Мифы о России. От Грозного до Путина. Мы глазами иностранцев

Александр Латса Мифы о России От Грозного до Путина. Мы глазами иностранцев

Россия глазами француза

«Слишком часто правда о России говорится с ненавистью, а ложь — с любовью».

Андре Жид.

Regard français sur la Russie d’aujourd’hui.

Для большинства западных людей, среди которых есть такие же французы, как я, огромная Россия всегда была закрытой страной, окруженной непреодолимыми тысячекилометровыми границами. Учебники истории рассказывали нам о том, что многочисленная армия могла явиться буквально из ниоткуда, чтобы защитить «святую Русь». Литература описывала нам нетронутые просторы, необжитые земли, далекие города где-то за Уралом — о которых никто не знал практически ничего. Книги создают размытый портрет парадоксальной страны, которую так сложно понять иностранцу. Россия — одновременно европейская, кавказская и азиатская, ни на какую другую страну не похожая. Трудно представить, что она могла интересовать иностранцев в эпохи и крепостного права, и абсолютной царской власти, и позже, во времена раскулачивания, пролетарской диктатуры и советского режима. Несмотря на это, Россия притянула множество западных авантюристов, коммерсантов, писателей, и некоторые из них оставили нам драгоценные рассказы.

Несколько лет тому назад, читая книгу Фердинанда Оссендо́вского «И звери, и люди, и боги», я впервые узнавал о «западном иностранце, который сделал выбор жить в России». Эта автобиографическая книга рассказывает историю поляка, который в 1917 году вступил в русскую Белую армию маршала Колчака, а после победы большевиков скрывался и в конце концов бежал в Индию.

Одна из его историй особенно меня поразила. Во время охоты в Омской области Оссендо́вский встретил британца, который принял русское гражданство и живет в Сибири. Эта встреча стала для меня большим открытием: оба они, и восточный европеец, и подданный Британской империи, выбрали жить в России.

С тех пор я прочел и услышал множество рассказов о путешествиях и жизни иностранцев, в основном французов, в России, и у меня сложилось некое представление об этой стране.

Я заметил, что ее всегда описывали очень ярко. Французский путешественник, отправившийся в Италию или Швейцарию восемнадцатого или девятнадцатого века, описывал пейзажи, перемежая туристические анекдоты с юмористическими или критическими замечаниями о кухне и обычаях страны.

Путевые заметки о России — совсем другие. Они почти никогда не бывают нейтральными. Они составлены в основном из личного отношения, страсти, горячей критики из-за болезненного разочарования, непонимания и ненависти к русскому обществу, но иногда и из подлинных признаний в любви к России.

Фламандский рыцарь Жильберт де Ланнуа был первым автором описания этой страны на французском языке. Часть своего произведения «Путешествия и посольства» он посвятил русской земле. В 1413 году во время Крестовых походов в Пруссии он побывал в Новгороде, а затем снова вернулся в Россию в 1419 году.

Самая старая история на французском языке о путешествии в Россию была написана в 1586 году. Жан Соваж покинул порт Дьепп на торговом судне, проплыл вдоль Норвегии, мыса Нордкап и Кольского полуострова. Он первый француз, прибывший в Россию через Белое море. В июне он высадился в Архангельске, основанном двумя годами ранее по приказу Ивана Грозного, и это был единственный северный выход России к морю. Книга Жана Соважа описывает впечатления француза шестнадцатого века, столкнувшегося с обычаями Московского государства в те времена. Эта поездка положила начало первым серьезным дипломатическим и торговым отношениям между Россией и Францией.

Произведение Жана Соважа — первое из длинной серии. С 1600-го по 1611-й год французский наемник Жак Маргёре служил Борису Годунову — командовал кавалерией, прежде чем возглавить иностранные войска царя. С этой позиции он очень точно изучил и описал Россию допетровской эпохи — его книгу «Государство Русская империя и Великое княжество Московское» издали в Париже в 1607 году.

Вольтер написал «Историю России при Петре Великом», первый том которой был опубликован в Женеве в 1759 году. Вольтер симпатизировал русскому монарху и восхищался им; публикация этой книги разожгла бурные интеллектуальные чисто французские споры между Вольтером и его либеральными оппонентами. Они обвинили русских монархов в тирании, в то время как Вольтер приветствовал абсолютизм и насилие правящих сил, необходимое в период модернизации страны. Двести пятьдесят лет спустя французы все еще спорят о России почти так же остро — сторонники «мягкой демократии» и приверженцы «вертикали власти», наследники Вольтера.

