Вселенную на ее создание, на удержание в определенных формах и на способность обеспечивать проходящие в ней процессы!

Мы не можем определять эту Личность и категориями пространства, ибо признали ее неизмеримой. Мы знаем только одно: из меньшего нельзя создать большее. Следовательно, по этому понятию, Она должна быть обязательно больше Вселенной. Укрепиться в этом мнении можно, вспомнив, что Она образует Собой Все, кроме материальной Вселенной. Вселенная ведь где-то заканчивается, а за ее границами, — беспредельное Все. Уже размеры самой Вселенной не могут не вызвать благоговения. Чтобы пересечь только Млечный Путь, в созвездиях которого находится наша Солнечная система, передвигаясь при этом со скоростью света (300 000 км в секунду!), понадобится 100 000 лет! И таких галактик, как Млечный Путь, во Вселенной миллиарды. А расстояния между галактиками больше их диаметров!!! Как же нам, минуя пространственные категории, выразить ТАКИЕ размеры ТАКОЙ неизмеримой Личности? Относительную возможность дает только сравнительный метод. Мы, собственно, им и пользуемся, когда, пытаясь представить размеры нами невидимого, отталкиваемся от размеров, которые мы можем себе мысленно представить. «Больше чем дом», «больше чем гора», — говорим мы, когда пытаемся объяснить собеседнику размер объекта, которого тот не видел. Однако сказать «больше» о ТАКОМ ОБЪЕКТЕ, даже в качестве сравнения со Вселенной, размеров которой мы не можем себе представить, — не сказать ничего. Это все равно что сказать: синий как красное. И то и другое цвет, но цвет абсолютно разный. Здесь та же ситуация — и там и здесь дистанции и размеры, но абсолютно несопоставимые для наших понятий. Как же сравнивать с тем, что не только наш собеседник, но и сами мы не можем увидеть, — с размером всей Вселенной? От чего отталкиваться, с чем сравнивать, говоря «больше»? Но мы найдем выход. Мы уйдем от этой пространственной категории к абсолютно сравнительной и отвлеченной, но подразумевающей нематериально-пространственную основу — «масштабнее». Ну, и конечно, следует указать, что не просто масштабнее, а несоизмеримо масштабнее должна быть эта Личность, образовавшая объект таких размеров, как Вселенная.

Если вернуться к определению этой Личности с целью уточнения, то естественно было бы прежде всего уточнить самое начало, которое, как мы договорились, звучит так: «Начало Вселенной положила…» и т. д. Такая преамбула больше подходит к бездушной причине, но никак не к Личности, и поэтому сам собой напрашивается другой вариант: «Вселенную создала Находящаяся Вне Вселенной… и т. д. Личность».

Переходим к следующей задаче: разместить в пределах этого определения новые понятия о безграничной мощи и несоизмеримой масштабности Создавшей Все Личности. Впрочем, очевидно наступает тот порог, за которым все последующие уточнения искомого определения все более происходят в ущерб его семантической простоте, делая формулу все более и более громоздкой. В дальнейшем нам придется очень много возвращаться к этому определению, поэтому разумно было бы одновременно с уточнением формулировки провести ее сокращение. Похоже, наступил момент, когда ничто не мешает нам заменить всю предполагаемую концепцию определения Причины на одно знакомое слово — Бог. И поскольку пока все сделано только ради семантики, то как минимум семантических причин, препятствующих этому, не наблюдается.

Ну что ж, исходя из всего сказанного, мы убеждаемся, что Бог, Создатель, не просто вероятен, он просто обязателен, ибо его наличие объясняет все. Все остальные предположения, исходящие из Его отрицания, рождают лишь новые загадки и новые доказательства своей несостоятельности. А если из двух вариантов, пытающихся объяснить нам что-то, один ничего не объясняет, а другой объясняет все, то надо выбирать тот, который все объясняет, каким невероятным он нам ни казался бы. В данном случае признание Творца требует даже меньшей веры, чем Его отрицание. Ибо это отрицание является удивительным по непонятному упорству отрицанием Единственно Объясняющего, и основывается оно всего лишь на необъяснимости самого Единственно Объясняющего, то есть на нашем относительном несовершенстве. А отстаивание ничего не объясняющих вариантов не имеет будущего. Тем более что развитие медицины позволяет надеяться, что когда-нибудь материализм станут лечить в детстве.

Теперь мы можем ответить ребенку на любой самый трудный вопрос, например — почему небо синее. Мы честно ему скажем: таким его создал Бог. «А кто это — Бог?» — спросит ребенок. И мы скажем: это Тот, Который все создал. И это будет единственно правильным ответом, который все объяснит и развернет перед ребенком правильную перспективу для познания мира. И вот тогда ребенок спросит: «А зачем?» И это опять будет правильный вопрос. И на него надо тоже дать правильный ответ, ибо если мы не поймем «зачем?», то неважно, знаем ли мы «почему?».

И действительно — зачем? И было ли, в свою очередь, это «зачем»? Если оно было, то акт Творения был творческим актом и тогда у Него была цель. А может быть, «зачем» не было, и материя создана просто так, без цели и без замысла, существуя после Сотворения в самообразующихся и саморазвивающихся формах, случайных и осмысленно не направленных? Было ли Сотворение случайным (например, под действием каприза или небрежности Личности), или оно было тщательно продуманным и детально выверенным действием?

Как можно объяснить намерения Необъяснимого? Учитывая несоизмеримость нашего интеллекта и интеллекта Творца Всего, можем ли мы понять Его Цель и Его Замысел? Представляется, что можем. Сын Его, Спасительный Посланник, учил нас универсальному методу познания всего — «по плодам». То есть по произведенному действию. По результату. Вот мы и пойдем дальше этим путем.


СЛУЧАЙНОСТЬ ИЛИ ТВОРЧЕСКИЙ АКТ?

Чтобы понять, случайно или неслучайно существует наша реальная действительность в той форме, в которой она существует, следует прежде всего определить саму возможность или невозможность данной случайности. Это, кстати, не так уж и очевидно, что случайное возможно вообще как таковое. Любая случайность, как это ни парадоксально, не может существовать сама по себе и в итоге всегда неслучайна. Потому что проявление любого случая зависит от определенных сложившихся условий, которые его породили. Если есть определенные условия в качестве исходной предпосылки, то о какой случайности может идти речь в таком случае? Если мы говорим о случае как о предсказуемом или непредсказуемом явлении, то и породивший его набор условий также должен быть предсказуемым или непредсказуемым. Легко заметить, что здесь к физическим характеристикам случившегося мы прилагаем психическую оценку происшедшего и награждаем вслед за этим уже сам осуществленный физический факт категориальным разрядом — случайный или закономерный. Любое физическое событие, таким образом, случайно или неслучайно только относительно нашего его ожидания или не ожидания, то есть нашего понимания или непонимания. На самом же деле никакой физический факт не может быть случайным по своей собственной природе, потому что в его пределах очень строго действуют различные физические законы.

Все это понятно, и нас интересует совершенно другое: насколько возможно именно случайное сложение физических законов и обстоятельств, создающих наш мир? Ведь если невозможно по своей глубокой сути никакое случайное физическое действие, то ведь также невозможно и еще очень и очень многое в этом физическом мире, даже не случайное, а вполне и совершенно намеренное. Ведь весь прогресс человеческой цивилизации — это и есть непрестанная борьба с физическими ограничениями этих законов, сплошная натужная попытка хоть как-то выгоднее пристроиться под их действие. Следовательно, у физического мира есть какие-то пределы возможного, заложенные в нем самом же. Это говорит нам о том, что он даже по своей структуре далеко не случаен. Может ли он быть в силу этой определенно неслучайной структуры вообще быть случаем? Или эта «далеко не случайность» — всего лишь последствие его случайной самоорганизации?

Насколько вероятно вообще само случайное сочетание случайных условий и обстоятельств для проявления данного случая — Мира, в котором мы живем? Если это все же вероятно, то как мы это определим? А так и определим — или же скажем, что возможны варианты, или же что данная случайность вполне вероятна и ничего невозможного для нее нет по таким-то и таким-то органическим для физики данного процесса свойствам, лежащим в пределах физических свойств самих же участников случайной самоорганизации. В таком случае наш насущный вопрос «зачем» отпадет сам собой, поскольку никакой гарантии того, что наш мир не является всего лишь результатом интересной потенциально многовариантно-многосерийной шутки Создателя или просто итогом какого-то самопроизвольного самоупорядочения материи, у нас нет. В таком случае нет никакого «зачем». В лучшем случае останется лишь «потому что».

А если Мир, в котором мы живем, — результат творческого акта Бога, то мы должны просмотреть этот факт в самой природе вещей, образованных данным актом. Ведь по закону любого творчества каждый автор в своем творчестве опредмечивает себя, то есть выражает состояние своей души и некую свою идею в предметных объектах — картинах, скульптурах, движущихся картинках, схемах лицедейства, композиции цветника, форме конька крыши, и даже в фотографии. Следовательно, если Сотворение Вселенной было творческим актом, то вся Вселенная должна нести в себе черты Автора, Его Замысел и Его Идею.

А для любого автора есть только один способ выразить свою идею в творческом акте — подчинить всю композицию творения этой самой идее. Если Сотворение было целенаправленным творчеством, то весь срезультированный этим творчеством порядок вещей должен подчиняться какой-то идее. Если мы определим главную идею физического мира и обоснуем это целесообразностью его композиции, то сможем твердо говорить о Творческом Замысле Бога в сотворении Вселенной. А если нет, то это сделает кто-то другой. Главное, что это в принципе возможно — определить, на какую главную идею работает композиция физического мира. Если, конечно, все собралось в кучу не случайно, а было сконструировано.

Разделив, таким образом, путь решения проблемы на две составные части — на определение вероятности случая, с одной стороны, и на поиск замысла композиции, с другой, — мы не сможем рассматривать эти части отдельно, поскольку, рассматривая вероятность случая, мы примеряем ее именно к данной композиции, смысл которой мы можем осознать только через основательно-детальное ее изучение. Но мы не можем и объединить эти два варианта в одну исследуемую группу, поскольку они взаимоисключают друг друга — замысел не может реализовываться случайными механизмами, а случайность по сути — это и есть само отсутствие замысла. Поэтому придется выбрать нечто среднее и начать рассуждения несколько отвлеченным путем.

Прежде всего, как представляется, следует задать самим себе вопрос: а почему вообще существует конкретно то, что существует вокруг нас, а не существует просто вселенский беспорядок случайных материальных композиций в виде хаоса взаимодействий, больше похожих на бессмысленные столкновения объектов и явлений, чем на законченный и совершенный вид Вселенной? Почему все вокруг сложилось именно во что-то, что можно стабильно и неоднократно увидеть, потрогать, почувствовать, просчитать закономерно наперед, статистически спрогнозировать и научно предвидеть перспективы изменения и развития? Почему во всем можно увидеть закономерность и постоянство проявлений? Так ли уж это естественно, что атомы сложены в вещества, молекулы собраны в объекты, а стихийные силы — в направленные явления? Мы привыкли, что ЭТО ТАК. Но разве сложность этих очень строго упорядоченных состояний естественнее состояния их свободного хаоса? Само движение молекул внутри тела беспорядочно и хаотично. Что заставляет при этом отдельные объекты (молекулы) с таким диким нравом объединяться в строго упорядоченный материальный объект? Почему вообще существуют объекты? Разве не понятнее должно было быть нам, если бы все молекулы просто носились в пространстве, сталкиваясь и отталкиваясь, не выполняя никакой формообразующей работы? Естественно, что предположить именно такой вариант мира гораздо проще, чем его нынешний вид, расставленный по полочкам в каждой своей части. Неужели весь этот набор с неумолимой закономерностью неизменности вариантов действующих взаимоотношений образовался сам собой? Неужели молекулы сварливо досталкивались между собой до такой степени, что случайно образовали своими случайными связями и союзами камень, дерево, Солнце, планеты, расположили их по орбитам, образовали атмосферу Земли, создали человека, зверя, птицу и т. д.?

Неужели все участники материальных взаимодействий просто подписали некое тайное от нас соглашение, согласно которому они подчиняются одним и тем же законам физического мира в неизменном и непреложном виде? Хотя если предположить наличие такого пакта между частицами и макрообъектами природы, то и тогда не приходится говорить ни о какой случайности, ибо содержание такого взаимного договора обязанностей как раз и было бы направлено на то, чтобы больше не было случайностей, а все происходило бы по букве взаимоустраивающего всех закона.

Какова вероятность того, что мир принял нынешний вид случайно, и, соответственно, того, что все это было не случайно?

Такая вероятность просчитана. Математики проявили любопытство и пришли к тому, что вероятность случайности для образовании нашей Вселенной и условий нашей жизни в ней составляет по их расчетам 10-130. Много это или мало для вероятности случая? Для вероятности не только случая, но и вообще для вероятности любого рода вероятности это очень мало, просто невероятно мало для вероятного появления самого невероятного шанса для любой самой невероятной вероятности. Такая степень вероятности в несколько порядков (!!!) превышает тот порог, за которым математическая вероятность какого-либо предполагаемого события отбрасывается как совершенно невозможная. Если при теоретическом моделировании какого-либо физического процесса просчитывается прогноз некоего события со степенью возможной его реализации 10-50, то данное событие с чистой совестью экспериментаторами не рассматривается как реально неосуществимое. То есть можно сказать, что вероятность 10-130 – это вероятность, равная «0». Это будет правильнее.

Если же кто не может себе эмоционально представить эту минус сто тридцатую степень за сухим набором цифр, то пусть вообразит, что ему нужно послать овальный мяч, наполовину заполненный водой, с дистанции в десять тысяч двести пятьдесят метров, орудуя при этом только одной деревянной протезной ногой (другой у него вообще нет), на кончик вертикально стоящего 27-метрового рыболовного удилища при силе ветра 100 метров в секунду, да так, чтобы мяч на удочке забалансировал и не свалился на землю никогда. Вероятность успеха ваших попыток будет неисчислимо во много раз большей, чем 1 : 10130.

Причем этот научный факт зачастую может и не поражать воображения, если его неправильно оценивать и понимать. А неправильно оценивается и понимается он в силу того обстоятельства, что среднестатистический человек не знает, что тот вид, который имеет наша Вселенная — единственно возможный вид, который предполагает стабильное состояние материи в упорядоченном состоянии, а не в состоянии хаоса!!! Обычный человек, не посвященный в научные тайны строения физического мира, обыденно и спокойно относится к известной давно уже степени вероятности 10-130, поскольку руководствуется в своем спокойствии приблизительно следующими рассуждениями не логического, а, скорее, эмоционального характера: «Ну и что с того, что Мир в нынешнем виде не мог возникнуть случайно? Но в какую-то другую картину он в конце концов должен же был сложиться, раз он существует! Понятно и то, что любой другой вариант мира также имеет столь малую вероятность случайного возникновения, как и нынешний. Но раз уж из обоймы случайных моделей мира случайно выпала именно эта, то, что тут невероятного?»

А невероятное для случая здесь то, что никакой обоймы случайных моделей для реализации упорядоченной Вселенной просто нет. Возможен только один — данный вариант. Наш мир — единственно возможный, который предполагает не хаос, а закономерный порядок. Именно те диапазоны характеристик, в которых находятся физические константы (непреложные по повторяемости законы физического мира и их постоянные соотношения между собой) позволяют создавать собой весь строго упорядоченный физический мир, а не просто беспорядок материи и ее взаимодействий. Чуть-чуть ниже этих диапазонов или выше — и будет не нынешняя гармоничная Вселенная, а полный кавардак и чехарда атомов и взаимоотношений. Причем сами эти диапазоны настолько мизерны, что когда ученым открылась истинная картина физического строения мира, то она приобрела вид некоего 188-ярусного карточного домика, сложенного из физических законов, каждый из которых подпирает друг друга и занимает в системе конструкции строго определенную, предельно минимальную по созидательной способности позицию. Как разрушится весь карточный домик, убери из него хоть одну карту, так и весь порядок мироздания рухнет, если убрать из него или слегка видоизменить хоть одну физическую характеристику или хоть одно физическое свойство.

Но это только одна сторона картины. Вторая же особенность этих обстоятельств состоит в том, что данные предельные характеристики не имеют для себя источников в свойствах материи. Наоборот — эти свойства существуют в виде законов, которые… приходят ниоткуда! Ни один из параметров физических условий не порождается теми физическими объектами, которые этим условиям охотно подчиняются. Если обратиться к научным определениям таких физических свойств, как энергия, сила, масса, гравитация, движение и т. д., то это всегда какие-то «способности», «косвенно проявленные характеристики», «константные тенденции», «произведенные действия», динамические и прочие «состояния» этих самых объектов и пр. Все свойства материальных объектов — это то, чем они наделяются со стороны всяких полей, сил и иных прямо-таки психоидных по настойчивости и неведомых по источнику проявлений внешнего воздействия. То есть сами физические объекты, от атомов и до всего остального, ничего в себе способного к взаимодействию не несут без этих спускающихся сверху обстоятельств их существования. Физический порядок — их достояние, но не заслуга.

Как карточный домик не может сложиться из разметанной под действием внезапного сквозняка колоды, так и этот мир не мог возникнуть без тщательнейшего и точнейшего расчета, разумного плана и объединяющей идеи, ибо все в материи безвольно по своей внутренней природе, как лежащие на столе карты. Вот в чем значимость математического вывода о том, что путем случайного набора физических явлений мир сложиться не мог. То есть уже просто сам факт существования нашего мира говорит сам по себе о том, что он — результат творческого акта. То, что нам и надо было доказать.

Все эти выводы приложимы не только к большим физическим явлениям, формирующим общую картину мира, но и к его самым малым и самым отдельным частям. В последнее время все большее количество физиков, химиков и биологов, достигших в своем понимании какого-то углубленного освоения именно мельчайших деталей природы, становятся истинно верующими людьми, потому что перед ними раскрывается именно эта непостигаемая, но явная примета наличия разума в комбинации тех исходных кирпичиков, из которых состоит Вселенная. Обратимся к авторитетам. Карл Линней в конце своей жизни сказал о том, что, занимаясь долгие годы классификацией видимого растительного мира, он в итоге совершенно неожиданно, но абсолютно четко, увидел за всем этим невидимое, то есть Бога. «Соприкоснулся с Богом» — так дословно звучал вывод Линнея. Исаак Ньютон в последние годы своей жизни бросил все и полностью отдался изучению текстов Библии, которая в то время еще считалась зашифрованной книгой. Он тоже почуял Бога весьма явственно в той картине мира, которую сам же и преподнес людям своими открытиями. Академик Павлов стал истинно верующим, открыто посещающим церковь и отправляющим там обряды при живом Сталине, а лютеранин академик Раушенбах (корни немецкие, потому и лютеранин), который был автором всех математических расчетов советской практической космонавтики, в конце жизни математически обосновал… Троицу, перешел в православие и написал книгу об иконах при живых кураторах КГБ! Но в большинстве своем нынешние ученые все же воспринимают науку как нечто долженствующее опровергать Бога, и поэтому религиозными или идеалистически настроенными при понимании действительности становятся лишь лучшие из них: Макс Борн, Поль Дирак, Нильс Бор, Макс Планк, Де Бройль, упоминаемый уже нами Вернер Гейзенберг и прочие физики-элементарщики. Это также должно нам говорить о том, что сама наука, раскрывая тайны мира, подводит нас к главной его тайне — к Создателю.

Совершенствуя научные знания, мы не отдаляемся от Бога, а все больше сталкиваемся с Ним, совершенно не предполагая этого часто в качестве результатов своих трудов. Например, моделируя различные возможности работы тех или иных конструкций из различных материалов, ученые к XX веку накопили огромный опыт расчета таких конструкций и освоили весьма эффективный метод их построений. Он состоит в составлении графических характеристик отношения упругости материала к его же жесткости. Упругость материала определяет его способности к растяжению и сжатию, а жесткость выражает те пределы, при которых данный материал не разрушится при этих растяжениях и сжатиях. Упругость выражается законом Гука, а жесткость модулем Юнга. При помощи нужной комбинации двух этих показателей и производятся те самые расчеты, благодаря которым корабли не разваливаются пополам, у самолетов не отлетают на виражах крылья, дома не заваливаются набок при ураганах, мосты не проседают, рычаги не гнутся, котлы не взрываются, поршни не ломаются и т. д. Диапазоны таких соотношений огромны, и можно в неисчислимых вариантах то повышать жесткость в ущерб упругости, то, наоборот, увеличивать упругость, жертвуя при этом жесткостью. Для каждого конкретного технического случая подбирается большое количество вариантов, которые апробируются в лабораториях, ну а далее выбирается наиболее подходящее из этого множества соотношений. Однажды ученые задались целью посмотреть, а как выглядит в природе кривая отношения упругости и жесткости у живых тел? Насколько оптимально устроены живые ткани? Когда они вывели эту кривую на графике, то раздались насмешки, резон которых сводился к тому, что природа, конечно же, не имеет высшего инженерного образования, и поэтому ее достижения в этой области выглядят весьма бледно. Начались теоретические расчеты по оказанию помощи природе-недоучке, потому что сам материал, из которого сложены тела животных и людей, мог бы иметь совершенно разные характеристики соотношения упругости и жесткости, в зависимости от того, в каких пропорциях молекулы различных веществ образуют своими соединениями живые ткани. Ожидалось, что если бы природа имела диплом о высшем образовании, да еще и с «пятеркой» по сопромату, то возможности наших тел, вместе с их прочностью, могли бы быть гораздо более интересными для нас, примени она эти знания в свое время. И что же? Выяснилось, что соотношение жесткости и упругости наших тканей… единственно возможное, которое позволяет нашим телам существовать, не разваливаясь и не теряя свою форму! Если бы было хоть чуть-чуть другое соотношение хоть в одну, хоть в другую сторону, то, например, систематическое завязывание шнурков на ботинках так растянуло бы нам руки, что к шестнадцати годам они просто непотребно волочились бы по земле. Или, наоборот, при другом соотношении, — любое резкое движение при завязывании узла на тех же ботинках могло бы привести со временем к тому, что шнурки не завязались бы, а руки оторвались, что не так уж и страшно, может быть, по сравнению с тем, что в этих ботинках мы не смогли бы прыгать через лужи — приземление так отдавалось бы в тазу, что на десятом прыжке нас можно было бы собирать совком и веником. Существует единственный вариант физической возможности существования живых существ без болтовых и клепочных соединений, и Кто-то этот вариант рассчитал и использовал, поскольку в самой природе для тех веществ, которые образуют биологические ткани, заложены бесчисленные возможности бесчисленных сочетаний между собой, из которых почему-то они избрали именно то сочетание, которое позволяет нам держать книгу в руке, не опасаясь, что под ее тяжестью предплечье начнет прогибаться или, наоборот, что это предплечье при своем разгибе выбьет кость из локтевого сустава на сотый или двухсотый раз. И так от человека и до моллюска и насекомых, у всех двух миллионов видов существующих животных, у каждого свое единственно оптимальное по роду деятельности и по структуре тканей соотношение! Ни одной ошибки!

Что еще нужно знать, помимо того, что мы изложили ранее в нескольких абзацах, чтобы с чистой совестью исключить любую случайность в формировании существующего порядка вещей и признать, что этот порядок является продуктом Разума? Если иметь добрую волю, то — ничего, и тему можно закрывать. Однако совесть наша при самой доброй воле будет не совсем чиста, поскольку мы можем такую невероятную вероятность с полным правом не принимать, но не полностью отрицать, — ведь как ни мал шанс, а он все же существует. Опять же не в порядке полемики с кем-то, а лишь для того, чтобы успокоить свою совесть, подкрепим полную математическую невероятность случайности дополнительными логическими рассуждениями. Проявим щепетильность. Здесь опять тот, кто не любит чистых рассуждений без фактической научной базы, может несколько абзацев пропустить. Этот пробел в рассуждениях никак не снизит нашей аргументации научно просчитанного вывода о Сотворении мира.

При первом же нематематическом рассмотрении вопроса сразу отметим, что и без того безнадежное состояние случайности становится совершенно катастрофическим, если принять во внимание то, что объекты и явления реального мира находятся не просто обособленно сами по себе, а вступают между собой в повсеместное взаимодействие и образуют при этом работающие неизменным образом системы. Такое повальное взаимодействие объектов и явлений предполагает наличие в них способности откликаться на действия других объектов и явлений именно определенным образом, а никак не случайным. Но может ли случайность создать случайно неисчислимое случайное количество случайных объектов, случайно способных поголовно взаимодействовать между собой только неслучайным образом? Если связать из бетонных столбов плот, то он не будет держаться на воде, поскольку каждая его составная часть будет стремиться ко дну. Каждая отдельная характеристика каждого бетонного столба образует общую характеристику всего изделия, которое неумолимо утонет, как выразившее полностью в своем целом главную особенность каждого своего частного. Если окружающий нас мир в целом, во всех своих отдельных частях, взаимодействует научно прогнозируемо, то есть закономерным, неслучайным образом, то каждая часть этого целого должна подчиняться каким-то общим условиям и законам, сводящим эти части в свою очередь в состав всего целого. А эти общие для целого условия и законы не могут носить случайного характера, поскольку это именно их закономерные действия делают взаимодействия частей внутри целого неслучайными. У восточных людей такие логические доказательства сопровождаются рисунком змеи, кусающей себя зачем-то за хвост. Мы подпишем в нашем случае данную картинку следующим образом: «Наша жизнь, как вселенское явление, состоящее сплошь из абсолютно неслучайных компонентов, неслучайна по своему главному смыслу в силу того, что это именно она обеспечивает собой неслучайность своих компонентов». Все восточное сейчас модно. Пусть остается, как получилось. А змея у нас как будто зеленая, на темно-фиолетовом фоне. И такая как бы чешуйчатая … Еще одно соображение — если положить в кучу случайный набор транзисторов, диодов, конденсаторов, тиристоров, резисторов, кусков пластмассы, мотков провода, олова, канифоли, и т. д., есть ли вероятность, что из всего этого со временем случайно самообразуется радио? Такой вероятности нет. Для этого нужна идея (замысел) и воля к исполнению. Впрочем, из такого случайного набора деталей после создания радиоприемника обязательно останется много такого, что придется просто выбросить за ненадобностью. Это — отходы. А ведь во всей Вселенной нет ничего лишнего, не вступающего во взаимодействие! Ничего вокруг не болтается в виде мусора или балласта в качестве возможных первооснов вещества (мы же не имеем в виду всякие там астероиды, метеориты и прочее, не входящее в процессы различных круговоротов видоизменения веществ — это продукты деятельности, а не процесса организации). Что же это за случайность такая гениальная, которая без цели и без замысла смогла создать только то, что необходимо, и нигде не ошиблась в расчетах, которые обеспечили безотходность? Такой случайности не бывает. Даже неслучайный разумный труд предполагает по своим результатам определенные отбросы, которые не могут взаимодействовать с созданным из них же, по сути, объектом. Следовательно, Вселенная могла быть создана не только не простым разумом, который грешит наличием лишних компонентов, не входящих в систему результатов своего труда, а Сверхразумом, который не создает ничего лишнего и невзаимодействующего. Такой разум можно приписать только Богу. Никакая гениальная случайность не способна предусмотреть всеобщую зацепку всех вещей мира друг за друга, где не только все необходимо для окружающего, но и само не может существовать без любого из множества участников взаимодействия.

И что это за гениальная такая случайность, которая смогла создать все вокруг не только без единой лишней детали, но и не упустила ни одной из тех возможностей, что представил ей первичный материал? Такое вполне разумное и целеустремленное явление, как человек, до сих пор не может неслучайно и вполне обдуманно создать ничего нового, чего не было бы уже создано случаем. Как же такое возможно, если до человека все вообще создавалось бездумно и случайно? А ведь исходный материал у человека тот же, что был бы и у случая — та же самая материя и ее законы. Однако птицы летают лучше, дальше, безопаснее и естественнее для себя, чем наши самолеты. Наши неслучайные подводные лодки просто стыдно сравнивать со случайно созданными рыбами. Гребные винты наших кораблей не идут ни в какое сравнение с аналогичными устройствами бактерий, которые не только молниеносно и абсолютно свободно меняют направление движения, но и меняют направление вращения самого винта где-то у себя в заднице, или как там это у них называется... Бумага ос до сих пор превышает по своему качеству любую бумагу, вышедшую из наших производственных комбинатов. Если нитью из паутины обернуть экватор Земли, то она будет весить всего лишь 300 граммов, а по прочности будет превосходить такую же стальную, созданную разумным человеком, в два раза! Стрекоза способна зависать в воздухе, передвигаться вбок, уходить назад, и все это на высокой скорости. При всем при этом неужели это у случайной стрекозы подъемная сила в три раза выше, чем у самого продуманного вертолета, летающего так, как бревно плавает в речке? Наша навигация может только мечтать о навигационных возможностях перелетных птиц, наша радиолокация — лишь жалкая потуга повторить совершенную радиолокацию летучих мышей, наши термоизмерительные приборы не могут зафиксировать и одной сотой тех температурных изменений, которые легко и не вплотную, а на расстоянии сотни метров, определяет комар. Наша синоптика бессильна с вероятностью предсказать простой дождь, о котором далеко наперед знают животные и растения, наша геофизика изучает уже происшедшие землетрясения, от которых заранее массово уходят случайно созданные животные, наши кондиционеры не идут ни в какое сравнение с системой кондиционирования воздуха термитов и т. д. и т. п. продолжать можно бесконечно. Откуда этот великий и наглядный проигрыш? Очевидно, что мы здесь проигрываем более совершенному Интеллекту.

Кроме того, во Вселенной действуют не просто механические взаимодействия, а повсеместно действуют законы самих этих взаимодействий: закон всемирного тяготения, закон сохранения энергии, законы Ньютона, Архимеда, Мариотта, Гука Авогадро, Гей-Люссака и других умных людей, названные их именами не потому, что они их придумали, а потому, что они их первыми зафиксировали. Если все эти зафиксированные законы были созданы случаем, то мы должны признать случай законодателем, основным универсальным законом существования Мира. Как может такой законодатель издавать абсолютно противоположные самому себе законы? Это невозможно.

Кроме того, основные характеристики любого физического закона — это обязательность, повсеместность и постоянство действия. Если предположить, все же, что случай — это закон формирования физических законов, то его обязательность и повсеместность на поверхностный взгляд вроде присутствуют, но где же при этом постоянство его действия? Почему не продолжают создаваться новые законы, новые объекты, новые вещества, новые физические явления? Почему при наличии господствующего закона случайного образования всего ничего нового не образуется? Все вокруг находится в законченном и в совершенном виде. Прочему? Даже спектральный анализ самых далеких звезд показал все те же элементы таблицы Менделеева. Все новое, что мы узнаем о мире, — это не что-то, что появилось под действием случайных обстоятельств сегодня, а то, что уже существовало миллионы лет, но еще не было замечено, исследовано или описано. Почему когда-то так блестяще действовавший закон случайного формирования всего потерял сейчас свою силу? Во что он уперся и что не может превозмочь ради своего дальнейшего действия? Похоже, что уперся не какой-то там закон случайности, а просто все уже приняло свой задуманный вид, запланированный определенной идеей, и далее не происходит никаких новообразований, потому что если поначалу все процессы были подчинены этой идее, то с ее реализацией внутренняя сила развития процессов трансформировалась в силу поддержания стабильности спланированного результата. То есть все было планомерно, а не случайно. Потому и не работает сегодня закон случайности — он просто никогда и не работал.

Случай способен создать лишь беспорядочные и хаотичные, временно появляющиеся и постоянно изменяющиеся объекты, процессы и явления, ни одно из которых не могло бы отразиться в виде научно описанного, многократно повторяющегося неизменного действия, то есть закона.

И последнее соображение: если все создалось случайно, то почему все так же случайно не разрушилось? Мы уже ответили на этот вопрос: сила материализации замысла перешла в силу поддержания стабильности сформированных этим замыслом форм после осуществления самого замысла. Но тогда в чем источник этой силы? Мы ведь знаем, что все вокруг нас удерживается разнообразными силами. Откуда они?

Может быть, внутри самих объектов существует сила, способная устремлять их к упорядочиванию и соединению в то, что они есть, то есть в нечто цельное и гармоничное? Может быть, это самосущное свойство материальных объектов — самоформироваться из подручного материала? Но наличие такой силы, несомненно (если ее предположить), должно было бы постоянно проявляться. Если она есть в объектах как основная, формирующая их, то мы не сможем ее не заметить, не так ли? Проявляется ли она? Если разодрать кусок дерева по волокнам на части, будут ли эти части неудержимо стремиться воссоединиться и вновь воссоздать свою форму? Если растворить кусок недробленой соли в воде, будет ли она восстанавливать свой первоначальный вид? Если расщепить атом, будет ли он снова затрачивать огромную энергию на свое воссоздание? Если огромный астероид врежется в Землю и сдвинет ее с орбиты, будет ли Земля, отматюкавшись, делать все, чтобы вернуться назад? Ничего подобного никогда не будет происходить. Так где же эта сила? Нет этой силы в материи сегодня нигде. Значит, и не она эту природу когда-то создавала.

Можно, конечно, сказать, что эти изменения целостности не актуальны для объектов с точки зрения их формы существования, поэтому они и не проявляют ныне эту силу, которая их когда-то сформировала. Но актуальность относительно существования можно применять только по отношению к живым объектам, которые видят границу между тем, что опасно, а что и не очень при нарушении целостности своих тканей. Неодушевленные же объекты не могут оценивать экстремальности своего разрушения. Даже частичные его проявления должны были бы приводить в действие эту предполагаемую силу самоформирования, если бы она была. Она должна работать слепо и машинально. Ведь если она образовала сама объект в данную форму, значит, эта форма отразила определенный конец возможностей применения этой силы. А если форма нарушена, следовательно, снова появляется поле для применения этой потенции, как и было когда-то, и сила должна действовать до того же самого аналогичного конца своих возможностей вновь, то есть создавать прежнюю форму или какую другую, но обязательно формировать что-то из распавшегося вдруг материала, как она это должна была когда-то делать.

Можно, конечно, отбросить понятие угрозы существованию как неприменимое к неодушевленным предметам и пытаться обосновывать отсутствие проявления этой силы просто неким, условно говоря, физически обусловленным равнодушием объектов к изменению своих форм, пусть даже эти изменения и приводят к нарушению их целостности или к разложению на составные части. Но тогда можно и нужно говорить об абсолютной пассивности объектов к своему состоянию, что выражается в абсолютном отсутствии сил и процессов, обеспечивающих какую-либо стабильность этого состояния. А если говорить об абсолютном отсутствии сил и процессов, обеспечивающих стабильность состояния, то что можно говорить о силах и процессах, формирующих данные состояния! Их просто не может быть! Мы уже видели, что сила, создающая что-то, должна вновь начать действовать, когда разрушается это «что-то», ибо вновь возникают условия для ее действия. То есть сила должна находиться в естественном состоянии готовности проявиться с наступлением возможности, не может же сила исчезнуть на время в никуда, а затем появиться ниоткуда. Она должна принять какой-то вид. И что это может быть за вид, если не состояние поддержания стабильности? Куда можно уйти из объекта, который ты сама же и создала? Ну и где же эти силы? — не устанем мы повторять. Их нет. Если же нет сил, обеспечивающих стабильность в самом естестве материальных объектов, то нет никаких оснований говорить и о формирующих силах в том же естестве, ибо это одни и те же силы, в одном случае запущенные, а в другом случае исчерпавшие возможности своего применения, но сохраняющие боевую готовность к мгновенному новому действию при малейшей возможности.

Следовательно, если сила, поддерживающая стабильность порядка вещей, находится не внутри материальных объектов и явлений, то ей просто неоткуда больше прийти, как только извне материальной Вселенной. А Кто у нас вне материальной вселенной? Да, это Его силой все держится, а раз этой силой все держится, то этой силой все и создавалось, а раз этой силой все создавалось для реализации конечных, стабильных форм, значит, эта сила — инструмент осуществления Идеи, и, следовательно, через эту силу в мире царит Его Идея. Именно Божий Замысел своей силой удерживает весь этот карточный домик в определенном и разумном порядке. В физическом опыте мы наблюдаем, как хаотично разбросанные металлические опилки под действием невидимой нам силы мгновенно меняют свою беспорядочность на строгий рисунок. Так и Сила Бога, Его Идея, присутствуя в материальной Вселенной, мгновенно создала из хаоса строгий порядок. Если убрать Эту Силу, то все рухнет.

Так что же все-таки первично, в таком случае, — материя, представляющая собой по своей сущности просто хаотический первичный материал, или же Разум, создающий из просто физического понятия «материя» как случайного набора объектов определенных физических характеристик понятие «материальный Мир», как целокупный, неразрывно соединенный просчитываемыми взаимодействиями организм? Ответ, думается, нам ясен.

Итак, мы убедились и математически, и логически, что в мире присутствует Идея Творца. Нам осталось только рассмотреть композицию Его творения, чтобы понять, какой идее она подчинена. При внимательном рассмотрении этой проблемы все больше приходится склоняться к тому, что вся конструкция мира подчинена только одному — обеспечению существования Жизни. Почему — рассмотрим в следующей главе.



ЖИЗНЬ


Прежде всего определимся: для нас как для исследовательского коллектива жизнь будет существовать только на Земле. Мы не отбрасываем вероятности того, что где-то во Вселенной есть еще какая-нибудь жизнь, похожая или непохожая на нас, мы также не утверждаем, что, кроме нашей, никакой другой жизни нет, мы просто рассматриваем данный вопрос только относительно себя. Этот подход можно назвать утилитарным, но он, похоже, будет для нас единственно верным, поскольку легче дознаться до чего-нибудь, рассматривая существующую и действующую у нас под рукой конструкцию, чем вникать в сущность всех остальных, только предполагаемых.

Кроме того, если рассматривать существующий порядок физического мира как обеспечивающий жизнь, то следует признать этот порядок в качестве космического, ибо он для нас, как мы договорились, хотя и ограничен пока только космическими условиями Земли, но все же выходит за рамки земных условий как минимум в пределы Солнечной системы.

Ну и, конечно, исходить мы будем в наших рассуждениях уже из принятого нами условия, что все вокруг не набросано случайно, а специально сконструировано. Не зря же мы все-таки столько потратили сил, чтобы это выяснить, и не забавы ради, а для того чтобы это стало нашей методологической базой, то есть тем ракурсом, в котором мы теперь будем смотреть на нашу жизнь и на нас самих. Мы будем исходить из того, что сотворенность мира для нас уже доказана как с помощью естественных наук, так и с помощью совершенно неестественной науки математики, а также логически. Кто не согласен — дальше может не читать, и поэтому пусть никого из оставшихся не коробит то, что мы теперь будем всегда прямо выводить все наши мысли из того положения, что все вокруг — воплощение Его Замысла, который нам следует для себя уяснить. Это методологическая основа. А методы у нас будут прежними — смотрим на мир и задаем себе вопросы, на которые отвечаем, не фантазируя, а используя только признаваемые всеми факты, или кое-кем не признаваемые, но неоспоримые.

Раз уж мы тонко намекнули на некую космическую ситуацию, то с нее и начнем — с нашей космической ситуации. Итак, Солнце. Это огромный ядерный реактор, являющийся источником тепла и света. Если исходить из того, что Земля не случайно, а специально расположена от Солнца на расстоянии около 150 000 000 км, то зачем Создатель поместил Землю именно сюда? А затем, получается у нас, что именно на этом расстоянии осуществляется идеальное снабжение Земли энергией, обеспечивающей жизнь. Если бы Земля находилась чуть-чуть ближе к Солнцу, то она представляла бы собой раскаленную сковородку, а если бы чуть-чуть дальше, то была бы покрыта панцирем льда. Относительно жизни целесообразно именно это расстояние от светила, все остальные расстояния не отменяют существование Земли, но не допускают существования на ней жизни. Один — ноль в нашу пользу. Идем дальше.

Зачем Проектировщик предусмотрел вокруг Земли атмосферу? Во-первых, для удержания полученного солнечного тепла. Луна, например, получает от Солнца практически то же самое количество энергии, что и Земля, но средняя температура ее поверхности составляет минус восемнадцать градусов по Цельсию, потому что на Луне нет атмосферы. Тепло к ней приходит и тут же уходит, отразившись от поверхности прямо в холодный космос. Безвозвратно. Земная же атмосфера, пропуская солнечное тепло через себя к Земле, в качестве «растаможки» накапливает часть транзитного тепла в себя (прогревается, по-русски говоря), становится теплой и укутывает Землю своеобразным теплым одеялом из газов, изолируя от мертвого космоса. Причем, благодаря своему особому составу, атмосфера греет Землю, но не перекаливает. Излишней, убивающей все живое духоты не создает. Оставшаяся от таможенных сборов часть тепла достигает Земли, и та, нагреваясь, отражает от себя тепловую энергию в виде инфракрасного излучения. И это для Земли очень плохо, потому что это потеря совершенно необходимого для существования жизни количества тепла. Этой вот отраженной энергии как раз и не хватило бы на Земле для обеспечения жизни, если бы она покинула пределы планеты. Было бы холодновато, жизнь бы не могла существовать. Но тут наша атмосфера посредством некоторых своих газов отражает это отраженное от поверхности планеты тепло и возвращает его назад к Земле (парниковый эффект): «Бери, пользуйся, а то, понимаешь, — жизни никакой не будет!» Вот за счет такого «тенниса» между Землей и ее атмосферой, где мячиком служит солнечное тепло, существуем мы и все живое вокруг нас. Не будь не только самой атмосферы, но и не будь эта атмосфера именно такой — жизни бы, действительно, никакой никому не было.

Далее. Земля обращается вокруг Солнца со скоростью примерно 107 000 км в час. Именно эта скорость удерживает Землю на нужном расстоянии от Солнца. Если бы Земля была запущена с меньшей скоростью, то она потихоньку приблизилась бы к Солнцу, а если бы скорость была задана меньшей, то Земля отдалилась бы. Последствия этих двух состояний мы уже рассмотрели, их можно выразить одним итогом — жизнь была бы невозможна.

Земля каждые 24 часа совершает постоянный оборот вокруг своей оси, так происходит смена света и темноты. По времени это совпадает с циклом сна и бодрствования живых организмов. Именно совпадает, а не определяет этот цикл! По последним исследованиям биологический организм отдыхает во сне и бодрствует после отдыха по самостоятельно работающим, встроенным где-то внутри него часам.

Исследуемых людей помещали на глубину 400 метров под землю, в Мамонтову пещеру, для того чтобы на них не смогли повлиять не только смены освещенности неба, но и другие геофизические явления, сопутствующие сменам дня и ночи (типа фаз Луны). Для испытуемых создали постоянное непрерывное освещение и разрешили заниматься любым видом деятельности в свободном временном режиме. Все добровольцы были размещены в изолированных друг от друга помещениях, и через короткое время их внутренний хронометр установил для каждого цикл сна и бодрствования, совершенно независимо (!) от времени дня и ночи на поверхности Земли, ровно на 25 часов. Лишний час, по сравнению с суточным циклом Земли, обеспечивает приспособляемость организма при передвижении по Земле на большие расстояния, где в часовых поясах меняется начало дня и ночи.

Единственно, что было не совсем удобным в этом опыте, так это то, что у всех исследуемых начало сна не совпадало между собой по времени и наблюдателям приходилось работать в рваном, но постоянном по активности режиме слежения. Тогда кто-то предложил понижать яркость освещения одновременно во всех помещениях, где находились испытуемые. И что же? Через некоторое время все начали засыпать одновременно с понижением яркости освещения и спали свои 8–10 часов, даже если после их вхождения в состояние сна яркость вновь возвращали на прежний уровень! То есть по всему подземному лагерю добровольцев установился одновременный отход ко сну. Потому-то день и ночь Создателем поделены в пределах 24 часов, чтобы на темноту приходился период отдыха, наступающий у организма, а на дневное время — период активности. Одновременное наступление времени отдыха у всего живого обеспечивается наступлением сумерек. Наш внутренний хронометр устроен так, что воспринимает потемнение неба в качестве точки начала перевода организма в состояние сна. Снижение уровня освещенности является как бы сигналом общего отбоя. Если бы этого не было, то каждый спал бы тогда, когда захотел, в соответствии со своим личным хронометром, и совместная деятельность была бы невозможна. Кроме того, спят все животные, и спят так же, в пределах 25 часов (!) чередуя периоды активности и отдыха. И что бы делал человек, например, с лошадью, на которой надо ехать, а ей вздумалось поспать, или с сонной коровой, которую надо пасти волоком или на себе? Или если бы у гусей время сна не совпадало с хозяйским? К кому пристроиться? К гусям или к овцам, к лошадям или все-таки к соседке? Кто важнее? Для того чтобы не было этого бедлама, наступает вечер и говорит: «Всем спать!»

Итак, скорость вращения Земли подогнана так, чтобы обеспечить максимальную комфортность нашего всеобщего отдыха и упорядоченно одновременную нашу активность, что ясно свидетельствует о том, что все сделано под жизнь, а не жизнь, наоборот, подстроилась под уже существующие обстоятельства? Кстати, вот возможный ответ на вопрос о сроках человеческой цивилизации. Если все Им предусмотрено досконально, то, естественно, нас уже не должно быть на материальном плане тогда, когда сутки станут равняться месяцу и больше, как мы уже раньше об этом упоминали. Лично нас, читающих это, должно успокоить то, что такое произойдет только через миллионы лет.

Однако, возвращаясь к тому, что, как мы выяснили, скорость вращения Земли подогнана под наш биологический цикл, надо признать и некое возможное возражение: в данном случае мы поменяли местами причину и следствие — это животные и человек (растения, кстати, тоже) привыкли кто за тысячи, а кто и за миллионы лет, к распорядку, определенному вращением Земли, а не наоборот — Земля запускалась с учетом биологического цикла отдыха и активности. Такое возражение мы, пожалуй, не можем считать резонным, поскольку, во-первых, Земля совершает свой полный оборот за 24 часа, а биологический цикл длится 25 часов, — откуда взялся лишний час? Если настаивать на приспособлении живого мира к 24-часовому суточному циклу смены дня и ночи, то биологический цикл всего живого должен просто его в себе повторить. День и ночь сменялись миллионы лет в течение 24 часов? Тогда и привыкнуть животный мир должен был к этому интервалу и ни к какому другому. Очевидно, что 25-й час своим присутствием отменяет подстраивание нашего организма к скорости вращения Земли и подтверждает подстраивание самой этой скорости к условиям, заданным особенностями нашего организма. То есть и в данном случае физический мир просто обслуживает жизнь.

Во-вторых, скажите, пожалуйста, к какому такому распорядку мог пристроиться любой живой организм? Долгота дня — величина абсолютно непостоянная, она меняется каждые 24 часа, и изменения ее настолько существенны, что, не успев привыкнуть к длинному летнему дню, надо перестраиваться на короткий зимний. А тут уже и весна катит в глаза, день опять удлиняется, и так по кругу — угнаться совершенно невозможно. А ведь независимо от разной по длительности освещенности дня у человека и на экваторе, и в районе полярных ночей, и даже на космических станциях цикл сна и бодрствования один и тот же. Если бы мы приспосабливались к вращению Земли, а не оно к нам, то в разных точках земного шара господствовали бы разные биологические циклы. А они везде одни и те же. С этим выяснили. Еще одно очко в пользу нашего предположения о том, что весь космический порядок определен для существования жизни.

Следующий аргумент. Ось вращения Земли наклонена на 23,5 градуса, что обеспечивает смену времен года. Без этого точно рассчитанного наклона оси при всех прежних условиях на одной части Земли было бы непереносимо жаркое лето, вечное и неизменное, а на другой ее части — постоянная экстремально холодная зима. Климат в таком случае был бы не нынешним, мягким, обеспечивающим урожайность и разнообразные формы жизни, а сплошным чередованием ураганов, засух и атмосферных бурь. Пустыня резко и моментально переходила бы в тундру, а тундра — в пустыню. На Земле, наверное, существовало бы всего два вида бизнеса: на одной половине катание на верблюдах, а на второй — собирание тундрового мха для верблюдов и мороженой рыбы для наездников. На стыке этих двух климатических зон находились бы исправительные колонии без громоотводов и убежищ от смерчей. В качестве наказания туда попадали бы те, кто отказался есть мороженую рыбу или собирать мох. На самом деле, если без шуток, то никто не выжил бы ни в вечной пятидесятиградусной зиме, ни в вечном пятидесятиградусном лете, ни на стыке этих зон, где интересное наводнение от проливных дождей сменяется забавным торнадо, а после торнадо облегчение и вечный отдых приносит сухая гроза с тысячью молний на квадратный километр. Напомним, что именно этот наклон оси обеспечивает нам нынешний комфорт. Достаточно совершенно небольшого отклонения и наступит необратимая катастрофа. Все сделано очень умелой рукой. Для чего? Кому или чему это надо было? Если бы этого не было — было бы все, кроме жизни в нынешнем виде. Еще одно очко.