Множество французов, побывавших в западной части России и в Сибири, также описывали русское общество. Среди них были преподаватели и артисты, такие как мадам Виже-Лебрен, которая приехала служить в русской аристократической семье, были офицеры-наемники, как Томас Вильнев, бывший военным комендантом Томска. Об этих иностранцах, которые жили временно или переехали навсегда, императрица Екатерина II в 1773 году писала Вольтеру: «Я хочу заметить, что мне это нужно, чтобы ввести хорошие манеры в наши провинции».

Императрица Екатерина II заботилась не только о «хороших манерах» своих подданных, она оберегала репутацию России. В 1761 году аббат Жан Шапп, французский астроном, ездил в Сибирь, в Тобольск, чтобы наблюдать Венеру. Его путешествие длилось два года, и по возвращении во Францию он опубликовал книгу в пяти томах: «Путешествие в Сибирь, сделанное в 1761 году, с описанием Камчатки», и некоторые части этого текста создавали неблагоприятное впечатление о России. Екатерина II ответила ему, опубликовав брошюру: «Противоядие, или Опровержение плохой, красиво напечатанной книги „Путешествие по Сибири, сделанное в 1761 году“, написанной аббатом Шапп».

В 1843 году работа «Россия в 1839 году» издается во Франции маркизом де Кюстином, который проехал европейскую часть этой страны и встретился с царем Николаем I. Эти путевые заметки стали первой откровенно русофобской книгой. Кюстин изобразил Россию «отсталой, где дороги и гостиницы катастрофически паршивые» и где «правит страх и насилие». И ясным умом эпохи французского Просвещения раскритиковал авторитарное царское правление России. Но автор говорит о том, что в будущем Россия займет важное место в мире. Сто семьдесят пять лет спустя можно сказать, что автор «может быть, не видел, но угадал будущее».

Вскоре после этого Александр Дюма путешествовал по России в течение почти двух лет, с 1858-го по 1859-й, и описал ее в двух рассказах «От Москвы до Астрахани» и «Путешествие на Кавказ», ярко и выпукло изобразив коррупцию того времени. В первой книге целая глава посвящена индустрии «официального воровства» в России, от кражи государственного имущества должностными лицами до вымогательства сборщиками налогов денег у крестьян. Но Дюма восхищенно описал встречи с принцессами, прекрасные конные прогулки в степи, охоту и пышные празднования.

Одно из самых красивых признаний в любви к России было сделано, несомненно, Жюлем Верном в романе «Михаил Строгов», изданном в Париже в 1876 году. Эта книга воспевает зауральские просторы и русских героев. В жестокой и огромной Сибири мужчины сильны, а женщины очень красивы. В то время между Россией и Францией были превосходные отношения, и эта книга была написана в честь визита царя Александра II в Париж.

Пожалуй, все французы старшего поколения, интересовавшиеся Россией, читали необыкновенный рассказ «Повседневная жизнь в России во времена последнего царя», опубликованный в 1959 году Анри Труайя. Он повествует о путешествии француза Жана Русселя из Москвы в Казань в 1903 году. Это очень позитивная книга, и заканчивается она красивой франко-русской историей любви. Труайя родился в армянской семье русского происхождения, что объясняет и его ностальгическую нежность к России, и его знание местных обычаев.

Рассказы иностранных гостей о России советского периода были идеологически окрашенными. Большинство западных коммунистов возвращались из Москвы восхищенные и полные энтузиазма, говорили о том, как СССР строит социализм, — но достоверность их историй было трудно проверить. Издания Франс опубликовали в 1925 году рассказ Анри Беро «Что я видел в Москве». Сын французского рабочего, коммунист, симпатизирующий СССР, Беро был глубоко разочарован тем, что увидел «глубоко религиозную и полную неравенств» столицу. В 1936 году французский писатель Андре Жид издал «Возвращение из СССР». Он был убежденным социалистом, его торжественно принимали в СССР, но Жид оказался глубоко разочарован своей поездкой, и его книга уронила престиж СССР во Франции, очернила тот самый Советский Союз, который был воротами рая для французских социалистов. Кому должны были верить читатели того времени?

Сегодня вместо писателей — журналисты и блоггеры. Длинные описания и рисунки тушью в книгах сменились видеоклипами. Возможно, именно для тех, кто любит читать, русское информационное агентство «Новости» летом 2010 года организовало поездку группы французских писателей из Москвы во Владивосток (и некоторые из них уже опубликовали рассказы о путешествии в азиатскую часть России).

Падение Советского Союза, смутный период девяностых годов, после — время восстановления экономики и демографического возрождения России (с 2000 года), который вызвал противоречивую реакцию в западных странах. В 1998 году, через семь лет после распада СССР, Россия была на грани исчезновения; жертва банкротства и распада постсоветской политической и экономической системы. Об этой жестокой, сексуально раскрепощенной, аморальной и меркантильной России писал Фредерик Бегбедер в «Идеале», вышедшем в 2007 году. Западный мир с изумлением прочел о новых русских богачах без «манер», о которых так волновалась императрица Екатерина II. Они заполонили отели класса люкс, теннисные корты и телевизионные экраны, они тратили большие деньги, а длинноногие красавицы-блондинки из России поглощали содержимое модных магазинов.

С начала 2000-х годов Россия стала более прозрачной и более понятной, но «видение» в западных СМИ изменилось в удивительных направлениях. Сторонники капиталистической экономики, те, кто радовался распаду СССР и краху коммунизма, сейчас обеспокоены тем, что Россия восстанавливает свою финансовую и политическую независимость. С другой стороны, левые философы и журналисты, в том числе и во Франции, бомбардируют Россию критикой. Один наблюдательный человек описал ситуацию одной фразой: «Французские левые интеллектуалы поклонялись СССР, теперь они ненавидят Россию».

Наверное, слишком занятые критикой русской власти и социальной модели, которая развивается в этой стране, западные СМИ игнорируют новые важные аспекты: Россия стала страной иммиграции.

Все больше и больше французов, итальянцев, бельгийцев, сербов, англичан или немцев пробуют устроиться в России. Я говорю сейчас о тех иностранцах, которые перебираются в Россию по личным соображениям, чтобы сменить работу и жизнь.

Каждый раз, когда я встречаю их — таких же европейских иммигрантов, как я, — то вспоминаю омскую охоту, встречу Оссендо́вского и британца, который стал русским подданным почти век назад.

С «западным иностранцем, который решился жить в России», мы, как правило, сперва обсуждаем сложности общения с ФМС и трудности русского языка. Температура в Москве в феврале — такая мелочь в сравнении с русской бюрократией! Затем мы обмениваемся мнениями о жизни в России. Трудности у нас разные — в зависимости от страны происхождения, — об этом было интересно писать. Но я решил написать эту книгу, осознав, что иммигранты из Западной Европы считают: практически все СМИ в стране их происхождения создают несправедливую или ложную картину жизни в современной России.

Уинстон Черчилль назвал Россию «загадкой, завернутой в тайну и помещенной внутрь головоломки». Это могло быть верно в 1940 году, но не сегодня. Россия — открытая страна, нет больше закрытых городов, все иностранные туристы или журналисты могут получить любую информацию и сформировать свое собственное мнение. Тем не менее Россия сегодня более чем когда-либо сталкивается с невидимой войной, социальной, моральной, экономической и политической катастрофой. Это атака средств массовой информации. Я живу и работаю в России, и я вижу почти каждый день, что большая часть иностранной прессы описывает несуществующую Россию. А русские зачастую наивно идеализируют Запад.

Именно поэтому я решил рассказать о той России, которую вижу, в которой живу и которую понимаю. Эта книга — мои личные истории.

Moscou, le 18 juin 2012.

Москва никогда не спит

Почти все иностранцы, говорящие о России, описывают в первую очередь Москву — и я не буду исключением. Этот город впечатляет сразу и всех, кто приезжает сюда первый раз, с Запада.

Впервые я прилетел в Россию летом какого года? Мы с Евгенией, моей невестой, летели самолетом авиакомпании Lufthansa, и я с нетерпением ждал, когда же наконец своими глазами увижу Москву. Было уже темно, полет прошел хорошо, стюарды даже подарили нам несколько бутылок вина. Помню, я смотрел с любопытством на огни небольших русских городов, в то время как самолет приближался к Москве. Посадка была несколько хаотичной, мощный порыв ветра сотрясал самолет, и я увидел огонь под нами. Наверное, это были торфяники, тлеющие и дымящие.

Немецкий стюард, который также смотрел в окно, сказал: «Они опять что-то жгут», — и лицо его одновременно было брезгливым, непонимающим и озабоченным. Это высказывание и отношение показалось мне очень странным, особенно резануло слух словечко «они». Тогда я еще не знал, что очень многие иностранцы говорят о России именно так — с недоверием, непониманием и отчуждением. Россия тревожит, очаровывает — и в то же время беспокоит многих на Западе, я часто видел это за годы жизни в Москве.