Пойдем дальше. В атмосферу Земли помещен кислород. Не будь этого — наступила бы смерть людей и животных. Кислород также обеспечивает жизнь, он тоже союзник в наших выводах. Однако сам чистый кислород — это яд, это ускоритель химических процессов, приводящий все живое к почти мгновенной смерти. Кроме того, кислород невероятно горюч и, будь его слишком много, вся земля сплошь была бы покрыта непрекращающимися, все уничтожающими пожарами. Чтобы из убийцы сделать жизненный эликсир, в кислород добавлен азот. Кислорода в атмосфере 21%, азота — 78%. Именно в этой смеси кислород теряет все свои отрицательные качества и получает способность максимально проявлять только свои положительные качества! Причем, просим заметить, положительные — именно для жизни!

Но и азот не просто разреживает кислород и на этом считает свою задачу выполненной. Помимо этого его задача — питать растительный мир. Благодаря ежедневным миллионам молний получаются его химические соединения с кислородом, которые, падая на землю вместе с дождем, служат удобрением, без которого большинство растений просто погибло бы. Как видим, не только азот, но и пугающие многих молнии тоже обеспечивают жизнь.

Сами растения не смогли бы жить без углекислого газа. Поэтому этот газ тоже помещен в атмосферу. Растения усваивают его и выделяют кислород. Люди и животные, наоборот, вдыхают кислород, а выделяют углекислый газ. Повышенное содержание углекислого газа привело бы к удушью людей и животных, а пониженное — к гибели растений. В атмосфере углекислого газа около 1% — как раз то количество, которое требовалось бы, чтобы удовлетворить запросы каждого и которое опять является оптимальным для жизни!!!

На высоте 25 километров от поверхности земли в атмосфере присутствует тонкий слой озонового состава, который отфильтровывает не просто какой-то компонент солнечного излучения, а именно тот, который, попади он на Землю, убил бы все живое. Озоновый слой также защищает жизнь!

Сама вся эта благодатная атмосфера удерживается вокруг Земли и никуда не улетучивается из-за присутствующей в природе силы притяжения, достаточной как раз для этой цели, и не большей! Кроме того, именно такой уровень притяжения не затрудняет передвижение форм жизни и осуществление жизненных процессов.

А еще орбиту Земли пересекают своими постоянными визитами в Солнечную систему около 10 000 небесных объектов, каждый из которых может так садануть Землю по пути, что по различным последствиям этого столкновения никакая жизнь никогда уже на ней не будет возможна. За миллионы лет ничего подобного ни разу не произошло. Когда математики кипятятся и говорят, что, согласно любым выкладкам теории вероятностей, это невозможно (то есть обязательно должны происходить различные столкновения), то астрономы только пожимают плечами — а леший их знает, почему столкновения не происходят! При этом они говорят: в каждом из случаев возможного удара некоторые планеты отклонялись от своего положения и своими гравитационными воздействиями отклоняли траекторию комет-убийц, то есть сбивали им прицел, а затем возвращались на свои прежние позиции. Причины подобного поведения неизвестны науке. Нам, пожалуй, уже ведомо кое-что об этих причинах…

Вот сколько космических мелочей могли бы запросто сделать нашу жизнь невозможной, не присутствуй они в этом порядке вещей или будь они хоть незначительно иными. Слишком много, как мы видим, компонентов, в своей формации специфически устроенных в качестве обеспечивающих именно жизнь, чтобы увидеть в их общей конфигурации какую-то иную цель. И это при том, что мы затронули только самые глобальные условия физического мира, обеспечивающие жизнь. К тому же все эти компоненты существуют самостоятельно, и ни один из них не делает своим присутствием обязательное наличие другого.

Описать полностью всю конструкцию материи в качестве подпорки для жизни — дело не столь трудное, сколько трудоемкое и не очень увлекательное по своей очевидности. Дальнейшее перечисление не имеет смысла, оно будет лишь подтверждать это предназначение мироздания и превратится просто в природоведение с витальным уклоном. Сообразительное воображение и научный материал могут давать все новые и новые примеры в доказательство этой нашей мысли, но это движение по кругу, а нам надо идти вперед, что мы и сделаем. Однако чтобы уверенно идти вперед, следует все же окончательно убедиться в том, что все было создано Творцом именно для жизни, а не Жизнь воспользовалась столь благоприятными условиями, созданными, может быть, совсем для другой цели. Ведь могло быть и такое, что Господь имел в виду совершенно иную цель, время которой еще просто не пришло, а Жизнь самозародилась в этих, не под нее подготовленных обстоятельствах, ненамеренно породивших ее просто в качестве побочного продукта какого-то отдаленного в своем завершении процесса. Может быть, сработала просто обратная связь явлений, которую мы приняли за задуманную цель?

Чтобы выяснить это, мы должны рассмотреть простой вопрос: может ли жизнь самозародиться? Если может, то мы, возможно, идем неверным путем, а если жизнь самозародиться не может, то, следовательно, нам придется говорить о целенаправленном Сотворении жизни, и наш путь правилен. А что, если нам не удастся доказать ни саму возможность самозарождения жизни, ни абсолютную невозможность этого? В таком случае, даже если мы останемся, так сказать, «при своих», мы должны будем выбирать Сотворение, ибо это затрагивает не просто дискуссионный вопрос, а ставит его в качестве смысла самой жизни. Аналогичная ситуация постоянно возникает в системе правосудия, где есть подозреваемый, но суд еще не состоялся, и неизвестно, будет доказана его вина или нет. Речь идет о презумпции невиновности. А в нашем случае представляется необходимым ввести понятие презумпции Сотворения. Почему? Потому что если мы существуем в результате ненамеренного процесса самовозникновения (по своей сути случайного), а не сотворены для какой-то цели, то нет смысла ни писать, ни читать все, что здесь написано. Ибо в таком случае все бессмысленно. Если бессмысленны мы сами, как случайность, так стоит ли чего-нибудь любая наша деятельность? Бессмысленное может произвести из себя только бессмысленное.

Если мы возникли случайно, то вообще не имеет никакого значения — возникли мы или не возникали бы совсем, существовали бы мы когда-нибудь в этом детально продуманном порядке вещей или не существовали бы. Если мы возникли ни для чего, то мы и существуем ни для чего. В таком случае мы — ничто. В таком случае всех нас, все человечество, можно приравнять к стаду свиней или к косяку селедки.

Если мы всего лишь космическая случайность, результат слепого сложения обстоятельств, то все, что мы делаем как индивидуумы и для нас самих, и для истории бессмысленно, ибо сам человек, а следовательно, и его история, тоже бессмысленны, поскольку не имеют цели. Не так бы и страшно, но если бессмысленно все, что нам присуще, то бессмысленна и сама нравственность как таковая. За каким резоном говорить о добре, непозволительности убийства, садизма, воровства, жестокости, унижения себе подобных, если все последствия этого, как положительные, так и отрицательные, — бессмысленны? А если и имеют смысл относительно комфортности отдельной личности, то не имеют никакого смысла как категории, абсолютно бессмысленные относительно общего смысла Мироздания. Все, что имеет смысл для нас, имеет смысл, в таком случае, только относительно нас, то есть абсолютно относительный смысл! Если к понятию «смысл» и можно подобрать какое-нибудь определение, которое свело бы само это понятие на нет, так это как раз определение «относительный». Смысл может быть отрицательным, положительным, предположительным, неверно понятым, мнимым, даже ложным и т. д., но в любом случае его содержание должно быть неоспоримым для всего, что он в себе заключает! В любом из этих случаев он остается смыслом. А если сказать о нем — «относительный», то это то же самое, что «мокрый огонь». Смысл должен иметь общедовлеющее, спаивающее в единое значение, а не вырывающее что-то из общего контекста или отчуждающее от целого какую-либо его часть. Смысл смысла в его общеобязательности. Если же смысл относится только к чему-то одному, а ко всему другому не имеет никакого отношения, то такая относительность может вполне приравниваться к бессмысленности.

Если наше появление не было подчинено никакой цели, а природа нас просто подхватила, как нежелательную беременность, и у нее при этом не сложились обстоятельства для аборта и мы все-таки родились, то чем оправдать непростую нравственную нагрузку любой человеческой жизни? Если мы случайные дети природы, то мы должны вести себя в соответствии с понятиями о нравственности нашей матери. А у нее вообще нет такого понятия. Из природы нравственность извлечь нельзя. Ее там нет ни в качестве доминанты отношений, ни в качестве выигрышного элемента борьбы — зубы и когти для нее важнее. Чем же тогда защищать нравственные устои от их опрокидывания простым вопросом об их целесообразности, как не особым происхождением человека, что предполагает его особое, относительно животных, поведение, обусловленное его, хотелось бы утверждать, особым предназначением?

Если презумпция невиновности в уголовном праве оправдывается тезисом — мы ничего не теряем от ее применения, хотя ничего при этом и не выигрываем, то презумпция Сотворения должна приниматься нами на основании того, что, не признав ее, мы теряем все, а признав — получаем все. Но чтобы не доводить дело до принятия искусственных оснований, попробуем все же доказать, что самозарождение жизни невозможно.

Для данного случая подходит метод «от противного», то есть мы пойдем от антитезы Сотворения — от самозарождения. Если опровергнуть одно, то это автоматически будет доказывать второе, третьего не дано. Понятно, что Сотворение далеко от нашего понимания: мы можем только благожелательно признать, что оно было, но не сможем выяснить, как оно было, чтобы иметь этому наглядные доказательства. Следовательно, от Сотворения идти мы не можем как от явления, не подвластного нашему опыту. Вот мы и пойдем от самозарождения как от единственного альтернативного варианта, который мы к тому же можем проверить на вероятность, поскольку механизм действия Силы Божьей нам неведом, а механизмы самозарождения могут находиться в материальном мире, который мы уже достаточно хорошо изучили благодаря развитию наук.

Существует ли в данных мировых условиях сама возможность самозарождения жизни? Здесь надо немного ужесточить само безобидно звучащее понятие «самозарождение»? Его реальный смысл подразумевает не простое появление жизни ниоткуда, — это было бы равносильно признанию Сотворения. Его реальный смысл предполагает, что жизнь зародилась из неживой природы, из мертвой материи, благодаря случайным стечениям обстоятельств. То есть мертвое породило живое! Звучит абсурдно и леденяще. Абсурдно, потому что мертвая природа сама из себя даже аналогично мертвого создать ничего не может, а что же тогда говорить о живом? Этому нет примеров в практике нашего бытия, где каждая новая жизнь возникает только от уже существующей жизни. А раз нет примеров в практике, то мы не должны этого допускать даже теоретически. С чем себя и поздравляем. Это наш первый успех по пути доказательства невозможности самозарождения жизни.

Несмотря на явную абсурдность, такая теория самозарождения живого из неживого существует и признается вполне научной. Кратко с ней познакомимся.

По теории самозарождения жизни этот выдающийся процесс преодолел в своей истории следующие этапы.

1. Земля когда-то в начале своего существования имела атмосферу, состоящую из углекислого газа, метана, аммиака, кислорода и водорода, которые соединились и образовали воду. Так называемая первичная атмосфера Земли.

2. Под воздействием электрических разрядов молний, солнечной радиации и высоких температур вулканических извержений углекислый газ, метан, аммиак, кислород и водород в составе воды расщеплялись и преобразовывались в аминокислоты.

3. Из аминокислот случайно (!) образовалась молекула, способная к самовоспроизведению (!), затем такие молекулы начали случайно (!) группироваться вместе, собираться в кучу, образовывая так называемый «органический бульон».

4. Затем данные молекулы, собранные в группы, стали случайно (!) окутываться другими, тоже белковыми молекулами, которые случайно (!) оказались именно там, где нужно, поскольку они случайно (!) получились в таком виде, что могли обладать защитными свойствами и служить мембранами. Так первая живая клетка сама себя и создала. Сначала органический бульон, сложные химические соединения (белки и нуклеотиды), затем приобретение мембраны, как границы, обозначающей клетку, — и вот готов первый и простейший живой организм. Отметим, что создала сама себя клетка опять же случайно. Ничего такого она поначалу не хотела.

5. После этого клетке осталось совсем немного: развить в самой себе генетический код и начать производство копий себе подобных, что она, очевидно, делала легко и самозабвенно, поскольку в результате этого жизнь появилась везде и повсюду.

Не правда ли, стройная и научная теория? Все здесь продумано, разделено на этапы, никакой мистики, сплошь достоверная и точная наука! Но тогда сразу же возникает мысль — если механизм зарождения жизни из неживой материи настолько органичен и прост, что запускается простой случайностью, то почему бы не создать его реально действующую лабораторную модель и не начать разумно плодить жизнь налево и направо по своему усмотрению? Тем более что для жизни, то есть для возможности существования белка, достаточно опытным путем из мертвой природы получить всего лишь 20 аминокислот! Такая мелочь!

Пробуют. Уже более пятидесяти лет проводят одни и те же дорогостоящие эксперименты. Ничего не получается. Создают ту самую первичную атмосферу, моделируют те самые молнии и те самые высокие температуры, а той самой жизни получить никак не могут. Полный тупик, причем не технологический, а концептуальный, и возник он из одного интересного обстоятельства, которое упрямо говорит о том, что образование биологически значимых соединений может происходить только без свободного кислорода в атмосфере! То есть, не в земных условиях? То есть да, где угодно, только не в тех условиях, в которых по данной теории жизнь зародилась, хотя зародиться она могла теоретически только в данных условиях! Знакомая логика, не правда ли? А при чем тут логика, если нет никаких фантазий, а только научные термины? Разве такой сугубо научный подход не освобождает от логики? Авторов и сторонников теории, очевидно, освобождает. Но не нас. Поэтому продолжим далее все в том же безответственном ключе — в логическом.

Итак, если в атмосфере в то далекое предполагаемое время кислород был, то первая аминокислота в его присутствии никогда не смогла бы возникнуть. Это НЕ-ВОЗ-МОЖ-НО. А если бы кислорода в атмосфере не было, то аминокислота, если бы и возникла, то была бы тотчас, без промедления, убита космическими лучами! Шансов никаких — ни в том, ни в другом случае. Кроме того, непонятно, где бы стал собираться тот самый органический бульон? В какой среде? Ведь не будь кислорода, не было бы и принявшей этот бульон в себя воды (вода — соединение кислорода с водородом). На самом же первом своем шагу теория попадает в смертельный капкан реальной практики физического мира. Интересно, какими доводами обосновывается необходимость дальнейшего финансирования таких исследований? Лучше бы дорогостоящих экспериментаторов бросили бы на научный поиск устранения, например, того обидного обстоятельства, что корка банана составляет целых 25% от его массы! Дело, может быть, и не самое первостепенное для биотехнологии, но, по крайней мере, более нужное. А мы займемся теорией дальше. Бесплатно.

Допустим глупость: аминокислота все же обманула бдительность кислорода, образовалась и достигла воды целой и невредимой, показав фигу ошалевшему от такой наглости ультрафиолету. Здесь она, естественно (по теории), такая умная и удачливая уже не первая, и все они теперь могут под водой надежно укрыться от мстительного ультрафиолета атмосферы и ее электрических разрядов, чтобы дисциплинированно и организованно начать собираться в семейства, как это предполагается. Однако вероятность таких счастливых браков полностью отклоняется расчетами, которые показывают, что под поверхностью воды совершенно недостаточно энергетических условий для активации химических соединений! Вода, ничего не зная о теории самозарождения жизни, халатно и преступно всегда препятствует росту более сложных молекул! Чтобы из аминокислот, находящихся под водой, образовались крупные молекулы и белки, пригодные для жизни, им нужно выйти из воды на поверхность за необходимой энергией и… немедленно погибнуть там от ультрафиолета! Еще один довод в пользу финансирования работ по исследованию возможности самозарождения?

Само утверждение, что жизнь спонтанно возникла в океанах, опровергается обыкновенными химическими опытами, которые доказывают, что присутствие воды приводит не к полимеризации (объединению простых молекул в сложные) и даже не к нейтральным условиям, а к деполимеризации (расщеплению уже имеющихся сложных молекул на простые)! Проще говоря, растворение молекул в воде обязательно произошло бы быстрее, чем их возможный синтез. А если еще проще, то «первичного бульона» просто не могло бы быть. Это все равно, что запускать в мясорубку фарш, надеясь на выходе получить цельный кусок мяса. Такое ощущение, что знакомишься не с научной теорией, а с научной фантастикой. Те, кто ее создавал, похоже, вообще не задумывались над биофизической вероятностью процессов, которые они предлагают.

А просчитывалась ли математическая вероятность этих процессов? Мы видим, что химически и биологически теория несостоятельна. А какова была бы ее вероятность в том случае, если бы химия и биология не возражали? Результаты этих расчетов мы сейчас приведем.

Итак, всего в природе существует 100 аминокислот, но лишь 20 из них необходимы для белков живых организмов. Остальные в этом плане бесплодны и не нужны. Кроме того, все эти 100 аминокислот (и 20 нужных нам в их составе) имеют левую или правую формы. А теперь — внимание: для возможности участвовать в образовании живых белков все те 20 аминокислот из 100 аминокислот, которые только могут пригодиться для жизни и которые имеют две формы каждая, должны иметь только левую форму! Только они могут образовать живой белок! Все остальные 80 аминокислот обеих форм и 20 аминокислот правой формы для нас теперь становятся полностью левыми по смыслу. Какова вероятность того, что при данных условиях образуется хотя бы только одна, хотя бы самая простая из наивозможно простых белковая молекула? Вероятность составляет 10-113. А мы помним, что вероятность 10-50 уже приравнивается к нулевой. Если кто-нибудь в научном коллективе настаивает на проведении практических экспериментов возможности события с вероятностью 10-50, то тактичные сотрудники спрашивают его, давно ли у него не было секса, а безаппеляционные коллеги просто просят успокоиться и поговорить о чем-либо отвлеченном, например о том, какими болезнями данный человек болел в детстве, причем просят, по возможности, не упускать ничего, в том числе и фактов необратимых клинических последствий. Люди так устроены. Они всегда пытаются сочувственно найти уважительные причины вздорному безумию ближнего. Вероятность 10-113 в нашем случае — это тактичные вопросы такого же порядка от математиков к авторам и последователям теории самозарождения жизни.

Идем дальше. Часть белков в клетке — ферменты, необходимые для ускорения химических реакций. Без них клетка была бы не просто досадно низкотемпераментной, она бы без них просто тихо погибла, не сумев даже эмоционально выразить своего отношения к вопросу. Сколько нужно таких оживляющих ферментов одной клетке? Заостряем наше внимание — одной! Сущий пустяк — всего 2 000. Каковы шансы их случайного возникновения? Эти шансы составляют 10-40000! Наверное, кто-то сильно болел в свое время, а теперь еще и одинок.

Что ж, и с математической точки зрения самозарождение жизни не что иное, как плод больного и разнузданного воображения. Не больше.

Оставим математику и другие науки. Перейдем к простому здравому смыслу. Хотя одно когда-то не исключало, а даже предполагало другое. Были времена. Сейчас другие. Но мы будем несовременными и продолжим.

Чтобы размножаться, клетке необходим генетический код, обеспечивающий ее абсолютно точное самокопирование. Только такое размножение могло обеспечить наполнение Земли живыми формами. Чтобы из случайного явления перейти в массовую фазу, процессу образования клеток нужна была ДНК. Что такое ДНК? Приведем выдержку из краткой энциклопедии. «Дезоксирибонуклеиновая кислота (ДНК), высокополимерное соединение, вместе с белками гистонами образует вещество хромосом. ДНК — носитель генетической информации, ее отдельные участки соответствуют определенным генам. Молекула (всего одна молекула! — В. Н.) ДНК состоит из 2 полинуклеотидных цепей, закрученных одна вокруг другой в спираль. Цепи построены из большого числа (!) мономеров 4 типов — нуклеотидов, специфичность которых определяется одним из 4 азотистых оснований (аденин, гуанин, цитозин, тимин). Сочетания трех рядом стоящих нуклеотидов в цепи ДНК (триплеты, или кодоны) составляют генетический код». Мы привели краткую выдержку из краткой энциклопедии. А еще там есть рисунок, от которого пестрит в глазах, и ясно, что даже самому опытному иллюстратору потребуется не менее одного рабочего дня только для того, чтобы набросать нецветной эскиз этой одной молекулы начерно. И все то, что мы сейчас прочитали (и что не увидели), клетка создала сама из того, что валялось вокруг, да и к тому же совершенно случайно. Здесь более уместна пауза, чем какие-либо пояснения…

И чтобы никогда больше не возвращаться к скучному изложению биологических знаний, отмучаемся один раз и посмотрим внимательно на клетку, как на основу всех живых организмов. Самую простую их часть! Проще в живом мире ничего нет! Вот состав этой просто простейшей по своей простоте простой клетки: мембрана — сложная структура каналов и насосов, контролирующая доставку и выведение питательных веществ, продуктов обмена этих веществ, а также ионов металлов. Состоит мембрана из сахарных, белковых и жировых молекул высокоспецифического действия.


Есть простой калькулятор для произведения фокусов с расчетами при торговле битой птицей, а есть математический калькулятор, который предназначен для вычисления синусов, косинусов, логарифмов, степеней, корней, использования введенных формул и программ. По размеру корпуса они одинаковы, но второй калькулятор — высокоспецифического действия. Вот так и в нашей простейшей клетке уже находятся молекулы такого уровня исполнения задач. Не слишком ли лихо для случайно образовавшейся примитивнейшей основы живого?

Рибосомы — внутриклеточные химические лаборатории, в которых аминокислоты соединяются и превращаются в белок. Ядро — центральный компьютер всех процессов клетки, который постоянно и с неукоснительной точностью управляет деятельностью около 200 000 000 000 (!) молекул внутри нее. Само ядро окружено еще двумя мембранами. Хромосомы располагаются внутри ядра и содержат ДНК, этот строительный генплан (как мы помним) клетки. Ядрышко также находится в ядре, в нем собираются и осуществляют свою деятельность рибосомы. Эндоплазматическая сеть — это даже и не сеть, а каналы, мембранные каналы, в которых накапливаются и транспортируются белки. Митохондрии — фабрики по производству молекул АТФ, которые отщеплением от себя некоторых фосфатных групп производят и аккумулируют энергию, обеспечивающую деятельность клетки. Комплекс Гольджи — склады-перевалочные базы, где белки упаковываются и распределяются по назначению. Центриоли примыкают своим месторасположением к ядру и обеспечивают процесс деления клетки.

К чему весь этот утомительный перечень? А к тому, чтобы убедиться, что это, самое простое, из чего состоит все живое, — совсем даже и не простое, а удивительно сложное и гениально точно исполненное. А главное, надо наконец-то осознать, что ВСЕ ЭТО должно было появиться не в результате развития, а одновременно! Очередность тут невозможна — как допущение, что сначала появился зрачок, потом ресницы, затем глазное яблоко, далее — черепная глазница, где все это уместилось, следом подоспели запыхавшиеся нервные связи с мозгом и т. д. Все, что есть в клетке, может существовать только при наличии всего, что в ней есть! Эта форма должна была реализоваться одним единым процессом, наподобие проявляющейся в растворе фотографии! Была безобидная белая бумага, и, вдруг, через секунду, на ней появилась любимая теща в окружении не менее любимых племянников по линии деверя, и все улыбаются, потому что не предполагали, что первым, кто их увидит, — будете вы.

Похоже, для того чтобы не признавать Сотворения, существует только психологический барьер, а никак не логический. Мы же не видим смысла, чтобы вот так напрягаться. Для нас вполне очевидно, что когда чего-то не было совсем, а потом появилось из ниоткуда в готовом виде, то это Сотворение.

Итак, мы пришли к выводу, что как минимум клетка уж точно была создана Творцом. А как насчет всего остального? Развилось оно из неслучайной клетки случайным образом или же тоже было сотворено в качестве определенных комбинаций этих клеток? Казалось бы, вопрос несущественный. Какая, в принципе, разница — создано все вокруг Богом до мельчайших деталей, или Он создал жизнь только в виде клетки, этакой первичной жизни, а дальше все пошло эволюционным путем? Разница принципиальная. Если нас создала эволюция, то это процесс тоже случайный и бесцельный, а тогда — см. приоритет презумпции Сотворения. Следовательно, эволюция нас не устраивает. У многих сейчас пробежал холодок разочарования: ну вот, был серьезный разговор, а теперь пойдут бредовые фантазии, потому что как можно замахиваться на Ее Величество эволюцию?! Мы пока не знаем, как можно, но понимаем, что нужно. Если клетка — дитя Бога, а мы — дети ее случайных комбинаций, то дальше нам вообще не о чем разговаривать. Тогда все, что происходит с клеткой, — нас не касается. Она главнее. Об этом нам говорит теория эволюции всего живого. И мы должны скрестить с ней шпаги за самих себя прежде всего, а не против нее как теории, тоже, кстати, неопровержимо не доказанной, но неопровержимо принятой в качестве истинной.

А если не подходить к эволюции так жестко? Если считать ее не случайным, саморазвивающимся процессом, а процессом, проходящим под постоянным контролем Создателя? Так сказать, биологическим механизмом Сотворения? На этом можно было бы заключить компромисс со сторонниками эволюционной теории. До клетки, включая и саму клетку, — наше, а после клетки — ваше. Что мы теряем? Мы опять теряем все. Если признать эволюцию, то мы сами пусть и не случайный вид, но, возможно, и не последний. Тогда мы должны допустить, что за нами может последовать другой вид, абсолютно непохожий на нас, как мы не похожи на свиней, и мы, возможно, просто станем питательной средой этому будущему виду, как свинина, по сути, стала всего лишь питательной средой для нас. Тогда мы застынем в вечном вопросе: есть ли смысл всему, что мы делаем, или надо подождать, не появится ли что-нибудь еще, которое своим появлением переместит нас с высшей формы жизни в формы низшие или поддерживающие форму высшую. Нам просто необходимо взяться за эволюцию как следует, хотим мы этого или не хотим, ибо иначе — дамоклов меч нашей вероятной ценности только как перспективного мясопродукта. Бой на уничтожение. Пленных не будет. Или она нас окончательно, или мы ее — окончательно. Оружие у нас будет прежнее — вопросы.

Первый вопрос самый банальный и традиционный: почему эволюция не продолжается? Если в ее основе лежит механизм приспособления живых форм жизни к окружающим обстоятельствам, то почему механизм сломался? Так ли уж все вокруг окончательно приспособилось к окружающей действительности? Что-то не видно.

Разве птица научилась плавать и добывать себе в воде вкусную рыбу? Она, бедная, только смотрит на нее со стороны, облизываясь, а чтобы не умереть с голоду, бросается, рискуя здоровьем, головой вниз, чтобы перекусить, при известной удаче, зазевавшейся больной или хилой рыбешкой. Разве рыба научилась летать и лакомиться комарами и стрекозами? Она на них так же только смотрит печально и многообещающе, но ее призывы оставляют мошкару равнодушной, а рыбу — голодной. Разве у любого вида животного не осталось ничего в окружающем мире, что постоянно не угрожало бы его жизни? Чего же эти виды не приспосабливаются? Зачем жираф не приспособился так спать, чтобы во сне его не пожирали гиены? По своей неуклюжести, даже без нападения врагов, он может подняться из спящего лежачего положения с помощью сложных манипуляций телом в течение аж 2—3 минут, и это будет рекорд его скорости. В присутствии хищников это напоминает просто самоубийственный танец. Зачем акула не научилась дышать, как все рыбы, чтобы иметь возможность всласть поспать на припеке? Для того чтобы дышать, акуле необходимо постоянно двигаться, потому что у нее нет воздушного пузыря. Если она остановится, то задохнется, а если не остановится, то не заснет. Так и живет — разгоняется и спит, пока тело по инерции движется и вода проходит через жабры. Может быть, именно этот образ жизни так портит ее нрав?

Даже человек от простого солнечного удара внутри себя не выработал никакого защитного механизма, не говоря уже обо всем остальном, что его подстерегает — переохлаждение, стрессы, аллергия, магнитные бури, хищники, ядовитые змеи, кровососы-насекомые и многое другое. Разве не достаточно стимулов, чтобы приспосабливаться и дальше? И вообще — процессу приспособления не было бы конца, поскольку всегда останется что-то, что доставляет неудобства. Однако мы не наблюдаем вокруг никаких эволюционных процессов, все остается таким, каким оно было всегда на памяти человечества и по свидетельству раскопок.

Если эволюция не происходит «сейчас», то не должно быть оснований утверждать, что она происходила «когда-то». Почему мы должны верить этому на слово? А эволюционисты считают наоборот. Они говорят, что надо признавать то, чему нет ни одного примера ни в истории человечества, ни в окружающей его природе!

Более того, в самом механизме приспособления, который они поместили на своем флаге, заложено условие, полностью исключающее эволюцию. Если такой механизм существует, то за каким рожном рыбе вообще лезть из воды на смертельную сушу и превращаться там в сомнительное земноводное? Едва она, болезная, попробует это сделать, как тут же должен сработать этот механизм приспособления, и наделить ее, неразумную, такими способностями, чтобы она эту убивающую сушу за версту чуяла и даже случайно ночью туда не попала! При первой же попытке это сделать должен последовать окрик механизма приспособления: «Стой, дура! Там ты помрешь за полчаса в некрасивых конвульсиях! Вот тебе органы чувств, реагирующие на опасную безводную среду, и чтобы я тебя возле нее больше и близко никогда не видел. Я тебя научу приспосабливаться! Я тебе покажу — подыхать по глупости и пустому любопытству! Ишь чего выдумала!» А ведь эволюция утверждает, что и птица появилась именно из рыбы, дескать, перья — это измененная чешуя! Ну, не чешуя ли?

Где был механизм приспособления, если первые рыбы миллионами гибли от удушья, пока в некоторых из них каким-то образом не произошли изменения, позволяющие слегка на суше задержаться и далее, более длительно побившись в конвульсиях, опять погибнуть? Чем медленная смерть была предпочтительнее почти мгновенной, чтобы выгодно закрепить такое поведение рыб в поколениях? Это касается не только рыб, но и всех других видов. Любой переход из вида в вид требовал бы огромного риска в поведении, который должен был бы всегда отменяться наследственностью как опасный и не сохраняться как перспективный и оптимальный.

Зачем первые клетки полезли из естественной для себя среды обитания в абсолютно для них убийственную? Где здесь приспособление? Они что, знали, что через миллион лет им там будет лучше, и они смогут посещать по абонементу ночные клубы? Если бы существовал механизм приспособления, то первые клетки должны были бы его, наоборот, превозмогать, чтобы создавать нетрадиционные для себя формы жизни. Этот механизм стал бы первым и абсолютным тормозом для любых видоизменений.

Итак, вся теория эволюции держится на исключающем ее же положении. Давайте развивать теорию летных свойств танка из обязательного отсутствия у него крыльев. Чтобы летал, но без крыльев. Что заставит нас предположить, что танк полетит? Только приказ майора. Какой майор сказал, что в основе эволюции лежит механизм приспособления, который должен предохранять животный мир от любого риска, но при этом же должен заставить крысу вылезти из безопасной норы на солнечный свет в мечтах о себе, как о красивой лошади под красивой наездницей? Это сказал Чарльз Дарвин. Но сам Дарвин никогда не настаивал на абсолютной безошибочности своей теории. Он не был в этом уверен. Обращает на себя внимание тот факт, что он 20 лет (!) не опубликовывал своих выводов об эволюционном развитии, потому что сам в них не был уверен. И заставила его опубликоваться не укрепившаяся уверенность, а то, что по пятам шел другой англичанин, А. Уоллес, с аналогичными предположениями. Только угроза потери приоритета заставила Дарвина обнародовать свою версию. Как видим, нынешнее племя эволюционистов верит Дарвину больше, чем сам Дарвин верил себе.

Если все-таки продолжать рассматривать особенности этой невероятной теории, то следует, исходя из нее, предполагать обязательное наличие животного и растительного мира, не разделенного на виды! Должны быть хоть какие-то переходные полувиды! Мы должны наблюдать вокруг себя полумедуз-полурыб, полурыб-полуземноводных, полуземноводных-полупресмыкающихся, полупресмыкающихся-полуптиц, полуптиц-полумлекопитающих и т. д. Если все виды, как из пластилина, самовылепливались плавно и поступательно эволюционной чередой, по крупицам накапливая признаки другого вида, то откуда взялось это наличие отдельных, абсолютно обособленных, резко и непреодолимо разделенных между собой видов животного мира, которые не имеют ничего общего друг с другом и заносчиво не хотят иметь? Где все эти переходные формы, скажите нам, мы хотим их видеть!

Что говорит авантюрист-ловелас в ответ на просьбу очередной экзальтированной девушки познакомить ее с его отцом, который, по его словам, руководит труппой балета Большого театра и лично знает накоротке самого заведующего столовой Дома Правительства? Правильно. Он говорит, что папочка, к сожалению, умер, как герой, сгорел прямо на работе, последним мутнеющим взором напрасно отыскивая среди чуждых и хищных лиц балерин и балерунов открытое и честное лицо своего единственного сына. Врачи приехали слишком поздно. Такое горе!..

Эволюционисты говорят то же самое. Они утверждают, что все переходные полувиды вымерли. Мы приехали слишком поздно, чтобы их застать. Такое горе!.. Поверим?

Но уж если и сам глагол «вымерли» не исключает, что они когда-то были, то, значит, они должны были оставить после себя след. Это неоспоримо! Не могли же они просто так родиться и сгореть на эволюционной работе, не оставив после себя никаких материальных свидетельств! Так вот, таких свидетельств тоже нет. Это доказано.

Существует такое понятие, как палеонтологическая летопись. Это хронологически зафиксированные останки всех живых существ, сведенные в единый каталог на основании научных данных и экспонатов раскопок. Ей нельзя не верить — все перед глазами, никаких фантастических предположений, просто фиксация форм жизни на Земле от древности до наших дней. И этот фиксатор (палеонтологическая летопись) не знает ни одного экспоната, у которого были бы зачатки новых органов и структур, то есть развивающиеся ноги, руки, глаза, плавники рыб, переходящие в лапы земноводных, жабры, превращающиеся в легкие, передние конечности пресмыкающихся, превращающиеся в птичьи крылья, а задние конечности — в когтистые лапы, или рот, превращающийся в клюв и т. д. В настоящее время существует 5000 видов млекопитающих, 19 000 видов птиц, 5300 типов земноводных, 50 000 разновидностей рыб. Их переходных форм должно быть еще больше!!! Их должно быть непостижимо много, просто невероятно много, непредставимо много, ведь это была бы непрерывная цепь видоизменения, где нет ни одного звена, похожего на предыдущее, они должны валяться буквально на каждом шагу, и не может быть, чтобы среди раскопок ни одной из них не оказалось даже случайно! А вот не оказалось. Хотя все ищут именно их! Вывод отсюда один — их никогда и не было.

Что говорит нам палеонтологическая летопись, если искать в ней не то, что хочется, а то, что есть? Со стоическим спокойствием к эволюционным истерикам она заявляет, что все виды и формы животного мира появляются на Земле внезапно, сразу и в законченной нынешней форме! На сегодняшний день существует около 100 000 000 (!) экспонатов ископаемых, и среди них нет ни одной переходной формы!

Замечательно — из ста миллионов вымерших животных нет ни одного из переходных полувидов, которых как раз должно быть неисчислимо больше, чем законченных видов, а нам все еще пытаются доказывать, что именно эти полувиды руководили балетом бесцельных превращений животных из вида в вид и запросто бывали с самим заведующим всеобщей столовой — с естественным отбором! Первые многоклеточные организмы (губки, улитки, морские звезды, ракообразные) были уже очень сложными формами жизни (вспомним хотя бы клетку, из миллионов которых они состояли), и появились они в кембрийском периоде внезапно и массово. Никаких предков этих форм жизни ниже кембрийского периода не обнаружено. В слоях выше кембрия происходит то же самое — абсолютно новые виды, никак не связанные с прежними, появляются также внезапно и также массово. Как в мультфильме: ничего не было и вдруг — бегемот! И все эти виды далее, по данным палеонтологии, от своего возникновения и до своего отмирания не изменялись!

Также внезапно появились и внезапно вымерли, не изменяя своей формы, и огромные динозавры. Их современница сова с тех пор также не изменилась. Неизменной уже миллионы лет остается акула. Варану 110 миллионов лет, глипидии (родственники крабов) живут 70 миллионов лет, австралийский светло-желтый муравей — 80 миллионов лет, рыба целаконт — почти столько же, гаттерия (клювоголовое пресмыкающееся) — 150 миллионов лет, амкуру (земноводное) — 400 миллионов лет, и, наконец, рекордсмены, жуки «кровисония ла реликта пасе» (это их латинская фамилия русскими буквами) — пятьсот миллионов лет! Даже ни одного жирафа, шея которого была бы существенно короче шеи наших нынешних жирафов, найти не удалось. А ведь это стандартно излюбленный пример эволюционистов — бедный жираф был когда-то совсем обыкновенным, но очень хотел кушать, тянулся за листьями высоких деревьев саванны и вытянул себе неприлично длинную шею. Неприлично в данном случае было бы говорить о том, что палеонтологическая летопись не подтверждает эволюционной теории. Она ее попросту опровергает!

Впрочем, если кого-то не устраивает термин «Сотворение», мы и не настаиваем. Только пусть тогда он даст свое собственное оригинальное название этому явлению, когда на Земле внезапно, массово и одновременно повсюду, во всех ее местах, сразу появлялись готовые, законченные формы бабочек, китов, змей, рыб, птиц, обезьян, львов, дубов, каштанов и т. д.

Как видим, в данном случае здравый смысл даже подкреплен наукой (палеонтологией), и можно было бы от этого вопроса просто отмахнуться. Однако теория эволюции настолько прочно засела в мозгах человечества, что своим количественным распространением она может подавить такие качественные аргументы, как логика и наглядные результаты какой-то одной очень точной науки, но всего лишь прозаически добытые из-под земли. Что такое, в самом деле, непреложные факты, когда есть такая великая идея? Идея, которая позволяет отбрасывать наличие Божьего Замысла и внедрять биологические основы животных ощущений в побудительные мотивы человека? Мы всего лишь животные, которым повезло больше других животных, и мы взяли над ними власть. Среди нас тоже могут быть такие животные, которым повезло больше других, и они тоже могут брать власть над себе подобными, то есть над нами, не утруждая себя вопросами совести. Таков весь путь всего живого — сильный побеждает слабого и стремится лучше приспособиться! Секрет успеха этой абсурдной теории (эволюционной) только в этом, в ее удобстве. Как только требуется переступить нравственный порог, то сразу же мы — животные, это наша природа, изначальная и неодолимая. Удобно. Как только нравственный порог переступается по отношению к нам, когда теперь уже нам не везет, тогда можно за нравственностью, как в соседнюю булочную, сбегать к Богу — мы ведь люди, образ Божий, с нами поступили не по Его критериям, караул! Универсально удобно. Наверное, в этом удобстве и кроется успех этой теории. Сам Чарльз Дарвин, выдвинувший ее, надо сказать, — не виноват. Он был верующим человеком и исходил в своей теории из того, что первую жизнь в какой-то форме создал Бог, а дальше пошла эволюция. Это современные его последователи распространили эволюционный принцип и на само зарождение жизни. Он был умный человек и никогда не утверждал, что его теория абсолютно верна. Он говорил, что она будет абсолютно верной тогда, когда ее подтвердит палеонтологическая летопись! В то время палеонтология находилась в зачаточном состоянии, и он очень надеялся на ее успехи. Дарвин был честным ученым и не фантазировал по тем вопросам, которых он не мог объяснить. А таких вопросов было много, и он честно в таких случаях говорил: «Не знаю». Он действительно многого не знал в то время: не знал, насколько сложна и совершенна клетка, не знал механизма наследственности, не знал итогов палеонтологической летописи, которая на сегодняшний момент вытащила из-под земли все, что можно было вытащить, не знал биологии на ее сегодняшнем уровне (он ее знал на уровне студента среднего курса университета, а может быть, и хуже) — и заблуждался честно. Но он был джентльменом, и знай он то, что сегодня знаем мы, он, несомненно, снял бы шляпу и сказал: «Джентльмены! Красивая была теория, что и говорить. Но она оказалась ошибочной. А теперь давайте займемся чем-нибудь полезным!»

Второй причиной успеха эволюционной теории после ее социально-нравственного удобства, таким образом, можно считать упадок честности в науке. Почему это произошло? Очевидно, из-за победившей материалистической установки на трактовку результатов научных открытий. В какой-то момент стало не просто престижным, но непременно обязательным сочетать науку и материализм. Раньше как-то обходились без этого, и наука двигалась своим путем, а честные ученые говорили: «Гипотез не измышляю». Допускалось, что есть и нечто непознаваемое в мироздании, неподвластное нашему анализу, имеющее характер метафизический, то есть сверхфизический, располагающийся вне возможности наших ощущений. Признавалась иная реальность, отличная от видимой, материальной. Затем, как и в любом деле победила серость, и возобладала позиция, требующая исключать даже само предположение об иной реальности. При этом наука на пределах своих возможностей тыкается с разных сторон в эту реальность, которую нельзя признавать в качестве объяснений возникших тупиков, и здесь происходит то, что невозможно было во времена Ньютона, например: появляются самые любые гипотезы, и это теперь не стыдно, а почетно. Считается вполне достойным сказать любую глупость, лишь бы это звучало научно и было материалистично.

Прекрасный пример из телесериала «Секретные материалы»: человек умер на унитазе от укуса насекомого, залетевшего случайно из космоса. Малдер это самое и предполагает на основе некоторых отрывочных данных, то есть объясняет невероятное единственно объяснимым, но недоказуемым, поскольку насекомые к моменту расследования уже погибли. Это позиция честного исследователя — видеть не видел, показать вещественно не могу, но по сведенным воедино фрагментам фактов уверенно предполагаю. А персонаж актрисы Джиллиан Андерсон, агент Скалли, представляет в сериале материалистически озабоченного наблюдателя — она говорит, что человек дулся на унитазе, у него внутри от этого что-то лопнуло и он так и скончался в печали. Будьте бдительны при отправлении естественных надобностей! Зачастую большего и не вынесешь из материалистически заточенных гипотез.

Что, кстати, по поводу эволюции вообще говорит наука? Какие доводы приводит она, когда не хочет видеть приведенных нами неоспоримых археологических и элементарно разумных логических доводов? Как, по мнению приверженцев эволюции, мог вообще происходить этот процесс? В чем его именно тонкий молекулярно-биологический механизм? Может быть, это какая-то непреложная достоверность такого возможного биологического процесса изменения видов не дает честным ученым отказаться от его вероятности? Попробуем в этом разобраться.

Стремление животных видов приспособиться, как мы уже видели, само по себе исключило бы такое рискованное поведение, как их выход в другую среду, однако даже в этом виде механизм приспособления был бы всего лишь побудительным мотивом, который должен был запускать собой какой-то биологический механизм. Нельзя же, в самом деле, утверждать, что чешуя превратилась в перья, но не объяснять, посредством чего такое могло происходить. И крайнего для такого объяснения нашли. В качестве такого биологического способа изменять свой полученный от папы и мамы вид на другой подставляется мутация. Ну, и что же это такое?

В услужливой энциклопедии написано: «Мутация — возникающие естественно или вызываемые искусственно изменения наследственных свойств организма в результате перестроек и разрушений (!) в генетическом материале организма — хромосомах и генах». Красиво излагают! Мы переведем это с русского на русский. У нас получится, что мутация — это случайные изменения внутри ядра клетки, которые происходят в генах и хромосомах и поэтому могут передавать свои изменения потомству, так как именно гены и хромосомы отвечают за передачу наследственных форм. Теперь, когда мы выяснили, что это за фрукт, нам надо посмотреть, какова вероятность его произрастания, то есть как часто эти случайные изменения могут происходить внутри клеточного ядра и достаточно ли это для массового эволюционного процесса всего живого.

Ученые на этот наш невинный вопрос отвечают однозначно: такие чудеса происходят крайне редко. «Практически не происходят» — характеристика, утверждающая невозможность применения тезиса «совсем не происходят», но в то же время говорящая о том, что если и происходят, то для практики это несущественно. Наследственный механизм клетки работает поразительно точно, и сбоев практически не бывает, потому что гены, в которых это должно происходить,созданы для того, чтобы предотвращать развитие новых форм, то есть чтобы этого не происходило ни в коем случае и никогда! Это их единственная и главная задача! На гены грешить не надо. Как и на хромосомы. Это то же самое, что предположить: все громкие убийства были совершены телохранителями жертв, а заказчиками являлись матери погибших. Внутри генов и хромосом нет ничего такого, что не просто не предполагало бы изменений по их вине, но в них нет ничего такого, что не препятствовало бы этим изменениям. Причина не в них. А в чем, если не в них? Ответ ниже.

В подавляющем большинстве мутационные нарушения могут происходить под воздействием внешних факторов. А поскольку внешние факторы (случайные!) тоже не всегда у мутации под рукой, ибо они носят аномальный природный характер (резкий всплеск радиации, сверхвысокая температура, какое-то катастрофическое по последствиям кратковременное физическое воздействие экстремального порядка и т. д.), то мы можем с точки зрения частоты вероятного возникновения мутации назвать ее явлением для клетки также аномальным по аналогии с аномальностью самой причины, которая может вызывать мутацию. Тут споров быть не должно. Такие явления, как «разрушения в генетическом материале организма», естественно, не могут быть системными, иначе ничего живого уже не существовало бы, все оборвалось бы на разных поколениях потомства. Потому и говорят — «аномально», то есть вне господствующей нормы. В таком случае, если аномальностью характеризуется процесс, являющийся единственной основой какой-либо теории, то как следует тогда называть саму эту теорию?

Но даже и эти, столь редко возникающие, аномальные и нежелательные для всего существа клетки мутации могут в свою очередь быть по своему результату как благоприятными, так и неблагоприятными! Дело с мутацией становится все веселей, не находите? Ну а нас (конечно же, с точки зрения эволюционной теории) интересуют только благоприятные мутации. Итак — каково же соотношение благоприятных и неблагоприятных мутаций между собой? Чего больше от мутации — пользы или вреда? Эксперименты показали: большинство мутаций или смертельны, или неблагоприятны (то есть порождают уродов). В таком случае вызвавшую смерть мутацию также можно было бы считать благоприятной, как избавившую своим летальным исходом от дегенеративных мук попавший под ее действие организм. Но только не с точки зрения эволюции. Ее интересуют только действительно благоприятные мутации, которых приходится (по научной статистике!) одна на тысячи вредных!

Создается полное впечатление, что мутация по своим основным, подавляющим последствиям, носит для клетки характер катастрофы или смертельно опасной аварии. Как можно аварийно-аномальное явление считать основой совершенствования и видоизменения организмов? Однако дальше еще круче. Практические лабораторные опыты не оставляют мутации даже и этого мизерного, эфемерного шанса 1 : 1000! Самое смешное во всем этом то, что все мутанты, произведенные экспериментально (в основном насекомые), в течение нескольких поколений всегда вытеснялись и исчезали, не выдержав конкуренции с нормальными особями! Причина — общая дегенеративность любого мутанта! Доказано, что мутирующий вид не может быть более сильным видом, чем исходный. По-простому это можно сказать так: мутация всегда ухудшает характеристики живого организма, действует на него разрушительно. В основу теории эволюции положен, таким образом, аварийно-аномальный да к тому же разрушительный процесс! Как такой процесс может что-либо созидать, да не просто созидать, а еще и с помощью естественного отбора? В таком случае, если мутированные дегенераты, обреченные на вымирание по причине своих более низких жизненных характеристик, вытесняли более сильные исходные виды, то это естественный отбор с преимуществом слабого над сильным!

И все-таки, все-таки… Прошли миллионы лет, и, как это ни невероятно, может быть, какие-то исключительно случайные, исключительно благоприятные исключительные мутации действительно исключительно накопились и образовали сегодняшнюю нашу жизнь во всем ее многообразии исключительно удачным образом? Один шанс из тысячи — тоже шанс? Шанс, спорить не будем. Но нет и этого шанса. Может быть, среди мутаций иногда и попалась какая благоприятная, но многообразия видов они создать бы не смогли, потому что любая мутация — это вариация одного и того же вида! Всего лишь «одного и того же вида», слышите, люди! Мутация могла бы стать источником разнообразия одного и того же вида, но не источником создания чего-либо нового из того, к чему она прикоснулась.

И чтобы забить последний гвоздь в крышку гроба несуществующей эволюции, с хладнокровием гробовщика добавим, что ДНК обладает способностью восстанавливаться после генетических изменений. Она, ДНК, Дарвина не читала и в ответ на происшедший сбой начинает усиленно производить повышенное количество специальных ферментов, которые способствуют восстановлению прежнего вида и отменяют действие мутационных повреждений. В проведенных экспериментах в поколениях мутированных насекомых постепенно начинают появляться нормальные, немутированные экземпляры! Даже если бы отдельные особи создали эволюционно-революционную партию и захотели бы коллективно видоизмениться во что-либо новое, то их собственная ДНК их тактично, но твердо поправила бы. Враг бы не прошел. ДНК показала бы, кто хозяин в доме.