Прилететь впервые в Россию и пройтись по аэропорту Шереметьево — это очень интересный опыт, который нельзя назвать приятным. Дверь самолета открывается, и вы сразу же сталкиваетесь с русским наземным персоналом, мягко говоря, не очень приветливым. И сразу исчезает изнуряющая жара московского лета, и атмосфера словно замерзает. Во время прохождения паспортного контроля пассажиры ведут себя очень тихо, будто не хотят вызывать сложности, которые вот-вот возникнут. Чем объясняется эта ледяная атмосфера, это тревожное чувство?

С тех пор многое изменилось, сегодня в аэропорте чуть более спокойно, но я описываю свое первое впечатление.

В Шереметьево в пограничной полиции много женщин. При предъявлении паспорта чаще всего вы сталкиваетесь с женским взглядом, который пытается заглянуть в глубину вашей иностранной души и узнать, зачем вы приехали в Россию. Конечно, невозможно опустить глаза. Заметьте, что девушка, которая с недоверием изучает ваш паспорт и визу, молода, красива, темноволоса, изумительно накрашена и причесана, а форма придает ей боевой вид. В этот момент вы вспоминаете легендарную красоту русских женщин и будто погружаетесь в сказку…

Для меня сон был недолгим. В тишине, с авторитарным и несколько раздраженным выражением лица девушка вернула мне мой паспорт и миграционную карту, которую я не заполнил, и все так же молча указала на стол в конце зала прибытия. Мои мечтания разлетелись вдребезги, русская бюрократия разрушила этот сладостный момент, и я покорно пошел заполнять миграционную карту. Я не знал еще, что в тот момент для меня началась долгая история любви-ненависти в непонятном лабиринте русской администрации, в котором мне предстояло жить.

Мы арендовали трехкомнатную квартиру в одной из башен Нового Арбата. Просторная квартира с прекрасным видом на Москву оказалась дешевле, чем гостиница в центре. По дороге на такси из аэропорта в центр я видел огромные многоэтажки вдоль проспектов. Евгения показала мне «ежи» противотанковой обороны на обочинах шоссе, символ сопротивления Москвы в 1941 году. Затем мы доехали до главных освещенных улиц центра, но нам нужно было проехать еще километры, чтобы оказаться на Новом Арбате. Приехав по адресу, я увидел, что, несмотря на поздний час, на улице действительно много людей — и парочек, и компаний. Я понял, что Москва живет тоже ночью. Нам нужно было найти вход в дом (подъезд был во дворе, недоступном для машины). Консьерж начал спрашивать, куда мы идем, но мы никак не могли ответить. «Консьерж — чукча», — улыбнувшись, сказала Евгения. К счастью, тут подошел агент по недвижимости, Игорь — сорокалетний, высокий, худой и подвижный. Ему, вечно спешащему и занятому, казалось нормальным — работать ночью. Во Франции агента по недвижимости, который в три часа ночи приезжает для того, чтобы забрать небольшую сумму наличными, можно увидеть разве что в фантастическом фильме.

Игорь показал нам квартиру; он, казалось, понимал английский, но отвечал мне по-русски, а Евгения переводила на французский. После этой странной беседы на трех языках пришло время платить за квартиру. Я медленно пересчитал купюры и подал оговоренную сумму Игорю. Он беспомощно смотрел, не забирая деньги; я удивлялся, и тут Евгения сказала:

— Положи их на что-нибудь!

Мы стояли посреди пустой комнаты, идея сложить деньги на пол промелькнула у меня в голове, но я дипломатично отнес их в ванную и положил на стиральную машину. Игорь мгновенно подхватил купюры, быстро пересчитал их, как кассир в банке, поблагодарил и ушел, оставив нас наслаждаться первой ночью любви на русской земле. Я еще немного посмотрел на звезды Кремля — там, в конце огромного, залитого светом Нового Арбата…


На следующее утро мы отправились пешком в сторону центра. Я пытался представить себе, что чувствовал Блез Сандрар, когда прибыл в Москву. Он писал в 1913 году: «Я был в 16 000 миль от места моего рождения, я был в Москве, в городе тысячи и трех колоколен и семи вокзалов». Я хотел, как любой турист, приехавший в Москву, увидеть вблизи стены Кремля, собор Василия Блаженного и его купола, похожие на гигантские шарики мороженого.

В Лондоне или Париже есть места, где вы чувствуете присутствие прошлого. Но в Москве на Красной площади иностранец, приехавший в первый раз, ощущает скорее молчаливое присутствие Кремлевских стен, за которыми принимаются секретные решения, а глубоко под землей располагается секретный командный пункт с «красной кнопкой». Вы не можете выкинуть из головы все, что читали, слышали или видели по телевизору. Считая, что эта крепость обязательно скрывает множество мрачных секретов, мы представляем себе подземные ходы, где работает механизм власти. Мы думаем о царях и советских лидерах.