Чтобы закончить с научно-популярным аспектом теории эволюции, надо привести еще одну «научную» версию, которая объясняет, почему не нашлось никаких переходных форм и как слабые победили сильных в смертельной борьбе. Это теория Коржинского-де Фриза о «внезапных, взрывных мутациях», происходящих в организме мгновенно. Мы заранее оговорились, что аспект рассматривания этой теории у нас будет научно-популярным, поэтому мы вправе перед собой изложить эту теорию в такой простой беллетристической формуле, при которой змея ложится ночью спать змеей, а утром просыпается уже птичкой! Не хотела так больше жить… Мы выбрали научно-популярный метод изложения, поскольку даже ученые не очень-то интересуются научным рассмотрением этой теории. Хотя эта теория также объясняет все с удивительной простотой. Но цена этой простоты та же, что и, например, в универсальном методе, который можно посоветовать всем решающим сложные кроссворды: «Впишите во все пустые клеточки ответы на вопросы, таким образом вы разгадаете любой кроссворд». А идейным вдохновителем такой гипотезы вполне может быть тезис: «Если логически нельзя, но материалистически хочется — то можно».

Вообще логические скрепы любого материалистического тезиса всегда вещь очень забавная. Споры между материалистами и идеалистами, похоже, ведутся неправильно. Они ведутся чаще всего диалектическим методом, который через дистинкцию (противопоставление и различение) всяких «сущих» и «не-сущих» уходит во всякие логические абстракции, где возможно все — и материализм, и идеализм. При этом применяется логическая индукция и дедукция, что позволяет диалектически носиться по кругу рассматриваемого вопроса или метаться вокруг него галсами. А ведь спорить-то и не надо. Надо признавать материалистический тезис, подхватывать его и анализировать с помощью формальной логики и редукции.

Диалектики — пожалуй, самые способные из философов — очень не любят формальную логику, потому что она не дает им разгуляться. Что такое формальная логика? Упрощенно говоря — это логическая схема с пустыми ячейками, подставляя в которые самые различные значения, мы получаем результат — правильно или неправильно. Простой пример: А + В = С. Для формальной логики совершенно неважно, что вы подставите вместо А, В или С, для нее важна только форма их взаимодействия. В данном примере вы можете подставлять числа (тогда начнут действовать логические законы из математики, где сумма больше любого из слагаемых, сумма минус одно из слагаемых — второе слагаемое и многое-многое другое) и всякий раз вам будет видно, правильные или неправильные числа вы подставляете. Вместо чисел можете подставлять вообще что угодно (например «персики + яблоки = арбуз»), и вам всегда также будет видно, где вы вляпались, а где шансы еще остаются (например, можно путем подстановки различных значений дойти до значимого открытия: «арбуз = земля + арбузное семя»). Все это сложно и после античных времен не приветствуется, потому что люди стали думать все хуже и хуже и кинулись в различные философские выверты, где нет конкретной закономерности. Но принцип формальной логики можно применять к материалистическим теориям вполне успешно: надо брать эти теории в качестве логической схемы и, ничего не опровергая, доводить логически до конца каждую основную позицию (то есть применять редукцию, также столь нелюбимую современными мыслителями). Вы увидите, как материализм всегда самоуничтожается своей же внутренней логикой. Это всегда очень забавно.

Несомненная сила материализма в том, что он все правильно описывает, слабость в том, что он ничего не объясняет, а несостоятельность в том, что он погибает от последовательного применения своих же базовых положений. Раз уж мы коснулись этого в главе «Жизнь», то разберем это на примере материалистического положения о том, что жизнь есть всего лишь «свойство высокоорганизованной материи». Здесь всего лишь правильно описывается собственное же поверхностное впечатление субъекта (это уже само по себе — комната смеха для «принципа объективности» материализма!), но ничего не объясняется, поскольку сказать так, не обосновав материалистически саму возможность наличия в природе такой сложной системы взаимодействия, — это отразить лишь внешний факт наличия взаимодействия между «высокой организацией» и жизнью, не показав внутреннего источника такого взаимодействия. И что нам с этим делать? А зададим-ка мы вопрос: в чем источник таких «свойств материи» и разве не можем мы предположить, что он находится в нематериальном мире? «Не можем, — отвечает материализм, — поскольку никакой другой реальности, кроме материальной, нет, и ему неоткуда приходить в материю, поэтому только материя является источником таких свойств, как единственный источник вообще всего реально существующего». Тогда мы зададим другой вопрос: если источник этих свойств располагается в материи, то почему жизнь была не всегда, а возникла позже, на базе неорганической материи, — вы ведь утверждаете, что материя была всегда? Почему же жизнь была не всегда? Не говорит ли это о том, что этих свойств в материи поначалу не было, а затем они в определенное время в нее вошли из другой реальности? «Не говорит, — отвечает материализм, — эти свойства находились в материи в скрытом состоянии и смогли реализоваться только тогда, когда к этому сложились определенные материальные условия». А вот и третий вопрос: если в белковой молекуле эти свойства уже проявлены, то что мешает нам в ответ сказать, что они и сюда пришли извне материи? Так же ничто не помешает нам сказать это и относительно аминокислот как органических соединений, и даже еще ниже — по поводу аминных групп, если признавать их хоть чуть-чуть живыми. Вот они живые и не имеют своего неживого варианта, откуда брать повод для предположения, что жизнь в них из материи? Покажите нам, в конце концов, такой компонент материи, который никогда не бывает живым, чтобы мы никогда не сказали про него, что он мог бы оживляться каким-то нематериальным образом, и который одновременно может (немного более сложно сорганизовавшись) проявить через себя жизнь, — и мы вам поверим и признаем, что источник жизни — в материи и она действительно этому первична. «Да, боже ж ты мой, — отвечает материализм, — вот он, этот компонент — атомы, они никогда не бывают живыми, и они же создают такую сложную организацию, которая имеет свойства жизни!» А теперь посмотрим, что получается из этого победоносного заявления материализма. Вводя жизнь в состав атомов, элементарных частиц, первокирпичиков материи, он одновременно вводит во всю насквозь материю жизнь, следом сознание как непременный атрибут жизни, ну и психику как явление, вбирающее в себя сознание. Что здесь остается от материализма? Совершенно верно — ничего, он бесславно умирает, тихо превращаясь в пантеизм, где все в природе имеет душу, то есть каждый атом жив и психически наполнен, до времени этого не проявляя. Если же материализм не захочет быть пантеизмом и откажется от притязаний на обладание в глубинах материи источника жизни, то он, трудно агонизируя, превратится в идеализм, поскольку тем самым признает не только наличие иной себе сферы бытия, где должны располагаться эти свойства, но и признает ее первичность себе, поскольку в результате ее вторжения материя подчиняется и сложно организуется, чтобы служить всего лишь плацдармом осуществления несвойственных себе задач.

Если этим последовательным путем идти везде, где есть материалистическая мысль, то всегда обнаружишь очередное самоистребление материализма. Впрочем, нам не до этого. Вернемся к эволюции.

И все-таки, почему за теорию эволюции так упорно цепляется научный мир? Помимо вышеприведенных причин, может быть, следует предположить и то, что большинство ученых, очевидно, являются обычными чиновниками, что необходимо для такой всеохватной отрасли, как наука, в наше время. Времена гениев-одиночек давно прошли, и для успешного функционирования научного процесса нужны колоссальные организационные усилия. Создалась система, войти в которую начинающему далеко не просто, и при входе в нее от него требуются определенные критерии на соответствие. Вот ему и говорят: «Пароль?», а он должен ответить: «Эволюция, фотон не частица, а вообще черт-те что, свет остановить нельзя и т. д.!» и прочие остроумные выдумки. То есть показать, что он свой в доску, а иначе — создавай на свои деньги лабораторию, финансируй, откуда хочешь, опыты и работу вспомогательного персонала, издавайся, где хочешь и т. д. Если ты такой умный, что не признаешь того, что мы все признаем, то чего ты к нам пришел? Иди к своим.

А может быть, это реакция на издевательства над учеными со стороны духовенства, которое в Средние века решало, что ученый говорит правильно, а за что его можно и на костре спалить. Наука, пожалуй, от этого ужаса до сих пор отойти не может и продолжает противопоставлять себя Церкви, не заметив, что в этом противопоставлении давно уже стоит против самого Бога. Многое тут перемешалось, и эволюция стала такой же непреложной догмой, какими были когда-то ненавистные науке удушающие религиозные ограничения.

Впрочем, в науке достаточно здоровых сил, и она с этим справится. А нам следует направляться дальше, исходя из того, что все живое все же было сотворено и, следовательно, перед нами опять встает вопрос — «зачем?»

Метод у нас будет прежним — мы присмотримся к жизни как таковой и попытаемся найти ответ в ней же.

Прежде всего, если исходить из того, что весь неорганический мир создавался в качестве основы для Жизни, то чем таким жизнь отличается от нежизни, что не позволило это неживое положить в основу замысла? Зачем нужно было создавать что-то новое, когда было уже создано настолько совершенное старое? Что нового привносит жизнь своим появлением в существующую систему вещей?

Первое, что бросается в глаза, так это то, что органический мир более совершенен и сложен, чем неорганический. Однако сложность сама по себе не может являться задачей. Наоборот, сложность или простота сами всегда определяются какой-то главенствующей над ними задачей. К тому же в нашем случае сложность, как преимущество живой материи, абсолютно нивелируется ее хрупкостью и временностью в сравнении с неживой. Жизнь любого организма в любой момент может прекратиться от любого воздействия неодушевленного материального объекта или просто сама по себе. Похоже, сложность не дает жизни преимущества над неживой природой ни в прямом столкновении, ни в сравнительной стабильности во времени как явления. Мы должны найти что-то другое.

В качестве другого преимущества жизни можно предположить ее способность к размножению. Неживая природа не размножается и этим сильно уступает при сравнении с живой. Однако размножение, скорее всего, является лишь компенсационным механизмом той же самой хрупкости и временности, а если оно вспомогательное средство по самой своей сути, то не может быть Целью по определению. Неживой природе, с этой точки зрения, и не нужно никакого вашего размножения, она и так присутствует в достаточной полноте, здесь ей ничто не угрожает. Сомнительно, чтобы необходимость размножаться была более передовым состоянием материи в сравнении с тем, при котором она может существовать без этих приятных, но все-таки изнурительных нагрузок. Как ни заманчива нам эта область, как ни манит нас самоотреченно заявить, что все вокруг именно для того, чтобы мы размножались, и как бы ни были готовы мы внутренне жертвовать всем своим временем, чтобы со рвением содействовать исполнению этой задачи, а придется нам отказаться от нее как от основополагающей при рассмотрении преимуществ жизни над нежизнью.

Во всем остальном — в цикличности, красоте, постоянном изменении, органичности, монументальности, последовательности взаимосвязанных действий и др. — живая природа не является эксклюзивным держателем никаких особых характерных особенностей. Все, что присуще ей, присуще и неживой природе.

Однако, убедившись ранее в том, что неживая природа создавалась именно для живой, мы должны обязательно найти между ними существенное отличие, и, как представляется, такое отличие есть. Есть одна особенность органического мира, недоступная неорганическому, — способность к программированию. Камень скатится с горы только тогда, когда возникнет ситуация, при которой нарушится равновесие всех сил, приведших его в свое время в состояние покоя. Это нарушение равновесия произойдет без его направленного участия. Камень нельзя запрограммировать на самопроизвольное скатывание вообще. Он просто не сможет создать себе для этого условия, а лишь послушно подчинится сложившимся обстоятельствам, выразившим себя через действующий физический закон. Тюлень же скатывается в воду самопроизвольно. Он использует действующие законы, создавая из них обстоятельства, а не пассивно им подчиняясь. Живой организм обладает способностью манипулирования физическими законами, что выводит его на совершенно недоступный для неживой природы уровень взаимодействий и проявлений. Вместо просто механической деятельности появляется фактор программируемой деятельности, что уже позволяет говорить о включении живых организмов в какую-либо общую программу не пассивно, а созидательно. Бог может нас программировать в соответствии с какой-то Своей общей программой, и именно поэтому Он создал все живое. Иных причин мы не видим, и нет ничего другого, что вдохновляло бы нас больше, чем это предположение.

Почему мы говорим о запрограммированной, а не просто о спонтанной деятельности живых организмов? Потому, что спонтанная деятельность позволяет реализовывать свое поведение в свободных формах, а программа — только в заданных параметрах. При спонтанной форме поведения деятельность должна руководствоваться только ощущениями, а при программированной — сами ощущения становятся лишь сигналом, побуждающим к выполнению сугубо конкретных форм некоей программы. Если при спонтанном поведении ощущения толкают на равновероятные по форме проявления действия, то в запрограммированном состоянии ощущения включают те информационные модели поведения, которые предназначены именно на этот случай. А в чем, собственно, разница? А разница в том, что спонтанное поведение живого организма по сути является тем же механическим действием, которое производит и неживой объект! Просто это производится живым организмом, а не мертвым предметом, но механизм связи между миром и ответом на него один и тот же! Это такая же механическая отразительная реакция, такой же механический ответ на механическое воздействие. Если поведение задается только ощущением, то и охлаждение, и нагревание камня тоже можно назвать ощущениями, которые побуждают его, в конце концов, растрескаться. В чем тут отличие между живым и неживым? И там и тут — бездумная механика. Либо в органическом, либо в неорганическом исполнении. Качественной разницы нет. Опять есть только личное внешнее впечатление наблюдателя, но нет никакой внутренней разницы по смыслу этих действий.

Только программируемое поведение закладывает основы целенаправленной деятельности, превышающей потребности механического ответа, и только в этом случае мы будем отличаться по образу своего действия от неживой природы. Допустив спонтанность своего поведения, мы приходим в тупик, приравняв по назначению живую природу к неживой. Потому что свободное от программы реагирование — это и есть реагирование неживого на действие действием, адекватным произведенному на него. Такое реагирование нецеленаправленным отображенно-адекватным действием (перекатывание камня от прибойной волны, например) происходит пассивным и бесцельным образом, в отличие от того, как это было бы в случае включения программы поведения (преодоление линии прибоя человеком). Такой мертвый образ зависимого, бездумного, спонтанного действия не переходит границ необходимости простого проявления ответного действия, полностью определенного результатами прямого физического воздействия со стороны физического мира. Разница здесь была бы лишь в способности производить движение получением его со стороны в одном случае (неживая природа) и произведением движения собственными внутренними усилиями, в другом случае (живой организм). А смысл один и тот же: откликнись на действие, как можешь, и забудь, если тебя оставили в покое.

Будь это так, будь мы не программированными созданиями, а существами со свободной формой поведения на основе своих простых ощущений, то в этом случае неживая природа должна считаться первичной и главной в мире, потому что именно она будет не только определять необходимость всех действий живой природы как механического ответа на свои проявления, но и потому, что причиной всей, даже самой разумной деятельности, становится просто биологическая потребность ответа на вызов физического мира. В этом случае даже космический полет есть механическое отражение необходимости поиска новых жизненных пространств посильными средствами, обусловленное исчерпаемостью земных ресурсов, такое же механическое, как и проржавление железа под воздействием кислорода, которое является таким же механическим отражением необходимости вступления в соединение с кислородом всех молекул, обусловленное стремлением кислорода активно расширять свое присутствие везде и всюду. Если бы ресурсы Земли были неисчерпаемы, зачем нам в космос? Если бы кислород не был настолько любвеобилен, чтобы совращать любую встречную молекулу, то и ржавчина не мучила бы технологов. Нет физической причины — нет и физического действия. Допустить, что все наше поведение обусловлено условиями, заданными конкретными обстоятельствами неживой природы, — это отменить все, что мы получили перед этим. А перед этим мы достигли не многого, а всего лишь пришли к выводу, что, наоборот, неживая природа создана для возможности главенствования в Его замысле для осуществления какой-то идеи. Следовательно, мы должны обязательно найти признаки программы в каждом живом организме. Если мы этого не найдем, то наше предназначение — рыбки в Его аквариуме, которые, конечно же, более забавны и умилительны, чем камешки в том же аквариуме, но они ни для чего. Аквариум главней. Рыбок можно и убрать, если будет слишком хлопотно.

Если перейти здесь от теоретического предположения к практике, то практика полностью будет подтверждать наше предположение. Тем, кто изучал ботанику и биологию, не понадобится долго убеждать себя, что весь животный и растительный мир осуществляет свою деятельность в одних и тех же неизменных формах, проявляющихся даже вопреки ощущениям. Росток пробивается через асфальт, хотя по ощущениям ему дешевле было бы сидеть смирно и не рыпаться; паук совершает сотни тысяч манипуляций по плетению паутины, даже если злые экспериментаторы удалили у него железы, эту паутину вырабатывающие, и он это вполне ощущает. Новорожденный, не умеющий адекватно оценивать свои ощущения, сосет и дышит так, как будто его этому учили на университетских факультативах. Птицы вьют гнездо каждый год, и совершенно одинаково, независимо от того, какая погода в этом году и курс доллара на момент строительства и т. д. и т. п. Налицо строго определенные количество и качество созидательного и обеспечивающего существование жизни труда, не выбивающиеся в этих параметрах ни влево, ни вправо. Никаких вариаций, никаких недоделок или усовершенствований, полное соответствие невидимому шаблону везде и во всем. А что такое невидимый шаблон, если не программа? И если все было создано, то Кто эту программу в Свои создания вложил? Конечно же, Создатель. Это его Мудрость стала врожденной «мудростью» всего живого. И мы даже знаем, как эта присутствующая во всем от рождения мудрость называется. Она называется инстинктом.

Впрочем, пресловутая эволюция и здесь не хочет сдавать своих позиций. Она считает, что такое программированное поведение просто закрепилось наследственно как наиболее выгодные моменты этого же поведения в процессе длительного существования и борьбы за выживание. А может быть, это действительно так? Почему бы и нет? А потому «нет», что генетический код живых организмов всех видов вообще не имеет даже зачатков способности передавать по наследству видовое поведение! Он также не может его в себе фиксировать и запоминать! Он может лишь копировать однажды полученное, другого ему не дано. Тут – вижу, а тут – не вижу. Вот принцип биологической передачи наследственности. То, что во мне уже есть, – вижу и люблю. А того, чего во мне нет, – не вижу и ненавижу никогда! Биологически живые организмы не могут передавать по наследству то или иное поведение, если оно не заложено в их воспроизводящем коде изначально. Получается, что не только усовершенствовать поведение до выгодного, но и вообще накопить элементарнейшие навыки из поколения в поколение ни один организм сам не способен с нуля. Он должен получить порцию инструкций сразу и навсегда, расписаться в получении и в дальнейшем неизменно ими руководствоваться.

Но мы привыкли уже к тому, что эволюционисты такими мелочами не обескураживаются, поэтому нам от таких заведомо слабых возражений, как строго научные, следует опять перейти к логическим. Хотя это уже и основательно утомляет.

Если признать инстинкт приобретенной мудростью, то животного и растительного мира уже не существовало бы. Большинство форм поведения просто не может развиться эволюционно! Например, некоторые птицы летят на юг, покрывая невообразимые расстояния, до 40 000 километров. Неужели какие-то птицы, когда-то очень давно, случайно залетели на сорок тысяч километров в сторону, нашли там райское местечко, перезимовали, поняли, что это хорошо, вернулись домой, рассказали другим птицам и своему потомству, как там все здорово и дешево, и теперь, вот уже тысячи лет, они летают только туда в период зимних отпусков? И с чего бы им вообще не поселиться там навсегда? Разве это было бы не наиболее выгодной формой поведения? Почему она не закрепилась?

Некоторые птицы вообще на юг не летят своими усилиями, а добираются плацкартой на попутных атмосферных ветрах. Причем с пересадками, перепрыгивая с ветра на ветер, для чего в нужных местах (на станциях пересадки?) меняют высоту полета. При этом пересекают половину земного шара (!), зачастую меняя направление почти на противоположное, чтобы добраться до нужного ветра. Сколько нужно удач и поколений, чтобы закрепить такое поведение? С первого раза явно не получится. Что было бы выгодного в тех неудачных попытках, которые занесли стаю неизвестно куда, чтобы закреплять их как отдельные правильные этапы? Да и как было знать, что они правильные, если не знаешь, куда летишь?

А если знаешь — куда, то это явно программа. Если птиц увезти из мест постоянного обитания, то они туда легко возвращаются. Пингвинов увозили от береговой полосы за 2 000 километров, и они, не тратя сил на скитания, моментально поворачивали в направлении, кратчайшем к морю, а морем так же безошибочно возвращались в родные пенаты. Как могло закрепиться такое действительно выгодное поведение? Неужели неисчислимое количество раз птиц и пингвинов забрасывали в разные концы Земли, что позволило им, наконец, приобрести опыт гарантированного возвращения? Очевидно, что они просто знают, где им надо быть и когда куда надо лететь, то есть запрограммированы на это.

А как объяснить закреплением выгодных моментов то обстоятельство, что у многих видов птиц птенцы впервые летят в теплые края самостоятельно, без взрослых особей? Родители вылетают раньше и вовсю загорают и крутят любовь на базе летнего отдыха, а птенцы в это время подрастают на старом месте и затем через тысячи километров, преодолеваемых впервые в жизни, навещают своих рассобачившихся родителей, делая своим присутствием их поведение несколько более солидным и подобающим понятиям.

Некоторые птицы бросают свое потомство в самом начале перелета из-за разницы в скорости, и те долетают самостоятельно, опять же впервые преодолевая тысячи (тысячи!) километров. Если бы даже первые птицы случайно нашли место зимовки, то их птенцы от этого ничего не выиграли бы, и погибли бы от голода, потому что эти первые птенцы не знали бы, куда и сколько им лететь. Вернувшимся домой птицам некому было бы показать заветную дорогу, потому что их дети летели за ними, но бесследно исчезли на просторах неба. Выдержав траур, они народили бы новый молодняк, те бы снова зимой погибли, а вернувшиеся бы снова… и так пока не вымерли бы все по возрасту. Не в ком было бы выгодному поведению закрепляться! А если есть программа, то птенцы извлекают из нее планшет и летят к мамам и папам по точному курсу.

И совсем уже неприлично звучит вопрос: как птицы находят место для зимовки, если в 6 случаях из 10 перелетную стаю ведет молодая птица, вылупившаяся только летом? Уж эти-то, Сусанины, — как могли они что-то закрепить в своей навигации, если им от роду четыре месяца и они нигде больше не бывали, кроме своего леса? Если мы напрямик спросим хоть одну из них об этом, то она нам искренне ответит: «Ой, я вас умоляю!» А разве есть другой ответ у тех, кто считает инстинкт приобретенной в поколениях способностью?

Ну и если говорить о птенцах, то их ведь никто не учит вить гнездо. Приходит время, и они это знают. Это в них заложено. А это ведь не просто взять и полететь, пусть даже куда глаза глядят, — это сложная строительная деятельность. На это, если нет внутри готовой программы, надо еще решиться, захотеть, это надо сначала создать в голове, затем попробовать убедить супруга в необходимости своего плана, потом испробовать его различные варианты на практике, чтобы выбрать лучший. Пока этим будешь заниматься, потомство погибнет, а для кого тогда все это? Нет, такое надо уметь сразу, иначе этого не нужно совсем.

Многие формы поведения непосредственно обеспечивают выживание, и если ими не обладать изначально, то не прожить более одного поколения. Термиты, несомненно, погибли бы, если бы сразу не могли возводить свои кондиционируемые термитники, и эволюционный опыт накапливать было бы уже некому. Жук-дровосек должен сразу же знать, что, отложив осенью яйца под кору ветви, теперь следует перебраться на 30 сантиметров по направлению к стволу от места закладки и сделать на ветке кольцевой надрез, чтобы ветка засохла, иначе в живой древесине его личинки весной не выведутся. Если первый жук этого не умел, то некому было бы затем этому научиться, потому что, закончив с приготовлениями будущего потомства к жизни, сам жук умирает. Если бы пчелы сразу же не умели собирать нектар, сообщая друг другу, где он находится, сколько там его, на каком расстоянии и в каком направлении, то они не пережили бы первой же зимы, и не смогли бы, естественно, в дальнейшем ничего оттачивать и закреплять в наследственности. Ребенку ведь тоже не расскажешь, что надо сосать грудь. Он просто знает — надо сосать.

Все больше создается впечатление, что мы стучимся в открытую дверь, настолько это очевидные факты. Все эти якобы научные теории не любят истины, они пригвождены к солидным по форме выдумкам своей гордыней, которая не хочет признавать, что Истина может оказаться сверхлогичной и непознаваемой. Эволюционисты, скорее всего, попали в ситуацию, о которой сказано: кто хочет получить все, тот не получит ничего. У науки есть свои пределы — они определены Богом, и об этом мы впереди еще поговорим. В данном же случае, пересекая искусственно пределы познания, претендуя на независимую от Творца истину, на некую самозначность, эволюционистские теории носят явный характер вяло протекающей истерии на почве научной претенциозности. На бытовом уровне такое состояние ума может выражаться, например, в мрачном заявлении: «Я не помню, из-за чего мы разругались, но я этого ему никогда не прощу». Так привычнее.

Слава Богу, нам осталось сделать совсем немного этих стуков в незапертое помещение, а пока двинемся дальше.

Итак, мы определили, что зерно отличия живой природы от неживой — способность к программированию в форме инстинкта, то есть врожденной мудрости, обеспечивающей заданное разумное поведение. Следовательно, это отличие мы можем считать целью Создателя, и нам следует поговорить о программировании живых организмов подробнее. Мы не будем углубляться в сами принципы работы программ и в механизмы их проявления. Программы интересуют нас не в прикладном аспекте, а в фундаментальном — для чего они нужны? Теперь изменим привычный метод рассмотрения, когда мы пристально вглядываемся в исследуемое явление, и наоборот, слегка от программ отстранимся, чтобы увидеть их какую-нибудь особенность, которая могла бы нам дать ответ на наш вопрос. Это должно быть нечто общее, объясняющее собой их все сразу, объединяющее их во что-то целенаправленное, раз уж мы говорим о цели.

Приглядевшись повнимательнее, мы обязательно увидим в этих программах живого мира то, что позволяет выявить тенденцию, а именно: последовательность их запускания во времени. Все формы жизни появлялись на земле одна за другой, а не одновременным образом. Очевидно, в этом был смысл, известный только Вседержителю, но нас в данном случае привлекает само существование неоспоримо возможного принципа классификации программ. Мы возьмем его за основу как наиболее явно напрашивающийся.

Однако одной временной последовательности для выявления тенденции маловато, поскольку время — категория количественная, и мы могли бы фактором времени даже и пренебречь, будь у нас какой-либо качественный признак, превышающий по своему значению временную последовательность. И в данном случае он имеется: каждая последующая программа была совершеннее, сложнее и разнообразнее по своим возможностям любой предыдущей. А это уже тот качественный признак, который мы разыскиваем и который настолько складно сочетается с количественным признаком времени, что мы уже не сможем пренебречь получившейся картиной, настолько достоверно она сейчас у нас будет смотреться.

Итак, объединяем очередность появления во времени форм жизни с их биологическими программами поведения по степени сложности. Что у нас при этом получается? Опираясь даже только на научные данные учебников средней школы, правомерно получаем следующую хронологию появления видов жизни на Земле.

Микроскопические организмы и водоросли — первая по времени и самая простая программа. Пожалуй, требуется настоятельно напомнить здесь, что следует быть очень осторожными с термином «простая» во всем, что касается дел Всевышнего. Мы уже знаем о непостижимой сложности клетки, а эти живые виды состояли уже из несчетного множества клеток, поэтому, говоря о простоте, мы имеем в виду лишь выдвижение ее в качестве исходного стандарта для сравнения. В силу этого мы не будем рассматривать отличительные признаки этой программы, они нам не важны. Мы будем иметь в виду, что они есть, и признаки очередных последующих программ будут приводиться нами лишь в тех случаях, когда они будут новшеством по отношению к предыдущим.

Наземные растения и насекомые, которые появились следом, — более сложная программа. Здесь уже присутствует сложнейший процесс опыления, плоды, перегнивание, фотосинтез (!), половое размножение, симбиоз насекомых и растений, метаморфозное развитие насекомых, автотрофное питание растений, трахейное дыхание насекомых. Температура тела равна температуре окружающей среды.

Рыбы — еще более сложная программа: дыхание жабрами, позвоночник, воздушный пузырь, чешуя, кости и хрящи, непостоянная температура тела, огромные размеры (до двадцати метров).

Земноводные — таз, дыхание легкими, органы слуха, моргание век в сухой среде, водно-наземное обитание, голая, богатая железами кожа, сердце с двумя предсердиями и желудочком. У некоторых видов — живорождение; также отмечается половая зрелость до метаморфоза.

Пресмыкающиеся — несмотря на отталкивающий вид привнесли смешанное кровообращение, яйцо со скорлупой, внутреннее оплодотворение, панцири, роговые чешуйки и щитки как защита от высыхания.

Птицы — теплокровность, высиживание яиц, инстинкт постройки гнезда, навигация, вскармливание потомства, перья, острота зрения, родительский инстинкт, клюв как универсальный инструмент, двуногость, крылья, четырехкамерное сердце, интенсивный обмен веществ, система охлаждения тела, постоянная температура тела.

Млекопитающие — молочные железы, зубы, живорождение, многообразное поведение по ситуации, волосяной покров, иерархия в стаях, коллективная охота.

Человек!

Что можно добавить? Вывод напрашивается сам: поскольку по времени создания и по сложности программы человек завершает процесс творения, то он и должен быть смыслом этого творения.

Разве не отрадный факт?


ЧЕЛОВЕК


Поскольку мы подходим все ближе и ближе к цели, нам необходимо проверять правильность достигнутых рубежей. Обидно было бы, не заметив своевременно ошибку, забраться в абсолютно иллюзорные выси. Мы скромно опустили в предыдущем разделе особенности программы поведения человека, принимая ее превосходство над животным миром как само собой разумеющееся. Но эта скромность — ложная. И далее мы поймем почему. А сейчас неплохо бы убедиться еще раз, во-первых, что мы — творение, а во-вторых, что мы его, так сказать, венец.

Когда мы говорим о необходимости убедиться в том, что мы являемся созданием Творца, то это, естественно, означает, что мы опять, правда уже в последний раз, возвращаемся к эволюционным идеям. Но как обойти молчанием такой приятный факт, что большинство грамотного населения Земли покорно считают себя потомками обезьян? Можно абсолютно надежно похоронить эволюцию как таковую, но вытащить вбитый в темя человечества гвоздь его происхождения от приматов это не поможет. Об этом нужно говорить конкретно и предметно, потому что вот они — учебники и тетради по биологии, в которых (и на которых) нечто узколобое, с огромной челюстью, с длиннющими ручищами, с волосатой мордой, все в шерсти, заскорузлое, без половых признаков, с маленькими тупыми глазками, согнутое в три погибели, постепенно — от рисунка к рисунку — превращается в нечто напоминающее человека, даже в руку что-то такое там берет, выпрямляется, красивеет на глазах и становится… нами!

Что сказать в опровержение этого лубка? Прежде всего, самое главное — переходных форм между обезьяной и человеком палеонтология из своих запасов предоставить не может. У нее есть обезьяны и есть люди. Между ними — ничего среднего. Человекообразная обезьяна — не переходная форма, как необоснованно считает обыватель. Даже сами ученые с досадой признают, что это отдельный и биологически самостоятельный вид. Даже термин «человекообразная обезьяна» говорит сам за себя. Обезьяна — любая, сама по себе — человекообразна. Одна больше, другая меньше. Но все равно — обезьяна. Есть и обезьяноподобные люди. Но они не виноваты — так получилось. Однако они все равно люди.

Где доказательства, что мы — продукт эволюции? Если обезьяны, которых мы знаем, это низшие формы нашего общего рода, то где его более высшие формы? Где те самые обезьянолюди? Опять говорят — вымерли. Но вымереть-то должны были как раз низшие, а высшие, наоборот, остаться по всем канонам эволюции! Какой-то неестественный отбор получается. Впрочем, мы повторяемся, что не только не усиливает убедительность, но и создает ложную значимость теории эволюции.

Откуда же взялись все эти рисунки в учебниках? А это фантазии художников на заданную тему. Это не портреты с натуры. Ископаемых форм тех видов, которые являются героями этого творчества, не найдено! Есть ископаемые обезьян, и есть ископаемые человека, а всех этих переходных красавцев нет. Все нарисовано по заказу и с предположительных эскизов специалистов, которые, наверное, создавая эти наброски для художников, руководствовались не научными данными, а чем-то себе духовно близким.

Происходили чудные вещи: в результате очередных раскопок находили то австралопитеков, то египтопитеков, то рамапитеков, то кого-нибудь еще, объявляли их обезьянолюдьми, и поднималась настоящая буря вселенского восторга. Впрочем, когда спокойное и детальное исследование доказывало, что они просто обезьяны и ничего общего с человеческим родом не имеют, эти известия обставлялись контрастно скромно, чтобы не портить уже состоявшийся праздник. Даже не извинился никто ни разу. Просто сухо констатировали: ошиблись, поторопились, хотели как лучше.

Особенно большой шум вызвала первая находка неандертальца. Это был совсем человек, но согнут к земле, как обезьяна. Считалось, что это обезьяночеловек, которому осталось просто выпрямиться и — добро пожаловать в семью! Опять восторгу не было предела, но более полное исследование показало, что это самый обычный человек, а позвоночник ему скрючила какая-то костная болезнь, склонившая его к самой земле. Все остальные неандертальцы, которых раскопали, были при жизни здоровыми и с прямыми спинами. Совсем как мы (тьфу-тьфу-тьфу). Иронии положения (найти первым из экземпляров сколиозника и на его примере моделировать весь вид!) никто даже не заметил, настолько все были расстроены. Вдобавок анализ ДНК неандертальца показал, что он нам даже не родственник. Просто какая-то угасшая ветвь человеческого рода, ничем не стоявшая ниже нас.

Большие надежды подавал кроманьонец, но и он не оправдал рекламных затрат — оказался совершенно без признаков обезьяны, просто очень древним человеком.

Больше из ископаемых ничего подходящего нет. Все остальное, что можно предложить исследовательским версиям в этом направлении, буквально помещается на одном столе! Это разрозненные кости, какой-то зуб, остатки еще чего-то непонятного и непонятно кому принадлежащего, предполагаемо относящегося к обезьянолюдям. Известен даже случай простой подделки черепа, подогнанного с помощью гипса, частей черепа человека, деталей черепа орангутанга и свиных (!) хрящей под необходимый образ. Это так называемый «пилтдаунский череп». Подделка 40 лет экспонировалась в музее палеонтологии, но спустя несколько лет была изобличена. И опять никто не извинился. Мотивы шулерства очень уж были понятны. Мы же этих мотивов не принимаем и вынуждены со всей определенностью сказать: переходных форм от обезьяны к человеку не было и нет, и, следовательно, человек не произошел от обезьяны, а был сотворен так же, как и весь остальной живой и неживой мир.

И еще кое-какие ремарки. Эволюция — это приспособление к окружающей среде. Посмотрим, как человек к ней приспособился, предположив, что он был когда-то обезьяной. Да, он стал ходить на двух ногах, благодаря чему потерял скорость передвижения и его теперь догоняет и (если он не возбуждает аппетита) обгоняет любое четвероногое животное. А для самого человека теперь единственный смысл погнаться за кем-либо из питательных животных — согреться. Вдобавок к этому платой за осанку лорда стала потеря устойчивости, лишившая его двух дополнительных опор относительно четвероногой стойки. Его теперь легче сбить с ног атакой спереди, опрокинуть на спину и добраться до самого слабого места — подбрюшья и половых органов. Кроме того, своей прямостоящей позой он уже открыл любому врагу то самое подбрюшье и те самые половые органы для прямого и непосредственного нападения на них, которые раньше были защищенные верхним плечевым поясом, торсом, спиной и бедрами при четвероногой стойке. Но, привыкнув делать все до конца, человек и здесь не остановился, а приобрел с двуногой стойкой еще и дополнительные радостные болезни позвоночника (ни одно четвероногое не знает радикулита, остеохондроза, люмбаго, грыжи дисков, сколиоза и др., поскольку позвонковые диски у них не нагружаются, постоянно растягиваются и не стираются). Разобравшись с осанкой, он посмотрелся в зеркало и возмущенно утратил шерсть, из-за чего стал люто мерзнуть в холод и получать болезненные ожоги в жару. К его телу теперь получили свободный доступ паразиты-кровососы (комары, москиты, гнус), он уже не может лечь где хочет или прислониться к чему хочет, ему надо одеваться и стелить себе постель. У него появляются кожные болезни и заражения от любой царапины или повреждения, а также простуды от переохлаждения и зуд от недостатка гигиены. Его легко может укусить паук, скорпион и прочая ядовитая живность.

Но как бы там ни было, а полностью довольный собой, он для полного совершенства еще и потерял чудовищную силу рук приматов и может передвигаться теперь только по земле и защищаться только подвернувшимся дубьем. Для этих же «преимуществ» он потерял страшные по мощи клыки, способные разорвать любого противника и обрабатывать деревянные детали. В качестве дополнительного штриха к своему новому облику он утратил невероятную ловкость, моментальную реакцию и молниеносную быстроту обезьяны. В общем, приспособился как мог. Если это приспособление, то его высшей формой следует считать последнюю стадию туберкулеза. Эволюция чего, простите, здесь наблюдается? Сплошные потери.

Не будем спорить, разумеется, у человека есть то, что с лихвой окупает преимущества приматов перед ним, — речь и мозг. Но, похоже, эволюция и здесь совсем ни при чем. Разве эволюционная потребность могла бы развить речь? И без речи можно размножаться, добывать пищу, бдить врагов и пр. Обезьяньи стаи без слов понимают друг друга. Людям бы так взаимодействовать между собой со всей своей хваленой речью, как взаимодействуют павианы, шимпанзе и любые другие семейства, которые превосходно обходятся без всяких слов! По единой команде, без долгих объяснений, стая мгновенно выполняет любую волю вожака, поданную нечленораздельным криком. Речь бы только мешала в этих обстоятельствах, вызывала бы разброд из-за возможности ее различного толкования, непонимания, неполного или неточного выражения посланной команды из-за определенной длительности ее изложения и определенного времени для ее усвоения, что, складываясь вместе, дает совершенно недопустимую фору неожиданному противнику или опасности. И самое главное — если бы речь и начала складываться, то любая эволюция сама первой наступила бы ей на горло, потому что — представьте себе гомон азартно переговаривающихся между собой членов стаи! На этот демаскирующий базар сбегались бы все хищники со всей округи, а бедному вожаку, прежде чем подать сигнал к бегству, пришлось бы требовать тишины. Именно молчание стаи обеспечивает ее бесшумность, то есть безопасность, и гарантирует то, что единственный, короткий, не содержащий ничего сложного по усвоению приказ вожака будет немедленно услышан. Так что речь у нас не от настоятельной необходимости, а по одному из параметров характеристик нашей программы.

Впрочем, есть единственное условие, при котором нашу речь можно было бы безоговорочно признать результатом эволюции, — если бы речью обладали только самцы, а самки молчали. Это действительно способствовало бы здоровью вида наилучшим образом.

Ну, а если говорить о мозге, то начать надо с того, что идея его эволюционного появления просто обесценивается до нуля тем простым фактом, что способности мозга неисчерпаемо превышают наши потребности по использованию этих способностей — даже в условиях решения тех задач, с которыми мы сталкиваемся в настоящее время! Емкость мозга позволяет хранить информацию, равную 20 000 000 томов книг. Мы же используем эту возможность в ничтожных процентах, остальное присутствует просто так, про запас. Эволюция — медленный процесс закрепления минимальных совершенствований, возникающих в организме в ответ на настоятельную необходимость получше пристроиться в окружающем интерьере. Если даже сейчас не возникает необходимости в применении этого уже готового органа в его полном объеме, то какой необходимостью руководствовалась бы эволюция, когда создавала потихоньку обезьяне такой орган, которым мы даже до сих пор не научились пользоваться?

Мы не только не научились им пользоваться до конца, но даже не знаем, как он работает. Какие физиологические изменения происходят в мозге при усвоении им информации, как он превращает увиденное и услышанное в смысловые образы, понятия — в слова, а ощущения и эмоции — в мысли, как эти мысли в нем рождаются, почему отдельные участки мозга укрепляют нейронные связи при постоянной работе и почему, наоборот, атрофируются отдыхающие, непостоянно работающие его участки? Как миллиарды миллиардов (!) нейронов (клеток мозга) передают сигналы друг другу безошибочно и организованно, если они соединены между собой квадриллионами (!!!) проводов, схему монтажа которых разгадать до сих пор никому не удается? Неужели случайный процесс мог создать прибор такой сложности, принцип действия которого не удается определить самим носителям этого прибора? Если орган формировался от наших потребностей и для нас, то, как он мог стать независимым и непонятным? Мы ведь даже не можем запретить ему работать!

Когда Ходжа Насреддин был поставлен в условия, при которых он должен был или излечить шаха, или потерять голову, то он спас себе жизнь, объявив, что его лекарство будет целебным при условии, если шах никогда не будет думать об обезьяне с белым задом. Шах до этого о ней никогда бы и не думал и горя не знал бы. Он вообще не знал, что такие модницы бывают. Но даже жажда жизни не могла теперь повелеть его мозгу выкинуть из себя эту проклятую обесцвеченную макаку! Насреддин кинул мозгу эту наживку как зверьку, живущему самостоятельно, но в чем-то предсказуемо, предсказуемо, но не управляемо. Зачем и, главное, по каким своим законам естественных потребностей эволюция подсунула бы нам этот, не принадлежащий нам на самом деле, орган?

Самое сложное — спорить об очевидном. С облегчением расстанемся с эволюционными концепциями и перейдем к главному — да, мы творение, но где уверенность, что — последнее творение? Почему мы знаем, что Создатель на этом остановился? Нам ведь удалось выявить лишь общую тенденцию, которая повела нас от ступени к ступени вверх к человеку. Где основания считать, что мы — последняя ступень?

Для того чтобы в этом разобраться, мы должны вспомнить, что тенденция стала просматриваться при введении нового фактора в наши рассуждения — времени. Раз все наши построения в конце концов впали в такую зависимость от этого фактора, то мы, во-первых, должны определить, правомерно ли его применение, а во-вторых, как мы убедимся дальше, наше «во-первых» даст основания положительному ответу на очередной тревожный вопрос.


ВРЕМЯ


Говорить о времени очень трудно, потому что сложился устойчивый стереотип его представления, который неизвестно когда появился, нигде никем не формулировался, но настолько общепринят, что попытка разрушить его вряд ли может считаться удачной мыслью. Но все же это надо обязательно сделать, иначе традиционное представление о времени будет постоянно искажать наше правильное понимание того, что с нами со всеми происходит.

Существует незыблемая умозрительная модель потока времени, в котором происходят, происходили и будут происходить все мировые события. Имеется грандиозная картина вечного Времени, равнодушного и постоянного в своем движении. Возник и укрепился образ чего-то, охватывающего собой абсолютно все. Все происходит во времени, от времени никуда не деться, оно продолжает и продолжает своим неумолимым бегом вызывать все новые и новые изменения в окружающем мире. Оно безжалостно. Оно неподвластно нам. Оно вобрало в себя всю нашу историю, влечет нас своим течением и будет удерживать в себе всегда и безысходно. В обиходе даже сложился культ времени как высшего авторитета: «время лечит», «время покажет», «ничего — придет время!», «время рассудит». Само время как бы делится еще на какие-то равнозначные составные: «связь времен», «время от времени», «новое время», «старое время». Время может выступать критерием целесообразности: «не ко времени», «не вовремя», «еще не время», становиться синонимом преуспевания: «время — деньги» или одновременно с этим же, символом бренности всякого преуспевания: «время — вода». Временем уже выражается определенная форма действия (точнее, бездействия) — «повременить». В среде мыслителей времени тоже уделяется самое почетное место. Оно и форма существования материи, и форма нашего осознания этой материи, и Бог весть еще что, но непременный участник всех диалектических процессов — всего, что имеет в себе развитие через противопоставление.

Как ни смотри на сложившиеся традиции его восприятия, а время представляется в них как самостоятельно действующая компонента движения истории и жизни, как какой-то локомотив событий или некий катализатор действий: вот пришло время, и произошло то, что должно было произойти. Придет другое время — и еще что-то произойдет. Там, где оно присутствует, время в качестве некоего источника силы оживляет и запускает процессы. И наоборот, там, где его уже нет, — уже ничего не происходит. А там, где его еще нет — еще ничего не происходит. Вот как можно выразить это графически.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ.

Рассмотрим этот простой график подробнее. Он таит в себе много интересного, несмотря на свою полную ясность и абсолютное соответствие нашим представлениям о времени. «Точка начала» — необходимый элемент, мы от него никогда не отступимся, об этом мы подробно говорили выше. Эта точка графически выражает принцип сотворенности Вселенной, одновременно с чем возникло и само время как характеристика бытия вещей. Далее идет отрезок прошедшего времени. Мы его провели сплошной линией, поскольку нам доподлинно известно о том, что это время точно было и точно уже прошло. Документальных и научных свидетельств этому столько, что не стоит останавливаться на доказательствах. Далее идет «точка настоящего времени». Почему я изображаю настоящее время в виде точки? Потому что наше настоящее мгновенно становится прошлым. Каждый нынешний миг времени моментально поглощается новым мгновением времени и оттесняется в прошлое. Получается, что будущее постоянно накатывает на прошлое через точку настоящего времени, и точка настоящего времени — это всего лишь точка перехода будущего в прошлое. Пограничный пункт, место трансформации, превращения одного времени в другое.

Будущее время мы изображаем пунктирной линией, поскольку оно, вероятно, наступит, исходя из общего порядка вещей, но все же пока не наступило, в силу чего о нем можно подождать пока говорить как о реальности. Сплошной черты оно еще не заслужило.

Кроме того, на графике есть стрелки, которые указывают, что совершается движение, то есть в понятие заложена динамика. «Время течет» — вот что означают эти стрелки, и течет оно в направлении от прошлого к будущему.

Вот так мы представляем себе время, и наше представление абсолютно губительно в силу своей абсолютной ошибочности. Посмотрим почему.

Во-первых, надо выкинуть из этого построения будущее время, поскольку это лишь предполагаемое время. Его еще нет. Тем более что когда оно наступит, то мгновенно через точку перехода настоящего времени тут же превратится в прошлое. То есть само понятие будущего времени является просто потенцией прошедшего времени. Самостоятельной функции оно не несет, представляя собой лишь резерв все того же прошедшего времени, но резерв не реально существующий во всей своей предполагаемой полноте, а возникающий в момент перехода из настоящего в прошлое. Поэтому отрезок будущего времени следует убрать из графика как несуществующий в действительности.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ.

Точку настоящего времени мы оставляем, ибо она, несомненно, существует, пусть и в качестве момента преобразования. В данном случае нас ее качество не интересует, главным остается ее наличие в структуре времени.

Прошлое время уже произошло, и его уже нет. Прошедшее время не существует объективно, оно присутствует субъективно в нашем сознании. Наше сознание способно удерживать в себе многое чего, но не все из удерживаемого в нем существует в реальной действительности. Если в этом аспекте рассматривать будущее время, то его можно назвать умозрительным, но не существующим, а прошедшее — по аналогии — назвать умозарегистрированным, но также не существующим в реалии, в силу чего мы и его попросим покинуть наш рисунок.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ.

Поскольку точка настоящего была нами отнесена от точки начала на дистанцию, соответствующую величине времени прошедшего, то после исчезновения этого отрезка точка настоящего времени должна уйти максимально влево и наложиться на точку начала. Таким образом, они образуют собой одну точку. Как назвать то, что было началом, и то, что является настоящим, а стало одним единым, если говорить о времени? Мы назовем ее «точкой происходящего», поскольку после начала время все-таки существует и динамика его сохраняется постоянно.

Зачем мы свели эти две точки в одну? Затем, что линейное построение дает абсолютно неверное, линейное представление о времени. Если смотреть на исходный рисунок традиционной модели времени, со всеми его отрезками, то возникает картина гигантской вздыбленной волны событий в точке настоящего времени, которая, прокатываясь от Начала в будущее, активизирует собой все новые и новые процессы изменения существующей действительности, оставляя позади себя завершенные, мертвые события и вызывая собой из будущего все новые и новые, реально действующие явления.

А на самом деле — все наоборот! Это как раз время появляется там, где происходят события! Если нет никаких изменений, то нет и времени! Если нет интервалов между состояниями объектов и явлений (а из этих интервалов и слагается само время), то и времени нет. Время только характеризует скорость и очередность происходящих изменений. Время — способ регистрации всего происходящего в нашем сознании с целью ориентировки нас самих в череде изменений. Самостоятельного или что-либо формирующего собой значения время не имеет: сначала происходит изменение, а потом мы определяем его очередность в общей последовательности изменений с помощью понятия времени.

Ну и что это меняет для нас? Что все-таки дает нам представление о времени, как о точке происходящего, а не как о линейном феномене? Оно дает нам главное — ясное понимание того, что происходит не ряд событий в прошлом, настоящем и будущем, не смена одних событий другими, а одно неизменное событие, которое от самого начала видоизменяется и самотрансформируется в точке происходящего. Нет никакого захоронения происшедших в истории событий, имевших место и значение для своего времени, почивших в бозе и уступивших место другим, имеющим уже свои специфические место и значение. Есть только одно историческое событие, имеющее одно и то же место и одно и то же постоянное значение. То есть если линейное представление можно выразить в виде потока реки, воды которой движутся куда-то, а сама река как объект уже существует, то нелинейный принцип можно представить себе в качестве цветка, который прорастает из семени и в котором происходят движения, совершаются изменения, но сам объект еще не сформировался, и его движением во времени является само его постоянное видоизменение в пределах самого себя.

Итак, первый наш вывод из принимаемой нами концепции времени следующий: что-то происходит, но ничего еще не произошло. Все в стадии развития. Куда и зачем? Этим мы и занимаемся. Это не новый вывод. Но он будет вновь полезен для нас далее.

Второй наш вывод гораздо значительнее, а именно: ничего в истории не происходит во времени, ибо история — это накопитель прошедших событий, а эти давно или даже вчера происшедшие события находятся в несуществующем времени, которого в прошлом уже нет, а также в документально засвидетельствованном виде в настоящем времени и непосредственно в нашем сознании. Следовательно, время нам говорит: «Не знаю никакой истории, но только нынешний краткий момент, историю вы создаете сами своим сознанием, образуя из моих кратких нынешних моментов непрерывность событий издалека в нынешнее, в то время как для меня (для времени) есть только непрерывность настоящего». Приближая терминологию второго вывода к лексике нашего первого вывода, мы можем сказать — что-то происходит, ничего еще не произошло, мы не знаем не только куда и зачем это происходит, но и несем полную личную ответственность за интерпретацию откуда, поскольку полагаемся при этом на единственно объективное, что связывает это «откуда» в правомерно подлинную картину — на прошедшее время. Опираясь на прошедшее время, мы создаем картину всего происходящего, в то время как происходит только то, что происходит сейчас и никакого «всего» на самом деле сегодня не существует.

Таким образом, единственное, что позволяет нам уверенно предполагать то, что мы правильно создаем картину этого «всего» в его историческом развитии — это наличие такой объективной характеристики, как время. Все остальное — наше субъективное истолкование. Ну и что тут страшного? Пусть себе все субъективно (то есть зависит только от нашей внимательности, кропотливости и умения давать правильную оценку, а мы в этом традиционно очень сильны и пусть только кто-нибудь в этом посмеет усомниться), это не беда — здесь всегда можно где-то поправиться, лишь бы была хоть одна объективная категория, на которую можно опереться, а правильный анализ действительности от нас никуда не денется. Но это мы только так думаем, и, вероятно, мы станем думать немного по-другому, если ознакомимся с нашим третьим выводом.

А третий наш вывод будет не только интересным, но и весьма парадоксальным, поскольку гласит: никакого объективного времени нет. Есть психическо-интеллектуальный процесс в сознании человека, который вводит этого человека в состав действительности через систему его ориентации в этой действительности; она, в свою очередь, представляет собой регистрацию очередности, скорости, длительности и протяженности событий, что мы и называем «временем». И что здесь объективного? Пока что все совершенно субъективно, то есть без нас — никуда!

Но позвольте (спросят нас), хочет человек ориентироваться в этой действительности или не хочет, так он ориентируется в ней или этак, но время существует независимо от него, то есть носит объективный характер, поскольку события все-таки происходят, и в них присутствуют та самая очередность, протяженность, скорость и длительность, что и является временем даже и без регистрации человеком! Об этом знают все! А мы и всем, и себе самим (и это единственно важно) скажем: объективного времени нет. Чтобы пояснить, почему мы так думаем, разберем понемногу основные характеристики времени.

Что касается скорости, то это так просто, что мы отложим это на потом. Здесь все ясно, поскольку скорость определяется расстояниями, то есть характеристиками пространства. Время, деленное на расстояние, — это и есть скорость. С этим понятно. Перейдем к протяженности. Что мы здесь имеем в виду? Протяженностью мы называем способ регистрации, когда не можем применять категории пространства и, следовательно, скорости. Прожил человек 76 лет, мы же не можем говорить, что он прожил свою жизнь с какой-то определенной скоростью. При чем здесь расстояния? Или — война шла пять лет. При чем здесь пространства? Она могла буйствовать и на целом континенте и в пределах соседства двух городов. Есть протяженность событий, которые уже произошли, мы здесь фиксируем протяженность документально с помощью эталонов нашего земного времени. Имеется событие, которое происходит сейчас, тогда мы складываем его протяженность из наблюдаемых непосредственно действий, мысленно приплюсовывая к нему все ту же происшедшую уже его протяженность в прошлом. И существует протяженность будущего события, которое будет происходить в будущем, и мы с помощью того же эталона земных часов планируем его предполагаемую протяженность (например, дом предполагается построить в течение семи месяцев).

Что можно из этого извлечь? Во-первых, мы видим, что для измерения данной характеристики применяется некий единичный стандарт, который мы называем «сроками», на их базе образуются различные категории протяженности — секунда, день, неделя, квартал, пятилетие, век и т. д. Причем этот стандарт может обезличиваться и объединяться в различные совершенно неконкретные понятия — эпоха, период, стадия и т. д., хотя это для нас сейчас и не существенно. Во-вторых, мы видим еще один неизменный компонент системы ориентации — наблюдателя, то есть человека, который производит регистрацию на базе процесса своего наблюдения или же конструирует предполагаемую регистрацию будущих событий, основываясь на опыте своих наблюдений, опираясь при этом все на тот же стандарт сроков, в основу которых заложена система измерения земного времени. На этом пока все. Перейдем к длительности.

Длительностью мы измеряем те процессы, которые не только не имеют пространственных категорий расстояния, но и собственного факта осуществления в физическом мире. И что же это за события? Это события нашего внутреннего мира. Мы совершенно правомерно выделяем их в отдельную по характеристикам категорию, поскольку их длительность не зависит не только ни от каких стандартов, ни от каких протяженностей, ни от каких скоростей, но даже и от самого времени как такового. Ведь если мы даже не участвуем ни в каких событиях вообще, а просто лежим, закрыв глаза, то при этом мы ощущаем, что время идет, и это именно это время, а не хронологическое время физического мира. Следовательно, мы можем сказать — существует две реальности — внешняя нам, где действуют эталоны измерения времени, и внутренняя, наша реальность, где нет никаких эталонов, и мы являемся наблюдателями обеих этих реальностей.

А теперь вернемся к скорости. Для нас существенным будет разделить «скорость» как неопределенное понятие обезличенного набора стандартов (эпоха, период, стадия — помните?) и «скорость» как скорость, связанную с конкретным преодолением пространственных дистанций. Здесь мы тоже можем утверждать, что существует две скорости. Первая — условная категория, которая не связана с пространством и расстояниями. Например, до Рима все в истории происходило медленно, во время Рима — вообще ничего не происходило, после Рима чуть побыстрее, после XVII века еще чуть быстрее и быстрее, а в XX веке все так сорвалось с места, что только держись. Здесь разные скорости исторических преобразований, которые измеряются все теми же стандартами земного времени, но без пространственной подоплеки в подсчетах. Итак, здесь мы видим скорость, где есть наблюдатель, есть эталоны, но нет пространственной составляющей.

Вторая скорость — это скорость как интервал между физическими событиями, измеряемый стандартными единицами, деленный на расстояние пути движения или движений в составе этих событий. Это привычная для нас арифметическая скорость, если можно ее так назвать. Здесь есть наблюдатель, хронологические эталоны и расстояния. Вот теперь мы готовы показать, что объективного времени нет.

И как мы это сделаем? Это будет проще, чем кажется. Потому что во всех этих системах регистрации мы видим наблюдателя, то есть субъекта, который создает время в своем субъективном уме. А если предположить, что время имеет объективный характер, и вспомнить об эталонах, задаваемых движением космических объектов, которые (как и все остальное в природе) двигаются независимо от данного наблюдателя, то вполне очевиден очередной вопрос: а кто нам сказал, что они двигаются по этим эталонам? Кто сказал, что эти хронологические эталоны, которые мы сами же для себя и высчитали, лежат в основах систем отсчета времени непосредственно самого физического мира? Разве процессы физического мира происходят в строгом соответствии с лунными циклами? Каждый процесс и в микромире, и в макромире совершается по собственным характерным интервалам и периодам, у каждого процесса есть свое собственное время, которое мы просто сравниваем с временем лунного календаря. И даже сама Луна по своему собственному смыслу своего движения совершает это движение не в секундах, минутах, неделях и месяцах, а под воздействием всех остальных процессов, которые формируют это движение, и при этом каждый из них имеет собственное законодательное время. Луна просто совершает под суммированным воздействием этих процессов плавное, равномерное и непрерывное перемещение по небосклону с таким же равномерным, плавным и непрерывным изменением своей формы, наблюдая, что мы и создаем в своем уме плавную, равномерную и непрерывную систему регистрации — время. А теперь скажите: много ли в природе процессов, которые имеют такую же плавную, непрерывную и равномерную характеристику? Кроме планет, практически ничего и не найдешь. Все то ускоряется, то замедляется, то останавливается, то выходит из состояния покоя, то меняет направление, то соударяется, то появляется, то поглощается и т. д. Следовательно, если мы хотим говорить об объективном времени, то нам придется говорить о бесчисленных «времях» в каждой из систем взаимодействия Вселенной. Естественно, что это было бы невозможно, и поэтому мы субъективно избрали удобный нам ориентир интервалов и пользуемся им для измерения всех остальных движений.

Чтобы до конца это понять, давайте проделаем следующее — исключим из Вселенной наблюдателя. Представим себе, что человека во Вселенной нет. Что будет? Не будет движения и не будет времени. Поднимите тех, кто упал в обморок от возмущения, и продолжим дальше. Возьмем хоть ту же Луну, хоть атом, хоть морскую волну. Кто сказал, что они двигаются? Заглянем на долю секунды, на самую малую долю секунды, на самую малую долю этой доли секунды, на самый короткий миг в эту Вселенную и тут же скроемся назад. Что мы видели? Мы видели, что Луна стояла в таком-то месте, атом находился в таком-то зафиксированном состоянии, волна застыла вздыбленная на такую-то высоту. Кто сказал, что до этого было что-то другое и что-то не так, как мы видели? Где можно увидеть предыдущее положение Луны, прежнее состояние атома и нарастающий объем волны! Ничего этого уже нет! Кто создаст такому миру картину движения в прошлом? Нет человека, нет наблюдателя, который рисует эту картину в своей голове — нет и прошлого состояния мира без этой головы, есть только его нынешнее состояние. Теперь предположим, что все это двигается и изменяется. А относительно чего? Нас нет, нет и регистрации изменения. Относительно своего прежнего состояния? А где оно — это прежнее состояние, если его никто не зарегистрировал в сознании? И это не фантазия и не игры в логические парадоксы — действительно нет прежних состояний, есть только нынешнее! Что связывает все эти стоп-кадры состояний в единый вид движения? Только наличие субъекта, наблюдателя, который записывает все это способом времени. Следовательно, время всегда субъективно.

На самом деле все, конечно же, двигается и изменяется, даже если нет человека. Но тогда систему регистрации этих изменений без человека пусть и создают «не человеки», и пусть ее даже «временем» назовут. Нас это трогает? Нам это нужно? Мы ведь не ведем ни к чему не обязывающего разговора в виде философии высшего этапа, которая, оторвавшись полностью от задач решения какого-либо конкретного вопроса, все рассматривает «вообще», вне применения к реальной системе ориентации в данном мире, то есть даже и к собственной голове. Мы ведем разговор как продолжение главы «Человек» с ясно поставленным перед собой вопросом: есть ли у нас уверенность в том, что после нас не будет совершен акт творения какой-нибудь другой особи, еще более развитой и мощной по возможностям своей программы, чем мы?

Нарисованная нами ситуация пугает своей взаимной противоречивостью. Это так. С одной стороны, каждое состояние природы является единичным собственным моментом физического мира, и в этом же физическом мире мы не найдем никакого другого состояния, которое говорило бы, что было что-то другое, что был другой момент и произошло изменение. А с другой стороны, этот собственный момент постоянно другой и ни на какой краткий миг не остается самим собой в неизменном виде. Как это соединить? А это и не надо соединять. Если мы хотим знать не что-то одно, упуская другое, а знать все, ничего не теряя из поля мысленного зрения, то у нас так и будет всегда получаться. Когда из одной логической цепочки закономерно получаются два вывода и при этом они не являются вариантами друг друга, а полностью исключают один другого (как в нашем случае), то это означает, что мы подошли вплотную к истине и она выглядит именно так. После Нильса Бора это называется «принципом дополнительности». Правда, намного раньше к этому пришли первые христианские теологи, разработав концепцию трехкомпонентного единства ипостасей Бога, но тема была непопулярной в научно-философских кругах, и эти круги ее не осилили. Нильсу Бору было проще — он показал это на примерах физического мира. Ему поверили и дали название. Теперь и мы видим, что Бор был молодец. Совсем как первые христианские мыслители.

И что дальше? А дальше вот что. Почему из всех ритмов, осуществляющихся в природе, человек избрал именно данный, основывающийся на фазах Луны, то есть равномерно-плавный и непрерывный для создания своей системы регистрации событий? В физическом мире этот вид движения не то чтобы не популярный, а, пожалуй, даже и исключительный. Неужели нельзя было привязаться к какому-либо другому ритму? Ответ, думаю, всем уже ясен: потому что этот ритм соответствует ритму нашего внутреннего времени. Говоря по-другому, время — это ритм нашего восприятия действительности. В том ритме, в котором мы воспринимаем свою внутреннюю реальность, воспринимается и внешняя. Исходя из этого, мы окунаемся в новое неприятное предположение: а не получается ли, что все остальное, происходящее в иных характеристиках ритмов, мы не осознаем или осознаем недостаточно качественно?

Что такое ритм? Ритм — это определенная скорость процесса с ударно-знаковыми акцентами внутри данного процесса, совершаемыми с определенной периодичностью. Понятно, что если мы воспринимаем настоящую действительность в определенном ритме, то только в этом же ритме можем воспринимать и действительность, состоящую в прошлом. Режим восприятия один и тот же, хотя в одном случае время настоящее, а в другом — уже прошлое. Скорость нашего восприятия одна и та же. Это как мясорубка, вращающаяся с одинаковой скоростью, которая перемалывает в данном случае информацию, как поступающую непосредственно, так и ту, которая уже заложена ранее. А где здесь акценты? Акценты — это моменты включения нашего сознания в ту или иную часть действительности. Мы же не вбираем всю действительность в сознание сразу, но как бы перескакиваем с объекта на объект, с явления на явление, осознавая и фиксируя то, что высветило наше сознание из всего объема постоянно присутствующей в данный момент информации. При этом также понятно, что ритм не обязательно должен быть поступательно возрастающим, убывающим или равномерным, он может быть и рваным, в зависимости от того, что и как будет предложено нашему вниманию и каков наш к этому интерес.

Однако наши скорости и акценты со скоростями и акцентами внешней нам реальности никак не совпадают. Начнем с того, что кое-что, в частности события в микромире, происходит для нас слишком быстро. Мы можем лишь смоделировать их в своем сознании, но никак не присутствовать там в качестве реального наблюдателя. Именно отсюда для объяснения этих загадок и возникла система научных названий, определений и так называемых «демонов», осуществляющих определенные процессы неведомым для нас образом. А если мы пойдем ниже молекулярного слоя, то окажемся в мире элементарных частиц, где уже такие скорости, что мы не то чтобы физическую модель не можем построить, но даже и математически не вполне правомочны это делать, о чем горько говорит нам принцип неопределенности. Здесь частица за долю секунды может облететь двадцать пять раз вокруг земного шара, и в режиме этих скоростей мы не можем ничего выдавить из нашего режима осознавания, что позволяло бы даже хотя бы приблизительно дать координаты этой частицы. Таким образом, большая и важнейшая часть нашей реальности, которая непосредственно и создает данную реальность, нами не воспринимается. Все происходит без нас.

Итак, есть то, что происходит слишком быстро и неразличимо для нас. А есть ли что-нибудь, что происходило бы слишком медленно для нас? Казалось бы, такое даже и предположить странно: чем медленнее, тем лучше, есть время увидеть и разобраться. Как же это может быть «слишком»? В свете досадных обстоятельств быстрых скоростей уже ничто не должно быть для нас слишком медленным, скорее нас расстроило бы, если бы что-то происходило недостаточно медленно. Если быстрое нам неподвластно, так на медленном мы возьмем реванш. Однако есть процессы, которые происходят также слишком медленно для скорости нашего восприятия, чтобы мы могли их распознавать. Например, овраги — это ужас земледельцев, они пожирают огромное количество земли, делая ее непригодной для выращивания урожая. Как образуются овраги? Маленький ручеек течет себе по склону, человек ходит мимо него день за днем, год за годом, видит перед собой крошечный ручеек, затем маленькую канавку, потом небольшую траншейку, где началась эрозия почвы (совсем чуть-чуть началась). Спустя десять лет траншейка чуть-чуть больше стала, через пятнадцать лет уже не переступишь, а пройдет полтора-два поколения — караул! Овраг!!! А караул-то был тогда, когда ручеек тек под ногами. Но все было слишком медленно.

Возьмем другой пример: все реки меняют свое русло, но очень медленно. Для нас незаметно. Затем целые деревни, которые по сто лет на ней стояли, сползают в обрыв с высокого берега. А ведь река все это время шла именно на эту деревню. Никуда не виляла и ни от кого не пряталась. Но мы не распознали — медленно.

Или вот стоял город Сухум на берегу Черного моря. И жили в нем люди с незапамятных времен. И дожились до того, что стали в море с аквалангами нырять. Из любви к этому делу. А в море они нашли старый город, который раньше был Сухумом, но назывался Диоскурия, потому что был греческой колонией. Как оказалась в море Диоскурия? Катастрофа произошла? Нет. Просто Черное море очень медленно наступает на абхазский берег, а от турецкого отступает. Что-то около 14 см в год. И вот Диоскурию затопило за тысячи лет, и все забыли, что она здесь когда-то была. Как можно забыть про целый город, живя в этом городе и отступая от воды вместе с ним? А так и можно — если очень медленно это происходит. То есть, незаметно для нас. Следовательно, слишком медленное может быть таким же незаметным, как и слишком быстрое.

Да что там город! Целые цивилизации занесло потихонечку песком и про них полностью забыли, несмотря на то что в этих местах постоянно жили люди. Но слишком медленно угасали эти цивилизации, чтобы окружающие это заметили. Если Помпеи и Геркуланум пеплом быстро завалило, то о них помнили и картины красивые писали. А если Шумер и Египет, в которых таких Помпей и Геркуланумов было по нескольку десятков, засыпало песком не сразу, то пока их даже еще и не засыпало, никто уже не знал, что это такое. Храм Карнак, Дендера, Вади Кардаш, Абу-Симбел, Дабау — эти архитектурные комплексы Древнего Египта просто подавляют своими размерами и суровой красотой даже сейчас, когда откопали только их останки. В Эдфу лепесток, украшающий верх колонны под сводом храма — больше роста человека, а сама колонна с пятиэтажный дом! И храм был засыпан по самую крышу! Во всей архитектуре нет ничего более торжественного и величавого, чем постройки Древнего Египта, а люди рядом жили, ходили мимо караванами, прятались от солнца, торговали, разбивали на ночь лагеря, а песок все засыпал и все засыпал, и люди стали смотреть в конце концов на это, как на детали пейзажа, которые затем совсем исчезли. Под песком медленно исчез целый мир, непонятный и торжественный, со своей космологией, со своей логикой связи с инобытийным, с высоким знанием, опередившим в некоторых моментах нынешнее знание, со своей эстетикой и тщательными культами.

А еще раньше был великий Шумер, не менее, а даже более великий, чем Египет, и мы это утверждаем на основании отрывочных данных, которые открыли для себя люди в XIX веке, проведя раскопки. То, что там открылось, не вмещается ни в какие концепции истории и ломает все традиции трактовок Древнего мира. В настоящее время раскопки проведены на территории древнего Шумера, составляющей один процент от его тогдашней территории…

То же самое происходит и сейчас — с экологией. Медленно происходит. Но когда произойдет, мы не заметим, как это случилось.

Быстрого не видим, медленного не замечаем, зато уж то, что происходит в соразмерном с нашим восприятием ритме, видим отлично. Разве плохо? Увы, настолько плохо, что просто «плохо» — это даже хорошо. Почему? А про акценты забыли? Мы же акценты расставляем произвольно. А вдруг для нас актуально то, чему надлежит исчезнуть? А вдруг мы упускаем то, что в будущем станем главным? Наши акценты — это наши акценты. А у внутреннего содержания направленности мирового процесса — свои. Они не накладываются друг на друга. По-иному и быть не могло. События истории происходят по своим законам, которых мы не знаем (иначе прогнозировали бы их), а выделяется нашим вниманием из них что-то только по нашим внутренним причинам.

Примеры уже наскучили, и можно просто вспомнить то, как исторический период, за который Россия из рядовой европейской страны превратилась в мощную евроазиатскую державу, называется «монголо-татарским игом». Здесь мы делаем акцент на то, что дань платили, а основное содержание этого времени от нас ускользнуло. И никого не интересует — как же так: под игом были, отброшены были на несколько веков назад, отстали и… как же тогда из ига вышли с территорией в 10 (десять раз!) большей, чем до «ига», вплоть до Западной Сибири, и сразу все вокруг считаться с нами стали? И никто не помнит, что Русь всю свою историю дань платила то печенегам, то хазарам, то половцам, то каким другим степнякам. И князья горячие ругались на советах, воевать рвались, а главные князья говорили: лучше дань платить, да делом при этом заниматься, чем воевать бесконечно и на месте топтаться. Ну, придут, ну, город сожгут. Новый построим. Лишь бы смерд землю пахал, а не мечом размахивал, а свое взять всегда успеем. Шло время, возвращались кочевники вновь за данью и обнаруживали, что совсем не туда они пришли, где вчера были, — люди потихоньку вперед вырвались за счет упорного труда в мирной жизни, и теперь только и остается, что постоять на берегу речки, облизнуться, как лиса на виноград да и уйти назад в степи. И за ними никто не гнался — идите с богом, нам не до вас, другие дела ждут, поважнее.

Ближе дела были — с фашизмом в Германии. Тоже акцент только на зверствах фашистов. А то, что немцев до 1933 года в Европе после их поражения в мировой войне унижали, и международными договорами отвели им на веки вечные удел третьеразрядной страны в то время, когда даже понятия такого еще не было в истории — «страны третьего мира», — этого никто не видит. А потом удивляются — как это раса философов и поэтов, добропорядочности и трудолюбия, превратилась в зверей с человечьим обличьем? А это они огрызнулись так, в угол загнанные, как зверь огрызается. Это же германцы — воины, каких мало, — долго думали над ними измываться? Сейчас немцы сами в ужасе от того, что вытворили в угаре помешательства, но и они не говорят: не только мы виноваты. И у них акцент на другом — на собственном содрогании от собственной же вины. Виноваты действительно безмерно. Но ведь сдачи давали. И никто не сказал после этого: не унижай никакого великого народа, он потом и тебя кровью зальет, и себя не пожалеет. А потом за это будет винить себя.

Здесь о многом можно говорить, если посмотреть, как акцентируется нами совсем не то, что происходит. И о том, что главный наш акцент состоит в том, что прежние цивилизации были отсталыми, а наша передовая, хотя никто не приведет этому ни одного серьезного довода; и об Октябрьском перевороте в России, который называется социалистической революцией, где акцент делается на марксизме и его правоспособности и жизнеспособности, а дело было вовсе не в этом, а в том, что русские в 1917 году потеряли свою страну и до сих пор не могут ее вернуть, и пока акцент сюда не сместится, Октябрь продолжается; и о том, как с 1946 года унижаем арабов, а теперь говорим о них — «террористы», забыв, что государство Израиль началось с акта террора, когда евреи захватили пассажирский корабль и под угрозой уничтожения заложников потребовали от ООН положительного решения о размещении этого государства в Палестине; и о том, что всегда были модные народы (греки, испанцы, итальянцы, французы), и сегодняшняя Америка — не более чем смена моды, а не новая культура; и о многом, о многом и многом, но у нас не политологическая беседа, и нам важнее понять главное: наши акценты избирательны, мы производим их по силе собственных симпатий, и поэтому мы видим только то, что нам интересно, и это не означает, что мы видим то, что есть на самом деле.

***

После такого утешительного вывода вернемся к скоростям. Если все так неудачно с предыдущими нашими настройками внутреннего времени, то что-то же должно все равно этому времени соответствовать? Даже если не говорить об акцентах, которые все равно ставятся задне-избирательным числом, то хотя бы то, что происходит прямо перед нашими глазами, на этапе простого освоения поступающей информации, уж никак не может не соответствовать ритму нашего восприятия. Разве не так? Не так. Потому что ритм нашего восприятия — это всегда режим запаздывания. Здесь важна будет именно арифметическая скорость (поначалу), поскольку любая информация поступает к нам через зрение или слух, то есть через распространение звуковых и электромагнитных волн. А это распространение не происходит мгновенно, так как зависит от расстояний, но еще больше от того, являемся ли мы прямыми участниками событий. Однако мы в лучшем случае смотрим телевизор, где нам передают авторизированную версию части недавно происшедшего, или в худшем случае знакомимся с явлением или событием в печатной продукции, на типографские издержки которой также необходимо время. А еще требуется время для усвоения информации и выработки к нему своего отношения. Пока все это произошло — событие изменилось и стало совсем другим или вовсе исчезло.

И даже при прямом соприкосновении с событием мы всегда запаздываем по формуле: «время распространения информации в физической среде + время обработки информации органами чувств + время переработки информации сознанием + время выработки эмоционального отношения к полученной информации». Пока мы знакомимся с только что происшедшим, в это же время где-то вне нашего внимания происходит действительно только что происходящее. Кучер Чичикова Селифан увлекался чтением, но отдавался ему весьма своеобразно — пока он осиливал последние буквы какого-либо слова, он забывал первые. Так и мы регистрируем действительность: пока сообразим, что было и что есть, все вокруг уже давно по-другому.

В общем, получается — не распознаем основную зону происходящего, а остальное распознаем с запаздыванием, фрагментарно и с произвольно-барскими акцентами своего интереса. Но все-таки хоть фрагментарно, хоть с акцентами, хоть с запозданием — но это все равно ведь с нами. Значит, мы должны и можем бороться — от каждого по фрагменту, от каждого по акценту, вместе собрались, сложили… и вот мы — объективно-точные наблюдатели. Но лучше этого не делать. Потому что в каждом из фрагментов мы уже ошибаемся и, сложив их, сложим одну большую ошибку, ничем не лучшую множества маленьких, а запаздывание в этом процессе штука не только количественная, но и качественная. То есть отсутствует не только синхронность восприятия, но ускользает и сам смысл воспринимаемого. И дело опять все в тех же скоростях. Потому что во Вселенной есть еще один Наблюдатель (если мы про Него не забыли), и это не просто Наблюдатель, а Наблюдатель совершаемого Им Самим процесса. И это Его скорости, несопоставимые с нашими. Для Него, как мы помним, даже само упоминание о пространствах и дистанциях смешно — эти категории даже ради уступчивого эксперимента нельзя к Нему прикладывать. А ведь Он в пределах этих расстояний оперирует и руководит. Все скорости, которые для Него есть, — это не просто регистрируемые, но прикладно-используемые, совсем как в том случае, когда мы используем штопор — безо всяких напряжений и с уверенно-добрым ожиданием. Поэтому, когда мы вникаем в этот единый процесс лишь на участке доступных нам скоростей, то видим лишь часть из общей задумки, которая где-то рядом осуществляется на совершенно не воспринимаемых нами скоростях.

Чтобы до конца осознать это, надо представить себе разницу между восприятием временных интервалов Творцом и между нашим восприятием этих интервалов. Неизмеримо большая масштабность Его личности по сравнению с нашими личностями, естественно, определяет и то, что время в Его представлении имеет совершенно другую скоротечность. Само понятие скорости изменений для Него и для нас несопоставимо в нашем осознании. Что такое для Него те расстояния, которые для нас непредставимы по своей громадности? Для Него их просто нет. Расстояния определяются временем движения, то есть временем самих изменений, следовательно, то время, которое для нас — эпоха, для Него вообще не имеет никакого значения, даже в качестве понятия, поскольку наши расстояния также ничего для Него не значат. Поэтому, находясь в данное время в общем процессе единого изменения, мы с трудом можем себе представлять саму единость этого действия, поскольку оно запущено совершенно в другом скоростном режиме, режиме не нашего восприятия. Скоростные режимы и психологическая их оценка человеком — несопоставимо разные. Мы не способны уловить истинную суть происходящего, ибо то, что для Него единый акт, для нас — череда самозначных исторических этапов, затягивающих нас постоянно в болото актуальности именно данной ситуации, в которой мы живем, со всеми ее реальными болями и проблемами.

На примере это можно пояснить таким явлением, как рост дерева. Мы высаживаем саженец, наблюдаем его рост годами, забываем, каким он был год, два или три назад, видим его каждый раз новым, и для нас дерево всегда сегодняшнее. Затем оно начинает давать плоды, и это уже совсем другое дерево, а все те деревья, которые в лице этого вечно изменяющегося дерева мы наблюдали каждый день годами, вроде уже и ни при чем, есть только это, нынешнее дерево. Потом это уже будет осеннее дерево, потом весеннее, потом мы ему обрезаем ветви, потом еще что-нибудь, и каждый раз — это совсем другое дерево для нас. Но ведь это одно и то же дерево! Нам трудно в сознании держать все эти ежечасно меняющиеся деревья, мы привязываемся своим восприятием к конкретно видимому нами дереву, и не можем объять умом в единую картину все его изменения, которые произошли от посадки и до самого конца его жизни. Слишком растянуто для нас во времени, чтобы воспринимать процесс в едином вневременном действии.

А теперь представим себе, что из семени данного дерева, прямо перед нами, со скоростью фонтана мощностью в десятки атмосфер, дерево вырвалось из-под земли и, в течение секунды, завершив все свои превращения, застыло в своей последней форме. Не правда ли, одно и то же явление представляется совсем по-другому? А это только слабый намек на действительную разницу нашего восприятия времени и Его восприятия, потому что не только видимая, но и содержательная суть процесса ускользает от нас при временной регистрации события. Немного более приближает нас к этому другой пример: представим себе труп, разлагающийся у нашего порога до полного своего истления. А теперь представим, что мы его сожгли. Разное по содержанию действие? На первый взгляд — разное. Но произошли абсолютно одни и те же химические реакции! Даже количество тепла выделилось совершенно одно и то же! Разной была только скорость протекания этих реакций! А ведь в одном случае это было омерзительное гниение, а в другом — благородное сожжение!


Чтобы что-то понять правильно, нам следует отталкиваться не от наших временных категорий, а пытаться смотреть на все Его взглядом, потому что это Его мерки, недоступные нашим меркам, положены в основу расчетов всего Замысла.

***

У нас осталась последняя надежда — космос. Уж его-то мы видим каждый день ни в каких ни в скоростях и всегда успеем сделать акцент хоть туда, хоть сюда. Хоть каждый день по акценту. Надоест — вернемся к первому акценту, и он будет тот же самый. Даже если лет через сорок вернемся. Здесь мы наблюдаем одно и то же и никуда не запаздываем, а время между сменами акцентов внимания ничего не меняет в картине ни одного из бывших акцентов. Этому руку на плечо и положим в злорадном торжестве дружеского чувства. Однако и этого делать не стоит. Здесь все вообще – хуже некуда. Мы живем вообще не под тем небом, под которым живем. Когда мы смотрим на ночное небо, звездная картина, которая является нашему зрению, представляет собой сочетание, взаиморасположение и различную яркость небесных светил в том виде, в котором они находились тысячи и миллионы лет назад! Мы видим сейчас те звезды, которые давно угасли, созвездия, давно изменившие свою картину, и не видим тех звезд, которые уже возникли и уже испускают свой свет. Небо над нами совсем другое — не то, которое мы видим! Расстояния Вселенной настолько велики, что свет сгоревшей звезды достигает нас тогда, когда на ее месте уже ничего нет, а свет новых звезд станет видимым с Земли через века и века после их образования. Мы не знаем, каким будет то небо, которое есть уже сейчас! Точно так же мы просто не знаем того будущего, которое уже есть. Оно до нас еще не дошло, но оно уже есть. Оно движется к нам через расстояния Вселенной в Его Замысле, конкретном и осуществленном, реализуясь каждую секунду, каждую минуту, которые мы считаем новыми событиями для себя, но это уже происшедшие от начала события, поскольку они были инспирированы Им извне Вселенной во времени, являющемся для Него единым мигом, а этот миг для нас — вся наша история.

Не очень хорошо все, правда? И зачем мы все это выяснили? А затем, чтобы из темы «Время» выяснить для начала следующее: если оставаться на нашей методологической позиции, которая предполагает, что ничего случайного нет, то как нам трактовать вышеприведенные обстоятельства? Если мы рассматриваем человека как сконструированное (сотворенное, иными словами) явление сконструированного мира, то по заложенной в него программе что он может распознавать? Получается, что только самого себя. Здесь и ритм, и скорость и акценты, и все остальное прочее полностью совпадают с тем, что он регистрирует, потому что регистрирует он самого себя. Следовательно, задача нашей программы — идентификация и работа в своем же внутреннем мире. А зачем же тогда нам внешний материальный мир, созданный так гениально и четко? Зачем именно — это мы выясним позже, а сейчас нам будет достаточно и одного вывода: если мы определили человека в качестве высшей фазы Сотворения, то физический мир исполняет всего лишь какую-то вспомогательную функцию, поскольку сама высшая фаза творения (человек), являясь основной целью, никак не сопряжена по своей программе ориентации (время) с временным режимом реализации физического мира. Если бы физический мир был важен, то в нашу программу были бы заложены способности взаимодействовать с ним хотя бы синхронно. А если наша программа создавалась вовсе без учета задач какого-либо распознавания физического мира, то относительно нас, первостепенных, этот мир второстепенный.

И что дает нам этот вывод? А он дает нам теплое предположение: зачем Богу создавать еще что-то, что могло бы распознавать само себя лучше, чем это делаем мы? Если уже относительно нас физический мир — это второстепенное и сопутствующее нам же явление, то для следующей программы — и тем более. Предположить обратное — признать человека ошибкой и допустить несовершенство Бога, а где у нас основания это допускать? У нас вообще-то есть к этому веские основания: Он зачастую относится недостаточно внимательно к нашим просьбам, но здесь могут быть и другие причины, известные только Ему. Если же допустить, что следующая программа будет лучше распознавать не физический мир, а саму себя, то зачем тогда нынешняя попытка распознавать нашу внутреннюю реальность, если новая программа будет распознавать совсем другое? Тогда нас — «в овраг и расстрелять», мы были ошибкой, а это сомнительно по только что приведенным выше аргументам. Если новая программа будет лучше распознавать нашу реальность по своей основной задаче, то тогда зачем ей своя собственная внутренняя реальность? И как мы будем с ней сообщаться? Здесь уже мы в схоластику уходим, надо вовремя остановиться, но ясно одно: если на данном этапе задача высшей фазы Сотворения — заниматься самой собой, то на этом цепь замкнулась и дальнейшее возможно лишь в полном разрыве со всем предыдущим. Дальнейшее нас не касалось бы. Пока что мы — на вершине Замысла. Чтобы до конца в этом убедиться, надо убедиться, что такой замысел есть.

Для этого нам как минимум следует признать, что будущее имеет цель, ибо развитие такого единого процесса вполне может иметь конечную оформленную цель. Причем если это цель, то это должно быть нечто абсолютно совершенное и абсолютно целесообразное, поскольку процесс этот запущен Им.

Можем ли мы предположить, что этот оформляющийся из себя, запущенный Его Замыслом процесс, выразит в своем итоге что-либо другое? Можем. Мы можем предположить, что все это просто для забавы. Мы не можем знать самого Замысла, но даже если Он устроил все это ради игры, то это все равно будет Совершенная Игра, потому что это — Его игра. Но игра ли это? Давайте разберемся. Суть любой игры — непредсказуемость и случайность. Целью игры может быть только игра, конец которой — искусственно обусловленный момент, от которого начинается новая игра, или ограничение по времени, после которого — опять новая игра. То есть никакого конца как этапа невозможности новых изменений, а следовательно, никакой цели. Это во-первых.

Во-вторых, чем меньше в условиях игры целесообразности, тем больше вариантов для различных ее вариантов (если не бояться тавтологии) и тем совершеннее игра. В игре не должно быть строгого плана развития событий. К цели же, напротив, может привести только строгий план. Если это Его игры, то мы сможем увидеть вокруг себя только совершенство непредсказуемости, но никак не целесообразность, поскольку целесообразность ведет к закономерному концу, к цели, а не к искусственно обозначенному этапу. В этом случае каждый компонент такой совершенной игры должен работать на разрушение предсказуемости следующего события, и чем больше таких компонентов, увеличивающих случайность действия, тем совершеннее игра. Можно сказать, что целесообразность любой игры состоит в нецелесообразности действий одних ее компонентов относительно целесообразности действий других ее компонентов. Если бы целесообразности действий всех компонентов не противоречили друг другу, то это была бы не игра, а совместная созидательная деятельность.

А если это не игра, то все компоненты построения должны не только соответствовать совершенству и целесообразности, но также усиливать при своем простом количественном увеличении сам уровень совершенства и целесообразности всей системы по принципу сложения. Складываясь из маленьких целесообразностей в одну большую целесообразность, они должны соответствовать в этом процессе строгому плану, поскольку только определенный план ведет к определенной цели. Если нет определенной цели, если цель многовариантна, то это или непродуманный процесс, или наивная игра типа «Построй сам» из десяти кубиков. И то и другое к Нему мы отнести не можем.

Естественно, обнаружить ответ мы должны в окружающей нас системе вещей. Мы должны найти основания тому утверждению, что сама трансформация нашей действительности, ее постоянное превращение имеет целью нечто совершенное и целесообразное, свойственное Ему. И не просто имеет целью, а идет именно туда. Или признать, что события в точке происходящего просто-напросто бесцельно кишат в развернувшейся игре, самопревращаясь бессмысленно и недетерминировано, то есть случайно, что и было бы в таком случае Им задумано. Второй путь более легок и прост, но, скорее всего, это совсем не так. Все происходит на самом деле осмысленно, целенаправленно и строго по плану.

Основанием для такого утверждения служит факт всеобщей взаимосвязанности всего, что совершается. О том, что все связано между собой и что изменение чего-то одного обязательно приводит по цепочке к изменению всего остального, замечено уже давно. Это еще одно подтверждение цельности организма Вселенной. Но сам по себе этот факт не дает оснований к оптимизму при рассмотрении конечного пути развития мира. В конце концов любая игра тоже должна соответствовать именно таким условиям, иначе она рассыплется. Это — лишь исходная посылка, и от нее мы перейдем к главному.

***

А главным является то, что повсеместное взаимодействие всего между собой осуществляется в форме взаимодействия систем. Отдельно вырванный объект или явление не может оказывать никакого воздействия на другой объект или явление. Сам по себе кислород не оказывает никакого реального действия сам на себя, пока он не образует системы с другим объектом, например с водородом, в результате чего образует воду, или с легкими, после чего насытит кровь. Если же он вступит во взаимодействие с золотом, то ничего не произойдет, потому что с этим объектом он не может образовать системы. Система — это обязательное наличие взаимодействия между объектами и явлениями. Землетрясение на Мадагаскаре не повлияет на плодовитость кроликов в среднерусской полосе — оба этих явления системы не образуют. А запой хозяина и, как следствие, перебои с кормом, плодовитость уменьшат существенно.

Система характеризуется наличием внутренней закономерности и внешней целесообразности, она состоит из различных явлений или объектов, которые объединяет между собой общий смысл их взаимодействия. Ни одна система не существует просто так, сама для себя, но обеспечивает реализацию какого-нибудь компонента реальной действительности. Если в игре чем больше таких компонентов, тем больше беспорядка, поскольку каждый компонент в своем назначении противоречит назначению другого компонента по условиям взаимодействия (защитник должен отбирать мяч у нападающего, а не способствовать ему своими действиями), то в реальной действительности, которую мы наблюдаем, все компоненты взаимодействия работают на общую цель системы, создавая строгий неумолимый порядок. Причем чем больше явлений или объектов такая система объединяет в себе, тем грандиознее и совершеннее она по своему смыслу. Вместо игровой свалки появляется жесткий, целенаправленно работающий механизм.

Достаточно яркий пример такой системы — круговорот воды в природе. Вода испаряется, собираясь в облака. Вновь проливается на землю и вновь испаряется. Рассмотрим эту систему и попробуем убрать из нее задействованные в ней явления и объекты. Если убрать эффект испарения, то вся вода собралась бы в одном, самом низком на Земле месте, что исключило бы сам круговорот. Значит, начинать надо с этого. Пока что в данной системе присутствуют только соединение молекул двух газов и сила тяжести. Чтобы эффект испарения присутствовал, надо подключить к системе Солнце. Чтобы испарение и конденсация воды происходили не на одном и том же самом низком месте, придется добавить движение атмосферы, ветер. Система стала совершеннее. Теперь вода распределяется туда, где она нужна. Вокруг нее распределяется жизнь. Для того чтобы жизнь была возможной в разумной и созидательной форме, нужна кривизна ландшафта, чтобы вода собиралась во впадины и потоки, а не просто впитывалась бы грунтом, образовывая грязь и мелкие лужи. Добавив водоразделы, мы сделали систему еще совершеннее и целесообразнее, так как появились реки, озера и моря. Присовокупим далее содержание в грунте минеральных солей, тогда вода, устремляясь в самое низкое место, растворяет на своем пути соли и несет их в моря и океаны (гигантские впадины в земле), испаряется там, уносится в чистом виде, оставляя в них остатки соли, и образует соленые водные массивы, которые являются источником кислорода и аккумулятором тепла, формирующим приемлемый для жизни климат, и, кроме того, благодаря чистоте, обеспечивающейся соленостью, становятся источником питания для всех форм жизни, в том числе и для человека. Система стала еще совершеннее и благодаря своему совершенству обеспечивает существование других совершенных систем — жизни и климата. На самом деле это упрощенный, неподробный вид круговорота воды в природе, но и этого достаточно для того, чтобы понять, что все составные части этой системы придают ей тем большее совершенство, чем больше их самих.

Если рассмотреть любое другое явление окружающего мира, то не составит труда убедиться, что самые совершенные конструкции — самые сложные по количеству взаимодействующих в них составных частей: просматривается общий закон, согласно которому взаимодействие осуществляется только между объектами, создающими целесообразно действующие системы, а не случайные взаимосвязи игрового характера. Это самое важное, что нам следует понять. И чем больше таких объектов, тем эти системы совершеннее в своей общей целесообразности. Никакой игрой, принцип которой сталкивать целесообразности, тут, как видим, и не пахнет.

Однако если вступают между собой во взаимодействие только объекты, создающие целесообразное действие, то не противоречит ли этот закон главной нашей исходной посылке — все находится во взаимодействии? Противоречит. Что же делать? Убирать противоречие и формулировать закон правильно, не по его внешнему признаку, а по внутренней сути. Тогда он будет звучать так: все объекты мира, между которыми осуществляется взаимодействие, образуют результатом этого взаимодействия только целесообразно действующие системы, и чем больше таких объектов, тем эти системы совершеннее в своей целесообразности. Игры по таким законам тоже не строятся.

Можем ли мы распространить этот закон не только на механически действующие системы, но и на системы с присутствием разумного и волевого начала? Можем, и даже с еще большим основанием. Закон будет действовать и здесь. Например, если сгибать и разгибать руку в локтевом суставе, то это просто совершаемая работа, не имеющая смысла и цели. Если же в руку взять гантель, то образуется система взаимодействия мышц с силой тяжести. Потому что гантель — это овеществленный кусок силы тяжести, взятый нами в потребной дозе. Образуется система, приводящая к развитию силы мышц, появляются смысл и целесообразность. Если подключить сюда разумное начало и применить знание о том, что силу тяжести (вес гантели) надо избирать таким образом, чтобы мышцы могли произвести только 6–8 движений до момента своего отказа совершать работу, то система станет оптимальной для наращивания массы мышц, а следовательно, и силы. Еще совершеннее система станет, если применить принцип раздельности нагрузки на отдельные группы мышц с перерывом между такими нагрузками в 48 часов, тогда у мышц появляется время на отдых, во время которого у них происходит рост. И совершенно достигнет своих вершин система тогда, когда мы подключим к ней еще один компонент — белковый состав и график питания. Добавив сюда такую составную часть, как воля, мы получим совершенную систему формирования своего тела, называемую «бодибилдингом». Как видим, и здесь ни один новый элемент системы не работал против нее и не вносил игрового беспорядка.

Но, похоже, в данном случае работает не закон мышления, в котором в самом заложена целесообразность, а способность мышления улавливать частную целесообразность общего закона целесообразности взаимодействия объектов и использовать это действие в нужном направлении. Глупое намерение и оригинальный ум могут, конечно же, попытаться создать и нецелесообразное взаимодействие объектов, но объекты не откликнутся на это. Все созданное таким вздорным намерением будет или быстроразрушимым, или невзаимодействующим. Этот закон непреодолим, поскольку он сидит в самой природе вещей, а они не могут идти против своей природы. Попробуйте вырастить огурец на камне или двумя струями воды разжечь огонь, и вы в этом быстро убедитесь.

Любое взаимодействие, которое происходит, всегда целесообразно, а если нет целесообразности, то нет и взаимодействия. Могут спросить: а какая целесообразность в том, например, что можно запустить кирпичом кому-либо в голову и произойдет взаимодействие? Ответим: дело не в целесообразности результата, который вы долго будете оттирать от полов тряпкой, но в целесообразности взаимодействия. В данном случае кирпич целесообразно своей природе разобьет череп, который уступит также целесообразно своей природе. Целесообразно будут действовать все силы, которые обеспечивают целесообразное природе каждого из героев конфликта физическое поведение. И результат будет целесообразен произведенным действиям, несмотря на то что намерения были, возможно, и нецелесообразные. Но данная нецелесообразность лежит не в плоскости физического мира, который знает только целесообразность физических законов, а морально-этических норм. Если полетом кирпича кто-либо вздумает с самыми лучшими намерениями повлиять, например, на погоду, то, несмотря на всю благородность этих намерений, взаимодействия не произойдет. Ищите другие методы. Не метательные. Но, как нам кажется, мы должны быть спокойны за намерения Того, Кто задумал и осуществляет все взаимодействия. Можно с ответственностью сказать, что вся повсеместная целесообразность действующих повсеместно систем продиктована Самой Высокой Нравственностью, которая только может быть доступна нашему пониманию, потому что это Его нравственность.

Если по такому закону развивается и превращается во что-то, соответствующее Цели, наш Мир, то это вдохновляет.

Все существующее вокруг нас состоит из совершенных и взаимодействующих систем, обеспечивающих друг друга. Получается, что вся существующая реальность является огромной системой, состоящей из подсистем. Эти подсистемы образуют всю систему, и, являясь совершенными и целесообразными, могут ли они создать собой нечто бессмысленное и нецелесообразное? Похоже, мы вынуждены будем сказать, что никак не могут. Более того, Вселенная, являясь единым, цельным организмом, закрытой системой, состоит не просто из совершенных и целесообразных подсистем, но из их огромного количества, что, как мы уже знаем, просто обязывает к предельному совершенству и предельной осмысленности всего происходящего. Каждый из составных элементов системы, как мы помним, работает на общее ее совершенство и увеличивает его, а несчетное количество является базой, гарантирующей самотрансформацию системы вещей вообще в абсолютно совершенную форму.

Именно отсюда можно пойти дальше и обосновать предопределенность всего, что происходит. Если цель определена и разворачивание событий направляет к ней все происходящее, то прежде, чем началось это движение, должно было быть задумано и то, как это произойдет, и когда это произойдет, и куда все это придет. Все, что сейчас происходит, находится уже на стадии осуществления Божьего замысла, сам же замысел должен был предсуществовать своему осуществлению. Значит, модель процесса и его завершения уже созданы, матрица его развития и конечного оформления неукоснительно направляет и контролирует все происходящее в соответствии со своей программой. По большому счету все уже произошло, поскольку по-другому произойти не может.

А что все-таки произойдет? Данная глава уже угрожающе растянулась по объему, и многие заметили, что на некотором этапе мы стали намеренно сворачивать ее содержание, сужая доказательную и пояснительную базу. Чтобы продолжить в данном же ключе (поскольку впереди еще много громоздких по изложению вопросов), мы очень коротко зададимся несколькими вопросами: что такое цель и целесообразность? Понятно, что цель — это ожидаемый результат, а целесообразность — порядок событий, гарантирующих данный результат. Цель как результат характеризуется моментом свершения — завершением порядка событий, который мы назвали «целесообразностью». Следовательно, целесообразно лишь то, что должно завершиться. То, что никогда не завершится, не имеет цели, бесцельно и все процессы в нем по основному смыслу нецелесообразны.

Что же произойдет в физическом мире, когда Его Замысел реализуется? Понятно теперь, что все придет в абсолютно совершенную и неизменную форму. Если не будет изменений, то не будет и времени, с которого мы начали разговор в этой главе. Время закончится вместе с изменениями. А если нет времени, то это — вечность. Следовательно, все будет совершенно и вечно, останется лишь наше внутреннее время, способное ощущаться нами безо всяких изменений. Совершенство и вечность — это категории, присущие только Ему.