Теперь, спустя годы, я, как и любой москвич, стараюсь не замечать потока туристов и зевак, которыми заполнена брусчатка Красной площади. Сам же исторический центр до сих пор завораживает меня, особенно в те редкие моменты, когда он практически пуст.

В Москве чувствуешь себя совсем в другом мире. Человеческие лица невероятно разнообразны; очень сложно поначалу угадать, кто откуда. Иностранцев в городе оказалось много больше, чем я думал.

Я ожидал увидеть серые улицы центра, но они к моему удивлению оказались широкими, даже очень широкими, и красочными. Я также ждал, что русские окажутся светлыми блондинами — а увидел все возможные типы внешности. Кавказские и сибирские красавицы здесь ходили рядом со светлыми блондинками арктической красоты.

Я заметил, что красавицы на Тверской останавливаются, чтобы покурить, это очень забавно.

Постепенно я понимал, что этот город невероятно велик. Ночная Москва очаровала меня с ходу. Через несколько дней после приезда мы провели вечер в гостях у подруги моей невесты, на юге города, на Каширской. Ее квартира была на 22-м или 23-м этаже старого здания, и я провел половину вечера, созерцая ночную Москву. Впервые я увидел город с такой высоты; каждая маленькая точка света — это было окно, а за окнами — жизнь, миллионы жизней.

Удивительная для французов вещь: круглосуточность Москвы. В любое время дня и ночи можно пройтись по магазинам, поесть или выпить, потусить, просто найти жизнь. Бары и рестораны открыты, есть магазины, которые никогда не закрываются, и даже банки и офисные здания с ночными службами. Часть города живет ночью, и это вечное движение, эти вечно светящие витрины создают впечатление, что Москва полна энергии и жизнь здесь кипит постоянно. В 2007 году я прочел в журнале интервью с французским бизнесменом, который так описал свою первую командировку в Москву: «Это сумасшедший город! Мне назначили бизнес-встречу в два часа ночи с пятницы на субботу! Представляете?» Это правда, что Москва движется день и ночь, как Шанхай или Нью-Йорк.

Во Франции, как и во многих западных странах, строго регламентируется рабочее время, работа ночью и в праздники, а также часы открытия и закрытия магазинов и предприятий. Люди уже давно работают только 35 часов в неделю и имеют право на пять недель оплачиваемого отпуска в год. Овертаймы также регулируются, и закон запрещает большинству магазинов вне туристических регионов работать по воскресеньям.

Зайти после десяти часов вечера в ресторан во Франции — неразумно: кухня уже закрыта, и клиентов не обслуживают. В Москве это обычное дело. В ресторане, в десять часов утра, один клиент завтракает, другой заказывает стейк, а третий пьет пиво. Трудно себе представить такую картину во Франции, за исключением, может быть, Парижа; вообще же стейк в 10 часов утра — это «не принято».

Один из моих друзей, Уго, рассказал мне довольно удивительный, но показательный анекдот. Один из его французских друзей недавно приезжал в Москву из аккуратного старого, богатого и безопасного города в маленькой стране, где царят банки. Этот человек страдает от тревог и неудовлетворенности жизнью без очевидной причины, от скуки, которую считает худшей вещью на свете. Приехав в Москву и встав рядом с домом, он смотрел на автомобили, пролетающие мимо на бешеной скорости, и чувствовал совсем не безопасную атмосферу. Парадоксально, но этому человеку сразу полегчало в непредсказуемом и более опасном городе. Человек почувствовал в этом мегалополисе, который часто называют серым и мрачным, глубокое чувство благополучия и свободы. Москва подарила ему второе дыхание — и человеку это настолько понравилось, что он решил переехать туда.

В Москве я ездил на метро в течение четырех лет, в худшее время дня. Все туристы видели красоту старых центральных станций метро, футуристическое очарование новых, пользовались быстрыми и бесконечными эскалаторами и старыми шумными вагонами и дивились на бабушек-контролеров в кабинках. Туристы не видели московского метро в час пик, когда оно превращается в огромный муравейник. По галереям циркулируют миллионы крошечных муравьев, которые работают, поддерживая огромного монстра — Москву. Каждое утро плотные толпы штурмуют эскалаторы, коридоры и поезда, которые проходят в ускоренном темпе — почти каждую минуту. В этом человеческом водовороте невозможно действовать самостоятельно. Каждый должен пассивно двигаться со скоростью толпы. Не существует ни одного квадратного сантиметра пространства для тех, кто хочет замедлиться или ускориться.