Получается, что Он просто уступил нам на время часть своего бытия, а теперь станет присутствовать во всей своей полноте. Во всей, потому что мы не можем сказать о полном Его неприсутствии уже сейчас. Мы ведь знаем, что во Вселенной уже присутствует Его Воля, которая все реализовала, которая все организует, направляет и удерживает. Все ведь осуществляется Его разумной волей через Его силы. Следовательно, мы можем сказать, что Он присутствует своей Разумной Целенаправленной Волей, или Волящим Целенаправленным Разумом, или Разумной Волящей Силой, или Целенаправленной Разумной Сильной Волей, или Целеустремленным Сильным Разумом и т. д. Изгаляться можно бесконечно долго, гораздо правильнее будет сказать коротко — так, как мы привыкли говорить о таком явлении в обыденной жизни: Он присутствует своим Духом.

***

Чем ближе мы к Нему подходим, тем четче мы должны осознавать то, что Его постижение будет принимать для нас все более и более сверхлогический характер. Логика сама нас приведет к выводам, которые будут ею обосновываться как неоспоримые, но которые она уже не сможет объяснять. Она сама подведет нас к черте, за которой скажет: иного пути не было, я сделала все, что смогла, вот то, что вы искали, оно единственно верно, но не спрашивайте меня, что это. В данном случае у нас действительно нет никакого выхода, кроме того, чтобы признать, что Он находится вне Вселенной, но одновременно Он же своим Духом и находится во Вселенной, организуя ее согласно Своим целям.

Итак, Он присутствует, но не во всей своей полноте, а после завершения Замысла, станет присутствовать во всей полноте. Это, наверное, то, о чем святой Павел сказал, что «Бог станет все во всем», говоря о конце времен. Перед нами явная картина, при которой сначала была создана и царила неорганическая природа, как фон для органической природы. Это было царство неживой природы. Затем на этом фоне как на основании была воздвигнута и воцарилась органическая природа. «Воцарилась», потому что неорганическая природа стала всего лишь подспорьем, почвой, своеобразным троном, на который воссела живая природа. Наступило царство живой природы. А затем придет и воцарится Он. Наступит Его царство, которое нам вполне удобно называть Царством Божиим. Краткий вывод может быть таков: смысл, конец и цель истории — Царство Божие.

Должно нас это радовать или все-таки огорчать? То, что все будет совершенно и вечно, несомненно, радует. А вот неизменность как таковая вносит струю серьезной задумчивости в наше ликование. Мы ведь привыкли, что ощущение существования, бытия всегда прочно связано у нас с переменами и событиями. Все застывшее гнетет нас своей безжизненностью. Если ничего не происходит, то не все ли равно, что ничего не происходит в совершенном и вечном варианте? Разве не равносильно это небытию, несуществованию? Иными словами, что это будет — вечная жизнь или вечная смерть? Можем ли мы ответить на этот важный для себя вопрос? Представляется, что можем. По-видимому, будет вечная жизнь. Попробуем объяснить почему.

Начнем с вопроса «что такое жизнь»? Ответ неизвестен. Мы можем видеть только ее проявления. По ним судить о ее сущности мы не можем, но, пожалуй, нам и этого будет достаточно для главного вывода. Уж коль скоро мы говорим о нас, то самое наглядное проявление жизни — это наше сердце. Пока бьется сердце — жизнь есть. Остановилось сердце — жизни нет. Наверное, благодаря этому сердце наделяется у нас мистическим содержанием, к которому мы всегда прибегаем, когда не можем объяснить явления практической жизни практическими категориями. Но мы уйдем от мистического взгляда на этот орган и посмотрим на характер функций, которые он исполняет. Опустим физиологические характеристики и особенности строения сердца и остановимся на главном, на том, что сердце — это насос. Но это не просто насос, а насос, качающий жизнь. Когда мы читаем в некрологе, что «перестало биться сердце верного ленинца и преданного борца за счастье всего человечества», то это не означает, что в его организме произошли некоторые неприятные сбои и преданному борцу теперь придется проводить приемы, скажем, деревянной ногой или всего лишь с одной почкой, как это было бы в случаях с этими органами. Это означает то, что, слава Богу, одним верным ленинцем стало меньше. Не пишут же в некрологе, что ноги его перестали ходить, губы шевелиться, руки больше не могут совершать призывных жестов, шея больше никогда не повернется и т. д. Если упомянули, что сердце не бьется, то все остальное для всего пока не осчастливленного человечества уже гарантировано. Значит, мы имеем все основания исходить из функции сердца как насоса жизни.

Любой насос приводится в действие какой-нибудь силой. Источников силы, приводящей в действие сердце, ни в природе, ни в пределах своего организма мы не знаем. Мы не можем сказать, что вот то-то и то-то заставляет наше сердце работать, а перестает сердце работать из-за того, что то-то или то-то больше не дает ему своей силы. Но несомненно одно: раз сердце работает, значит, есть сила, которая эту работу совершает. Источник ее нам незнаком, но сама сила обязательно должна быть, поскольку наше незнание не освобождает нас от логической необходимости ее признания. Мы ее не знаем, но можем дать ей название, в истинности которого нет никаких сомнений, — это сила жизни. И, конечно же, нам ничего не остается, как только попытаться разобраться — что же это за сила?

Прежде всего, следует сказать, что, похоже, все силы, которые мы знаем, делятся на постоянно действующие силы, присутствующие самостоятельно, и силы, произведенные действием других сил, чаще всего как раз усилиями этих постоянно действующих, основных сил.

Постоянно действующие силы — это сила притяжения (если бы она не действовала всегда, то все парило бы в полном беспорядке, а не располагалось бы в данном виде), сила трения, благодаря которой все вместе с нами не скользит в направлении, противоположном направлению вращения Земли; это межмолекулярные силы, которые обеспечивают форму предметов, это ядерные силы — они определяют свойства веществ; это сила света, которая все освещает; сила упругости и т. д. и т. п. — полнота перечня нам здесь не важна.

Вторичные силы, возникающие и пропадающие по обстоятельствам, образуются под действием других сил. Это, например, сила звука, которая обеспечивается или силой упругости, приводящей в колебание звукоиздающие объекты, или силой соударения тел, или силой возмущенных легких. Таких сил может быть множество, в зависимости от того, какие именно силы-причины произвели их, вступив во взаимодействие. Любое движение совершает работу, любая работа совершается силой. Мы в данных неисчислимых случаях просто замечаем эти силы и даем им общепринятые научные названия, независимо от того, будем ли мы их использовать или просто зафиксируем для системной коллекции. Их несметное количество применительно к каждому случаю жизни, и в данном случае нам важно, что эти силы возникают и пропадают, в отличие от основных сил, действующих постоянно.

К какому из этих двух видов относится сила жизни? Мы знаем, что жизнь существовала не всегда. Ее не было, и она возникла, и, следовательно, сила жизни должна относиться к категории непостоянно действующих сил. В этом случае она может так же, как возникла, исчезнуть наподобие всех вторичных сил. Это опечаливает. Но не будем впадать в тоску — мы ведь также не знаем и тех основных сил, которые бы вызывали собой силу жизни! А ведь это основная характеристика непостоянно действующих сил — наличие сил-причин! Без этой характеристики мы не можем причислить силу жизни ко вторичным, временным силам. Именно потому, что мы не можем сказать, что сила жизни была порождена взаимодействием каких-то конкретных сил, следует вывод, что это самостоятельно присутствующая сила и может относиться к первой категории сил, действующих постоянно. И для первого, и для второго выводов, как видим, есть определенные основания. Что делать?

Тупик? Выход из которого — дело выбора позитивной веры или негативного признания обреченности? Нет, выход есть, и он единственный — значит, всегда самый верный.

Состоит он в том, что сила жизни должна быть постоянно действующей, как не порожденная никакими другими силами, а непостоянство ее проявления, которое мы наблюдаем, объясняется тем, что это разумная сила и проявилась она только тогда, когда, по ее мнению, возникла такая необходимость.

Эта сила разумна не только по способности принимать решение о своем проявлении в неорганическом мире, делая его органическим, но и по форме своего проявления, поскольку жизнь разумна во всех своих видах от клетки и до человека в целом.

Помимо того, что эта присутствующая от начала сила разумна, она еще и должна быть нематериальной, поскольку не зависит от сил материальной Вселенной, как обладающая способностью существовать вне системы сил этой Вселенной. Это сила высшего порядка, которая подчиняет себе все действующие силы Вселенной именно для своего проявления. Ведь она берет материальное вещество и, не спрашивая его согласия, упорядочивает материальные конструкции в данном веществе таким образом, что возникает нематериальное явление — жизнь.

Отсутствие времени в Царстве Божием объясняется отсутствием изменений, то есть концом неорганического мира. Может быть, это совпадет с тепловой смертью Вселенной, когда энтропия победит всю энергию, способную вызывать работу, может быть, еще с чем-то, но неорганической жизни материи придет конец, поскольку остановятся все материальные процессы. Но разумная нематериальная сила жизни при этом останется, потому что как она существовала независимо от материальной Вселенной, находясь за пределами ее действия, так и будет существовать в нематериальной форме без самой материальной вселенной. Для нее совершенно неважно, есть материя или нет, поскольку она где-то была и не проявлялась еще долго после того, как материя уже существовала в мертвой форме.

Следовательно, будет вечная жизнь, и только жизнь. Смерти вообще не будет. Прекрасно! Но и это еще не все, что говорит в пользу жизни.

Возникает интересный вопрос: а куда денутся все работающие сейчас силы, когда не будет материи, когда все остановится и им не будет применения? По всей видимости, они не должны исчезнуть. Мы ведь знаем о законе сохранения энергии, согласно которому энергия никуда не исчезает, а переходит в другие состояния и формы. Энергия — это способность совершать работу. Работа — это проявление сил. Следовательно, все силы, оставшиеся без применения, должны перейти в какое-то другое состояние и в другую форму.

Если это неубедительно, то вспомним о законе сохранения импульса, который тоже обязательно сохраняется. Что такое импульс? Это произведение силы на время. Времени не будет, один из сомножителей (время) в этой формуле исчезнет, а сила в этой формуле останется, следовательно, она опять должна сохраняться.

Ну, сохранилось все это — и куда все это пойдет? Какую форму примет и какое состояние приобретет? Форму и состояние силы жизни, ведь больше никаких сил и не останется! Такое количественное насыщение другими необъятными силами не сможет не изменить качественно и саму силу жизни. Сказать об этом что-либо более восторженное, чем целая страница подряд из восклицательных знаков, нельзя. Но мы отбросим этот метод как не совсем литературный и перейдем непосредственно к следующему абзацу, добавив только, что сила жизни будет действительно вечной еще и все по тому же закону сохранения. Ей просто не во что будет трансформироваться, кроме как в себя саму, и не останется никакой возможности принимать какие-либо другие состояния, кроме собственных. У нас появилось много оснований для восторга. Надо постараться, чтобы это не трансформировалось в опасные для окружающих формы.

В этом абзаце мы коснемся проблемы, которая может превратить нашу восторженность в совершенно иное состояние, сохранив всю присущую восторгу силу, но обратив его в разочарование той же мощи. Дело в том, что любая сила должна иметь объект проявления. Физики об этом говорят так: «Сила характеризуется точкой приложения». Если этой характеристики нет, то следует говорить не о силе, а о каком-то другом явлении. В настоящее время сила жизни проявляется в нас. Мы даже можем предположить, что в Царстве Божием данная сила тоже будет проявляться в нас, речь об этом пойдет ниже.

В чем проявлялась сила жизни, пока она не проявилась в нашей жизни, не приняла этого решения — оживить неорганическую природу? Что было точкой ее приложения? Если этой точки не было, то не было и силы, и, следовательно, все наши рассуждения рушатся и это сила второго порядка, которая возникает и исчезает, что допускает как вечную жизнь, так и вечную смерть. Или это вообще не сила, а какое-то другое явление, а тогда мы действительно зашли в тупик, и надо искать ошибку где-то раньше, в том моменте, от которого пуговицы наших рассуждений начали застегиваться не в те петли. Разберемся.

По работе сердца мы уверенно можем сказать — это, несомненно, сила. Следовательно, надо искать ту точку приложения, на которой она проявлялась до появления жизни в материальном мире.

Может быть, сила жизни входит в систему сил присутствующего Духа? Мало похоже.

Во-первых, если бы Дух был силой, то у Него должна была бы быть своя точка приложения. Одна! Следовательно, Дух должен был, как сила, порождать только одно явление или только одну силу. А мы же знаем, что Вселенная является точкой приложения многих сил, а никак не одной. Ни одного физического источника действующих в мире сил еще не найдено. Все это — Дух. Он создает и определяет порядок действия всех наличествующих сил, следовательно, стоит над силами. Он ими управляет и содержит в определенном взаимодействии. Если Дух надстоит над силами, то Он не может сам быть силой.

А может быть, Дух все-таки сила, точкой приложения которой являются все остальные силы? Так сказать, первичная постоянно действующая нематериальная сила, которая порождает вторичные постоянно действующие материальные силы? Над этим интересно было бы поломать голову, но не стоит, потому что это, очевидно, так и есть в приблизительном понимании, но в данный момент для нас не принципиально, поскольку мы говорим о силе жизни, а не о какой-либо другой силе, а это обстоятельство полностью отметает наше предположение, и вот почему.

Дух целеустремляет и организует определенные силы, проявленные от начала и постоянно — в физике они называются внутренними силами. Данные силы обеспечивают взаимодействие объектов и явлений между собой в пределах одной системы, которой является Вселенная. Сила жизни не входит в группу внутренних сил, поскольку может с ними взаимодействовать, а может и не взаимодействовать. Она стоит особняком от них, в качестве внешней силы, которая своим отсутствием не ломает систему внутренних сил, но способна ее использовать, ворвавшись в ее пределы. Следовательно, это сила, сотрудничающая с Духом, но не входящая в систему сил Духа. Тем более очевидно, что Дух не может быть и там и тут, и, следовательно, Он — не эта сила жизни.

Однако стоящая отдельно сила жизни, вне всякого сомнения, подчиняется общему замыслу Духа и включается в осуществление этого замысла по плану, координируемому Духом, но это включение в таком случае происходит извне Духа, и точка приложения тоже должна быть вне Духа и вне его постоянного действия. Следовательно, это самостоятельная сила. А если эта сила не входит в систему сил Духа, то она должна входить в систему замысла самого Бога, как явление, параллельное Духу и материальной Вселенной. Параллельное! Надо искать что-то равное Духу!

А не может ли Дух сам быть точкой приложения своей собственной силы? Тогда не надо далеко уходить от Его уже привычной нам логической фигуры на поиски некоего неизвестного достойного соратника. Это было бы легче, но совершенно неправильно, поскольку сам Дух, конечно же, не может быть точкой приложения, ибо в таком случае Он стал бы источником этой силы, а следовательно, и носителем ее разума. Но такое невозможно, поскольку разум Духа другой — он охватывает абсолютно все происходящее как организующий и контролирующий исполнение феномен, в том числе и саму жизнь, а разум жизни относится только к обособленной части происходящего, к самой жизни. Если бы этот разум жизни был неотъемлемой частью Духа, то есть делал бы разумным все, чего бы ни коснулся, то чем тогда все устроялось бы в материальной сфере, пока разум силы жизни в ней не проявлялся? Где был тогда разум Духа, который должен был обязательно иметь непременным атрибутом разумность всего, что Он производит? Если бы поначалу во Вселенной не проявлялось действие этого разума и она была бы мертва, то тогда вообще не проявлялось бы действие и самого Духа и был бы хаос вместо порядка, а не известный нам строго узаконенный физический мир.

Понятно, что если бы разум силы жизни был разумом Духа, то во Вселенной материя и жизнь должны были бы появиться одновременно, ибо сила жизни порождает только разумное, а следовательно, живое. Дух, как главенствующая мудрость, животворит мир через силу жизни, подключая ее разум как специфическое явление, осуществляющее Его план. Но носителем разума силы жизни, другого относительно себя разума, Он быть не может, потому что два разных разума вместе — это не два разума, а один разум, который характеризуется раздвоением, шизофренией. Упаси нас Бог от такого допущения, и не только из искреннего почтения к Создателю, а еще и потому, что все созданное Им совсем не говорит о внутренних противоречиях.

Следовательно, точка приложения должна быть не только вне Духа, но и не Духом. Поскольку Дух — это форма присутствия Бога, то и сила жизни — тоже форма присутствия Бога, потому что ничего, кроме Него, вне материи нет и никто, кроме Него, не способен животворить разумной силой и быть ее Источником. И разумная сила жизни, следовательно, тоже Бог, другой и одновременно тот же самый. Как и Дух. Мы могли бы, кстати, это утверждать и раньше, когда поняли, что надо искать что-то равное Духу, ведь Дух — это Бог, а равным Богу может быть только Бог.

Напомним себе о нашем же предупреждении: чем ближе мы к Нему, тем больше парадоксальности и сверхлогичности будет в наших выводах. Но этого не стоит бояться, ибо такие выводы и будут самыми правильными. Мы видим это не только в приближении к Нему, но и в любом явлении, более или менее сложном, которое мы изучаем на практике.

Например, параллельные прямые никогда не пересекаются, это неоспоримо. Но в неевклидовой геометрии эти же параллельные прямые также неоспоримо пересекаются. Любой материальный объект является либо непрерывным, либо прерывным. Физика же в настоящее время рассматривает частицы как непрерывные волны. Свет, таким образом, является и потоком прерывных частиц, и одновременно непрерывной волной. Как мы уже знаем, наука называет это принципом дополнительности, что подразумевает описание какого-либо явления в противоположных, взаимоотрицающих терминах. Иначе его нельзя познать. Его и таким «дополнительным» образом, пожалуй, понять нельзя, так хотя бы правильно изложить то, что пытаемся понять, этим способом удается.

Если уйти от физики и других наук, то гораздо яснее нам будет увидеть, что принцип дополнительности давно уже пронизывает все наше восприятие, только мы этого не замечаем. Например, говоря о растянувшейся в воскресный день по дороге к морю змеевидной колонне едва двигающихся машин на перевале, мы будем правы, если скажем, что каждый автомобиль движется со скоростью колонны и именно поэтому скорость движения каждой транспортной единицы так низка, что неотвратимо раздражает нетерпеливых водителей. Однако скорость всей колонны определяется скоростью каждой отдельной машины в ее составе, поэтому водителям следует обижаться только на самих себя! Так что же будет виной задержки — скорость колонны, не дающая водителям развернуться, или скорость каждого отдельного водителя, не дающая колонне двигаться с прытью, соответствующей планам на этот день? В обоих случаях мы и правы и не правы, что и называется принципом дополнительности.

Даже в отвлеченной от материальных объектов плоскости мы можем увидеть принцип дополнительности. Любовь — это что такое? Это желание полностью и безоговорочно обладать объектом своих сердечных притязаний. Однако мало кого устроил бы односторонний вариант обладания, при котором полученный во владение объект обожания не отвечал бы взаимностью. Кто любит, тот всегда хочет взаимности. Он хочет, чтобы и его любили в ответ и также обладали бы им безоглядно и полноправно. Следовательно, в любви мы хотим и полного своего подчинения, как раба, и полной своей власти, как непреложного хозяина. Убрать одну из составляющих этого нашего составленного из абсолютно противоречащих друг другу устремлений чувства — и останется только извращение: садизм, мазохизм или просто страдания ради томления, но в любом случае лишь одна сторона, и это будет не любовь. Принцип дополнительности давно применяется нашим сознанием для определения сути видимых нами вещей, но на самом деле он не выражает никакой сути, а примиряет непримиримое. Достаточно всего лишь копнуть поглубже, как известная нам суть любого явления сразу распадается на парадоксальные противоречия, которые по отдельности выражают совершенно разную суть одного и того же, а вместе образуют некое отвлеченное восприятие невыразимой логически, но приемлемо осознаваемой сути.

Не пытаясь понять то, что, очевидно, не дано нам понимать обычным рассудком, мы все же можем вразумительно изложить суть этой точки приложения для силы жизни. Поскольку точка приложения нематериальна, как находящаяся вне материальной Вселенной, и ей до проявления в материальной Вселенной нечему и некому было передавать силу воздействия жизни, то мы можем сказать, что точка приложения является формой личного существования Бога. То есть она и есть — Божественная Сила Жизни, Божественный Источник Жизни, принявший форму некоего божественного бытия. Это Бог в данной форме своего присутствия, как и Дух — тоже форма Его присутствия, а еще есть Бог, который полностью присутствует вне материальной Вселенной, но все это один и тот же Бог, который одновременно является и Духом, и точкой приложения Своей Силы Жизни, то есть Источником Жизни небожественной, инобытийной Ему.


***

Разумный Источник Жизни, идущей от Бога и оживляющей мир. Личность. Я думаю, все уже догадались, о Ком идет речь. Да, это Иисус Христос, который называл себя Сыном Бога, но одновременно же говорил, что видевший Его (Иисуса), видел и Отца. Он неоднократно говорил, что Он и Отец — одно, но в то же время, говорил, что Отец послал Его искупить грехи мира. Иисус говорил, что Ему дана всякая власть на земле, но о том, когда будет конец времени, знает только Бог (Дух?). Такое САМОСВИДЕТЕЛЬСТВО говорит за себя больше всех наших утверждений. Это попытка Бога объяснить необъяснимое для наших понятий нашими же понятиями, потому что других у нас просто нет.

Если кто-то скажет, что мы подгоняем наши выводы под Иисуса Христа, то мы ответим: наши выводы можно и не принимать, но их нельзя оспорить. А на результаты этих выводов в окружающей нас действительности никто больше никогда и не претендовал, кроме самого Иисуса Христа. Если у Него исторически нет ни одного соперника (даже самозванного), способного предложить свои услуги в качестве Источника Жизни, то какой резон нам отказываться от Него ради чьих-то подозрений, что у нас все как-то слишком правильно получается?

И не будем забывать: первое, что Иисус сказал нам: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Божие». Эти слова не могли быть словами плотника. Это теперь мы знаем о понятии прогресса, то есть о развитии всего. В то время таких выводов из уклада жизни не мог сделать никто — ни восточные мудрецы, ни греческие философы. Жизнь тогда не представлялась как движение куда-то. Все было стабильно. Рим покорил весь мир, политическая, экономическая и научная сферы жизни были неизменны тысчелетиями и казались вечными. Не происходило ничего такого, что могло говорить о качественном изменении существующего мира. Менялась только власть в лице правителей, да происходили небольшие бытовые изменения типа тех, при которых кавалерия с ослов пересаживалась на коней, а в моду все больше входили дома из камня, вытесняя глинобитные. До конца истории и до того, что в истории все куда-то идет и что в ней к нам что-то приближается, нельзя было додуматься, вот никто и не додумался, об этом можно было только знать. Никто об этом до этого даже и не заикался. Эта идея была взята буквально ниоткуда. Плотник о конце истории знать не мог, это были, конечно же, слова Бога.

Есть, правда, утверждения, что в Ветхом Завете уже была идея Царства Бога, но это — натяжка. То царство бога, которое понимали еврейские пророки, было не результатом развития мира, а результатом долгожданного вмешательства Иеговы, который оставит на земле все, как есть, за исключением одного — все народы теперь будут рабами евреев или уничтожены. Притчей же о горчичном зерне Иисус впервые дал образ мира, как развивающегося закономерно к своему великому концу — Царству Божию.

Ну, и наконец, Иисус всегда действительно говорил о себе как об Источнике Жизни. Он не обещал идущим за ним ни власти, ни славы, ни должностей в своем царстве, ни даже простого земного счастья, что хорошо работало бы на пропаганду. Зато Он твердо обещал одного — жизни вечной и спасения от смерти. «Я есмь хлеб жизни», «Я — хлеб живый, сошедший с небес: ядущий хлеб сей будет жить вовек», «А кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную». Здесь помолчим, ибо резюмировать Иисуса — такая же преступная и безумная мания, как посягательство подмести пустыню.

Однако, однако… Кое-что и здесь представляется не до конца законченным в нашем понимании. Во-первых, как ни крути, но сила все равно должна проявляться. А во-вторых, можем ли мы себе представить Иисуса, который просто ждал «отмашки» Духа, свидетельствовавшей о наступлении Его времени? В таком случае мы должны сказать, что Бог родил Иисуса в момент, когда приспела необходимость появлению жизни на Земле. Это было бы исчерпывающим объяснением нашего затруднения. Однако если уж мы призываем себе в помощь сказанное Им, то куда нам деться от того факта, что Иисус недвусмысленно говорил о том, что Он был «прежде сотворения мира»? Мы не можем сделать вид, что просто не заметили данных слов, поскольку у нас не теледебаты, а честный поиск истины. Мы не можем сделать вид, что Иисус имел в виду что-то другое. Уж кто-кто, а Он никогда не оставлял своими словами возможностей для их многозначного толкования.

Следовательно, опять нам придется искать его довременное или постоянное присутствие во Вселенной. Насчет «довременного» — нам явно не дано, а вот насчет «постоянного» — попытку сделать мы обязаны.

В чем должно проявляться Его постоянное присутствие во Вселенной? Прежде всего, это не могло быть локальным присутствием. Он — Бог. Его присутствие должно быть всемирным. И проявлением этого присутствия должно быть такое же всемирное явление. Какое? Представляется, что ответ лежит на поверхности. Сэр Исаак Ньютон, может быть, и не имея этого в виду, ответил на данный вопрос, найдя такую повсеместную всемирную силу, которую выразил в законе всемирного тяготения.

Авторитет Ньютона настолько велик (в том числе и для автора, который искренне считает, что рядом с сэром Ньютоном из Вулсторпа, что возле Грантема, никого даже рядом нельзя поставить, ни по отдельности, ни даже группой), а сам закон настолько фундаментален, что, едва приступив к нему, можно сразу же быть записанным в число неученых соседей, досаждающих своей писаниной ученым соседям. Но мы ведь никому не хотим «поставить запятую», у нас просто выхода нет. Мы уперлись в этот закон в конце логического пути своего поиска, и, как ни громадна и недосягаема его вершина, нам придется на нее карабкаться. Дело не в том, что мы боимся сломать себе шею, а в том, что нас могут счесть несерьезными людьми. Поэтому мы сразу же скажем — мы не собираемся оспаривать Закон, а попытаемся его использовать.

Что в этом законе может быть тайного и непонятного? На первый взгляд — ничего. Все материальные объекты притягиваются друг к другу. Понятно. Чем больше их масса, тем они сильнее притягиваются. Понятно. Чем больше между ними расстояние, тем слабее они притягиваются. Опять понятно. А что непонятно?

А непонятно — что заставляет их притягиваться? Может быть, мы чего-нибудь не дочитали, но источник гравитации нигде конкретно не назван. Напрямую не говорилось, но считалось как-то само собой разумеющимся, что масса объектов создает вокруг себя магнитное поле, которое и тянет к себе рядом расположенный объект. Однако те материальные объекты, которые мы можем подержать в руках, не обладают магнитным полем. Они намагничиваются в магнитном поле, и лишь после этого создают свои магнитные поля, а так сами по себе они ничем таким похвастать не могут.

Есть предположение, что магнитное поле порождается объектами макромира, то есть миром планет и звезд космоса. Это магнитное поле, вроде и обеспечивает действие закона в каждом отдельном случае. В свое время магнитное поле Земли было даже измерено и вопрос считается снятым. Как бы не так — на основании результатов первых полетов искусственных спутников выяснилось, что у Луны магнитного поля нет!!! Эти три восклицательных знака поставили мы. Нигде в официальных текстах их нет, там стоят обыкновенные точки, призывающие к спокойствию. Значит, у Луны нет свойства притягивать к себе материальные объекты космоса? Тот, кто будет это утверждать, пусть распишет свои доводы как можно пространнее и подробнее и, встав в зону лунного прилива на берегу океана, на самую его кромку, не спеша, громко и внятно продекламирует. И если до конца приливного действия Луны он, не сходя с места, еще будет слышен, то мы ему поверим. А пока этого подвига во имя науки не произошло, мы будем утверждать на примере Луны, что магнитные поля планет совершенно ни при чем, когда речь идет об источнике гравитации.

А чем объясняется если не наличие силы гравитации у Луны, то хотя бы ее отсутствие? Предлагается интересный вывод: «Очевидно, что у Луны нет такого ядра, как у нашей планеты». Внутрь Луны кто-нибудь заглядывал? Да это и неважно. Данное объяснение опять отсылает нас не к источнику гравитации, а к источнику магнитного поля. Но если гравитация может существовать и без магнитного поля, то мы должны отбросить и само магнитное поле, и ядро, которое его порождает в качестве причин как отсутствия, так и присутствия гравитации.

Само собой, остается только один компонент закона, который непосредственно не только проявляет в себе силу тяжести, но и напрямую на нее влияет своей величиной. Речь идет о массе объектов. Повторим для себя: это не магнитное явление, а что-то связанное с массой планет и других предметов.

А как же источник? Источник-то как? Получается, что источник силы тяжести в массе? В самом материальном объекте? Получается. Но это не получается, а «получается». Потому что сразу же возникают конкретные вопросы: а что это за источник? Откуда в массе берется сила тяжести? Чем, какими свойствами объекта, взаимодействием каких его сил или особенностей, результатом действия каких составных частей является гравитация, если это не магнитное явление? Ответов нет. Тогда мы можем просто предположить, что сила находится не в объекте, поскольку источник ее в объекте не обнаружен. Он зависит от массы. Он даже любит массу. У него с ней такие высоконравственные отношения, что сколько бы массы ни было, столько он и дает ей силы притягивать другие массы. Но порождает ли его масса? Если порождает, то как? Дайте формулу. Нет такой формулы. Есть только практический опыт, который как-то связывает массу и гравитацию, но непонятно как. Опять есть повод порассуждать.

Если сила притяжения имеет свой источник в объекте, то точками приложения самой силы должны быть только другие объекты, поскольку помимо точки приложения каждая сила обязательно характеризуется еще и направлением в пространстве, ибо это еще одна из трех непременных характеристик силы. Далее следует третья характеристика силы — в каждый момент времени сила характеризуется числовым значением. То есть ее можно измерить, что, в свою очередь, говорит о том, что существует определенная величина силы, запас, предел возможности проявления, иссякаемость, емкость. Если сила исходит из объекта к другому материальному объекту, то она должна расходоваться. Запас ее должен таять. В этом случае источник силы, предполагаемо находящийся в объекте, должен пополняться, потому что действие силы притяжения — это постоянная борьба за перетягивание к себе соседнего объекта. Попробуйте привязать канат к дереву и тянуть его изо всех сил на себя, не делая передышки. Источник силы находится в вас, никого просить не надо. Чем дело закончится? Рано или поздно, в зависимости от настроя, вы скажете: «Все, больше не могу». Почему сила притяжения все время «может»? Почему сила не иссякает? Материальная сила должна обязательно иссякать, вечный двигатель невозможен. Масса космических объектов за миллионы лет одна и та же, а сила, если сложить все ее действие за это же время, в сумме должна соответствовать совсем другой массе. Значит, источник не в массе и не в самом объекте, а откуда-то со стороны, и он постоянно подпитывает гравитацию из самого себя, чтобы все вокруг было таким, каково оно есть, а не разлетелось беспорядочно по окраинам Вселенной.

Чтобы пойти дальше, повторимся: если есть числовое значение, следовательно, имеется ограниченный ресурс применения. Чем большее количество объектов притягивается источником силы, тем меньшим должен быть ее оставшийся запас, так как на каждый притянутый объект потрачена своя определенная сила, которая затем, после притягивания, не высвобождается, а продолжает удерживать притянутый объект в данном притянутом состоянии. Постоянно, ежесекундно совершается работа. Причем на этот притянутый объект (помимо его собственной массы, которую надо на себя тянуть) действует с теми же, но противоположно направленными намерениями еще какой-то нахал, находящийся по соседству и вырывающий его буквально у вас из-под рук. Следовательно, когда-то должен наступить предел способности притягивать к себе новые объекты. В конце концов источник силы, если он в объекте и имеет определенное значение, должен сказать очередному зазевавшемуся кандидату на притягивание: «А на тебя, скотина, у меня уже сил не осталось», как бы этот объект ему ни понравился. Это теоретически. А экспериментально ничего такого не подтверждается. Некоторые галактики, например, занимаются просто пожиранием соседних, более слабых галактик. Едва только меньшая по массе галактика приближается слишком близко к своему гигантскому соседу, как тот прямо кусками рвет из нее крайние скопления планет и заглатывает в себя. И расчетного предела такой прожорливости нет. Наоборот, астрономы высчитывают даже время, за которое огромная галактика за счет мощного скопления в своем центре притягивающих объектов когда-либо полностью поглотит какое-нибудь соседнее галактическое образование в виде облака. Исходя из данного положения вещей, сила притяжения объекта считается неиссякаемой, беспредельной и потому в принципе не поддается измерению. А раз так — она должна быть нематериальной, ибо самое сжатое и самое точное определение материи звучит так: материя — это то, что можно измерить. Итак, источник с числовым значением, номинал которого нельзя измерить, — нематериальный источник.

Далее — в законе всемирного тяготения есть положение о том, что гравитацию нельзя устранить или ослабить какой-нибудь искусственно воздвигнутой преградой. Если источник силы материальный, то его действие должно было бы экранироваться хоть каким-нибудь материальным объектом. Эксперименты и этого не подтверждают. Например, сила тяготения на поверхности Земли абсолютно одинакова и на поверхности океана, и на самых толстых участках земной коры. Как материальный источник может плевать на саму материю? Он на своем пути ее как бы и не замечает совсем. Это говорит об абсолютной разнородности природы этих двух взаимодействующих явлений и о том, что гравитация — материальное проявление какой-то нематериальной силы.

Однако уделив достаточное внимание третьей характеристике силы — числовому значению, мы лишь вскользь коснулись такого ее атрибута, как направление в пространстве (вторая характеристика силы). А зря — здесь открываются вещи еще интереснее.

Есть ли направление в пространстве у силы тяжести, скажем, некоей планеты А? Есть. Наука такой ответ знает, и она говорит, что сила тяжести будет направлена перпендикулярно к поверхности планеты, то есть кратчайшим путем к ее центру. На упрощенной схеме это выглядело бы так.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Действие силы притяжения, как видно из рисунка, направлено к планете А извне, следовательно, источник этой силы тоже должен находиться вне планеты, где-то в другой точке, вне объекта, поскольку направление любой силы в пространстве — это ее направление от источника к точке приложения. Точка приложения здесь, естественно, — это планета А. Теперь на рисунке есть все, кроме источника силы, направленной к планете А. Покажем этот источник гравитации, назвав его точкой С. Получаем в результате следующий вид процесса.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Если предположить, что источник силы в точке С материальный, то он должен находиться в другом материальном объекте — в какой-либо другой планете, скажем в планете В, что несколько изменит наш рисунок.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Но это будет абсолютно неверно, потому что больше похоже на силу отталкивания, а не на силу притяжения. Рисовали мы все правильно, но в итоге у нас получилось, что планета В отталкивает от себя планету А. Таким образом, положение об источнике силы гравитации, как находящемся в природе материальных объектов, не выдерживает простого изображения в виде простой принципиальной схемы простого физического действия простых векторов сил. Сама физика нам говорит: «Не ищите источника силы тяжести внутри планет».

Мы и не будем, порыскаем вне материального мира. Но для начала вспомним, поглядев на рисунок, что, с другой стороны, все притягивается и к планете В так же, как и к планете А. Планета В тоже является точкой приложения для силы гравитации, источник которой должен находиться вне самой планеты. Памятуя об этом, мы просто обязаны подтвердить для планеты В права, равные правам планеты А, пусть все тем же односторонним, но соответствующим истинному положению вещей, рисунком.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Это действительно будет верно и справедливо по отношению к планете В, но теперь уже дискриминационно по отношению к планете А, поэтому мы демократично объединим два верных относительно каждой из планет рисунка и посмотрим, что получится.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Источник силы притяжения находится вне объектов! В точке С происходит как бы гравитационное всасывание на себя некоей нематериальной силой находящихся рядом материальных объектов, что имеет вид их взаимного притяжения друг к другу, если… опять не обращать внимания на направление действия сил в пространстве! А если смотреть на направление сил, исходящих от точки С, то опять получается, что планеты должны не притягиваться, а расталкиваться!

Мы объединили здесь два рисунка по принципу их верности в каждом отдельном случае, но в результате получили только одно — подтверждение нематериальности источника действия силы. А сама схема физического процесса из этого объединенного рисунка яснее не стала. Это опять похоже на силу расталкивания, но мы не станем утверждать, что вместо взаимного притяжения существует сила расталкивания, хотя если предположить, что все остальные планеты тоже расталкиваются, то чем это отличается от силы притяжения? В этом случае некий нематериальный источник из точки С пихает планету В вправо, а там где-то есть не показанный на рисунке объект, и между этим невидимым нам в данный момент объектом (планетой) и планетой В тоже возникает сила расталкивания. Эта сила толкает планету В на планету А, но там уже, как мы говорили, есть своя сила расталкивания, исходящая из уже почти родной нам из-за постоянного упоминания все той же точки С. Благодаря компенсации этих сил планета В остается на месте. И так по всей Вселенной: все взаимно расталкивается и в таком взаимно «распертом», уравновешенном силовым полем состоянии находится, двигаясь по орбитам, как по колеям, образованным границами сталкивания противоположно направленных сил расталкивания. В этом случае движение планет по орбитам объясняется тем, что взаимно направленные нематериальные силы расталкивания в зоне их материального проявления выдавливают планеты из стационарного состояния столкновением своих встречных усилий и так вечно перекатывают их, как бы прогоняя через невидимые силовые колеи.

Чем это по внешнему виду отличается от притяжения? Ничем! Все относительно. Когда мы, сидя в поезде, стоящем на вокзале, видим, как соседний поезд плавно тронулся и пошел, мы не сразу понимаем — это мы поехали или соседний состав? Так же и здесь: если все падает на Землю, то это все вполне может устремляться к ней и не по вине силы притяжения, а по вине той силы, которая не притягивает, а толкает со всех сторон и саму Землю и все, что находится около Земли в одном направлении — кратчайшем к центру планеты.

Что может опровергнуть это утверждение? Простой опыт с крутильными весами, во время которого грузики на тонких ниточках притягиваются, когда умные лаборанты начинают потихоньку уменьшать расстояние между ними. Тогда зачем мы вообще тратим время на пустые предположения? А мы ничего и не предполагаем, а просто хотим показать, что все доказательство наличия именно силы притяжения, а не какой-нибудь другой силы (расталкивания, например) прочно держится на тоненьких ниточках всего лишь одних каких-то непритязательных крутильных весов! Почему так получается? Потому что нет никакого достоверного доказательства и даже намека на присутствие источника силы гравитации в самих объектах. Есть только остроумный лабораторный опыт крутильных весов, подтверждающий мировой физический опыт именно в этом, а не в другом виде. Но и этот лабораторный опыт не подтверждает и не находит источника силы в материальных объектах. Он лишь говорит нам: это сила притяжения, а не сила расталкивания, а откуда она — не наше крутильновесовское дело.

А все-таки, как же быть со схемой самого процесса? Конечно, предыдущий рисунок лишь доказывает нематериальное происхождение силы притяжения, но не показывает схематически самого процесса. Нас это устраивает, ибо единственное, в чем мы хотели убедиться, так это в том, что гравитация имеет нематериальный по источнику образования характер. Что, если все-таки попытаться теперь сделать изображение не в целях источника притяжения, а в целях процесса притяжения? Тогда стрелки должны идти и от одной планеты к другой и обратно. Во встречном направлении. Одна из них будет показывать, что планета А притягивается к планете В, а вторая — то же самое относительно планеты В. Это опять делает похожим то, что источник силы находится в объектах.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Сразу скажем, что это неверно, но доказательство этому несколько утомительно. Кто не верит нам на слово, пусть поднапряжется. Итак, если источники силы притяжения внутри объектов, то планета А, двигаясь в направлении от С1 к С2, притягивается источником силы С2, ведь именно планета В притягивает к себе планету А. Что получается в этом случае? В этом случае получается, что направление силы обратно источнику силы, то есть сила направлена к самому источнику силы, и он становится точкой приложения. Помимо того, что это очевиднейшая глупость, здесь возникает схема, при которой сила вообще не имеет никакого направления в пространстве. А так не бывает, это то же самое, как давить поверхностью ладони на саму поверхность этой же ладони. Если нет направления в пространстве, то физика не признает явления силой. Гравитация — это именно сила, и ощутить ее действие очень легко, если хоть чуть-чуть зазеваться, следовательно, она не в объектах, ибо это бы отбрасывало ее основную (одну из трех) характеристику. Естественно, если смотреть относительно обратного процесса, то есть от планеты В к планете А, то других презентов здесь тоже не получить.

Вот вам и схема процесса! Одна схема рисует все правильно, но не отображает процесс, другая отображает процесс, но разрушает то, что сама отображает своим же очевидным идиотизмом отображенного. Почему так получается? А как вы хотели, если участвуют два абсолютно несовместимых явления — материальное и нематериальное? Мы ведь уже говорили, что объяснить что-либо правильно можно только с помощью взаимоотрицающих категорий, собранных воедино. Вот вам и наглядный пример. Поэтому мы компромиссно выберем для изображения процесса взаимного притяжения следующий вид.


Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Здесь мы имеем и правильное направление силы в пространстве, и правильное расположение ее источника. Уже можно говорить о гравитационном всасывании в точках С, когда из этих точек идет активное, нематериально порожденное втягивание материальных масс в себя, что фиксируется нами как сила притяжения. Легче не стало для логического переваривания, но все верно, и большего добиться вряд ли удастся.

А теперь спросим сами себя: должен ли быть где-то момент, когда нематериальный источник проникает в материальную Вселенную, так сказать материализуясь в своем проявлении? Исходя из нашего последнего рисунка, по-видимому, должен. Если нематериальный источник постоянно подпитывает неиссякаемую силу притяжения, то должны как-то фиксироваться такие участки Вселенной, где хоть как-то можно этот процесс регистрировать? Может быть, да, а может быть, и нет. Если нет, то это ничего не отбирает у достоверности наших предположений, поскольку если нам никто ничего не может сказать о том, откуда берется физический источник, то кто станет тыкать нам в глаза отсутствием обязательных знаков присутствия нематериального источника? А если да, то мы должны их найти, и в случае удачи это было бы просто великолепно. Есть ли у нас что-нибудь, хоть самое малое, чем мы можем располагать для этого? Есть. И малое, и большое.

Начнем с малого. Первые искусственные спутники отметили непонятные изменения гравитационного поля Земли. В некоторых местах их околоземной орбиты гравитация была совсем не такой, какой она должна была быть по расчетам, базирующимся на массе Земли. Такие точки спутники проходили неоднократно, и в конце концов их даже стали именовать «особыми точками». Жесткая модель зависимости наличия гравитации от наличия соответствующей массы стала рушиться при первых же серьезных ее столкновениях с реальной ситуацией. Итак, с гравитацией не все в порядке! Ее не всегда можно объяснить находящейся по соседству массой, которая как раз и должна все объяснять. А что же там за непорядки на орбитах этих спутников? Читаем внимательно и выясняем, что наличие таких точек объясняется не чем иным, как «вероятным присутствием в них пыли или газа». Следовательно, гравитация в этих точках больше расчетной может быть из-за того, что там находится затесавшаяся неизвестно откуда лишняя масса — ибо что еще позволило бы предполагать материалистической науке в качестве основы для непонятного увеличения силы тяжести, как не наличие для этого в качестве причины какой-то неизвестной массы? Например, кто-то газов напустил или пыль не протер. А мы зададим себе простой вопрос — лишняя масса или лишняя гравитация? Если уж сама наука говорит «может быть» и «вероятно», то мы имеем свое законное право на вопрос и такое же законное право с ним разобраться.

А для того чтобы разобраться в этом, начнем издалека. Очень схематично представим себе на рисунке какую-нибудь систему планет. «Очень» означает не то, что мы будем непозволительно произвольно упрощать расположение планет. Согласно третьему закону Кеплера, все планеты вращаются вокруг своего солнца в плоскости, проходящей через середину этого солнца. О чем это говорит? О том, что если уменьшить нашу Солнечную систему до размера, позволяющего уместить ее на канцелярском столе, то она ляжет на этот стол наподобие диска, или блина. Это дает нам полную возможность изображать планеты в одномерной плоскости, что и будет называться «схематично». А для удобства мы расположим их на одной линии, а не по разноудаленным точкам их орбит. Это и будет — «очень» схематично.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

А теперь посмотрим, за счет чего они удерживаются вместе, образуя собой планетную систему? А притягивает В к себе всеми силами, но С не дает В упасть на А, поскольку тянет В к себе также всеми силами. С, в свою очередь, не падает на В, потому что Е притягивает ее к себе. Е не сокращает ни на милю расстояния до С, поскольку ее удерживает своим притяжением К. А К не устремляется к Е… Стоп! Почему К не падает на С? Ничто ей не мешает это сделать! Планета К находится на крайней орбите, за ней — пустота, следовательно, планета К должна упасть на планету Е, которая тянет ее к себе изо всех сил, да и сама планета К также стремится к планете Е, поскольку тоже притягивает ее к себе. К должна неудержимо броситься к Е и удариться об нее. После этого уже сама планета Е вместе с упавшей на нее планетой К становится крайним объектом системы. За ней тоже — пустота, следовательно, теперь Е вместе с К упадут на С, затем С с компанией весело свалится на В и так далее, пока не образуется куча. Почему этого не происходит? Почему К удерживается на крайней орбите?

В большинстве случаев на этот вопрос мы находим лишь молчание. Но иногда проскакивают задорные утверждения о том, что это происходит из-за того, что положение крайней планеты К компенсируется притяжением такой же крайней планеты К1 другой соседней галактики. С трудом верится — прежде всего из-за тех расстояний, которые разделяют крайние по орбитам планеты двух соседних галактик. Это настолько невероятные расстояния, что трудно даже себе представить вообще какое-либо значительное физическое взаимодействие двух материальных объектов, разделенных такой пропастью, но мы все же прибегнем к рисунку, чтобы наша мысль имела как можно большую наглядность.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Чтобы хоть как-то приблизить рисунок к действительности, нам следовало бы правую его часть («соседняя галактика») разместить где-либо в Аризоне, а левую часть оставить перед собой. Это было бы весьма отдаленно похоже на правду, но технические сложности исполнения и сохранения такой страницы превысили бы значимость задачи, которую эта страница решает. Кроме того, возникли бы непомерно большие таможенные расходы для каждого, кто через десятки стран и через Атлантический океан захотел бы просто пробежать по иллюстрации глазами. Поэтому мы оставляем рисунок в исполненном уже виде и доверяем представление об истинности расстояния между двумя планетами К и К1 воображению читателя.

И что же мы можем сказать об этом расстоянии? Мы можем сказать, например, что расстояние между крайней планетой К и соседней планетой Е измеряется тысячами километров, а расстояние между двумя крайними планетами двух галактик К и К1 измеряется тысячами световых лет. И с каждым километром сила притяжения уменьшается, и не просто уменьшается, а уменьшается в квадрате. Ну, и кто кого перетянет? Кто имеет больше шансов завладеть навсегда планетой К, Е или К1? Если это не очевидно из рисунка или если не все представляют себе разницу между тысячей километров и световым годом, то мы окажем им помощь: она непредставима для человеческого разума, у нас нет таких пространственных аналогий. Просто напишем эти два числа друг под другом, выразив их в одной величине, — в миллионах (!!!) километров.


Тысяча километровО,001.

Световой год95О 000 000 000,000.


Может ли на таком расстоянии как-нибудь воздействовать на планету К столь отдаленный объект? Наверное, может. Потому что если мы скажем «не может», нас начнут высмеивать и говорить, что сила может вечно стремиться к нулю, но какое-то числовое значение все-таки сохранит. Пусть сохраняет. Мы можем этим пренебречь. Так же, как пренебрежет ею и любая крайняя по орбите планета любой галактики, которая должна обязательно упасть на ближайшую к себе планету в направлении центра галактики, полностью пренебрегая даже намеками на возможность тесных отношений с любой планетой любой соседней галактики в ущерб соседским отношениям в пределах своей планетной системы.

Кроме того, галактики разбегаются, а следовательно, это губительное расстояние все время увеличивается и увеличивается, что не добавляет значимости даже той силе, которой мы великодушно пренебрегли, признавая ее как номинальный факт физического мира в ее собственном дворе, но не в нашем.

Тогда чем удерживаются крайние по орбитам планеты на своих местах? Мы можем предположить здесь только одно: какой-то разумный нематериальный источник гравитации удерживает крайние планеты на их орбите. «Разумный» — понятно, потому что надо знать, где и сколько силы приложить, рассчитав отсутствующую массу, чтобы все было, как задумывалось. А почему нематериальный? Потому что мы уже говорили, что за крайней планетой — пустота и никаких материальных источников ни для чего нет. Значит, все-таки — лишняя гравитация?

Это ободряет, но это только наши предположения. Неплохо было бы их подкрепить еще какими-либо достоверными естественно-научными фактами. И все это вообще не излагалось бы ни в каком виде в рамках нашего разговора, если бы оставалось только вопросом философским, теоретическим по определению. Поводом для изложения этих соображений нам послужил совершенно научный материал, где мы вдруг находим не просто «подкрепление», а гораздо нечто большее. Причем совершенно научный материал в совершенно неожиданном источнике! В самой астрономии!

Астрономы установили интересную вещь. Для наглядности представим себе галактику в виде большой окружности. Пусть это будет наш родной Млечный Путь. Внутри него мы нарисуем еще одну малую окружность — это будет орбита нашего Солнца.

Мелхиседек. Книга I. Мир ВРЕМЯ. ***

Внутри орбиты Солнца (внутри малой окружности) масса галактики, заключенная в ее пределы, по подсчетам ученых, соответствует имеющейся там величине гравитационной силы. Баш на баш. Сколько массы, столько и гравитации. При этом скорость находящихся там планет становится все медленнее и медленнее, чем дальше они располагаются от центра галактики и чем ближе они расположены к нашему Солнцу. Это закономерно, никакой сенсации. Сенсация впереди. Вне орбиты Солнца.

А вне орбиты Солнца (снаружи от нее) масса объектов также уменьшается, как и раньше, но скорость планет не падает, как это происходит ниже Солнца! Скорости планет остаются постоянными! Хотя по всем расчетам они должны уменьшаться. О чем это говорит? О том, что гравитация остается той же самой при меньшей массе! Значит, все-таки лишняя гравитация! Откуда же она здесь берется? Поскольку считается, что гравитация порождается только массой, то самым естественным образом традиционно предполагается, что такое избыточное наличие силы притяжения возможно только при наличии некоторых соответствующих масс, которые для нас невидимы. Это не шутка. Ученые об этом так и пишут: «Это может случиться только в том случае, когда звезды притягиваются намного более мощными гравитационными силами, создаваемыми гигантским (!) количеством невидимого (!) вещества». Ого! Тут сразу возникает вопрос: а что имеется в виду под выражением «намного более мощными»? Астрономы отвечают: этих гравитационных сил, удерживающих крайние планеты в их местоположении, больше в 10 раз, чем положено, следовательно, «невидимое вещество», которое своей массой образует такие силы, составляет 90% всей материи Млечного Пути!!! Эти три восклицательных знака опять мы поставили. В оригинале их нет. Предполагается, что удивляться нечему. Ну, подумаешь — 90% всего вокруг нас из того, что мы должны увидеть, потрогать, ощутить своими органами чувств или приборами, на самом деле неощутимо и невидимо. Эка диво, в самом деле! Нашли, на что обращать внимание.

Но все же диво не диво, но где оно, это материальное вещество, которое материально же себя никак не проявляет? Продолжаем читать: «Бóльшая часть вещества… невидима и, следовательно, не может быть заключена в обычных звездах. Это и не газ, поскольку он был бы обнаружен радиотелескопами или ультрафиолетовыми телескопами. Свет от далеких галактик проходит к нам… поэтому лишняя масса не может быть пылью». В данном случае, если читать именно то, что написано, то речь на самом деле идет о лишней гравитации, для которой лишь предполагается материальный источник в виде массы. Так что же это, по мнению астрофизиков, за источник? Даст ли наука наконец-то ответ, или нет?

Наука дает ответ, заостряем внимание — сейчас прозвучит научное определение этого материального источника, и в предвкушении научных терминов мы договоримся их выделять жирным шрифтом (чтобы как-нибудь не пропустить): «Темное, скрытое от нас вещество, могло бы состоять из неких таинственных атомных или ядерных частиц, пока не обнаруженных на Земле». Ничего себе! Получается, куда ни ткнешься на грешной Земле, обязательно должен упереться в это материальное вещество, поскольку его вокруг в десять раз больше, чем того, из чего состоит все видимое, но пока его обнаружить не удается! Один к десяти! Тут не только подслеповатый должен увидеть, но и слепой не одну шишку набить! Уж не хотят ли нас уже убедить в том, что основное свойство материи — быть невидимой и неощутимой, если всего лишь 10-я ее часть подвластна нашему с ней контакту? Похоже, налицо ситуация, когда нематериальное упрямо выдают за материальное. И нас ничего не должно останавливать в этом предположении, если уж сама наука начала говорить о «таинственном» и «невидимом». Потому что самое точное определение нематериального — это и есть таинственность и невидимость.

Может быть, кто-то думает, что мы прочитали об этом в бульварной газетенке? Сообщаем источник: Миттон С. и Миттон Ж. «Астрономия». М., 1994. Перевод согласован с издательством «Оксфорд Юнивесити Пресс». От Оксфордского университета (самого престижного в мире) до издательства бульварных газет столько же, сколько от материального до нематериального, и наоборот.

А может быть, кто-то думает, что Млечный Путь — просто выродок в доброй семье других галактик, в которых (в других) все чинно и сколько массы, столько и гравитации? Ничего подобного! Напрасно он так думает, везде одно и то же. Во всех галактиках. Гравитации полно, а массы, которая должна ей соответствовать всего лишь десятая часть от необходимого количества.

Может быть, кто-то так и не захочет с этим примириться и обидится на астрофизиков, но это останется его личным делом. А нам ничто не мешает сказать, что источник силы притяжения не в массе, и он нематериален, поскольку спокойно обходится без всякой материи там, где заявляется и работает. И он разумен, поскольку гравитация явно аккуратно и очень точно работает именно там, где надо удержать космические объекты в точно заданном порядке. Мы не можем увидеть или ощущать этот источник, потому что нам этого не дано из-за того, что у нас нет органов чувств, способных воспринимать нематериальное. Физические приборы — это всего лишь насильственное усовершенствование наших органов, но и они не могут ничего зафиксировать. Что нам еще остается предположить? Исходя из самой науки, мы должны предположить только то, что предположили.

Обижаться тут не на кого. Есть, например, такая наука — гидрография. Она занимается описанием рек, озер, водохранилищ и их отдельных частей. Всей воды как таковой. Лед она не изучает. Она про него просто не знает. Про него знает другая наука — гидрология, в состав которой и входит наша гидрография. Так вот, если мы представим самих себя в виде науки гидрографии, сидящей высоко в горах прямо на леднике и описывающей искомый источник Н2О, то мы заметили бы вокруг себя шумные ручейки воды, тонкие ее слезящиеся потоки по скалам, ничтожные струйки этой растаявшей жидкости между камнями и в конце концов добрались бы до самой первой капельки воды, упавшей с невидимой для нас сосульки. До капельки, упавшей ниоткуда! Мы бы зарегистрировали эту капельку и совершенно уверенно отметили бы, разложив научные записи на льду вокруг себя, что источник воды — таинственен и невидим, потому что про сам лед нам не может быть ведомо по самим заложенным в нас фиксаторным способностям. Мы ведь созданы так, что даже не предполагаем, что он может существовать, и нам никогда не дано его увидеть или распознать своими методами. Вот именно это, очевидно, с нами и происходит, когда мы ищем материю там, где ее не может быть, потому что ее там нет.

Ну, а если вернуться к нашей теме, то вот и нашлась «работа» Иисусу Христу от самого основания мира. Дух управляет движением и развитием материи в соответствии со своей Волей, а Иисус располагает упорядоченно ее в пространстве по чертежам Духа. И на этом можно было бы остановиться, если бы не одно обстоятельство: такое пограничное действие гравитации между космическими объектами создает образ некоей Вселенской сети, внутри гравитационных ячеек которой находятся галактики. Здесь нас начинает бить мелкая дрожь — уж очень это строение Вселенной похоже на клеточное строение! Если Иисус — разумная сила жизни, то, отражая одно из основных свойств любой жизни, а именно разумность, почему бы гравитации не выражать и другое основное свойство любой жизни — клеточное строение? По крайней мере, предположить это мы просто обязаны. Есть ли подтверждение этому у астрономии?

Есть! И здесь наша мелкая дрожь переходит в крупную. Американские астрофизики, обработав данные о миллионах (!) галактик на компьютерах, пришли к выводу о ячеистой структуре Вселенной! Численные эксперименты показали, что такие структуры не могут возникать путем случайного скручивания. Следовательно, мы можем это выразить несколько смелее: материя имеет ячеистое строение, она вся разбита на ячейки, которые образованы не случайно, а в соответствии с каким-то расчетом, замыслом. Спасибо товарищам американским ученым и их неутомимым компьютерам за наше счастливое подтверждение нашего предположения! Можно принимать поздравления и открывать шампанское!

Но и это еще не все! В 1977 году в Таллинне прошел Международный симпозиум астрономического союза. В Таллинне он прошел из дани уважения к эстонским астрономам, которые первыми поняли ячеистое строение космоса. Американцы это лишь подтвердили своей аппаратурой, как более богатые и лучше оснащенные коллеги. В сообщении же самого симпозиума читаем про ячеистую структуру: «Структура имеет первичное происхождение и образовалась до того, как сформировались галактики и скопления галактик». Интересно, почему до сих пор нет закона, который предписывал бы заслушивать такие сообщения стоя и под фанфары?! Ведь это подтверждение существования Иисуса до сотворения мира! Научное! Это именно то, что нам надо! Потому что термин «ячеистое строение» справедлив к неживому объекту. А к живому? Как бы тогда все это называлось? Как называется в живом теле ячеистая структура? Совершенно верно — в живом объекте такое строение называется клеточным. Следовательно, Вселенная жива, что еще больше прибивает нас к Иисусу, поскольку Он — Источник Жизни. Вселенная жива Им и имела живое строение до того, как в ее живое ячеистое тело, в ее силовые клетки, вошли галактики и скопления галактик. Вот что означает, получается, быть «прежде сотворения мира». Быть до времени.

А вот теперь пришло время вернуться к обещанному разговору о взрыве. О том самом Большом Взрыве, о котором компромиссно говорят физики как о моменте начала Вселенной. Отметив, что взрыв ничего упорядоченного создать не может, еще ранее, мы присмотримся здесь к так называемому расширению Вселенной. От этого факта никуда не уйти, и он до сих пор объясняется именно взрывом. Вернее, само расширение привело к идее какого-то взрыва, который был когда-то ранее, и теперь под действием его силы все объекты Вселенной равномерно и, не изменяя взаимопропорций своего расположения, удаляются друг от друга. Любимый пример астрофизиков звучит так: «Возьмите детский надувной шарик и нарисуйте на нем точками в разных его местах окружности, треугольники, квадраты и другие геометрические фигуры. Затем начните этот шарик надувать, и вы увидите, как все нарисованные вами фигуры начнут равномерно удаляться друг от друга. Точки в пределах этих фигур, сохраняя контуры этих объектов с теми же пропорциями, также будут удаляться друг от друга». Вполне понятный пример.

Пусть нас простят, может быть, мы что-то неправильно прочитали, но мы все же зададим этот вопрос: а где вы видели взрыв, при котором объекты, попавшие под его воздействие, удаляются равномерно и не меняя взаимопропорций расположения своих отдельных частей? Нам такого взрыва видеть не приходилось. Сила у взрыва одна на всех, а масса всех объектов, разбрасываемых им, у каждого своя. Ускорение всегда пропорционально массе, следовательно, тот объект, который, скажем, в восемь раз «массивнее» другого, будет ускоряться в восемь раз медленнее под действием одной и той же приложенной к ним обоим силы. Возьмем самих себя, любимых. Сила у нас одна, так давайте же с этой силой сначала бросим ботинок, а затем пудовую гирю. Разве они будут лететь с одинаковой скоростью? Точно так же неодинаково должны разлетаться и космические объекты под действием одной и той же силы одного и того же взрыва. Сопротивления воздуха нет, сила приложена одна и та же на всех, а масса, напротив, у всех разная, следовательно, одни должны лететь быстрее других, догоняя друг друга и перегоняя, меняя при этом пропорции своих расстояний между собой.

Представим себе, что взорвался чугунный шар и раскололся на три разных по величине куска, образовав ими в пространстве контур равнобедренного треугольника. Разве пропорции между его сторонами через секунду после взрыва и через минуту после него будут одними и теми же? Конечно же нет. У каждого из этих трех кусков разная масса, и летят они кто быстрей, а кто медленней, и конфигурация сторон этого треугольника будет постоянно меняться и ему больше никогда не выглядеть равнобедренным. Он даже не докажет никому никогда свое благородное происхождение, если мы не выдадим ему геральдической справки об этом. То же самое должно произойти и с космическими объектами, тем более что у них у всех несоизмеримо разная масса.

Такое расширение больше похоже на свободное падение, где масса никак не влияет на ускорение. Может быть, энергия взрыва давно иссякла и перешла в свободное падение? Может быть и так. Но тогда само расположение планет и галактик должно было бы отражать в себе ту первоначальную индивидуальность воздействия энергии взрыва, которая определялась различной массивностью этих объектов. И в одном месте, близком к эпицентру далекого во времени взрыва, должны группироваться крупные и гигантские космические объекты, которые взрыв не смог далеко отбросить, а по другим местам должны располагаться мелкие, небольшие объекты, которые взрыв разметал от себя на полную катушку. Также должен наблюдаться физический процесс помельчания или укрупнения космических образований в разных направлениях пространства Вселенной, и можно было бы судить по направлению этого укрупнения или помельчения о направлении к центру предполагаемого взрыва. Таких услуг нам внешний вид Вселенной не предоставляет, следовательно, взрыв опять ставится под большое сомнение.

Однако расширение существует, и, если вернуться к примеру с надувным шариком, то этот пример верно отражает физический процесс, но неправильно его гносеологически (то есть исходя из установок ума) объясняет. Налицо ситуация, когда одна и та же начальная сила проявляет свое действие индивидуально на каждом объекте, соразмеряя себя разумно, в зависимости от массы конкретных объектов, где ограничивая свое воздействие, а где, наоборот, усиливая, чтобы все равномерно и пропорционально расширялось независимо от разности масс. При этом здесь все происходит как раз вопреки физике — при одной и той же энергии воздействия чем больше масса, тем больше ускорение, а чем меньше масса, тем меньше ускорение! Что-то нам уже знакомое, не правда ли? Мы уже знаем, Кто имеет обыкновение так поступать с космическими объектами, проявляя себя не в зависимости от характеристики их массы, а в зависимости от полученного к действию плана. Это свидетельство разумного приложения силы гравитации по нематериальным законам, как противоречащим материальным условиям.

И наконец, главное, из-за чего мы все это начали рассказывать про надувной шарик. Что происходит с шариком, когда мы его надуваем? Он расширяется. А как сказать про расширяющееся живое тело? Правильно — оно «растет». Вселенная не расширяется, а растет, как растет любой живой организм. Вот откуда эта необъяснимая равномерность движения и строгая неизменность сохраняющихся пропорций.

Итак, еще одно основное свойство жизни отразилось в существующем порядке вещей — процесс роста. О последнем свойстве жизни у нас речь впереди, а пока скажем, что Иисус не просто располагает объекты в нужном порядке, Он образует их Собой. Раз Вселенная разумна, имеет клеточное строение, растет и жива, а жизнь — это Он, следовательно, Вселенная не что иное, как Его Тело. Не сами галактики и планеты, а то, в чем они находятся, располагаются по клеточкам и в чем они удаляются друг от друга, захваченные ростом структуры. Как бы это с трудом ни вмещалось в нашей голове, но других выводов мы просто не можем сделать. Опять логика обязывает нас признать то, что невозможно достаточно точно представить. Но мы помним, что это единственно правильный путь — упираться в неизбежное по своим выводам, но не имеющее логического объяснения по своему сверхразумному характеру.

Вот теперь понятно, почему Иисус так озорно и настойчиво говорил: «Если не будете есть Плоти Моей и пить Крови Моей, то не будете иметь в себе жизни». Жизнь действительно — Его Тело, которое вместило в себя материальный неживой мир. И теперь уже окончательно понятно, почему Иоанн в первых словах своего Евангелия говорит об Иисусе эти рискованные слова: «Все чрез Него начало быть» (Евангелие от Иоанна 1 : 3–5).

Кто не знает, тому сообщим, что Евангелие от Иоанна — это особое Евангелие. Он единственный из евангелистов, кто пытался сказать о том, что было за Иисусом, а не о том, что происходило вокруг Него. У Иоанна, наверное, были основания для таких попыток, потому что он был Его любимым учеником. После Воскресения Иисус нашел Петра и Иоанна. У каждого была своя задача. Молодой Иоанн знал больше, но не мог по возрасту быть достаточно авторитетным проповедником. Кроме того, Иоанна отличала великая скромность и молчаливость.

Петр понимал меньше, но находился уже в почтенном возрасте и был весьма порывист. С них обоих началось христианство — с их мужественных проповедей. Петр азартно говорил, а Иоанн обязательно стоял рядом и молчал. Избивали их вместе. Но опять Петр говорил, а Иоанн молчал и был рядом. Но без этого молчуна у Петра не шло поначалу дело. Иоанн был идеологом Вести, а Петр был ее тараном. Своим присутствием Иоанн давал мужеству Петра уверенность в том, что если Петра опять начнет заносить, то его будет кому поправить. Потом Петр окреп настолько, что сделал страшную для Иоанна вещь: понес христианство «язычникам», неевреям. Время Иоанна как время практической деятельности закончилось. Началось время Петра. Иоанну оставалось только написать Евангелие, в котором были самые непонятные для того времени, но самые верные и понятные сейчас нам слова. Иисус научил Иоанна главному о Себе, а Петра научил главному о смысле Себя. Они оба в свою очередь попытались научить нас, но мы забыли и их, и Нашего Учителя. Мы забыли Бога, который нас создал. Не удивительно ли?

Но как ни разительны уровни рассматриваемого, а надо возвращаться к тому, чем мы закончили главу «Человек». А закончили ее мы вопросом: где подтверждение того, что мы — венец творения? Венец не в смысле совершенства, а в смысле конечного пункта череды живых организмов. Одно из подтверждений в виде логического предположения мы дали выше. Теперь хотелось бы чего-либо посущественнее. Есть такое подтверждение? Есть.

Тот, кто был внимателен, уже давно должен был его увидеть. Оно буквально лежит на поверхности. Судите сами: если бы Ему были нужны не мы, а кто-нибудь после нас, то Он не пришел бы к нам предупредить о приближении Своего Царства и не искупил бы несправедливыми страданиями (полученными от нас же) наши же грехи. Он не был бы в этом заинтересован. Мы бы вообще остались в неведении. Значит, нас это не касалось бы. Вечная жизнь вместе с Ним нас не касалась бы, а не что-либо иное, хотелось бы заметить. А раз Он пришел к нам, значит, мы Ему нужны и Он обещал нам вечную жизнь.

Зачем мы Ему нужны? Мы не знаем. Но трепетом благодарности и любви на этот замысел мы должны Ему ответить. Хотя бы соотносительно нашим понятиям.

Будущее человечества прекрасно. Но можем ли мы искренне и до конца радоваться за будущее некоего неопределенного для нас грядущего человечества, если конкретно каждого из нас, читающего это сейчас, настигнет когда-нибудь смерть? Стоит ли исполняться благодарностью в полной мере, если мы до этого будущего не доживем, и смерть нас настигнет на его далеких подступах? Стоит.

Потому что смерть нас не настигнет…


СМЕРТЬ


Почему мы так уверенно начинаем с того, что смерть не убьет каждого из нас? Из существующего порядка вещей. На всем нашем предыдущем пути постоянно возникали узловые моменты, от прохождения которых зависело само наличие или отсутствие смысла в окружающем нас мире и нашего места в нем. Говоря о смерти, мы подошли к моменту, когда все уже ясно, кроме нее, везде и во всем система доказала свое абсолютное совершенство. Просто не может быть, чтобы оставшаяся мелочь свела все на нет. Отсюда и наша уверенность.

А смерть в ее традиционном понимании действительно сводит все на нет, лишая все смысла в конце так же, как эволюция в начале. Несколько поколений советских людей воспитывалось на том, «что жизнь дана человеку только один раз, и прожить ее надо так, чтобы…» и т. д. А какая, собственно, разница, как надо ее прожить, если она дана всего один раз? Что для меня изменится, если я ее проживу не так? И что изменится, если я проживу ее «так»? В любом случае меня это совсем не будет касаться после смерти. Таким образом, любое «надо» относительно моей единственной жизни вообще не должно ко мне никак прилипать в этом случае!

При такой постановке вопроса смерть никак не может быть стимулом для целенаправленно организованной жизни, поскольку своим приходом отменяет и саму жизнь, и все то, что мы «целенаправляли» в ее процессе.

В совершенной системе нет ничего лишнего, не работающего на общий замысел. Так же точно и смерть, поскольку она присутствует в абсолютно совершенной системе вещей, должна иметь свой смысл и свою пользу. Итак, наша задача упрощается до смешного: надо просто найти пользу этого явления и по достоинству оценить его роль в общей системе. Естественно, задаваясь именно такой целью, — посмотреть пристально на смерть в поисках ее истинного, благодатного смысла, мы должны исходить из того, что у смерти обязательно должен быть именно такой смысл, а не какой-либо другой. Этим и оправдывается наш уверенно оптимистический напор в начале главы «Смерть».

Мы также не согласимся с тем, что искать исключительно положительный ее характер является отголоском странностей психики тех, кто этим занят. Потому что уже до нас существовало мнение, что смерть все же полезна, и люди, которые это мнение высказали, не считаются странными. По крайней мере, ни под одним из их бюстов или портретов мы на такую ссылку не натыкались. Речь идет о великих философах, и главную пользу от смерти они видели в том, что она является источником потребности в философствовании, неким ключом зажигания, который включает высокие, отвлеченные от обыденного и земного, размышления. Крутящим моментом в этом повороте ключа считается неодолимый страх смерти, жуткое подсознательное ожидание величественной по безысходной трагичности встречи с холодной и мертвой вечностью. В этой трактовке смерть общепризнанно является олицетворением вечности, наполненным ощущением страха и ужаса перед небытием, которое побуждает к высокой и сложной мыслительной деятельности. Не было бы смерти — не было бы философии.

Мы заранее отказываемся от бюстов и портретов, благодаря чему с легким сердцем позволим себе с этим не согласиться. Прежде всего, состояние страха и ужаса, может быть, и воздействует тонизирующе, но нисколько не ободряюще. Ничего высокого из этого состояния выплеснуться не может. Парализующее и стрессовое состояние страха — вряд ли хороший помощник для продуктивного поиска светлых истин. Отсюда только один путь: к пессимизму и отрицанию, поскольку смерть универсально отрицает любого мыслителя, а как следствие, и то, что он успевает намыслить к тому времени, когда она его выключит, как радио.

Еще Авиценна показал, что пышущий здоровьем барашек необратимо хиреет и помирает только оттого, что рядом с его загончиком устанавливается клетка с волком. Находясь рядом с таким волком, как смерть, барашек любой мысли так же должен хиреть и обессилеть. А зачем такая философия? И без нее бывает достаточно тошно временами.

Понятно, что каменщик должен хвалить землетрясение: работы привалит после разрушений много. В этом смысле от землетрясений есть несомненная польза. Для каменщика. Но все остальные, не каменщики, с удовольствием обошлись бы без его ударного труда на почве таких печальных обстоятельств. В данном случае каждый квадратный метр его кладки нас радовал бы только относительно того, что стало лучше по отношению к тому, что было совсем плохо. Но чистой радости, как в случае постройки дома не в порядке восстановления его из праха, мы не испытывали бы. Так же и та философия, которая порождена страхом и ужасом, никак не может нам приносить чистой радости, поскольку никакая техника ума не заслонит собой животного оцепенения от мысли, что в недалеком будущем состоится вынос тела. Нашего собственного.

Кроме того, какой смысл вообще философствовать, если не о жизни? Ведь именно из-за нее весь сыр-бор разгорается в философских спорах. Философия — это и есть непосредственно наука о жизни. А какой смысл о ней, о жизни философствовать, если ее надо успеть прожить один раз? Рассматривая жизнь, как хроническую болезнь со смертельным исходом, чем подобало бы больше заниматься — успеть пожить или успеть подумать, как надо пожить? Если человек, считающий, что со смертью он исчезнет навсегда, не живет жизнью, а только думает о ней, то, следовательно, тем самым отрицает саму жизнь и ничего ценного для себя в ее простых радостях не нашел. А если он в ней ничего не понял, то зачем философствовать? Отказываясь от женщины вообще, например, следовало бы собирать лавры в умствованиях о нестандартных формах сексуального удовлетворения, а не в высоких платонических рассуждениях о женщинах-любовницах.

Философствование имеет смысл только тогда, когда жизнь непобедима, и сознание этого делает философию радостной и свободной от страха, тогда можно не торопиться прожить взахлеб одну конкретную жизнь, зная, что в ней можно уделить время и тому и другому, потому что она никогда не закончится.

Именно с этой позиции, отбросив всякие псевдопользы, мы должны подходить к рассмотрению смерти как явления. Исходя из абсолютной осмысленности всего нас окружающего, мы просто обязаны предположить, что смерть не может нести отрицающего и разрушающего смысла. Более того, она должна иметь свой частный смысл, работающий на общий Его Замысел.

Вернемся к тому, что раз смерть находится в системе вещей, каждая из которых подчинена смыслу, то должна подчиняться ему же. Если она — инородное тело в столь совершенной системе, то должна присутствовать не в порядке вещей, а только аномально, в качестве экстремально возникающего явления, нарушающего общие закономерности той среды, для которой она инородна. При этом, как любое инородное тело, она должна всеми силами враждебной среды отторгаться, как, например, через нарыв отторгается заноза из тканей тела. Однако, как мы знаем, смерть присутствует везде и всюду, неизменно и неистребимо. Как мирится с этим такая мощная, все регулирующая система, если смерть для нее — враждебный, несовместимый элемент? Абсолютно совершенной системе, с такой совершенной целесообразностью, не составило бы труда получить иммунитет от разрушения своего смысла. Будь так, что смерть есть разрушительница жизни, то жизнь в любом ее проявлении должна неукоснительно и абсолютно надежно защищаться всем своим порядком вещей, действующим в системе.

Однако Создатель совершенно не позаботился об охране жизни. Мало того, что Он ввел смерть органично в суть самих объектов жизни, как долженствующих умереть обязательно, но также не создал ничего такого, что позволяло бы создаваемой Им жизни хотя бы дотягивать свой положенный биологический срок и умирать естественной смертью! Любая случайность, любой каприз или глупость самих объектов жизни могут мгновенно прекратить как их собственную жизнь, так и жизнь других объектов. Жизнь не охраняется вообще ничем! Если в пределах абсолютно совершенной системы жизни одни формы жизни могут убивать другие, чтобы обеспечивать собственную жизнь или просто некий комфорт (как в случае с комарами и мухами), то такое массовое проявление можно считать не то что допуском, а полноправным составным элементом этой системы. А полноправный составной элемент любой системы не может не соответствовать ее общему назначению.

Если смысл вышеозначенной системы (как мы выяснили ранее) — жизнь, то мы должны прийти к выводу (имея в виду смертность всего живого), что это как раз именно сама непрерывная общая жизнь выступает в некоем прерывном состоянии своих отдельных частных представителей. Почему так происходит? Почему частная, индивидуальная жизнь в системе общей постоянной жизни мерцает, как маяк, — то загорится, то погаснет? Каждая кошка, каждый мотылек, каждый человек по отдельности умирают, а кошки, мотыльки и люди, как таковые, есть всегда. Наверное, потому, что источник у жизни нематериальный, как мы выяснили ранее, а проявлять себя ему приходится в материальной сфере бытия, которая для него является неестественным, искусственным состоянием. Об этом, утомляющем его характере проявления, говорит хотя бы такая потребность всего живого, как сон, который наступает как передышка организму, уставшему от преодоления сопротивления материального мира в течение дня. Возможно, смерть — большая подсказка, которая говорит нам о том, что материальная жизнь совсем не то, за что надо цепляться. В ней нет особой ценности, поскольку она ничем не защищена в конструкции устройства мира и она неполноценна в смысле формы, поскольку требует иссушающих саму жизнь затрат на оживление собой мертвой материи. Запомним эту подсказку и отметим себе, что, разрушая живую материальную субстанцию в индивидуальных эпизодах, смерть как таковая в таком случае вообще не разрушает ничего, потому что умершее постоянно замещается новым живым.

О том, что материальное проявление жизни требует постоянных, неестественных по затруднительности затрат от жизненного источника, деликатно напоминает и тот факт, что жизненная сила не резко исчезает в живом теле в момент его смерти, а постепенно угасает пропорционально времени своего материального проявления и затратам на осуществление материальных процессов. Проще говоря — пропорционально возрасту. Важно, что с угасанием жизненной силы в теле происходит не старение материи (потому что человек только в день теряет 500 000 000 (!) клеток и получает при этом столько же новых, а за год его тело обновляется полностью), а происходит сокращение жизненных сил, делающих эту материю все менее и менее «оживленной». Материя одна и та же — что в теле 10-летнего живчика, что в теле 99-летнего непоседы, который аж дважды в день требует перенести его от телевизора на веранду и обратно! Этот удивительный факт становится второй подсказкой, которая говорит нам о том, что не только источник жизни находится вне материи, но и источник смерти тоже вне ее, потому что смерть — это всего лишь прекращение поступления жизненных сил, от потери которых живая материя мгновенно разваливается на свои неживые составляющие.

Кроме того, мы также вправе сделать вывод о том, что неуклонное и очень постепенное затухание жизненных сил организмов, а не стабильное по жизненным возможностям их состояние во времени говорит о том, что это сама жизнь запрограммирована на постепенное ослабевание и прекращение своего проявления. Отнюдь не смерть врывается в жизнь и убивает ее, перекрывая постоянное по интенсивности поступление жизненной силы, а сама жизненная сила (разумная сила, как мы уже знаем) намеренно и разумно постепенно ограничивает себя в проявлении, заранее задуманно прекращая свое действие в нужное время. Образно говоря, придет смерть или не придет — для жизни неважно. Она сама (жизнь) придет туда, куда надо. То есть смерть — это некий поступательно приближающийся этап жизни, а не ее резкое прерывание. Это не есть уничтожение жизни, это свободное выражение разумной воли самой жизни начать (когда надо) и прекратить (когда надо) в нужных ей параметрах свое конкретное проявление на конкретном количестве материи.

Это совершенно очевидно, поскольку нематериальные явления (а источник жизни — нематериальный) не поддаются измерению и не имеют числовых выражений, вследствие чего неизмеримый, а иначе говоря, неиссякаемый источник жизни мог бы вечно оживлять любой организм, если бы это ему понадобилось. Но ему этого не нужно, поэтому мы и говорим о добровольном и запрограммированном рабочем процессе жизни, который происходит циклично, и отдельные его циклы мы называем нехорошим словом «смерть» и неоправданно впадаем в ужас при их периодическом наступлении.

Все это хорошо, но положа руку на сердце, — разве легче становится оттого, что не смерть убивает жизнь, а сама жизнь выступает добровольно в таком прерывном состоянии? Нас-то никто все равно не спрашивает, ни смерть, ни сама жизнь, — хотим мы или нет «прерываться»! Все равно страшно и все равно ужас с нами. Конечно, если бы с нами был не ужас, а Бог, то нам страшно не было бы. Весь ужас как раз оттого, что не хватает живой веры в Живого Бога, отчего и порождается такое опустошительное недоверие к тому, что происходит, когда наступает смерть. Но раз в нас нет достаточной Веры, то надо хотя бы умом постигнуть то, что может эту Веру укрепить. Поступим в своей обычной манере — будем задавать наши традиционно нетрадиционные вопросы. Самый простой и легкий путь отыскать смерть для диалога — не дорога к моргу, а знакомство именно с тем самым ужасом, который сидит в нас.

Впрочем, этот ужас только кажется нам старым знакомым. На самом деле мы его совсем не знаем, потому что достаточно за углом появиться его черному развевающемуся плащу и широкополой зловещей шляпе, как мы, кинув опознавательное: «Здрасьте!», уносимся от него со всех ног домой, прячемся под кровать и ждем, когда страшный дядя-ужас пройдет мимо нашего дома по своим делам, чтобы никогда больше не вспоминать о нем, пока он каким-то случаем не мелькнет на горизонте снова. Психологи называют это «прятать страх в подсознание». Когда мы не хотим с кем-то знакомиться, мы не отвечаем на телефонные звонки и не открываем дверь. При этом мы считаем, что мы знаем достаточно о том, кого избегаем, чтобы не иметь с ним дела. Но как можно знать достаточно о том, с чем не знаком вообще? Мы думаем, что знаем, потому что боимся знать. Страх смерти не дает нам знать смерть, потому что мы не в силах трезво мыслить о таких вещах, как исчезновение самих себя из этой жизни.

А может быть, дядя-ужас добрый? Может быть, это у него спецодежда такая, а сам он творит добрые дела? Почему мы его так боимся? Он ведь лично нам еще ничего плохого не сделал! Нельзя не оставлять ему ни одного шанса, ведь даже люди, которые дарят нашему ребенку в день рождения барабан и дудку, имели бы право на оправдательное слово и на последнее желание после него! Может быть, и этот страх не так страшен? Мы просто должны, как цивилизованные люди, предоставить все возможности его адвокатам. Для этого вылезем из-под кровати и спокойно подумаем.

Похоже, что мы боимся того, о чем вообще не имеем ни малейшего представления! Ведь, если жизни не касается, придет смерть или не придет, то нас это и подавно не должно касаться! Пока есть мы — нет нашей смерти, а когда есть наша смерть — нас уже нет. Вместе, исходя из этого, мы вообще никак не можем сосуществовать! Мы даже не можем со смертью встретиться как следует, поскольку если нас, благодаря ей, уже нет, то мы ничего не можем ощущать, а следовательно, не можем судить, страшно это или нет?

Может быть, нас пугает само состояние небытия? Состояние, когда нас нет в известном нам мире? Тоже неправдоподобное объяснение: мы же не страшимся того факта, что до нашего рождения существовало точно такое же небытие и нас точно так же не было в известном нам мире!

Возможно, страх смерти в нас заложен Им, как и все остальное в нашей программе? Это был бы неплохой выход, но, во-первых, мы знаем, что Его авторитет в большинстве случаев, как это ни страшно, из-за недостатка веры не примиряет со смертью. В этом случае мы пришли бы туда, откуда вышли, поэтому нет смысла развивать этот вариант. А во-вторых, какой смысл было Ему помещать в нас страх перед тем, что бессильно, как мы уже выяснили, — перед жизнью, самим порядком, Им же и созданным?

Если мы не знаем состояния смерти и не можем бояться того, о чем не имеем ни малейшего представления, и если страх в нас не вложен изначально, то откуда он? Давайте попробуем войти в этот страх и пережить его, вникая в источники паники и безграничного, жуткого до душевного мрака отчаяния.

Тот, кому это удастся, несомненно, согласится с тем, что, препарируя свое состояние отчаяния, которое охватывает нас при мысли о смерти, мы понимаем, что не принимаем мы не что-нибудь иное, а именно расставание с жизнью. Смерть пугает нас не состоянием иного, неведомого бытия, а состоянием потери хорошо нам ведомого данного нашего бытия. Мы боимся не самой смерти, а боимся потерять жизнь. Вот что в нас заложено! Стремление к вечной жизни! Программа жизни запрограммирована на затухание и прекращение в материальном мире, но она не программирует нас на то, что это естественный и непреложный для жизни вообще характер абсолютного конца. Неприятие свертывания жизни в понятной нам материальной форме происходит потому, что мы неосознанно знаем, что жизнь не должна прекращаться и не должна заканчиваться! Это наша живая связь с Ним, которая возмущается всем своим запредельным для нас существом, когда видит, что жизнь обрывается, поскольку именно этот обрыв воспринимается ею как нарушение общей программы. В нас заложен не страх перед смертью как перед отдельным явлением, таким как боль, страдание, позор, предательство и т. д., но страх перед нарушением нашей живой вечной связи с жизнью. В нас работает программа вечно жить в нематериальной форме, и не принимаем мы видимую нами материальную смерть именно как нарушение своей основной программы вечно жить. Против этого мы восстаем совершенно закономерно, поскольку это не стыкуется с главным смыслом нашего создания. Не встаем же мы непримиримо на борьбу с тем, что молодость уходит. Мы с этим относительно легко смиряемся и даже находим много преимуществ в зрелости и в старости. То, что происходит с нами при старении, нас огорчает, но не убивает, а ведь и с молодостью, согласно логике смерти, мы расстаемся также навсегда! Но это не затрагивает нашей сущности как созданных Им элементов Его бытия, поэтому и не рождает ужаса и отчаяния. Раз не важен материальный мир, то не важны и навсегда проходящие этапы нашего возраста в этом мире. А только намек на будущую смерть вызывает резкое отторжение всей психики, потому что это затрагивает именно суть самого смысла нашего сотворения. Если бы Он сотворил нас смертными, то Он не закладывал бы в нас страха перед смертью, или вообще убрал бы его, как убрал способность к телепатии или к телекинезу.

Итак, смерть заложена в порядок вещей, как мы уже выяснили, но наше желание жить вечно также присутствует, а две несовместимые вещи не могут закладываться в один органичный порядок. Следовательно, и то и другое должно быть совместимым. Зная, что жизнь как базовая цель Сотворения первичнее смерти (смерть — это всего лишь самопроизвольное самоограничение жизни на одном из своих этапов), мы должны брать за основу первичное из двух противоречивых состояний, а отсюда единственный вывод: мы должны доверять своему желанию жить вечно и не бояться потерять материальную жизнь, страх чего мы и называем страхом смерти.

Такой абстрактный подход убеждает, но не успокаивает до конца. Понятно, что жизнь вечна, как явление нематериальное, и циклична, как вынужденная принимать материальные формы. Понятно также, что смерть — это не разрушение жизни, а момент одного из циклов самой жизни, но нет душе покоя, потому что, переходя от абстракции к конкретным вещам, мы не можем не столкнуться с тем фактом, что каждый из нас, даже самый продвинутый в понимании смерти и жизни, физически все-таки умрет. Понимая, что вечная жизнь вполне возможна и даже непременна, именно физическая сторона этого процесса остается нам непонятной, и это немного настораживает. Ибо — насколько вероятно не только то, что смерть нас не касается, но и насколько вероятно то, что следующий цикл жизни будет касаться именно нас?

Действительно, мы боимся не столько смерти вообще, сколько именно личной своей смерти. Даже если это и не страх смерти, а страх расстаться с жизнью, то это прежде всего страх расстаться конкретно со своей жизнью. Мы принимаем все, что сказано выше, но нам хотелось бы, чтобы это всегда касалось именно нас и чтобы новые свои формы жизнь принимала обязательно вместе с нами. Потерять жизнь для нас — это потерять себя. Именно этого мы и боимся больше всего. Жить для нас это — осознавать себя. Даже потеряв все, включая и физиологические способности, человек цепляется за жизнь, и она для него вполне самоценна, пока он ощущает самого себя. Свое «Я» и своя жизнь — для человека понятия абсолютно одни и те же и абсолютно неразделимые. Именно здесь кроется вся болезненность этого вопроса, и именно здесь надо искать выхода из имеющегося ужаса. И этот выход, представляется, есть.

Начнем с того, что все наши болезненные тревоги основываются только на том, что мы отождествляем свое «Я» с материей, то есть со своим телом. А вот это совершенно зря. Чтобы убедиться в этом, давайте проведем эксперимент. Представим себя без руки. Теперь без обоих. Теперь без ног. Теперь без туловища. Теперь без головы. Видите пустое место? Видите. А кто его видит? Чем? Значит, тела нет, а мы остались.

Давайте просто представим себе, уже без этапов, что весь мир существует, а нас уже нет. Или — нас еще нет (чтобы не так страшно было), а весь мир существует. Представили? Представили. А кто все это внутри вас представляет? Кто видит весь этот мир без себя? Если мы видим весь этот мир, следовательно, мы в нем есть! Во всех этих воображаемых состояниях мы были, а тела нашего не было! Значит, никто никогда не сможет сказать, что он способен представить мир «без себя», если он же его и наблюдает в этом качестве. «Без себя» — это совершенно не значит, что без своего тела, а «без тела» — совершенно не означает, что «без себя».

А теперь представьте, что не только вашего тела, но и вас самих нет. Попытайтесь, попытайтесь, но знайте наперед, что никогда у вас такого не получится. А теперь представьте себя, глядящим на свое тело. Где вы? Вне тела. Когда мы имеем в виду себя, то при чем вообще тело, если все эксперименты закончились адекватно нормальной психике? Тело и мы — порознь!

Это первый аргумент. А второй состоит в том, что, как мы уже говорили, человек каждый год на микроуровне получает совершенно новое тело. Тело может полностью меняться (по крайней мере, его материальная основа, молекулярная составляющая) до 120 раз за жизнь, а мы назло ему остаемся теми же! Как, меняя одежду, мы не можем сказать, что мы — это уже не мы, так и, меняя тело в течение жизни, мы остаемся совершенно отдельно от него, как остаемся отдельно и от любой нашей одежды.

Теперь — чем мы представляли себя и чем мы смотрели на мир и на себя со стороны в наших экспериментах? Разумом. Логично предположить, что наш разум — это и есть для нас опосредованно наше «Я», а не тело. Само то, что тело, обновляясь, принимает одну и ту же форму, говорит о том, что оно строится по какому-то утвержденному плану. То есть им управляет какой-то разум. Тело вторично, согласно этим выводам, тогда с его уходом нет никаких оснований утверждать, что исчезает и разум, который его строил в данном виде, находясь в стороне, и опять-таки нет никаких оснований утверждать, что уходим с телом и мы. Просто в этот раз наш разум, наше «Я» не будет больше строить данного тела. В этом случае физическая смерть — это всего лишь распад тела, но не наш собственный распад, поскольку распадаться может только составное, материальное, а нематериальное (разум, наше «Я») не может распадаться, как не состоящее из частей. Легко предположить отсюда, что тел, сложенных из материальных кирпичиков разумом, у нас может быть много, а каждый из нас при этом будет одним и тем же. Отсюда вполне логичен вывод, что смерть касается только наших тел, но нисколько не нас.

Однако не совсем будет логично, но все-таки предполагаемо наличие у самого тела способностей самому порождать собой разум — содержать в себе план своего построения. Но ведь молекулы, из которых слагаются наши тела — это одни и те же молекулы этой планеты на протяжении миллионов лет, и они на протяжении миллионов лет выполняли совершенно разную работу, соответствующую совершенно разной информации, которая могла бы в них содержаться! Это те же самые молекулы, которые образовывали когда-то землю, воду, металлы, дерево, всю живую и неживую природу. Это одна и та же материя, которая попадает в тело из окружающего мира с пищей и уходит из него обратно в окружающий мир! Откуда в одной и той же молекуле столько разных планов, и чем эти планы утверждаются к действию именно в форме нашего тела или в форме тела птицы? Эта информация в каждом случае специфически конкретна и заставляет сообщность молекул формироваться одним и тем же порядком на протяжении всей жизни данного тела, сколько бы новых, самонесущих информацию молекул в это сообщество не влилось. Следовательно, это какая-то сторонняя информация, и она главней, если она нивелирует по значимости информацию каждой отдельной молекулы и требует принимать вид, аналогичный именно своим соображениям. И такая информация должна быть привнесена и активизирована только со стороны, как тысячи капель, мгновенно пролетая через солнечный луч, образуют постоянно радугу, так и миллиарды молекул, пролетая постоянно под лучом данной информации через тело, постоянно образуют одну и ту же его форму. Иначе, если бы в самой материи содержался план построения тел, то была бы дикая свистопляска борьбы форм и сбоев построения в каждой из конфигураций новых, прибывших в тело со своей индивидуальной информацией молекул. Если одна и та же молекула может быть и капустянкой, и жабой, и водителем автобуса, и куском земли и каплей воды, и частью алмаза, то вообще трудно себе представить то количество информации, которое она должна в себе содержать для каждого из возможных случаев!

Это понятно, и все же, если бы нам удалось найти подтверждение тому, что тело не способно нести в себе информацию о нас, то это разрешило бы все противоречия. Речь, конечно, идет о научных подтверждениях. Потому что мы уже знаем по нашим прошлым опытам, что бояться науки не стоит, а наоборот, именно в ней надо искать прямые доказательства своим мыслям. Наука отражает реальное положение вещей, надо только правильно ее данные трактовать.

Вот что по данному вопросу совсем недавно сказала наука. В небезызвестном нам уже Оксфорде под руководством Дж. Гердона были проведены исследования на предмет: содержится ли информация о человеке в его клетках? (Напомним, это информация только о человеке, а не обо всех тех бесчисленных вариантах, в которые эта молекула может попасть и черпать из себя для их осуществления информацию.) Вот что приводится в качестве результатов исследования. У человека 1015 клеток. Исходя из количества информации, в соответствии с которой в полном объеме и во всех возможных вариантах внутренних и внешних обстоятельств осуществляется жизнь человека, получается, что каждая клетка должна содержать минимум 1025 бит информации. Это — «должна». А как происходит на самом деле? А на самом деле клетка может содержать только максимум 109 бит информации.

О чем это говорит? Это говорит о том, что носителей информации вроде бы поделили: один носитель — в клетках, а другой — вне тела. Это уже неплохо для нас, тем более что вне тела информации хранится, получается, исходя из сравнения степеней двух приведенных чисел, больше, чем в самом теле. Это уже совсем хорошо. Но мы уже столько раз встречались с этими десятками в различных степенях, что пора бы в них досконально разобраться. Насколько 1025 больше, чем 109? Насколько больше руководящей информации о конкретном человеке в нематериальной сфере, чем в самом его теле? Для этого мы проводим арифметическое действие, и получаем следующий пример: 1025 бит — 109 бит = 1025 бит.

Что за ерунда такая? От одной величины отнимаем другую величину и получаем ту же самую величину? Ругаемся с тем математиком, который по нашему заказу произвел вычисления, и обращаемся к компьютеру с математической программой. Он-то нам правильно посчитает, так как лекции не прогуливал. Он посчитал. От одной величины отнял другую величину и получил ту же величину, от которой вычитал! Опять в ответе 1025!!! В чем дело? Обращаемся к профессиональным математикам, и они нам объясняют, что в данном случае, отняв от числа 1025 число, равное 109, мы на самом деле отняли от 1025 практически нуль, поскольку как раз нулем по отношению к числу 1025 и является число 109 (давайте договоримся, что здесь у нас как будто стоят восклицательные знаки в количестве 1025 штук)! Настолько велика между ними разница! Как между ноль целых тремя тысячными копейки и тремястами миллиардами долларов! Такой обманчивый, оказывается, вид у этих самых десяток в степенях!

Вот это «поделили» носителей информации! Получается, что практически вся информация о нас расположена вне нашего тела! Нас такой вывод вполне удовлетворяет. Это говорит о том, что мы — вне тела на информационном плане, то есть вне тела вообще, поскольку информационный план — нематериальный план. А это уже говорит о том, что мы — нематериальны, и нам не должно быть никакого особого дела, как расстанутся с нашим телом в перспективе наши родственники — в белых тапочках или без них.

Однако чтобы удовлетворенно почувствовать истинную разницу, почему бы не посмаковать ситуацию и не попробовать узнать во сколько раз больше исполнительной информации о человеке находится вне его клетки, если уж насколько раз больше вообще не имеет право даже на упоминание? Для этого проводим следующее арифметическое действие:

1025 : 109 = 1016 (при делении степени при равных основаниях отнимаются).

Вспоминая, что все это относится только к одной клетке, умножаем полученный результат на количество клеток в теле человека (1015) и получаем 1031 — во столько раз больше информации управляет жизнедеятельностью человека вне его тела, чем в пределах его тела. Что дает нам этот результат? Спрашиваем у тех, которые лучше нас разбираются в цифрах, — у математиков: что это за носитель информации такой, и из всех ответов выбираем самый пристойный по звучанию — «нереально большой». Давайте оставим это определение — «нереально большой», хотя в матюках это звучит гораздо сочнее. Но даже в этом урезанном виде данное определение говорит нам о том, что ни один материальный носитель на Земле иметь в себе такой информации не может!

Однако хотелось бы чего-то более конкретного, потому что 1031, как мы помним, это не сами биты, и даже не часы и не километры, а просто выражение числовой пропорции, некое математическое соотношение, отражение того, во сколько одних битов больше, чем других. Не предметная величина. Надо перевести эти числа хотя бы в те же в биты, так будет интереснее. Для этого совершим очередное вычисление: (1025 — 109) бит х 1015 = 1040 бит. Действие в скобках мы приводим просто для логического пояснения того, что мы операцией в скобках якобы определили, «насколько больше программной информации о человеке находится вне одной клетки по отношению к информации, находящейся в той же клетке человеческого тела» (найти «насколько» невозможно, следовательно, подразумевается, что остается первоначальная величина 1025 бит), и умножили на количество клеток в теле человека (а их, как мы упоминали уже не раз, — 1015). Таким образом, мы выяснили, сколько вообще информации о конкретном человеке находится вне его тела. Вот наш ответ — 1040 бит.