Для туристов, которые хотят почувствовать «русскую энергию», я предлагаю попробовать метро в утренний час пик, на довольно долгой дистанции из пригорода в центр, с двумя пересадками, например. При плотности толпы становится очень сложно забраться в вагон за те секунды, что дверь открыта; это часто становится физической проверкой на прочность, а выйти из поезда еще сложнее. Это делается так: сначала вы должны спросить впереди стоящего человека, выходит ли он; если да — то ждите (и надейтесь, что он спросит о том же своего впередистоящего, а не вынесет его потоком из вагона), если нет — попробуйте его обойти и повторите эту операцию со следующим. Если ваше знание русского языка недостаточно, чтобы объясниться, то вы можете не выйти на желаемой станции. Если вам удалось подойти к двери, вас ждет другое испытание. Когда двери открываются, начинается варварская борьба между теми, кто не хочет выходить, но стоит впереди, теми, кто стоит за ними и хочет выйти, и толпой тех, кто хочет войти в вагон. Внезапно толпа из вялой и апатичной становится жестокой и энергичной, не оставляя шансов для слишком медленных и нерешительных. Помню, утром в марте 2010 года в момент выхода из вагона меня буквально перенесли на метр вовнутрь. Газету вырвало у меня из рук, она упала под ноги тех счастливчиков, которым удалось выйти. Я был поражен внезапной русской энергией и оглушенно стоял в вагоне, стремящемся к следующей станции.

Вне часа пик толпа рассеивается, частота прохождения поездов уменьшается, и становится ясно, что московское метро — это шедевр организации. Пассажиры разговаривают по телефону, сидят в Интернете, они чувствуют себя в безопасности. В Алтуфьево или Строгино, максимально далеко от центра Москвы, можно встретить ночью девушек в мини-юбках, с айпадами в руках; они не боятся нападения. Я считаю, что жители Москвы не осознают своего счастья.

Парижское метро провоцирует другие ощущения, менее приятные. В последние годы оно стало одним из криминальнейших мест города. В Париже и его пригородах в метро происходит более чем 20 000 жестоких нападений в год; там воруют, нападают, пытаются насиловать, насилуют и убивают. Преступные группы, атакующие японских туристов, которые часто носят с собой много наличных денег; тысячи телефонов и ай-падов, вырванные силой у пассажиров; мириады карманников; антисемиты. Пресса публикует карты линий, которых лучше избегать с наступлением темноты. Парижское метро стало местом беззакония. Камеры наблюдения там есть, и они исправно снимают нападения. Существуют транспортные полицейские, но их мало, катастрофически мало. Очевидно, что ни у какой политической власти во Франции нет достаточной энергии, чтобы решить эту проблему. Поездки на метро в Париже стали источником стресса. Есть относительно спокойные станции, но они могут стать по-настоящему опасными в определенное время и для одиноких женщин. Те, кто может себе это позволить, ездят на такси. Конечно, во Франции вас никто не обтопчет, когда будет входить или выходить из вагона, в этом смысле парижане воспитаннее москвичей, но цивилизованность заканчивается там, где начинается опасность. Из-за этого многим людям страшно в метро. Без сомнений, сегодня я предпочту Парижу Москву и ее метро, даже в час пик.

Почему так много иностранцев любят этот город и не хотят уезжать из него? В 2009 году мир услышал песню, название которой объяснило все: «Moscow Never Sleeps» («Москва никогда не спит»). Мой французский друг Уго сказал, что Москва поглощает все в своем вечном вихре. В русском фильме «Брат» немец утверждает: «Город — это злая сила. Сильные приезжают и становятся слабыми, город забирает силу». Это может быть правдой, в Москве люди часто чувствуют себя усталыми и угнетенными. Москва может изнурить вас и обессилить — но никогда не даст вам соскучиться.

Именно поэтому я, как и многие другие французы в частности и европейцы вообще, захотел попробовать Москву, захотел обосноваться и попытать счастья именно здесь.

Однажды весной в МГУ

Среди иностранцев, живущих в России, многие совсем не владеют русским языком или знают лишь несколько слов — и это особенно верно для французов. Даже те из них, которые учат язык, довольно плохо говорят по-русски. Причины весьма разнообразны. Во-первых, мы должны признать, что французы, как и другие юго-западные народы Европы (испанцы, итальянцы или португальцы), не любят учить иностранные языки. Кроме того, во Франции за последние годы стало гораздо меньше студентов, желающих изучать русский; этот язык до сих пор не признан перспективным. Ситуация может довольно быстро измениться, если в России будет открываться больше западных компаний и если экономические перспективы в Европе останутся на том же уровне, что и в начале кризиса.