Это огромное число, как даже мы уже понимаем, поэтому мы для упрощения переведем его в гигабайты, в самую большую единицу количества информации, какая только есть. У нас получается 3,816 х 1026 гигабайт. Теперь вспомним, что один персональный компьютер содержит около 10 гигабайт информации, разделим 1026 на десять и получим: сколько нужно компьютеров, чтобы уместить в себя эту информацию об одном человеке, которая управляет им на протяжении его жизни? Получается — 4 х 1026. Сможет предоставить кому-либо столько компьютеров по региональному заказу, например, империя Билла Гейтса? Увы. Это было бы для нее почетным, но невыполнимым заданием, потому что такого количества компьютеров не удалось разместить не только на всем земном шаре, но и на всех планетах Солнечной системы тоже! Места бы не хватило!

Чем неосязаемый аргумент в пользу того, что в теле человека не содержится ничего такого, о чем стоило бы говорить, по сравнению с тем, какая информация о нем содержится вне его тела. Скорее всего, все, что содержится в памяти клетки, касается только самого необходимого для ее собственного деления и для ее самого примитивного самофункционирования.

А что же говорит по этому поводу наука? Как она это объясняет? Признает ли она, что невероятных объемов памяти и операций разум, руководящий телом человека, находится вне его тела? Нет, конечно. А чем она все объясняет? А все тем же! Помните фокус с лишней, невидимой и таинственной массой вещества, которого вокруг нас в десять раз больше, чем не таинственного и видимого? Здесь то же самое. Ответ прост и так же изящен: причины этому могут крыться, по официальным выводам, только в том, что клетка «многомерна», и вся остальная информация, вернее будет сказать, вся информация о человеке находится в других измерениях, которых мы воспринимать почему-то не можем. Что ж, будем поаккуратнее, потому что если посчитать, каких размеров наше истинное тело, расположившееся в других измерениях, то этого можно не пережить: оно имеет массу и размер, равные общей массе и размеру десяти миллионов человек — именно столько клеток стольких человек могут вместить в себя информацию о правильной жизнедеятельности одного человека. Все это десятимиллионное тело в других измерениях должно хранить сведения для одного нашего тела. При этом как-то даже страшно подумать, сколько надо в свою очередь еще клеток для того, чтобы эта туша не только содержала информацию лично для меня в моем измерении, но еще и обеспечивала бы собственную жизнедеятельность. Лучше все это прекратить. Психика тоже, знаете ли, в этом измерении не беспредельна…

А пока разберемся со следующим. То, что наше сознание имеет нематериальную основу, мы уже выяснили. Тем не менее пусть его источник и нематериальный, и с потерей тела сознание останется, однако что определяет индивидуальность каждого сознания? Из чего состоит наше сознание, которое мы определяем, как «Я»? Представляется, что не будет бурных диспутов, если мы скажем, что оно состоит из набора информации о себе как таковом и о том, что его окружает. То есть это моя личная память определяет мою личную индивидуальность моего личного сознания. Тело и память — есть ли здесь нерасторжимая связь и не прекратится ли моя личная жизнь с уходом тела, если сознание мое останется, но оно будет обезличенным, не моим, так как память навсегда исчезнет вместе с телом? Где находится память — в теле или вне тела? Если в теле, то где? Считается, что в мозге, но этот орган умрет вместе с телом. Следовательно — и память? Следовательно, по существу, — и мы тоже? Печально. Исходя из этого, обратимся к мозгу.

Скажем сразу, без особой интриги, что мозг не является монопольным носителем памяти. Биологические эксперименты показали, что из любой клетки тела можно полностью воссоздать орган без помощи всякого там мозга. Клонирование людей вообще низводит мозг на общий уровень всех органов относительно памяти. Следовательно, память уже в какой-то своей части может считаться расположенной вне тела, поскольку вся информация вообще находится за его пределами, включая, естественно, и память. Здесь тоже не должно быть бурных диспутов.

Однако по-прежнему твердо считается, что и в мозге кое-что хранится. Разве не так? Действительно, хранится. Информация управления и координации, но та ли эта память, о которой мы говорим? Если хранится та память, которую мы имеем в виду, то где? В каком его участке? Определите его — и спорам конец. Где он? Никто не знает. О том, что память находится вне мозга, мы убедительно докажем дальше, а пока скажем следующее: по итогам операций, связанных с травмами и опухолями, были перебраны все его секторы, и выяснено, что после удаления любого из участков мозга могут теряться способности суждения, обучения, осязания, зрения, адекватных психических реакций и т. д., но память остается! К настоящему времени увлеченная рука хирурга неоднократно вырезала все по очереди участки мозга, и ни разу память от этого не пострадала. Нет ни одного участка мозга, где хранилась бы память! Память нельзя «вырезать». Если сказать, что в холодильнике нет ни одного отделения, где хранится кипяток, то где основания утверждать, что холодильник — хранилище горячей воды? И где основания утверждать, что память находится в мозге, если уже заглянули во все его уголки, а ее там не нашли?

С памятью разобрались, и это самое важное. Однако связь между мозгом и сознанием слишком очевидна, чтобы от нее отмахиваться. Впрочем, относительно нашей неуничтожимости эта связь нас не должна тревожить. В самом деле, ведь нарушения мозга приводят лишь к ущербу личности, но они не прекращают сознания этой самой личности. Сознание остается, пусть даже в ущербном виде. В чем же проявляется ущерб? В неадекватных реакциях на раздражения. Однако на каких основаниях мы говорим о том, что эти реакции сознания неадекватны? Кто это придумал? Они вполне адекватны тому, что им предлагает поврежденный мозг! Мозг — это поставщик информации из окружающего мира. Если он дает сбои, то сознание никогда никаких сбоев не дает. Что мозг сознанию предоставляет, с тем оно и имеет дело, ни больше, ни меньше.

Разумно ли поведение спившегося человека, который лезет на стену от привидевшихся ему клубков змей? Неразумно, поскольку никаких змей вокруг него и в помине нет. Однако это неразумно сообразно тому, что видим мы. А если бы вокруг нас на самом деле клубились эти змеи, то мы делали бы абсолютно то же самое в паре с ним, то есть поступали бы очень даже разумно и адекватно. Если затуманенный наркотиками мозг будет передавать сознанию человека, что перед ним Мэрилин Монро, то этот бедолага очень даже разумно начнет предпринимать единственно естественные для мужчины действия сообразно такому счастливому случаю. Уверяем вас, что он будет действовать очень последовательно и даже изысканно, лишь бы сама Мэрилин не подкачала.

Мозг — прибор ориентации нематериального сознания в материальной действительности. Сама физиологическая работа мозга подтверждает это, представляя собой непрерывное, 8–12 раз в секунду (!) пробегание волны возбуждения по всей его поверхности. Так работает только следящий прибор, который никогда не знает, будет информация или нет, но находится в режиме постоянной готовности к ее получению. Пробегающая вибрация регистрирует и обрабатывает внешние раздражители, перерабатывает их и выдает сознанию сведения об окружающей обстановке. Сознание всегда верно принимает решение и выдает команды назад мозгу, который теми же волнами активности их принимает и передает дальше телу. Если кто-либо в этом сомневается, то пусть еще раз поэкспериментирует. Что предваряет любое ваше движение? Проследите. Команда мозга. Пока наука не объяснит нам, как мозг порождает команды, каким образом он создает мысли и как перед этими мыслями он образует понятия, мы будем считать, что мозгом все мысли, понятия и команды регистрируются извне. От сознания. А наука даже обходных путей для решения этих вопросов пока не видит. И это, похоже, навсегда.

Исходя из всего сказанного, можно вполне уверенно говорить, что мы — это наше сознание, то есть мысль и память, а поскольку мы уже твердо убедились, что это явления нематериальные, то и мы тоже, как следствие, явление нематериальное. А поскольку смерть есть разрушение материального, то теперь она нас действительно не касается. И память, и сознание как находятся вне тела, так и останутся при нас после смерти тела, и мы можем спокойно пожелать молекулам нашего умершего тела счастливого пути в другие тела. Мы будем жить вечно, и необязательно это должно все время происходить в неестественном и затрудненном материальном проявлении.

Как видим, если извлечь сухой остаток из наших рассуждений и отвлечься от задач соотнесения жизни и смерти, то может создаться впечатление, что это замаскировано-отвлеченный спор о том, что первично — материя или сознание. Но мы это не специально сделали. И такой цели не преследовали. Наши рассуждения совершенно случайно легли в канву извечного спора философов, и то предпочтение, которое мы отдаем нематериальному, не значит, что мы выступаем под знаменами именно идеалистов, ибо нам не нужна ни одна из крайних позиций.

На самом деле сам спор о том, что первично, а что вторично, не является спором, что лучше, а что хуже. Вернее, не должен являться таким спором. Не должно это принимать и богоборческие или, наоборот, богозащитные формы. Нельзя противопоставлять Ему материальное, поскольку Он все это материальное Сам же и создал. Сам спор выявляет интересную и правильную вещь: и те и другие, ставя сознание первичным материи или материю первичной сознанию, тем самым подтверждают наличие не только видимой, материальной стороны мира, но и невидимой, нематериальной. Сама постановка вопроса о первичности говорит, что и та и другая стороны признают и материальное, и нематериальное равносущими в Его творении! А что главнее другого — уже неважно в пределах этой полемики. Главнее всех Он. Материя совершает какую-то нужную Ему работу. Следовательно, поскольку на данный момент мы погружены в нее, она для нас сейчас главнее. Временно. Потому что материя вообще временна, а нематериальное — вечно.

Мы коснулись проблем вечного спора идеалистов и материалистов еще и потому, что, говоря о нематериальном, всегда будем находиться в глупом положении человека без языка, пытающегося азартно и вдохновенно рассказать одними лишь жестами заинтересованно любопытному обществу, что его жена не любит, когда ее без дела щекочут в интимных местах. Мы не знаем природы нематериального, но вынуждены описывать ее, отталкиваясь от природы материального. А поскольку нематериальное выступает как полностью противоположное материальному, но не имеющее для нас собственных терминов, характеризующих себя, то, используя для этого термины материального, объяснить нематериальное нам никогда не удастся. С таким же успехом можно описывать свойства вина, используя при этом только термины, характеризующие свойства чугуна.

Остановимся еще на одном материальном термине, который мы применили для выражения свойств нематериального, — цикличности. Для материи цикличность естественна. Раз она из чего-то состоит, то вполне может разлагаться на эти примитивные составные части и снова собираться в новые формы. Признавая, что нематериальное состоит из ничего (вот наглядный пример использования характеристик природы материального для объяснения нематериального — «состоит из ничего», но вспомним о принципе дополнительности — и продолжим), мы, говоря о цикличности материального проявления жизни, неизбежно приходим к вопросу: а как при этом все происходит с нашим сознанием, с нашим именно индивидуальным сознанием? Если мы признаем его вечность, то должны говорить о его непрерывном проявлении. Если я вечен, как мое сознание, то должен помнить об этом не в назидательном аспекте, а в конкретном. Что говорит мне об этом моя память? Моя память, мое «Я» таких данных не содержит. Следовательно, моя индивидуальность также проявляется циклично, в виде различных форм непрерывного сознания? В таком случае, это также равносильно смерти, поскольку следующая индивидуальность моего сознания будет уже не «Я», и лично меня должно мало восхищать наличие в той индивидуальности даже самых распрекрасных качеств, поскольку, спроси меня, чего я хочу, выбор был бы очевиден: пусть я буду снова хуже, но пусть это буду я.

Не утешает и такой сомнительный довод, как то, что если сознание мое, то именно я буду рождаться в других индивидуальностях. Это все равно буду не я. Если я не помню себя в прошлом, то какая разница, жил я или не жил до своего рождения? И какая разница для меня — буду я жить в будущем или не буду, если осознавать эту жизнь будет другая индивидуальность, то есть опять же не я?

Если вся логика моих рассуждений требует непрерывности моей индивидуальности, то я как минимум должен предположить, что после смерти есть опять жизнь, а как максимум разобраться — что такое «моя индивидуальность» и что она такое, за что я так цепляюсь.

Кое-кого может удивить, что разборки с самим собой мы оставляем в качестве главной задачи, а такой важный вопрос, как жизнь после смерти, считаем моментом проходным. А чему удивляться? Жизнь после смерти уже экспериментально доказана, это не сенсация и нам остается только привести короткие сведения об этом величайшем в истории человечества научном открытии.

Как всегда, ученые нашли там, где не искали. Они пытались найти способы продлить жизнь до смерти, а нашли жизнь после смерти. Вот как это произошло.

С 50-х годов ХХ века началось бурное развитие реанимационной техники. Людей, внезапно падающих замертво или попадающих в смертельно опасные несчастные случаи, медики стали вытаскивать буквально «оттуда». Раньше такого не было. Попал водитель в автокатастрофу, привезли его в больницу, отмыли раны, описали их характер и расположение, пульса не нашли, выдали справки автоинспекции и родственникам, а там уже и косметолог при морге инструмент раскладывает.

А теперь умереть стало не легче, чем жить. По крайней мере, в тех странах, где хватает средств на реанимационную медтехнику, а врачи руководствуются не только методикой ее применения, но и всем нравственным опытом своей жизни. Стало появляться все больше и больше таких пациентов, которых медицина раньше вообще не знала, как категорию. Это были люди, которые умерли, согласно показаниям всех приборов и своему собственному состоянию, но ожили. Врачи даже придумали название такому состоянию, при котором человек поумирал-поумирал немножко, а потом снова стал жить благодаря их усилиям, — клиническая смерть. Даже из него явствует, что смерть внезапно стала явлением не абсолютным, как это было на протяжении всей истории, а относительным, таким как внематочная беременность, которая — все равно беременность, но относительная, как пожар, который всегда пожар, даже если это локальное возгорание. «Беременность» еще не означает, что вообще родила, как и «пожар» еще не означает, что вообще сгорело. Так и смерть, если раньше считалась абсолютным концом, то появление понятия клинической смерти дает нам основания считать, что смерть теперь не означает вообще конца, или конец вообще.

Но вернемся к пациентам, пережившим клиническую смерть. Естественно, что они стали предметом всяческого изучения медицины, и дотошные врачи добросовестно записали не только то, что относилось чисто к клиническим явлениям, но и то, что им сопутствовало. А сопутствовали им личные переживания и ощущения воскресших, на основе которых выявилось, что от 25 до 28% всех реанимированных имели абсолютно четкие и определенные воспоминания о пережитом посмертном опыте. То есть жили после смерти. Первые такие сообщения полностью перевернули массовое представление о смерти на Западе. Приведем только два из них.

Рини Пэсароу, 17 лет, Англия. В результате легочного поражения сердце не билось 15 минут. После оживления рассказала, что она вышла из своего тела, видела прибывших пожарных (в Англии пожарные совмещают в себе функции и «скорой помощи»), хлопоты своей матери, переполох у соседей, поездку своего тела в клинику, затем яркий свет, ощущение любви и радости, своего дядюшку, умершего ранее, который встретил и проводил ее к некоей Личности, которая, несмотря на ее неудовольствие, мягко, но неукоснительно вернула ее назад в тело, объяснив это тем, что для Рини время еще не настало. Все ее показания, относящиеся к тому времени, когда ее тело лежало без признаков жизни, подтверждаются свидетельствами участников происшедшего. Рини была в тех местах и видела то, чего никак не могла видеть, находясь в безжизненном состоянии в реанимационной палате. Неоднократные утомительные сборы показаний и взаимное сведение информации различных участников этого события подтвердили полную правоту всех ее воспоминаний относительно того, что происходило вокруг ее тела.

Томми Клэком, 22 года, офицер армии США, Вьетнам. В Томми попала мина, ему оторвало руку и ногу, в госпитале его сочли умершим, но он чудом выжил после реанимационных мероприятий, проведенных врачами более из чувства ответственности, чем из соображений надежды на благополучный исход. Во время посмертного состояния он видел 13 погибших парней своего взвода, назвал их всех поименно, не зная при этом списка потерь, поскольку был поражен практически первым и после этого со своей частью связи не имел. Видел свое искалеченное тело со стороны. Ощущал радость и покой, увидел яркий свет, убитые звали его с собой навсегда к этому свету, но что-то ему помешало, и он пришел в себя в госпитале, вернувшись в изуродованное тело.

Таких свидетельств было много, и все они были настолько похожи друг на друга, что просто невозможно было их счесть обычными фантазиями. Особое недоумение вызвал случай со слепой от рождения женщиной, которая, вернувшись оттуда, рассказала врачам, кто, где находился и кто что делал, впервые в жизни наблюдая зрительно, а не слухом мир, в котором жила до клинической смерти.

Все эти сообщения из разных госпиталей разных концов Земли заинтересовали врача-реаниматора Раймонда Моуди, который издал в 1975 году книгу под названием «Жизнь после жизни». Он не просто собрал сведения, а по привычке ученого систематизировал их. Получились следующие этапы посмертного опыта:

В какой-то момент у человека наступает предел физических страданий и боли; муки становятся невыносимыми.

После этого наступает состояние, при котором теряется способность двигаться, говорить или как-то по-другому проявлять себя, но сознание остается четким. Ощущения боли уходят. Отчетливо слышны разговоры врачей, сильно возмущает, например, то, что медики говорят о наступлении смерти, хочется вмешаться, кричать, что еще жив.

Возникает неприятный шум в ушах или жужжание и появляется ощущение движения с огромной скоростью через темный тоннель.

Неожиданно человек обнаруживает себя вне своего физического тела, находится рядом с ним, как посторонний зритель, наступает состояние эмоционального шока от столь нестандартной ситуации и затем начинается период постепенного осваивания новой обстановки и период ознакомления с новым нематериальным телом.

Обнаружение того, что новое тело не может вступать в контакт с окружающим миром. Человек находится среди людей, видит их, пытается разговаривать, потрогать их, но его никто не слышит, не видит, никто его не только не ощущает, но все вообще проходят сквозь него.

Появляются умершие родственники, друзья, человек ощущает в их намерениях доброжелательную помощь.

Вспыхивает необыкновенно яркий свет, который, однако, не слепит. Часто этот свет воспринимается как добрая и ласковая Личность, и человек ощущает необычайно сильное состояние любви к себе.

Наступает экзамен, во время которого перед человеком проходит зрительно картина всей его жизни, причем ему предлагается оценить свою жизнь с морально-нравственной стороны.

Появляется волнующее ощущение приближения к рубежу между земной и последующей жизнью, переступив который, назад пути уже не будет, а также сознание того, что пора возвращаться.

Нежелание возвращения, расставания с этим ощущением радости и любви.

Воссоединение с физическим телом.

Бессилие речи передать свой опыт имеющимися в запасе словами — отсюда неверие и насмешки окружающих при попытках поделиться пережитым и последующий отказ от аналогичных попыток.

Переосмысливание жизни и исчезновение страха перед смертью.

Кто заинтересуется подробностями этих этапов, пусть прочитает саму книгу Раймонда Моуди. Там даны не только существенные подробности, но и ответы на все вопросы, которые могут задавать те, кому ни в какую не хочется признавать жизни после смерти. Книга написана в научном стиле, это не беллетристика, а сплав научного подхода с ненаучными показаниями очевидцев. Научным же методом в ней доказана полная несостоятельность предположений скептиков о сговоре больных, физиологических особенностях состояния мозга в коме, влиянии религиозных стереотипов и т. д. А мы, даже не читая книги, а имея перед собой вышеприведенные кратко этапы посмертного перехода в другой мир, можем убедиться в том, что после смерти есть вполне определенная реальность, в которой наша связь с собой не прерывается. Из всех вышеперечисленных этапов мы коснемся лишь нескольких, которые представляются нам особенно важными в плане изложения нашей темы. Первое, что убеждает нас в том, что сознание выступает индивидуально как непрерывное, так это шум в ушах и жужжание перед переходом в другую реальность. Не удивляйтесь. Это самое ценное свидетельство, потому что оно лишено образов и понятий. Привидеться действительно может что угодно, и всему привиденному можно найти аналоги в работе мозга по созданию картин. Но шум в ушах — это уже на уровне ощущений, он не несет в себе никакой агитационной или информационной задачи. Его просто констатируют. В сравнении с теми невероятными событиями, которые произойдут дальше и о которых надо будет вспомнить человеку, пережившему собственному смерть, такая мелочь могла бы и затеряться. Тем более ее невозможно придумать. Придумать можно что-то, что находится в связи с общим замыслом фантазии, что можно развивать дальше во что-то, дополнительно раскрывающее какую-либо сторону создаваемой картины. Такое сухое упоминание о простом шуме в ушах говорит о том, что ничего не придумано, во-первых, и о наступлении момента перехода, при котором наши индивидуальные ощущения нас не покидают, оставаясь в форме шума и жужжания, во-вторых. Этот звук говорит о непрерывности, о том, что, когда нас уже нет на земле, но еще нет и на небе, мы сохраняем способность воспринимать и осознавать именно в непрерывном режиме. Что мы должны ощущать в этот момент, когда никого, кроме нас самих, для ощущений не осталось? Конечно же, только самих себя! Вот мы сами себя и ощущаем, поскольку есть наше «Я», которое слышит шум в своих ушах. Если бы в момент перехода между мирами была пустота ощущений, то мы всегда могли бы сомневаться в непрерывности своего «Я». Теперь сомнений не осталось.

А вот и тот последний кол, который мы вонзим в сердце наших сомнений: существует и существовало немало людей, которые могут выходить из своего тела и летать там, где им вздумается, собирая достоверную информацию о тех местах, где в данный момент их тело никак не может находиться. Эти люди охотно рассказывали и рассказывают, как это происходит, ими написаны целые книги, в которых подробно излагаются методики выхода из тела и те ощущения, которые ждут учеников на разных этапах выхода. Наука подтвердила реальность выхода из тела, экспериментально его доказала, и дала название ОВТ (опыт вне тела). Наука продолжает изучать это знаменательное явление и сейчас. Нигде и никогда ни один из специалистов по ОВТ не упоминал о шуме в ушах, потому что все происходит в этом мире и полнота ощущений на всех этапах сохраняется как полнота данного бытия. ОВТ и опыт после смерти, таким образом, два совершенно разных явления, имеющих просто одну похожую природу, а именно — независимость сознания личности от его тела.

И второе размышление об одном из этапов. Мозг во время клинической смерти не работает. Самые чувствительные приборы следят за малейшим проявлением его деятельности и не находят. На осциллографе наблюдается только та самая ровная полоса, наличие которой у давно подготовленного телезрителя вызывает абсолютно правильное предположение, что данного персонажа он в своем сериале видел этим вечером в последний раз. Мозг мертв. Он просто сгусток студенистого вещества, погруженного в черепную коробку. А в это время человек видит, чувствует, помнит себя, своих близких, всю свою жизнь, думает, исследует свое новое тело, пытается что-то сказать убитым горем родственникам, сердится, удивляется, радуется, стремится, надеется, разочаровывается, делает выводы и принимает решения. Вопрос: когда мы говорим о своем сознании и о своей памяти, то при чем здесь вообще мозг?

Правда, иногда с бараньим упорством некоторые медики утверждают, что раз мозг, в конце концов, ожил, то он и не был мертв, а следовательно, все эти видения — продукт больного мозга. Чтобы у них все органы были всегда так живы, как жив в этот момент мозг человека, находящегося в клинической смерти! Сердце не поставляет мозгу крови и кислорода, лимфоузлы простаивают, нервная система в коме, ощущения мира не воспринимаются, и это называется жизнью! И в этом состоянии мозгу приписываются способности мифотворчества, причем каждому из мозгов каждого отдельного человека — одного и того же! Хотя и мертвым, действительно, такой мозг не назовешь. Но и живым тоже. В биологии даже появился некий термин для такого состояния тканей, при котором они уже не живы, но еще и не мертвы, сохраняя способность к оживлению — «гота». Слово выбрано для узкоспециального применения, потому что оно ничего собой не выражает! Не имеет смысла! Именно такое слово искали биологи, чтобы охарактеризовать такое состояние мозга! Само слово не должно было иметь смысла, поскольку в данный момент мозг в качестве живого органа также не имеет смысла! Слово придумали, как ничего не выражающее своим смыслом и ничего не поясняющее. Само слово существует, но оно даже и не слово, а обозначение некоего специально задуманного «неслова», которое при определенных трансформациях и изменениях может стать словом, по аналогии с мозгом в коме. Будем снисходительны. Пусть все органы этих людей, утверждающих, что мозг в состоянии «готы» может что-то создавать, живут полной жизнью. Кроме половых, чтобы они не размножались.

Третье размышление. Неспособность речи передать опыт. Люди рассказывают, но с постоянной оговоркой, что слова абсолютно бессильны передать то, что они видели и чувствовали. Мы уже говорили об этих оковах материальных категорий при попытке объяснять нематериальное. Вот и подтверждение людей, принимавших нематериальный образ. Разве можно было придумать что-то такое, чего нельзя было бы потом выразить словами? Если нет слов, значит человек столкнулся с тем, о чем у него нет понятий. А с чем он никогда не сталкивался в материальном мире? С нематериальным. Если человеку что-либо приснится, то его рассказ изобилует всякими примечаниями вроде: «а потом, вдруг, почему-то…». Здесь никаких «вдруг» и никаких «почему-то», говорящих о логической бессвязности сюжета или интерференции событий, нет. Все абсолютно явственно и реально, только отсутствуют слова для передачи. А самый бессвязный сон, наоборот, всегда спасают имеющиеся в запасе слова.

И последнее размышление. Имея такой фактический материал, уже нельзя больше говорить о том, что свидетельств загробной жизни нет. Даже если тысяча дальтоников будут утверждать, что все три цвета светофора одинаковы, один человек с нормальным цветоощущением обладает в этом споре абсолютным большинством в один голос. А в данной книге 150 свидетельств таких же, как и мы, людей, без всяких физиологических экстраспособностей. Они видели то, что видели, и рассказали об этом.

И чтобы покончить с размышлениями, скажем, что после этой книги Р. Моуди получил еще сотни писем с подобными случаями, что дало ему возможность написать следующую книгу, которую он так и назвал: «Размышления о жизни после смерти». Как видим по названию самой книги, Моуди здесь отступил от строго научного изложения, и предался «размышлениям», но останавливаться подробнее на этой книге мы не будем, потому что ничего нового относительно своей первой книги он не выдал, кроме этих своих размышлений. Нас пока интересуют только голые факты.

Итак, количество свидетельствующих увеличилось, и это укрепляет само содержание свидетельств. Но в последующем появились и новые данные о посмертном опыте, которые получили доктора Э. Кюблер-Росс и Дж. Риччи. Они пошли тем же путем, что и Моуди, но для исследования они отобрали только случаи с необычайной продолжительностью клинической смерти — до 15 минут, справедливо полагая, что чем больше времени провел человек по ту сторону жизни, тем больше он мог успеть увидеть, они выяснили еще кое-что дополнительно к прежним данным.

Многие из испытуемых говорят о том, что, находясь в той реальности, получали полное знание о прошлом и будущем, однако после возвращения назад эти знания теряются, хотя память о том, что они ими обладали, остается.

Помимо Личности Света, они наблюдали Город Света — некое поселение в том мире, где живут умершие.

В этих опытах упоминается о неких зонах, где находятся «потерянные духи», вид у которых несчастный и подавленный. Эти духи видимы, но контакты с ними невозможны в том свободном виде, в каком они легко возможны с другими светлыми духами.

Эти люди полностью отрицают идею воздаяния за земные грехи, никто никого там ни за что наказывать не собирается, но ощущение собственной вины за ошибки прошедшей жизни мучает весьма и весьма сильно.

Опыт самоубийц крайне тяжелый, картины пережитого ими вполне напоминают картины христианского и мусульманского адов. Единственное, за что там ждет суровое наказание — за самоубийство. Реанимированные самоубийцы никогда больше не желают таким образом покинуть этот мир.

Врачи, получившие опыт клинической смерти на собственном примере и критически подходившие к нему до этого, признают все абсолютно реальным.

В любом случае эти новые данные, как и прежние, не являются журналистскими очерками из командировки. Они бывают отрывочными и фрагментарными, и не все люди вообще способны находить слова, даже приблизительно подходящие для того, чтобы передать свои ощущения. Поэтому о том, что на самом деле стоит за этими картинами, мы узнаем только каждый в свое время, но, по крайней мере, фасад того мира вырисовался для нас вполне определенно. А нам, помимо всех остальных занимательных новшеств, которые дали нам исследования Кюблер-Росс и Риччи, стоит запомнить, что существует некий механизм блокировки переноса знаний оттуда сюда. Это нам в будущем пригодится.

Но ученые не были бы учеными, если бы не провели опыт до конца. Поскольку с того конца они орудовать не могут, они взялись с этого и решили исследовать предсмертные состояния больных, пораженных неизлечимыми болезнями. Все ранее описанные случаи происходили с людьми внезапно, молниеносно. Большинство из них за минуту до клинической смерти вообще о смерти и не вспоминали. Организм как бы выключался, выдергивался из розетки во время несчастных случаев и катастроф. К. Озиз и Э. Харальдссон решили проверить, что происходит с больными, которые угасают постепенно, по миллиметру приближаясь к смерти. В этом случае, предполагали они, когда переход не столь резок, возможно, удастся обнаружить присутствие посмертной жизни в момент смерти или непосредственно перед ней. Так и получилось. Четыре года эти люди наблюдали в США и Индии 50 000 (!) неизлечимо больных людей и присутствовали при наступлении их смерти. Вот их выводы.

Непосредственно перед смертью жуткие страдания людей от ожогов, незаживающих ран, опухолей и прочего, сопутствующего обреченным, сменяются спокойствием и умиротворением. Боль уходит и наступает нечто вроде блаженного состояния не только из-за того, что мучения физического тела оставили пациента, а еще из-за уверенного ожидания чего-то прекрасного и величественного. На глазах исследователей десятилетний мальчик, умирающий от рака, вышел из забытья, сел, нашел глазами мать, счастливо улыбнулся, и с выражением экстаза в голосе сказал: «Как прекрасно, мама!», после чего упал на кровать и умер.

Примерно за пять минут до наступления смерти лицо умирающего принимает радостное выражение, кожа светлеет, становится моложе, на лице явные признаки переживания какого-то счастливого момента.

В разговорах людей, находящихся на пороге смерти, постоянно присутствуют мимолетные видения давно умерших людей, пейзажи неземной красоты. Две трети всех умерших (66%!) говорили о том, что их зовут, манят или даже приказывают идти к ним ранее умершие родственники и знакомые.

Люди с проблемами мозга или психики, те, которых мы называем дегенератами или сумасшедшими, перед смертью становятся поразительно разумными (тот же самый эффект Э. Кюблер-Росс наблюдала у шизофреников).

Слепые перед смертью часто начинают видеть (этому есть подтверждение в истории жизни И.-С. Баха, который почти потерял зрение к концу жизни, но утром своего последнего дня видел все необыкновенно ярко, четко и в каком-то розоватом цвете).

Из всех умирающих только один видел картины ада.

Совпадение деталей свидетельств всегда должно убеждать в их достоверности. Самое же главное заключается в том, что всем свидетельствующим негде было взять из повседневной жизни схему как самих свидетельств, так и деталей повествования. Человек не может галлюцинировать в образах, которых он прежде не знал. Любое содержание галлюцинации подготавливается наличием определенной образной информации в человеческой памяти, которая потом и создает ложную картину. Человечество до вышеописанных свидетельств не знало ни таких образов, ни таких вариантов загробного мира. Фантазии тут не помогли бы, потому что фантазии — это тоже мозаика уже известных образов в фантастических сплетениях.

Все религиозные картины посмертной жизни, навязываемые церковными представлениями и догматами, к удивлению верующих, абсолютно не подтвердились, хотя многие выводы Церкви, в большей степени христианской, относящиеся к духовным аспектам потустороннего мира, находят подтверждение. Воспитанные с детства на ожидании тех вариантов загробного существования, которые предлагают традиционные религии, люди видели совершенно другое, если не сказать обратное.

Кроме религиозных догматов, не могли бы оказать никакого влияния на этих людей и другие свидетельства древности и не очень древности. Например, слова святого Павла о том, что «мертвые воскреснут, а мы изменимся» (1 Коринфянам, 15 : 35) и восстанет тело духовное, выражают достоверную суть, но не дают никакого фактического материала для создания какой-то конкретной и образной картины.

Еще Платон описал случай с солдатом Эром, которого после тяжелых ранений сочли мертвым, но перед погребением он пришел в себя. Этот древнегреческий солдат рассказал, что его душа отделялась от тела (он видел себя со стороны), и его жизнь подлежала некоему суду, который свершился, и ему предписано было вернуться на Землю. Однако при нашем чванливом отношении к умственным способностям людей древних времен вряд ли кто всерьез принимал историю Эра, и вряд ли кто вообще читал Платона, особенно в этой его части.

Есть еще сведения, которые изложил в своих записках западноевропейский пророк христианства Э. Сведенборг. Сведенборг жил в XVII–XVIII вв. и утверждал, что находится в прямом контакте не то с Иисусом Христом, не то с ангелами, не то бог еще знает с кем, и его описание загробной жизни удивительно сходится в своих деталях со свидетельствами людей, переживших клиническую смерть. Однако отношение к умственному здоровью этого человека всегда было неоднозначным и остается неоднозначным сейчас. У него, например, жители Юпитера ходят кто на руках, а кто на ногах, а жители Марса говорят глазами. Жители же Луны, по Сведенборгу, перещеголяли жителей Марса в этом занятии — они говорят животом. При такой саморекламе жители Земли не могли бы закрепить в себе высказывания Сведенборга как истинные или близкие к этому. Ну и опять же, никто Сведенборга не читает, да и не читал никогда особо. Достаточно взяться за это чтение, чтобы понять, насколько оно сложно и требует серьезной богословской подготовки. Так что исключим его из списка возможных невольных виновников формирования шаблонных образов посмертной жизни.

Остается последнее и самое обширное в нашем распоряжении свидетельство загробного мира, которое было изложено в «Тибетской книге мертвых» Чигай Бардо. Текст этой книги ламы должны были читать умершему буквально на ухо день за днем, помогая ушедшему ориентироваться в событиях, которые с ним в это время происходят в загробном мире. Содержание этой книги также соответствует тому, что изложил Моуди и другие врачи, но читать Чигай Бардо еще труднее, чем Сведенборга. Она изложена настолько специфическим для тех (тибетских) мест языком, что Чигай Бардо с полным основанием можно считать не «Тибетской книгой мертвых», а «Книгой мертвых тибетцев». Приведем только одну цитату: «О благороднорожденный, слушай внимательно! На Второй День белым светом засияет прообраз воды, и из темно-синей Восточной Области появится Бхагаван Акшобья в облике Ваджра-Сваты; цвет его — голубой, в руке дордже с пятью зубцами, он восседает на троне слона в объятиях Матери Мамаки, сопровождают его Бодхисатвы — Кшитигарба и Майтрея и жены-Бодхисатвы — Ласема и Пушпема. Шесть божеств Бодхи появятся перед тобой». Вряд ли и этот текст мог стать основой формирования готовых образов посмертного существования. По крайней мере, если бы это было так, то реанимированные рассказчики нас просто закидали бы всякими своими Матерями Мамаками, Пушпемами, дордже с пятью зубцами и прочим. Тогда мы вообще не узнали бы от них, что за порогом смерти что-то есть, поскольку из реанимационных отделений людей сразу же отправляли бы в закрытые психиатрические.

Для того чтобы в темноте шланг, лежащий на земле, принять за змею, необходимо предварительно иметь само понятие о змее. Еще Джеймс Кук удивлялся, что на аборигенов островов никакого впечатления не производят огромные парусники, а маленькая лодка, отделившаяся от них, вызывает всегда жгучую заинтересованность и слюноотделение. Дикари островов и представить себе не могли, что парусник — это не природное явление, а некая большая лодка, на которой есть люди, потому что у них даже понятия такого не было — корабль. А на лодках они и сами рассекали по прибрежной зоне и могли предполагать, что кто-то также может это сделать. Не высадись Кук на острове, про корабль со временем забыли бы, как про одну из больших странных туч. При этом важно то, что сами островитяне никогда не могли бы сложить легенды о большой лодке с белыми простынями, которая перевозит на себе много разговаривающей на незнакомом языке пищи. Точно так же не могли выдумывать картины посмертной реальности и реанимированные пациенты, поскольку никаких предварительных понятий о том, что происходит после смерти, вернувшиеся оттуда люди не имели.

Итак, все свидетельства дают информацию лишь о том, что происходило на стадии до переступания того самого порога между земной и загробной жизнями, откуда пути назад нет. Здесь возникает естественный по тревожности вопрос: а есть ли что-нибудь за этим порогом? Может быть, там и будет настоящая смерть, которая уничтожит все?

Не похоже, потому что есть множество данных, научных и ненаучных, о существовании загробного мира. Первое, о чем следует здесь упомянуть, — это официальная статистика опросов, которая говорит о том, что 65% вдов видят наяву призраки своих умерших мужей, а 75% родителей испытывают тот или иной опыт взаимодействия с умершими детьми. Такой большой процент показаний не может отбрасываться просто так, хотя и не имеет доказательной базы.

Но как быть с тем, что в Древней Греции, например, оракулы мертвых просто и незатейливо организовывали живым свидания с духами умерших, и если это было шарлатанством, то ему не продержаться бы долго на таком длительном и официальном уровне.

Еще по одной статистике, 25% американцев и 30% европейцев признают, что по меньшей мере однажды видели духов, слышали их и даже ощущали их запах. Данная статистика исключала вдов и родителей, как имеющих особой тесный душевный контакт при жизни с умершими, поэтому, если прибавить эти данные к предыдущим, включающим вдов и родителей, получится, что около 80% людей имеют контакт с загробным миром. Число 80 говорит само за себя гораздо красноречивее, чем все соответствующие выводы социологов по данным этих опросов.

В 1894 году Генри Сиджвик, член Общества психических исследований в Англии, задал 17 000 опрашиваемых вопрос касательно того, имели они или нет соприкосновение с личностями, которые уже умерли. Утвердительный ответ был получен в 2000 случаях. После отбрасывания случаев очевидного бреда или наличия сна при контактах, осталось 1684 случая, что составляет 10%. Тот, кто знаком с методами социологии, подтвердит, что если бы вместо семнадцати тысяч опросить семнадцать миллионов, то вероятность положительного ответа может много превзойти десять процентов.

Имеется достаточное количество документально подтвержденных свидетельств о появлении мертвецов в местах своего прежнего обитания. Приведем только одно: умершего капитана Таунса через два с лишним месяца после его кончины, в 1875 году видела вся семья и вся домашняя челядь. Всего 8 человек, причем началось со служанки, которая позвала хозяйку, затем вызывали всех по очереди и все столбенели от открывающейся картины — капитан стоял у своего секретера и смотрел на них. Затем он растворился и исчез.

Кроме всех этих случаев, очень интересен и полезен для нас факт звукозаписи голосов умерших. История этих звукозаписей началась совсем недавно. Первый такой случай произошел в 1959 году, когда Фридрих Юргенсон, художник и оперный певец, записывал пение птиц в лесу близ Мелндаль в Швеции. При прослушивании уже дома записанных трелей в фонограмму записи вклинился мужской голос, который говорил почему-то по-норвежски и сопровождал запись птиц информацией об этих птицах. Ошеломленный Юргенсон следом за этим басовитым комментатором услышал голос своей умершей матери, которая призывала незнакомца к осторожности, потому что за ним «наблюдают».

В 1967 году Юргенсона посетил некто Карл Раундив, который овладел методом звукозаписи Юргенсона и после этого сам записал множество голосов. На него накинулись с намерением уличить в жульничестве электронщики, но их тесты показали, что все без обмана, никакой подтасовки.

После того как Раундив умер, в 1972 году его дело продолжил священник Б. Дуе из Джорджии. Помимо повторения успехов Раундива, он имел контакт и с самим умершим Раундивом, который поощрял его деятельность и говорил, что есть определенная категория духов, которые желают контактировать с живыми.

В настоящее время этим продолжают заниматься братья Д. и М. Ламоро из Вашингтона. Все их записи неоднократно проверялись в самых серьезных лабораториях, и нигде не было обнаружено случаев фальсификации. Братья систематизировали полученную информацию и пришли к некоторым выводам.

Самые сложные с точки зрения технической оснащенности электронные и радио-тесты говорят о том, что запись производится действительно, но только в присутствии кого-либо из людей. В отсутствие же людей духи не разговаривают. (А что здесь удивительного — кто из нас стал бы разговаривать с тем, кого в комнате нет? Что еще хотели доказать этими опытами, интересно, кроме того, что духи не совсем идиоты и видят — есть перед ними собеседник или нет?)

Духи часто говорят на языках, которых братья Ламоро не знают, для чего им постоянно приходится прибегать к помощи переводчиков.

Факты, которые сообщают духи о событиях прошедших и нынешних, оставшихся вне ведения братьев, постоянно подтверждаются. Духи сообщают то, чего до этого и в головах у операторов не было.

При анализе частот звуков голосов умерших обнаружилось, что они формируют звуки из присутствующих вокруг аппаратуры отдельных шумовых частот. Им гораздо легче комбинировать окружающие шумы земной жизни в упорядоченную речь, чем преодолевать собственными «голосами» границу миров.

Самое ценное из их сообщений содержится в описании 8 уровней жизни после смерти, которые подразделяются самими умершими на высшие и низшие. Но связь между этими уровнями настолько сложная и нелогическая, что нет никакой возможности ее здесь кратко излагать. Кроме того, все уровни имеют свое название, и лингвисты даже находят в этих названиях корни древних земных языков.

Помимо звукозаписей есть еще и фотосвидетельства загробной жизни. Первое из них появилось в 1936 году в Лондоне, когда фотографы К. Провэнда и Ч. Ширу снимали интерьер старинного дома для одного из журналов. На фотографии лестницы неожиданно проявилась полупрозрачная фигура женщины. Специалисты утверждают, что фото не обман, а в женщине опознана умершая хозяйка этого дома.

После этого Т. Сериез из Колорадо, который называет себя фотографом-медиумом, сделал сотни снимков своих умерших родственников и просто умерших людей.

Отец и сыновья Вейе, живущие в Австралии, на обычном «полароиде» с черно-белой пленкой делают на заказ фото любого умершего. Они просто сосредотачиваются на мыслях об этом человеке и, не имея ни малейшего представления о его внешности, нажимают затвор. И под скрежет «полароида» немедленно выходит покойный собственной персоной. В настоящее время ведутся усиленные исследования этих явлений, но единственное, что можно сказать на сегодняшний день, — фотографии не подделка.

Зато мы могли стать свидетелями фиксирования призраков на кинопленку, и вот тут характер изображения нам вполне доступен для рассмотрения. На кадрах, облетевших весь мир, в первом случае за группой музыкантов, снимающих клип на развалинах старинных мраморных построек в заброшенном месте, прошел мужчина в темном костюме, шляпе, с белыми манжетами, выглядывающими из рукавов. Ни оператор, ни съемочная группа, ни сами артисты во время съемок мужчину не видели, самих съемок из-за каких-либо помех не останавливали, а место было абсолютно безлюдным. Во втором случае во время съемок одного из эпизодов фильма камера сняла стоящего и внимательно за всем наблюдающего мальчика, который видел всех, стоя посреди актеров, но его не видел никто, пока пленку не проявили. Тот, кто видел эти кадры, никогда не забудет этого мальчика, в любопытстве которого была какая-то зрелость и отрешенность. В его глазах вся живая глубина живой смерти.

В качестве свидетельствующего нельзя не назвать и такое явление, как спиритизм, то есть прямое вызывание духов через посредников-медиумов. Спиритизм возник внезапно и одновременно в Европе и в Америке. В настоящее время интерес к нему угас из-за той зачастую инфантильной информации, которую сообщают нам духи. Но Аллан Кардек, посвятивший всю свою жизнь этому явлению, сумел в своей «Книге духов» изложить целостную концепцию спиритизма о загробной жизни, которая состоит в том, что посмертный, духовный мир есть мир истинный, изначальный, вечный, всему предсуществующий и все переживающий. Мир телесный вторичен, он мог бы перестать существовать или не существовать никогда, и это не затронуло бы сущности мира духовного.

Кардек уверен в своих выводах, так как считает себя избранным высокими духами для того, чтобы передать человечеству необходимую информацию. Отсюда, по-видимому, исходит та логическая стройность и внутренняя сила. В остальных случаях спиритических сеансов, не связанных с присутствием Кардека, духи несут околесицу из-за того, что на связь с людьми выходят в основном духи низшего порядка, еще не ставшие по-настоящему знающими духами. Высоким духам контакт с людьми не интересен так же, как контакт людей с медузами или улитками. Слишком велика разница в уровнях знаний, и, самое главное, в языке людей нет тех слов, которыми можно было бы выразить то, что высокий дух мог бы передать, говорит Кардек.

Сведения, поданные Кардеком, очень интересны и находятся на уровне религиозного откровения, тем более что духи постоянно отсылают нас к изречениям Иисуса Христа, утверждая, что в них есть ответы на все наши вопросы. Если признать, что Кардек был действительно избран, то это очень сильное свидетельство загробного существования, и очень подробное. Оно ни в чем не противоречит ни «Тибетской книге», ни показаниям реанимированных пациентов. А вот насчет избранности Кардека можно сказать следующее. На филиппинском острове Лусон находится колония хилеров, которые, как мы знаем, проводят бескровные полостные операции, прикасаясь или даже не прикасаясь к телу пациентов пальцами. В мошенничестве хилеров еще никто не смог уличить, а люди уходят от них полностью излечившимися. Есть много версий того, откуда у хилеров такая сила, мы же коснемся не версий, а источника хилерства. В 1857 году на этом острове был основан действующий до сих пор Христианский спиритический союз Филиппин, и обучение хилерству проходит именно в нем. Основные методы преподавания: чтение Библии, в основном 120-го псалма, беседы (!) и молитва Иисусу Христу. Основал этот Союз французский колонист Леон Денизар Ипполит Ривили, литературным псевдонимом которого было имя «Аллан Кардек». Вот и судите сами — избран был Кардек, или нет.

Кстати, информация, получаемая другими медиумами-спиритами, далеко не всегда так бесполезна. Известен, например, случай с медиумом Хелен Дункан, которая в 1941 году на сеансе связи с умершими поведала о погибшем матросе с корабля «К. Е. В. Бархэм». Матрос утверждал, что крейсер был торпедирован неделю назад, и они все погибли. Данное происшествие действительно произошло, но это было строжайшим секретом английского военного министерства, так как атака на крейсер была произведена противником ночью в шторм, и немцы об ее результатах ничего не знали. Чтобы не радовать врага и чтобы запутать его в расстановке своих боевых кораблей, английские адмиралы никому не сообщали о гибели боевой единицы. Поэтому спецслужбы и взяли Дункан прямо во время следующего сеанса. Тщательное расследование показало, что ни она, ни присутствующие на ее сеансе не могли ничего знать ни о гибели корабля, ни о районе выполнения им боевых задач. Умерла Дункан там же в тюрьме от ожогов. Когда ее арестовывали, то прервали сеанс, и образующаяся при этом сеансе эктоплазма буквально сожгла все ее ткани.

А жизнь не стоит на месте, и в настоящее время появилось новое, сенсационное подтверждение загробной жизни. Оно в третьей книге Раймонда Моуди, которую он назвал «Все о встречах после смерти». Первую книгу он писал как ученый, проявляя холодную заинтересованность в истине и ничем не выдавая своей личной позиции. Во второй книге он предстал как мыслитель, который судит беспристрастно, но за его суждениями явно проглядывается трепетный восторг. А вот в третьей книге он сделал шаг назад, и решил все изложить опять с позиций ученого. Но этот прием в данной книге не сработал, так как в первых двух своих трудах он описывал факты, происшедшие с другими людьми, а здесь речь идет о том, как Моуди научился встречаться с умершими сначала сам, а потом стал помогать в этом другим людям. Изложение таких событий всегда лежит между жанрами, и поэтому предположительный по манере способ вызывает ощущение натужного процесса обряжения художественного произведения в научный жанр. Но, похоже, Моуди здесь можно извинить. Он не может не знать истории, приключившейся с Э. Кюблер-Росс, также отдавшей всю свою свободную энергию изучению посмертного опыта людей вместе со своим коллегой-врачом Дж. Риччи. Суть истории в том, что к Элизабет Кюблер-Росс после длительной работы над вопросами посмертного опыта стали приходить ее бывшие пациенты, умершие недавно. Эти пациенты приходят к ней как на прием, но без записи — когда им вздумается и где им вздумается. При своем появлении пациенты с Элизабет мило беседуют и выражают ей поддержку и признательность за то, что она делает. Одну из таких встреч даже наблюдал своими глазами ее коллега. В итоге все это плохо повлияло на ее репутацию. Она так свободно и легко говорит об этих визитах, что в медицинских кругах ее открыто называют сумасшедшей. Для того чтобы и с ним не произошло аналогичных неприятностей, Моуди, очевидно, и выдерживает ритуальную для ученого мира форму изложения фактов. Но обратимся от литературной стороны книги к ее фактологической.

Поистине этот человек отмечен печатью Божьей! Все началось с того, что в букинистической лавке ему на ногу случайно упала с полки книга, которая называлась «Смотрение в зеркало». Совершенно машинально Моуди начал ее перелистывать и… заразился! Он стал собирать и обобщать все известные с древнейших времен методики вызывания умерших с помощью зеркала, систематизировал их и развил. В итоге он создал свою собственную методику. Она довольно проста на первый взгляд, но требует особой тщательной подготовки, которая занимает несколько дней и в которой, пожалуй, кроется основная доля успеха. Испытав ее на себе, Моуди сначала встретился со своей бабушкой и пообщался с ней, а затем организовал центр по встрече с умершими для всех желающих, которых оказалось немало. По результатам первых опытов работы центра он и написал книгу. Пересказывать книгу мы не будем. Изложим основные данные о результатах встреч после смерти с помощью смотрения в зеркало.