Большинство европейцев, работающих в России, — экспаты: они приехали как сотрудники иностранных компаний, зная, что задержатся здесь на несколько лет, а потом продолжат свою карьеру в другой стране. Таким образом, приезжая, они не говорят на русском языке; им не хватает времени, чтобы ходить на занятия; они обычно работают на английском или общаются через переводчиков. У них нет личных проектов в России, они знают, что уедут отсюда, и действительно уезжают, обогатив свой словарь несколькими русскими выражениями. В Москве и Санкт-Петербурге вполне можно выжить и без русского языка, во многих ресторанах есть меню на английском языке и даже относительно англоговорящий персонал. В других городах английским не обойдешься.


Иностранцам, которые приезжают по личному желанию и выбору, желая найти работу, но не имея договоренности с компанией в России, русский язык необходим, жизненно важен. Задолго до переезда в Москву я решил как можно скорее изучить русский язык и наивно думал, что года на это мне хватит. Так что я решил пойти по пути большинства иностранцев: приехать в Россию по студенческой визе и записаться в знаменитый МГУ на ускоренные курсы русского языка. Я тщательно подготовил досье на поступление в университет, продумывая каждую деталь.

Я приехал в Москву 18 февраля поздно ночью, 19-го утром меня разбудил телефонный звонок университетской администрации. В Москве было 11 часов утра, а у меня спросили, почему я еще не в университете.

— Вы должны зарегистрироваться, и максимум в тринадцать ноль-ноль вы должны быть здесь, — строго проговорил голос на прекрасном английском языке со славянским акцентом в стиле «девушка Джеймса Бонда».

Я собирался соблюдать правила, а потому сразу же отправился в МГУ.

Дорога с востока Москвы до юго-запада, где находится университет, озадачивает того, кто еще не осознал размеров столицы. Путь из Новогиреева до МГУ составляет около часа на метро и четверть часа пешком. Таким образом, нужно потратить два с половиной часа на дорогу туда и обратно, чтобы сходить на три часа уроков русского языка. Несомненная арифметическая логика Москвы. С тех пор я привык и, как большинство жителей столицы, думая, что поездка на метро займет полтора часа, решаю: «Нормально».


Администрация центра для иностранцев МГУ отправила мне план кампуса, который казался простым и понятным. Вход, большая аллея и три прямоугольных здания, очерченные красным; было сказано, что администрация в последнем здании на нижнем этаже (французы называют его цокольным, русские — первым). Выйдя из метро, я попытался обратиться к первым попавшимся русским с одним словом: «University?» Они молча и не остановившись махнули рукой — посмотрев туда, я увидел огромное здание. «Удивительно, что русские отвечают, не останавливаясь, и даже не поворачивают голову, чтобы посмотреть спросившему человеку в глаза», — отметил я. Другие места, другие обычаи. Я прошел вдоль стен кампуса и наконец зашел через главный вход и начал искать здание, указанное на плане.

Не удивлю русского читателя, сказав, что мне не удалось найти нужное строение. Было невозможно найти ни правильный корпус, ни подъезд в этом хаосе и на территории кампуса. Банки, рестораны и магазины соседствовали с административными зданиями — а их охранники говорили только на русском языке. Никто из них не смог ответить на мои вопросы на английском.

Я позвонил в центр изучения русского языка, но, к сожалению, мою «девушку Бонда», свободно владеющую английским языком, заменили исключительно русскоязычной. Она объяснила, как добраться до офиса, вот только я ничего не понял. Так что я ходил и безнадежно искал здание на карте. Именно в этот первый день я обнаружил, что в России за строением с номером 6 может последовать здание номер 42, затем — 16. Часа через два с помощью азиатского студента, казавшегося таким же потерянным, я наконец нашел административный корпус.


Во Франции за такое принято извиняться и высказывать хоть какой-то минимум сострадания к потерявшемуся человеку. В администрации французского университета мы услышали бы фразы типа: «Извините, что нет никаких знаков, это из-за работ», или: «К сожалению, офис только что переехал и мы до сих пор не установили новые указатели», или хотя бы: «Вам не трудно было нас найти?»

В России — совсем нет: темная, неприятная, довольно пышная дама лет сорока встретила меня неудержимым речевым потоком. Она говорила громко и быстро, не учитывая того, что, возможно, я знаю всего десяток отдельных русских слов.