Прежде всего, Моуди строго подошел к критерию отбора посетителей центра. Основными характеристиками, дающими допуск на попытку встретиться с умершими, были следующие: 1) это должны быть совершеннолетние, зрелые люди; 2) они должны быть эмоционально устойчивы и педантичны по характеру; 3) ни у одного из них не должно быть никаких умственных расстройств или склонностей к последним; 4) все они должны отрицать оккультные науки и не испытывать никакой тяги к ним. То есть они должны были не верить в то, что им предлагалось испытать. Это говорит о честности Моуди. В первую партию попали адвокаты, психологи, медработники, студенты, люди других ответственных и конкретных профессий. Всем им удалось встретиться с умершими, и вот что удалось обобщить по их пересказам.

Все, прошедшие процедуру, утверждали, что видели абсолютно реальную личность, это был не сон, не бред, не галлюцинация, и у всех было ощущение полного осмысленного контакта с умершим родственником.

Все умершие выглядели довольными. Говорили, что им здесь хорошо, что они счастливы.

Умерших родственников видели в разном возрасте, часто в том, в котором никогда не видели раньше. То старше того возраста, в котором наступила смерть, то младше. Потом находили подтверждение тому, например, что разговаривали с бабушкой или прабабушкой по фотографиям, сделанным в их юные годы, специально разысканным впоследствии в семейных альбомах.

Очень часто (в 25% случаях) приходили совершенно не те умершие, к встрече с которыми готовились и кого непосредственно вызывали. Совершенно неожиданно появлялись племянники, дедушки, сестры и т. д. Один раз явился даже бывший деловой партнер, о котором никто даже и не вспоминал.

Выяснилось, что умершие владеют неизвестными сведениями о нашей частной жизни. Они открывают семейные тайны, которые потом подтверждаются или сообщают о болезни невесты, которую та скрывала от жениха (сахарный диабет в одном случае).

Появление умерших вызывает полное ощущение наличия у них самого обычного тела, только несколько подсвеченного (!) изнутри;

По результатам встречи все участники (живые) испытывали покой, умиротворение, счастье и светлое облегчение.

Умершие запрещали прикасаться к себе, но сами, если хотели, делали это легко (13% всех контактирующих).

25% встреч с умершими произошли не во время сеанса, а в течение суток после того, как смотрение в зеркало оканчивалось безрезультатно. Это происходило в гостиничном номере или уже дома.

Умершие выглядят не в точности так, как перед смертью. Они вполне узнаваемы, но что-то неуловимое в них не так, что очень часто затрудняет их быстрое узнавание.

Умерших интересует жизнь живых, они передают весточки другим родственникам, пытаются участвовать в семейных конфликтах.

27% всех контактов были только слуховыми, но вполне реальными. Умерших видно не было, но сомнений в том, что говорил он именно с этим человеком, ни у кого не возникало.

Впрочем, мы рискуем перейти к детальному изложению книги «Все о встречах после смерти».

Не правда ли, впечатляет и радует?! Все эти события очень свежи, им нет еще и пяти лет. Для того чтобы оценить по достоинству их значение, человечеству нужно время. Но уже сейчас можно говорить о том, что Моуди удалось навести мост между двумя мирами. Данных о том, что умершие приходят и сообщают полезные сведения живым, было и до этого очень много, но впервые эти встречи теперь происходят не по прихоти ушедших, а по конкретной методике, которая предусматривает успешную инициативу живых.

На таком мажорном завершающем аккорде существования нашей жизни после жизни можно было бы и закрыть эту главу, если бы не одно обстоятельство. И имя ему — реинкарнация. Переселение душ умерших в новые тела для новой жизни.

Вера в такое переселение душ присутствовала почти во всех религиях мира. Ее исповедует буддизм, индуизм, брахманизм, абсолютно все языческие религии, религия Древнего Египта, о ней говорили Орфей, Пифагор, Платон, эта вера является основным принципом религии друидов, даже мусульманская секта бахров и христианские вероучения симонистов, василидиан, марконитов, гностиков и манихеев признают эту идею. Об этом же очень убедительно повествует и Кардек, заявляя, что по сообщениям высоких духов, для того чтобы получить аналогичный статус, необходимо множество раз родиться и пройти земные испытания в различных телах и судьбах, только через которые дух и может совершенствоваться.

Нам бы выгоднее было отказаться от такой веры, и мы увидим почему — дальше. Однако мы не можем от этого отмахнуться хотя бы потому, что об этом говорил Иисус тайно посещающему его Никодиму, и еще потому, что наличие реинкарнации подтверждается… гипнозом. Впервые подобные опыты провел в 1956 году доктор Хьюз из Государственного колледжа в Мемфисе. На его сеансах даже скептики вспоминали свои прошлые жизни, говорили на языках и диалектах тех стран, в которых они раньше, столетия назад, жили. Зачастую это были мертвые языки и диалекты, и только специалисты в языкознании по магнитофонным записям могли расшифровать сказанное ими. Гипнотизируемые сообщали такие подробности быта, отстоящие от 1956 года на многие века, которых не могли знать не только они, но и специалисты по истории. И только историки узких направлений подтверждали истинность их информации.

После этого и другие гипнотизеры неоднократно проникали в прошлые жизни своих пациентов, и каждый раз это было абсолютно надежно и достоверно в смысле сведений, которые современники получали о событиях давней старины. Причем для подтверждения правильности сеанса, перед этим гипнотизеры заставляли вспомнить гипнотизируемого о количестве кирпичей, наличии трещин и наплывов в той стенке, которую тот выложил 25 лет назад. Память содержала все, до мельчайших подробностей. В другом случае испытуемая должна была вспомнить радиопередачу, которую слушала утром на кухне тридцать лет назад. Она вспоминала все слово в слово, и архивы радио все подтверждали. Памяти все равно, что извлекать из себя, события 25-летней давности или происшествия, возраст которых исчисляется веками.

Кроме того, существует множество случаев, когда просто живущие люди без всякого гипноза вспоминают свою прежнюю жизнь, бывших мужей и детей, обстановку в доме и даже находят зарытые ими некогда в прошлой жизни клады за сотни километров от нынешнего места обитания. Литературы по таким случаям также много и она давно уже не дефицит.

Что нас беспокоит? Только радоваться надо бы. Однако сильно смущает во всем этом то, что во всех этих прошлых жизнях человек был другой индивидуальностью! Не легче становится и от осознания, что эту индивидуальность можно «вытянуть» с помощью гипноза. Ее уже нет с нами. Она осталась там. А здесь — некто новый «Я», которого не будет с нами, если мы даже и реинкарнируем в свое время в новую жизнь. Чем это, по большому счету, отличается от смерти, если нет непрерывности нашей индивидуальности? Реинкарнация равна смерти? Чем такая смена индивидуальностей в пределах некоей моей сущности отличается от уничтожения? Где радость оттого, что я буду жить еще и еще, если это буду не я, а какая-то другая индивидуальность? Где-то в пределах меня нынешнего она родится, но я не буду этого уже осознавать, потому что она сменит меня и вытеснит в анналы памяти. Все равно получается, что именно меня нынешнего и не будет. Непрерывность сознания не дает пока непрерывности индивидуальности. Что же делать?

А вот что — исходить из того, что есть. А есть у нас пока только одна наша же сегодняшняя индивидуальность. Посмотрим, что мы о ней знаем. Мы знаем о ней, прежде всего, то, что мы ее осознаем. Мы постигаем свою индивидуальность с помощью самоосознания. Дальнейший путь будет нелегок, и основная мысль вырисуется не сразу, поэтому будем внимательны и начнем с того, что зададим себе вопрос: а чем мы ее осознаем? Сознанием. А как устроено наше сознание? Никто ответа не знает, но одно напрашивается здесь сразу — абсолютно все наши познавательные функции направлены абсолютно вовне от нас! Так устроена конструкция нашего организма. Сознание нематериально, это мы уже отметили для себя, а действует оно в материальном мире в направлении «от себя», как прожектор. Вот как это могло бы выглядеть на рисунке, из которого явствует — наше сознание может осознавать все, что перед ним, но не может осознавать самого себя!

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

Глаз может увидеть все, кроме самого себя, уши слышат все, кроме звука нашего сердца и движения крови по венам внутри тела и т. д.

Так все устроено в нас в интересах самосохранения нас же в условиях материального мира, в который мы проникли, но который чужд нам, и все в нас должно работать на то, чтобы этот мир постоянно распознавался. Наши внешние восприятия — это система ориентации в материальном мире и система применительной к себе оценки процессов, происходящих в нем. Наша связь с миром осуществляется только через наши внешние восприятия. Поэтому мы и себя осознаем только по внешним восприятиям, поскольку других у нас нет. Естественно, что при этом то, что нами осознается, то есть наша индивидуальность, не является на самом деле нашей сущностью, поскольку это именно некая наша нематериальная сущность осознает своими внешними восприятиями нашу индивидуальность, а сама для нас остается за кадром. Эта наша сущность недоступна для нас в имеющемся проявленном состоянии. Она, эта главная наша внутренняя непосредственная сущность, в земном существовании нами познана быть не может, нет необходимого органа ее познания, есть только ее органы познания материального мира с целью оптимальной ориентации в нем, а органов познания ее самой, направленных не от себя, а в себя, у нас нет.

Очевидно отсюда, что воспринимаемая нами наша нынешняя индивидуальность создается нашим сознанием, исходя из необходимо запланированного вида нашей индивидуальности, необходимость чего в свою очередь слагается из внешних нашему сознанию конкретных материальных обстоятельств. Будут другие обстоятельства, будет создана другая индивидуальность. Индивидуальность выступает как вторичный продукт сознания, подгоняемый каждый раз под условия конкретного материального воплощения, и отсюда ее такое возможное большое количество в пределах одного и того же сознания одного человека. Наша индивидуальность в конкретном воплощении — это конфигурация нас же самих в той нашей части, которая должна жить и действовать в данном мире, в заданных обстоятельствах, в конкретный отрезок времени и в конечном итоге эта конфигурация может нами меняться при смене исходных правил игры в последующих наших воплощениях. Если представить нашу базовую сущность в виде человека, тогда индивидуальность всего лишь как бы рука этого человека, запущенная в реторту материального мира для работы. Если в реторте будет радиация, то рука его будет одета в соответствующий защитный рукав, вид которого может меняться в зависимости от того, что будет в реторте в другой раз: вирусы, сверхвысокая температура, кислота, вода или другая агрессивная среда. И после смерти, совершив переход в свое истинное существование, мы как бы вытаскиваем руку из реторты и осознаем себя целым и истинным существом, хотя до этого так были увлечены манипуляциями своей руки, что как бы стали ею, забыв о еде, сне, удобстве позы, времени, семье, политике, погоде, ревматизме и прочих других прелестях. Мы были полностью в руке, совершая сложную и опасную работу, и вот мы вернулись к себе, можем смотреть не только на то, что происходит с рукой и вокруг нее, но можем посмотреть и на себя, вспомнить себя и приготовиться запустить руку в новый рукав-индивидуальность, чтобы прожить жизнь-исследование еще раз.

Ну, вот и прекрасно — мы добавили к непрерывности нашего сознания еще и непрерывность формирования им различных наших индивидуальностей. Однако где искомая непрерывность самой индивидуальности? Если мы не помним обо всех наших прошлых индивидуальностях, то где гарантия, что, выдернув руку, мы выдергиваем и рукав-индивидуальность? Вспоминать под гипнозом каждый раз не будешь, а то, что выдернуло руку, тоже является индивидуальностью, или как? И что без индивидуальности для нас наше сознание, если оно не индивидуально? Ушли обстоятельства, породившие индивидуальность, ушла и сама индивидуальность? Значит, ушли и мы? Опять обезличенное сознание, которое нас создает и нас же закрывает? Опять нет непрерывности, по крайней мере, ее гарантии.

Чтобы ее найти, следует определиться не «где» искать, а «что» искать. Непрерывность нашей индивидуальности, исходя из этого, должна вытекать из непрерывности нашей собственной памяти о себе, ибо каждая наша индивидуальность, это не что иное, как набор информации о себе, память о себе, долгая или быстрая, но обязательно непрерывная. Именно то, что вбирает в себя память, является нашим «Я». Если в нашем сознании есть конкретная память о конкретной нашей индивидуальности, то наше сознание индивидуально является нашим «Я». А если в нашем сознании не останется памяти о нашем «Я», то это вообще уже не наше индивидуальное сознание и не наше «Я». Это — смерть.

Поговорим о памяти. Для этого прибегнем к помощи уже полюбившихся нам графических построений.

Допустим, мы уже прожили пять жизней и, следовательно, можно говорить о пяти существовавших в каждой из них индивидуальностях. Это будет выглядеть так.

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

Пятая жизнь — это та, которую мы сейчас проживаем и которую мы сейчас помним, она полностью находится в нашем сознании и в нашей памяти, поэтому отрезок пятой жизни мы подчеркнули второй чертой. Договоримся, что там, где две черты, там наше сознание и там наша память. Следовательно, наш рисунок приобретет следующую форму.

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

Под гипнозом человек вспоминает, как он умирал и рождался в каждой из индивидуальностей до мельчайших подробностей, но не помнит своего состояния до рождения, или своего состояния после смерти, то есть между отдельными жизнями. Он не помнит посмертного опыта. Поэтому должен возникнуть промежуток «беспамятства» между четвертой и пятой жизнями, как забытый момент от смерти в четвертой жизни до рождения в пятой. Этот промежуток мы и обозначили таинственным пунктиром. Если пятая жизнь, как подчеркнутая двумя линиями, находится в нашем сознании, то жизни же от первой до четвертой находятся в нашем подсознании, поскольку мы их не помним своим нынешним сознанием. Следовательно, вполне логично преобразовать полученную картину в следующий вид.

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

Здесь пятая жизнь находится в зоне сознания, то есть осознается нами, и нет необходимости подчеркивать ее еще одной чертой. Однако на этом рисунке непрерывная линия жизней с первой по четвертую искажает действительное положение дел, поскольку и между этими жизнями, как выясняется, мы тоже под гипнозом ничего о себе не помним. Закономерный итог наших рассуждений, которые мы пропустим из-за их очевидности, приобретет, таким образом, для подсознания (не путать в данный момент с сознанием) следующую правильную форму.

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

Это будет правильно для зоны подсознания, однако только на первый взгляд, поскольку районы пунктиров подсознанием тоже не осознаются в качестве забытого посмертного опыта между жизнями и, следовательно, они из него выпадают, не находятся в нем и не должны графически располагаться в его рамках. К слову сказать — автор абсолютно дикий человек и совершенно не признает никакого подсознания. Но на то, чтобы разрушить традиционное здание картины взаимодействия информации в пределах сознания и выстроить другое, ушло бы столько материала, что к завершению этой работы уже никто не помнил бы ни о жизни, ни о смерти. Поэтому автор излагает и предыдущее и все дальнейшее в рамках привычных читателю понятий — с подсознанием. Так что мы этого вопроса пока касаться не будем. Может быть, как-нибудь в следующий раз. А пока мы просто отметим, что не так уж всесильно наше подсознание, поскольку очевидно, что здесь срабатывает тот самый механизм переноса знаний из нематериального мира в материальный, который мы настоятельно рекомендовали себе запомнить, когда рассматривали новые этапы посмертного опыта в работах Кюблер-Росс и Риччи. Ничем другим такие провалы в памяти подсознания относительно загробной жизни объяснить нельзя. Человек под гипнозом помнит и выход из тела, и встречу с ярким светом, и полет в туннеле, и все остальное, но за чертой двух миров он ничего не помнит. Он может помнить, как принимает решение родиться в качестве плода именно этой женщины, но не помнит, откуда он пришел в материальный мир перед рождением. Здесь — неведение подсознания.

Такое четко фрагментированное неведение подтверждается механизмом блокировки переноса знаний оттуда сюда еще и тем, что сама непрерывность сознания нами обнаружена раньше. Следовательно, память непрерывного сознания не прерывается, а просто блокируется на отдельных его участках, это уже обнадеживает.

Да и сам человек никогда не говорит о раскрытых в себе под гипнозом новых индивидуальностях «он» или «она», человек всегда говорит «я» и его память осознает себя каждый раз как полностью живущую в настоящее время индивидуальность. В этом случае (в гипнотической регрессии) получается, что сознание из настоящей жизни “номер пять” перемещается в подсознание, активизируя собой одну из индивидуальностей, на которую вышел гипнотизер, и включая при этом ее индивидуальную память. Двумя индивидуальностями человек никогда себя не осознает, ни наяву, ни под гипнозом, поэтому резонно будет с помощью оговоренной нами ранее сдвоенной черты представить все в следующем виде.

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

Рисунок наглядно показывает, как выглядит ситуация с сознанием и памятью, когда человек вспоминает об одной из своих прошлых жизней. Как мы договаривались, второй чертой обозначен в каждом случае признак перемещения сознания и вытаскивания из подсознания именно памяти данной жизни. Когда человек находится в одной из этих дважды подчеркнутых жизней, он говорит на языке того племени, к которому принадлежал, называет подробности быта и обстоятельства событий тех краев и того времени, к которым относилась данная жизнь. Переходя в другую жизнь, он меняет одну память на другую, меняя при этом язык изложения и приводя совершенно другие подробности и обстоятельства, соответствующие именно этой жизни. Меняется индивидуальность. Из китайца человек становится немцем, затем украинцем, ацтеком, ирландцем и т. д. С этим ясно.

А что происходит с той индивидуальностью, которая обладает телом этого загипнотизированного человека? С индивидуальностью, которую пригласил и гипнотизирует гипнотизер? С индивидуальностью нынешней жизни? Сознание у нас одно, раздваиваться оно не может, следовательно, сознание ныне живущего загипнотизированного человека должно переместиться в подсознание, вытесненное сознанием той жизни, герой-индивидуальность которой в настоящий момент овладел его телом. Тогда, например, для случая вхождения гипнотизируемого в индивидуальность третьей жизни будет справедлив такой рисунок.

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

То есть наше нынешнее сознание попадает в подсознание, а сознание жизни «номер три» из подсознания, наоборот, выходит. Запомним это и, если не утомились, пойдем дальше по порядку.

Индивидуальное сознание под гипнозом проходит жизненный путь, затем гаснет, снова пробуждается на новом отрезке и снова гаснет. Но разве можно говорить «гаснет», исчезает, если оно вновь и вновь появляется и человек снова говорит «я»? Мы не можем сказать, что это «я» взялось ниоткуда, потому что, во-первых, всегда соблюдается ретрохронология, то есть обратный по времени порядок вспоминаемых им жизней. Всякий раз вспоминается жизнь, которая исторически проходила обязательно ближе к нынешней, и никогда не наоборот. Если бы все это не было частью одного целого, то прошлые жизни выпрыгивали бы из разных времен хронологически непоследовательно и неупорядоченно, а не по принципу очередности древности. Кроме того, во всех этих прошлых жизнях есть то, что связывает человека с жизнью настоящей. Например, хромая от рождения девушка, вспомнив, что триста лет назад она была осуждена и к ее ноге было привязано ядро, выходя из гипноза, перестает хромать. Косноязычный мужчина, вспомнив, что был казнен на вершине пирамиды залитием расплавленной меди в рот, после сеанса теряет дефекты речи. И таких примеров можно привести множество. Явная связь разных индивидуальностей с нынешней индивидуальностью четко прослеживается.

Следовательно, индивидуальное сознание одной из жизней, о которой мы в данный момент не помним, не исчезает совсем в никуда, а просто исчезает из поля нашего зрения, из нашей нынешней памяти, а в этом случае обязательно должна быть общая память всех индивидуальностей. Раз есть общая преемственность индивидуальностей, характеризуемых каждый раз своей собственной памятью, то должна быть и общая преемственность всей памяти, что создает определенный вид некоей общей хранилищной памяти, разорванной промежутками посмертной жизни.

Если, как мы видим из наших рисунков, память каждой отдельной жизни находится в подсознании одного и того же нашего индивидуального сознания, и даже память нынешней нашей жизни, если гипнотизер активизирует какую-нибудь нашу прошлую жизнь, отправляется туда же, где находятся и все остальные памяти всех остальных наших жизней, то мы просто обязаны признать, что существует общая память всех этих памятей, которая находится в нашем подсознании. Именно из этой общей памяти и извлекаются все отдельные памяти всех наших жизней, потому что у одного сознания всегда одна память, а не несколько. Просто оно извлекает из себя отдельные части этой памяти, расколотой на участки, разделенные между собой памятью загробного опыта, которая, если бы мы могли ее переносить в нынешнее свое состояние, сделало бы всю нашу память непрерывной, заполнив пустоты беспамятства между жизнями.

Отсюда с полным правом можно сказать, что память одной из жизней является просто актуальной на данный момент для общего сознания памятью, одной из многих, что и делает каждое частное сознание в пределах общего сознания человека каждый раз по-разному индивидуальным. Но объем этой актуальной памяти ограничен и может содержать только одну индивидуальность, потому что она зациклена на реальные условия материального мира в реальном времени данной реальной жизни и ограничена непереносимыми из нематериального опыта демаркационными разделами пустоты. Она привязана всем своим содержанием к конкретным условиям воплощения одной из индивидуальностей и не имеет моста, чтобы в непрерывном режиме перекидываться на следующую индивидуальность через провалы периодов загробного опыта, который блокируется при нашем материальном периоде существования, по свидетельству тех, кто имел опыт клинической смерти.

Итак, актуальная память индивидуальности заполняется только данными одной индивидуальности. Две индивидуальности одна память содержать не может. Память — непременный составной элемент любого сознания. Без сознания нет памяти и наоборот. Следовательно, говоря о некоей общей памяти, мы автоматически говорим и о некоем общем сознании, где она должна находиться. Следовательно, если есть индивидуальное актуальное сознание конкретной индивидуальной актуальной памяти одной жизни, то должно быть и общее индивидуальное сознание, где находятся все остальные данные обо всех остальных индивидуальностях всех других жизней! Иначе откуда вытягивались бы эти прошлые жизни, если не из общей памяти, и где может содержаться общая память, как не в общем сознании?

Заскучали? Это ничего, зато мы доказали очень важную вещь — сознание, которое своей памятью содержит все индивидуальности, не может быть обезличенным и неиндивидуальным. Помнит — значит знает. Что помнит, то и знает. Что знает, то оно и есть. Помнит индивидуальности, значит, оно и есть индивидуальность. На этом пока остановимся и перейдем к почти главному.

Как называется процесс, когда данное общее сознание выделяет какой-то один участок своей области? Внимание. Мы не раз убеждались, что, сосредоточиваясь на чем-то, поглощающем все наше сознание, одновременно не можем помнить о другом. Если мы что-то пишем, то для того, чтобы в это время без ошибок назвать свое имя и адрес, мы должны оторвать внимание от процесса написания или многократно и мгновенно переключать все наше внимание с письма на свои произносимые выходные данные. Когда мы пишем, мы — пишущая рука, когда мы смотрим фильм, мы — наблюдатели, сопричастники событий, когда мы любим, мы полностью находимся в местах самых острых ощущений и т. д. Когда мы о чем-то думаем, то мы полностью в своих мыслях и не осознаем ничего другого, но это не значит, что мы каждый раз должны сомневаться в достоверности существования того, от чего мы в данный момент отвлеклись. Так же точно вполне естественно и то, что, сосредоточив все свое внимание на данной жизни, наше сознание не может одновременно своим вниманием предлагать нам информацию о любой другой нашей прошлой жизни. Для того чтобы достать такую информацию, гипнотизеру приходится переключить внимание нашего сознания с настоящей жизни на прошлую, и в этом случае в свою очередь полностью из нашего внимания исчезает уже наша нынешняя жизнь. И мы, находясь в другой индивидуальности, будем точно так же недоверчиво воспринимать известие о том, что у нас есть еще и другая жизнь, с поля зрения которой мы только что соскочили усилиями гипнотических пассов.

Нам могут возразить, что в быту мы всякий раз легко вспоминаем обо всем, ускользнувшем от нашего сознания, когда переключаем на это внимание, и поэтому не сомневаемся в реальности того, чего не было до этого в нашем внимании. Тогда пусть кто-нибудь вспомнит, что он делал прошлой ночью во сне. Сколько раз перевернулся с боку на бок, какая машина проехала под окном, звуки каких событий раздались за время сна. Или пусть он вспомнит, что было, когда он был в младенческом возрасте, что это были за ощущения, как он рождался, рос, познавал мир и т. д. У него не получится. Пусть кто-либо, наконец, вспомнит, что происходило вокруг его персоны, когда он был в обмороке. К чему все это? А к тому, что отсутствие в нашей памяти знания обо всех прошлых индивидуальностях еще не говорит об отсутствии общего индивидуального сознания. На основании только того, что мы не помним своих прошлых жизней в своей нынешней жизни, нельзя говорить о том, что этих жизней не было. Как видим, память может что-то раскрывать, а может что-то и скрывать. Это, конечно, хорошо, но лучше бы все-таки мы о своих прошлых жизнях помнили, тогда у нас не было бы никаких сомнений. Вроде бы логика подсказывает, что мы правы. Но эта правота пока не несет в себе оттенков непререкаемого факта.

В таком случае, что может нам об этом сказать, как о непререкаемом факте? Где, все-таки та самая непрерывность индивидуального сознания? Как объяснить, что не помним самих себя в разных ипостасях и судьбах при общей памяти и при общем индивидуальном сознании? Сейчас объясним, но для этого мы немного отвлечемся, сделаем необходимый виток и ответим на один вопрос — не приемлемо ли, уделяя столько внимания смерти, разобраться, еще раз — что же такое жизнь?

Ответа на этот вопрос, повторимся, нет, есть только признаки наличия жизни. Мы уже ознакомились с некоторыми из них, это: клеточное строение, рост и самодвижение, разумность поведения и… симметричность форм жизни. Это что-то новое для нас, но обязательное для жизни, как мы сейчас увидим.

Итак, симметричность. Это несомненный признак жизни. В неживой природе симметричны только планеты и кристаллы некоторых веществ, но в неживой природе симметричность не является доминирующим признаком, а скорее исключением. А мы относим симметричность к необходимым признакам жизни не по правилу исключения, а по правилу обязательного присутствия. Сама клетка, правда, несимметрична, но не делящаяся клетка не может относиться к живой форме. Суть ее жизни состоит в непрестанном процессе деления. Как живой объект она не может рассматриваться без этой непрерывно проявляющейся в ней способности, а делится она на точно такую же клетку, на полное подобие себе. Причем полностью симметрично по расположению своих составных частей. Симметрия — зеркальное отображение, но у клетки нет ни правой, ни левой части, поэтому смысл симметрии подходит и к ней — совмещай клетку какими угодно сторонами, и они будут полностью симметричны относительно воображаемой оси симметрии.

Все остальные формы жизни обязательно несут в себе симметричность своей левой и правой части или целиком, или в своих составных частях. Неживая материя симметричных объектов не создает. Нет у нее таких талантов. Пополам можно разделить любой материальный объект, а разделить его симметрично не получится. Симметрия — очень сложное явление и без серьезной научной и образовательной основы до его принципов не добраться. Но те ученые, которые этим занимаются, установили, что кристаллы неживой природы обладают несколькими видами симметрии и этих видов всего меньше десяти, а вот живая природа обладает бесконечным количеством всех степеней и всех видов симметрии! Кроме того, у симметрии есть еще какое-то очень сложное понятие «вида», которого без спецзнаний по математики не понять, но вывод из сравнения видов симметрии неживой и живой материи нам ясен: это совершенно разные виды симметрии, причем живая материя может принимать любой вид симметрии, а неживая — только тот немногочисленный вид, который относится к неживым объектам. Как видим, симметрия сама по себе могла бы служить отличием живого от неживого, будь ее понятие простым и ясным для неподготовленного гражданина.

Есть симметричные объекты и в неживой материи, но только те, которые создает человек. Все, что выходит из наших рук симметрично, и это не только эстетика, радующая глаз. Симметрия функциональна. Несимметричный стул не будет держать седока, несимметричный самолет не полетит, несимметричная форма выпечки хлебного батона привнесет только технологические неудобства. Закон симметрии обеспечивает соответствие получаемой формы задуманному содержанию. Это всеобщий, насыщающий смыслом и упорядочивающий все закон. Жизнь тоже проявляется в упорядоченной и организованной материи, несущей в себе замысел. Все, в чем проявляется не только Его замысел, но даже и наш весьма скромный, — полезно, а следовательно, и симметрично. Можно из вредности, конечно, сделать, например, часовую стрелку, одна сторона которой ребристая, а другая гладкая, и опровергнуть наше утверждение. Но это будет лишь украшательским излишеством формы стрелки, которое никак не обеспечивает собой функцию стрелки и ничем эту функцию не видоизменяет. Но даже и эту стрелку можно разделить на две симметричные половинки по ребру. Любую самую изогнутую, самую невероятную по фигурным выкрутасам деталь можно аккуратно распустить вдоль всех ее изгибов и изломов, получив две совершенно симметричные части.

Неживые, несозданные объекты таким свойством не обладают. Смысл и симметрия нераздельны, нематериальный смысл реализуется материально также только с присутствием симметрии. Достаточно руке ювелира отшлифовать бриллиант, прикоснувшись к алмазу, как в его гранях сразу же появляются те степени и виды симметрии, которых у необработанного камня быть не может. Физическая модель мира отражает в симметрии какое-то свойство нематериального. Естественно предположить, что это обязательное его свойство, раз оно обязательно проявляется.

Смысл производится работой разума, разум же, в свою очередь, является продуктом жизни, следовательно, Жизнь, как мы ее уже понимаем на Его уровне, должна обладать тоже симметрией. Однако, речь у нас все же о смерти.

Говоря о смерти и симметрии, сразу вспоминается, что все народы завешивают зеркала, когда в доме покойник. Мысль о зазеркалье, (мире, симметричном нам), как о потустороннем мире, возникает совершенно естественно, если еще и вспомнить о Моуди с его смотрениями в зеркало. А, вспоминая Моуди и его сеансы встреч с умершими, сразу же приходит на ум интересная аналогия между тем, что живые с некоторым запозданием или трудом узнавали своих умерших, и тем, что ученики Иисуса также узнавали Его не сразу после Воскресения! Вроде и тот человек, но что-то не то! Полагаю, мы можем уже объяснить, в чем тут дело.

А дело тут в том, что тело в той жизни принимает симметричное относительно нас, то есть, зеркальное к своему живому виду, изображение. Попробуйте посмотреть на кого-либо из знакомых в зеркало, а затем сразу же отвести глаза и посмотреть на него без зеркала. Вы увидите, что человек один, а выглядит он как-то по-разному. Как два человека одного и того же человека, потому что его левая сторона стала в зеркале правой, а правая, — левой. Левая и правая сторона поменялись местами и вместе с ними поменялось что-то, что превратило знаемое в узнаваемое.

Суть этого явления состоит в том, что левая и правая наши стороны только на общий взгляд представляются нам совершенно одинаковыми, на самом же деле они существенно разнятся. Известен опыт психологов, которые разделили пополам фотографию человека, а затем воссоздали его облик на двух других фотографиях, на одной из которых обе половины его лица состояли из правых сторон, а на другой его облик представлялся соединенными воедино двумя левыми половинами его лица. Фотографии раздали двум группам студентов-психологов и предложили составить психологический портрет характера данного человека. Те из студентов, которые видели перед собой две левые половины лица в одном соединении, что интересно, абсолютно полным составом охарактеризовали изображенного человека как жестокого, холодного, мстительного, склонного к убийству и преступлениям маньяка. Вторая же группа студентов, работающая с другой фотографией, единым порывом зафиксировала такие качества обладателя портрета, как доброта, бескорыстие, сентиментальность, мягкость и доброжелательность. Так что если в зеркале для нас меняются местами наши левые и правые стороны, то это не может не менять общего вида лица и общего впечатления от изображения относительно источника, смотрящегося в зеркало.

Еще проще это понять на собственном примере. Если человек впервые видит себя на видео, то впадает в шок оттого, что совершенно не такой, каким себя представлял прежде. Почему? Он же многократно видел в зеркале! А все дело в том, что в зеркале наш правый глаз видится нами как левый, и наоборот. Мы привыкаем видеть свою левую часть справа, а правую слева, и считаем, что это и есть наш истинный облик. Когда же на видеопленке мы видим себя, как положено, то есть правую часть справа, а левую, как и полагается, слева, то не узнаем себя! Непривычно. Так же и с умершими, непривычно видеть их в зеркальном отображении, в котором мы при жизни их не видели, или видели, но не столь часто, чтобы считать это изображение их истинным видом. Кстати, по сути, мы видим себя в зеркале уже в посмертном образе. Как многие уже убедились, он совсем не страшен, а даже очень искренне любим.

Теперь, если мы вспомним то, что мы говорили некогда об аминокислотах, участвующих в образовании белка, то вспомним и то, что все они должны были обязательно иметь левую форму! Это опять-таки тот случай, когда невидимая нематериальная жизнь имеет свою определенную форму и материализуется на физическом плане в зеркальной, симметричной форме относительно себя. Это ведь основа жизни, самый первый ее плацдарм в материи, то, откуда она в этой материи начинается. На этом самом близком к ней участке она наиболее полно и проявляет понятие симметрии левого и правого. Мы называем форму аминокислот левой, что по аналогии предполагало бы назвать форму жизни правой, но это было бы абсолютно бессмысленно, поскольку точка отсчета левого и правого находится в наших собственных построениях. Наши же построения не являются критерием для присвоения терминов процессу, в котором мы сами являемся производными. Если человечество с 2001 года договорится называть левое правым, а правое левым, то в этом случае можно называть форму нематериальной жизни левой, а структуру аминокислот правой. Изменит ли это сущность самой жизни и сущность ее взаимодействия с неживой материей, в результате которого материя оживляется? Никакого смысла в определении левого или правого здесь не содержится. Следует больше говорить о зеркальной, симметричной форме нематериальной формы жизни (по сути, жизни как таковой) относительно материальных форм своего проявления.

Столь длительные и, на первый взгляд, отвлеченные рассуждения почти приблизили нас к главному, о чем мы вскоре узнаем, но для этого нам следует еще немного отвлечься на еще один закон — на соответствие формы содержанию. Этот закон настолько очевиден, что на его доказательствах не стоит подробно останавливаться. Если мяч должен отскакивать расчетным, прогнозируемым по отношению к направленной на него силе воздействия, образом, (это — содержание), то мяч должен быть круглым и из материала, который обеспечит его упругость, (это — форма). Если линейка должна измерять длины и обеспечивать проведение прямых мерных отрезков, (содержание), то она будет иметь вид плоского вытянутого прямоугольника со шкалой расстояний, (форма).

Живые объекты своей формой также выражают свое содержание — человек должен двигаться вперед, совершать определенные дополнительные виды движения с определенной скоростью и с определенными возможностями, есть, пить, воспроизводиться в различных вариантах этого занятия, видеть, произносить звуки, слышать и т. д. Все это и многое другое определяет форму его тела. Есть, правда, мнение, что это именно форма нашего тела определяет наше содержание, но это уже дело жизненной позиции тех, кто за такой веселый подход к своему содержанию, а нам не до нюансов этого спора, мы торопимся к главному.

Итак, жизнь — это сознание, следовательно, потусторонняя жизнь должна иметь зеркальное сознание по отношению к нашему нынешнему сознанию! Зеркальная по отношению к своим материальным проявлениям форма жизни должна, естественно, иметь и соответствующее зеркальное сознание. Симметричная по отношению к нашему сознанию, направленному на материальный мир, форма нашего сознания, когда мы из этого мира уходим, должна отразиться в симметричной, относительно своего материального проявленного, истинной форме. Содержание нашего сознания при жизни должно принимать зеркальный к этому состоянию вид после смерти. Меняется симметрично форма сознания, должно меняться симметрично и его содержание.

Следовательно, если в пределах тела наше сознание направлено вовне, от себя, наружу, навстречу материальному миру, то вне тела оно должно быть направленным, наоборот, на себя, вовнутрь, поворачиваясь к материальному миру спиной. В таком случае и внимание этого сознания будет наконец-то обращено на себя, и вот только в этот момент мы сможем осознать себя, а не то, что перед нами. Этим, очевидно, и объясняется то, что вернувшиеся оттуда люди поражаются поначалу абсолютному своему равнодушию к своему же пострадавшему телу и к суете вокруг него, когда выходят из него. Затем это равнодушие распространяется и на всю, оставшуюся с телом жизнь, возвращаться в которую никто уже не хочет. Приоритет внимания изменился! Главное теперь для человека — он сам, все остальное воспринимается по инерции прошлой формы мышления. Человек после смерти возвращается к себе. Чтобы закончить с рисунками и этой мыслью, представим себе направление нашего мышления в материальном воплощении в виде стрелки и посмотрим, что будет с этой стрелкой при зеркальной, нематериальной форме мышления после смерти.

Мелхиседек. Книга I. Мир СМЕРТЬ.

На границе зеркала (смерти) и мира сознание принимает симметричную форму, направляется в обратную сторону и начинает выделять своим вниманием другие явления, которые вдруг становятся видимыми и вытесняют из круга интересов земное существование.

А как же все остальные индивидуальности наших прошлых жизней? Наверное, если в этой жизни внимание имело характер луча, направленного от самого себя в данную свою индивидуальность, то в нематериальном, посмертном состоянии оно должно симметрично направляться от созданной на данный момент индивидуальности к самому себе. При этом меняется позиция зрителя-сознания на совершенно обратную предыдущей. Если раньше мы смотрели сознанием на индивидуальность и определяли ее по внешним восприятиям, то теперь должны симметрично смотреть индивидуальностью на свое общее сознание и определять его своим индивидуальным взором. Но у каждой индивидуальности есть свое сознание, которое является составной частью общего сознания, и получается, что сознание смотрит наконец-то на самое себя и узнает само себя как общую индивидуальность всех бывших индивидуальностей. Но даже в нематериальной, посмертной своей форме сознание не может смотреть само на себя, оно смотрит на свои индивидуальности, теперь являясь одновременно ими, то есть, все-таки, на само себя (вспомним принцип дополнительности еще раз!).

Вот теперь все индивидуальности должны слиться в один конгломерат с общей памятью всех индивидуальностей и направить свое общее внимание на осознание своего истинного «я», которое находится в сознании как форма слияния всех этих индивидуальностей. Мы смотрим на самого себя общим взором всех своих индивидуальностей, не разделяя их. Но смотрим-то все равно на самих себя, следовательно, на все индивидуальности сразу, так как мы и есть конгломерат этих индивидуальностей разных жизней, но теперь не раздельных, а составивших одну общую нашу индивидуальность. Если раньше внимание сознания могло выделить только одну из индивидуальностей, то теперь оно, наоборот, симметрично (зеркально тому, как было раньше), выделяет сразу все индивидуальности, а не какую-либо одну. Все индивидуальности всех жизней сразу же попадают в охват внимания, и получается личность, обладающая всеми свойствами всех индивидуальностей и всей памятью всех индивидуальностей. Это логично. Но мы не зря сказали, что это — «наверное», то есть в предположительном смысле. Потому что никто из бывших там и вернувшихся стараниями врачей, порога смерти так и не переступил. Это должно окончательно наступить в загробной жизни, а клиническая смерть — это стадия перехода к той жизни, где уже начинают осуществляться процессы симметричного сознания, но завершатся они полностью только после преодоления той самой черты. Логика подсказывает нам, что вероятность нашей правоты составляет 99 процентов. Один процент мы оставляем в качестве доли, определяющей наше уважение к неполученному опыту. Но все мы его когда-нибудь обязательно получим.

Впрочем, доказательство этих 99 процентов мы можем превратить в стопроцентное следующим образом. То, что мы на самом деле являемся нематериальным конгломератом индивидуальностей наших прошлых жизней, одной общей составной индивидуальностью, мы признаем. Но что остается от этой нашей истинной индивидуальности при нашем воплощении в следующей жизни? Она остается там, в нематериальной, духовной сфере и мы ее не осознаем. То есть, мы себя опять не осознаем, потому что наше внимание направлено после рождения на создание новой индивидуальности. Но на основе чего мы создаем эту новую индивидуальность, если вся наша общая индивидуальность остается для нас в этом процессе опять за кадром? Ведь условия внешних обстоятельств одинаковы абсолютно для всех родившихся в одно время и в одном месте, а индивидуальности создаются их сознаниями абсолютно разные! Если новая индивидуальность становится именно нашей индивидуальностью, то создаваться она должна именно из чего-то нашего. И если после новой смерти наша новая частная индивидуальность вольется в очередной раз именно в нашу общую индивидуальность, то, что их объединит, что будет знаком из родства? Мы уже говорили, что математика может то, что недоступно ни одной другой науке. Например, математика может математически доказать, что если к одному столу прибавить второй стол, то будет в итоге два стола. Но та же математика может также математически доказать, что если один стол сложить с другим столом, то будет в итоге всего один стол. Для нас это очень важно. Если индивидуальность только прибавляется, то нет никакой одной нашей общей индивидуальности, а есть набор разных индивидуальностей, не составляющих органического целого. А если индивидуальности складываются, то остается одна индивидуальность, органически сложенная из многих в одну. Стол сложить можно только со столом. Выключатель со столом сложить в этом смысле не может даже математика. Нужна общность объектов, общая составляющая, сопрягающая множество в единое. Что же это? Если мы это найдем, то желаемая непрерывность подтвердится для нас окончательно. И мы это находим. Это характер.

Характер — единственное, что мы не можем предугадать при рождении человека, и единственное, что приходит с человеком с первых секунд его земной жизни цельным, законченным, готовым и неизменным до последних дней. Говоря о грудных детях, можно спокойно говорить о том, что индивидуальности еще не видно, а характер всегда налицо. И нам приходится с ним считаться, как бы мы ни хотели видеть что-нибудь другое перед собой, и как бы мы ни пытались этот характер изменить. Если мы зададимся целью сформировать индивидуальность ребенка по своему плану, сделать его, например, выдающимся флотоводцем, то мы можем обеспечить своими хлопотами любую черту его индивидуальности (знание морского дела, понятие дисциплины, офицерской чести, приоритет семейных традиций и т. д.), заставить его носить бороду, говорить отрывисто и властно, щегольски носить морскую форму и витиевато материться, мы можем устроить его в самый престижный военный вуз, на самый лучший корабль, купить ему академию, адмиральское звание и т. д. Единственное, чего мы не сможем никогда, так это предугадать, будет он любить море или нет, будет ли он лидером по характеру или нет. Наука просто и очень точно трактует характер как психологическую установку человека на формы реакций при контакте с окружающим миром. Установка! Эта установка остается неизменной от рождения и до смерти. Человек приходит в мир с готовым характером, что выражается в наклонностях, темпераменте, талантах, принципах взаимоотношения со своей совестью, восприимчивостью или невосприимчивостью к нравственности и многое другое. Жадный человек жаден от рождения и до смерти, трус рождается трусом и умирает трусом, распутник начинает очень рано, когда сил еще нет, и не заканчивает никогда, даже когда сил уже нет, упрямец упрямится от материнского соска и до последних принципиальных скандалов со своей внучкой. Характер не изменяется, он приносится оттуда, здесь определяет собой индивидуальность, и меняется уже снова там, когда новая индивидуальность, нанизанная на него, вливается в другие индивидуальности, которые были также нанизаны на этот же в своей основе характер. И в этот момент, по закону симметричного действия, новая общая индивидуальность через уроки этой жизни получает уже наоборот возможность определять собой характер, который, изменившись, снова пойдет формировать новую индивидуальность через рождение в материальном мире. Характер формирует такую индивидуальность, чтобы, сталкивая ее с важными для себя проблемами, научить в перспективе самого себя решать эти проблемы правильно. Цель всего этого кругового процесса состоит в создании характера. Очевидно, это то, что нужно Богу — наша правильная установка, правильный характер. Ведь, сама история об Адаме и Еве — это история о том, как у первых людей не хватило характера, и они отпали от Бога.

Если говорить о симметричности процессов жизни относительно друг друга на материальном и нематериальном плане до конца, то следует, очевидно, предположить и то, что эти процессы также должны нести зеркальный характер. Если в нашей нынешней жизни постоянно происходит наращивание, развитие индивидуальности, то в потусторонней жизни все должно идти в обратную сторону. Индивидуальность должна умаляться от момента смерти до момента нового рождения так же, как она развивается и множится деталями от этого рождения до новой смерти. Кстати, об этом говорили высокие духи Кардеку, и это же записано в «Тибетской книге мертвых». В этом случае в посмертной фазе нашей жизни должно наступать новое состояние перехода, состояние перед рождением, иначе говоря, смерть наоборот. Во время этого перехода наше внимание должно снова устремляться вовне, покидая индивидуальность, и «голый» характер без памяти о прошлом, в девственном, чистом состоянии своей памяти, которая теперь будет заполняться новой индивидуальностью, должен проявиться для этого в новом теле. В данной стадии мы постепенно переходим к моменту своего нового рождения, отворачиваясь от своей памяти в сторону нового, беспамятного пока состояния будущей индивидуальности. Кардек и «Книга мертвых» называют это деградацией, мы же не будем использовать столь сильных выражений, мы скромно, но со знанием дела, скажем, что это, всего лишь симметричное переключение сознания на материальное существование. Поэтому, рождаясь, мы до 2–3 лет ничего о себе не помним, и говорим о себе в это время в третьем лице. Память в это время только заполняется до уровня создания новой индивидуальной памяти. Какой-то этап накопления информации со временем позволяет своим объемом сформировать черты индивидуальности, которая может наконец-то сама себя осознавать как отдельную личность, и тогда ребенок впервые говорит о себе не «дай Коле», а «дай мне». Наращивание индивидуальности происходит до самой смерти, потом переход, затем стадия совершенствования характера, далее снова переход в жизнь через отворачивание от индивидуальности и ее умаление и опять рождение с готовым характером, на который нарастет новая индивидуальность, и так по кругу.

На этапе материального воплощения мы несем страдания, обусловленные созданной нам обстановкой рождения и жизни, специально подобранной таким образом, чтобы отточить те или иные стороны нашего характера через болезненные столкновения с несоответствием наших желаний, порожденных этим характером, и реальной обстановкой, куда нас помещают по плану нового рождения. Происходит хирургическая операция без наркоза по ломке и совершенствованию отдельных черт характера. Затем переход в нематериальное состояние изменяет форму сознания, наступает стадия оформления характера, послеоперационный период. Появляются муки совести, неудовлетворенности и несовершенства по отношению к Нему, страдание от недостижимости близости к Нему, понимание, что источник этой недостижимости в собственных неправильных установках, решение на новую операцию-жизнь в материальном воплощении, новый переход, рождение и снова мучительная пластическая операция на характере без анестезии. Тот, кто не страдает, тот живет зря — тот ничему не учится. Тот, кто страдает всю жизнь, не избавившись от страданий, тот тоже живет зря — тот ничему не научился.

Когда все это кончится? Тогда, когда материальное воплощение станет невозможным из-за конца материи. Тогда некуда больше будет переходить ради самосовершенствования. Муки земной жизни исчезнут, и останется тот самый вечный и неизменный этап между переходами в материальную жизнь из нематериальной жизни, где останется неизменной единая индивидуальность с получившимся на тот момент характером.

А муки? Муки этого этапа? Они останутся с нами? Если они останутся, то это будет ад, потому что это страшные муки, очевидно, раз они нам кажутся страшнее всех земных мук. Ведь на земные муки мы идем сознательно, чтобы земными страданиями уменьшить муки небесные. Если представить себе земные муки в виде похода к стоматологу без обезболивания, то какой должна быть та боль, которая сподвигает собой принять эту стоматологическую боль в качестве шанса на спасение! Причем принять некую боль добровольно, как единственное средство для уменьшения другой боли, более невыносимой!

Есть ли выход из этого мучительного круга страданий? Выход есть — воскресение. Иисус обещал нас воскресить, но только тех, которые будут достойны. Что значит воскресить? Это значит не пустить опять по кругу, а восстановить полученный в материальных переделках характер для нематериальной вечной жизни. Очевидно, что это должен быть такой характер, который не приносил бы нам неудовлетворенности и мук и соответствовал бы Его предназначениям. Проще говоря, мы должны совпадать с Царством Божиим. Тогда мы будем рядом с Ним и в Нем, а Он будет в нас, и это будет вечным счастьем, раем.

Иисус не говорил о смерти как об уничтожении, Он говорил о вечной смерти в аду и о вечной жизни в раю. Евангелия говорят об этом совершенно недвусмысленно. А вот кто куда попадет, зависит от каждого из нас. Надо торопиться жить в каждой жизни так, как Он нам положил. Иначе придет Судный день, когда будут отделяться зерна от плевел, и некого будет винить за то, что оказался в печи работника, а не в закромах Хозяина.

И что же нам для этого надо сделать? Что Он хочет от нас, от людей? Попробуем разобраться.


Нюхтилин Виктор