Видя мое замешательство, она все же успокоилась и проговорила пару фраз по-английски. Наконец я понял, что сегодня уже слишком поздно и нужно будет вернуться завтра. А пока дама решила показать мне разные группы русского языка. Мы прошли в другое здание, где она представила мне преподавателя, который спокойно продолжил вести свой урок, совсем не интересуясь моей ситуацией. За несколько минут я понял, что это слишком продвинутая группа, студенты уже немного говорили по-русски. В соседнем классе я наконец нашел то, что искал: урок для совсем начинающих. Преподавателем была Ирина, милая дама лет пятидесяти. Она занималась с группой из пяти студентов, но сразу сказала, что поскольку я не зарегистрирован, то не могу остаться на урок, и велела вернуться на следующий день в 13 часов.

Я был рад наконец обрести искомое в этом лабиринте. Мой следующий день был спланирован просто и четко: забежать в администрацию, быстренько зарегистрироваться и затем пойти на первый урок русского языка. Поэтому я возвращался к станции метро довольный и успокоенный.


Следующий день начался плохо. Было ужасно холодно, и, выходя из метро «Университет», я поскользнулся и упал — и не просто неловко распластался, как настоящий турист, не умеющий ходить по обледеневшему снегу, но и действительно больно ударился. В административном центре для иностранцев я оказался в очень плохом настроении, и темная, пышная и не очень приятная вчерашняя дама — тоже. Еще раз я выслушал ее неудержимый словесный поток, настоящее выступление на русском языке, в котором десяток раз повторялось магическое слово «регистрация». Видя, что я все еще ничего не понимаю и жду объяснений, она вздохнула и снисходительно начала что-то чертить на листе бумаги. Я понял, что эти полосочки и квадратики обозначают улицы и здания; на одном из квадратиков дама поставила жирный крестик. По этому чудо-плану я должен был найти то самое здание, где меня смогут зарегистрировать.


После того как я постучался во все двери всех зданий, которые могли быть на этом плане, и попытался спросить у прохожих дорогу к загадочному зданию, обозначенному крестиком на моем заветном плане, кто-то показал мне на главное здание МГУ, в котором находится студенческое общежитие. Сегодня я снова задал себе вопрос о том, что могли подумать прохожие, кто видел меня, француза, с непонятным планом на потертом тетрадном листке бумаги, жалобно произносившего вновь и вновь: «Регистрация?..»

Я наконец добрался до того огромного здания, которое видел издалека. Охранники совсем не поняли, что я от них хочу, несмотря на то, что я говорил им магическое слово «Р-Е-Г-И-С-Т-Р-А-Ц-И-Я». Я понял, что один из них хотел узнать, из какой страны я приехал, а другого интересовало, студент ли я. Они увидели, что на моем плане была написана цифра «51», и показали мне офис с соответствующим номером. Открыв дверь, я попал в комнату, где на стенах были приделаны телефоны. Я поднял трубку одного из телефонов — и сразу чей-то голос ответил мне на русском; я попытался объясниться на английском, но на том конце провода уже бросили трубку.

Я был немного в отчаянии, немного разгневан и абсолютно беспомощен. Происходящее напоминало роман Кафки: непостижимая и неиспользуемая схема, полное непонимание окружающих и отчаянный поиск «регистратсии», сотрудник на входе, который почему-то «справок не дает». Почему нигде нет указателей на стенах зданий, как во всем мире? Почему нет ничего на английском или другом языке в университете, где изучают иностранные языки?

Я вернулся в здание администрации и был готов излить свой гнев на первого попавшегося, но особенно — на противную болтливую брюнетку, из-за которой я блуждал по кампусу.

Но на ее месте оказалась милая беременная блондинка. Она очень вежливо приветствовала меня на прекрасном английском языке с тем самым привлекательным славянским акцентом «девушки Бонда». Я не был зол на всех, и я объяснил свою проблему. Она нахмурилась, глядя на схему, ухмыльнулась — и провела меня в соседнее здание, где мне оформили «регистрацию». Я не знаю, решила ли она, что план неясен или что я — идиот. На этом чудо-плане квадраты означали не здания на улице, а офисы в соседнем строении.

Было уже 16 часов. Я протратил несколько часов на бессмысленные блуждания, пропустил два урока русского языка и потерял два дня.

Я оставил себе на память этот чудо-план, который заставил меня ходить во всех направлениях в течение нескольких часов, этот маленький шедевр путаницы и нелогичности. Иногда я использую его в своей работе для коучинга иностранцев, которые хотят работать в России: иллюстрирую некоторые проблемы межкультурного диалога.


Курсы русского языка для иностранных студентов в университете МГУ не похожи на западные. Скорость, интенсивность, эффективность — если можешь сконцентрироваться на протяжении трех часов в день. Все, кто учился на этих курсах, говорили в один голос: русские — великие мастера преподавания иностранных языков. Я побывал во многих странах, и ни в одной другой стране не встречал людей, которые говорят по-французски как французы, даже ни разу не побывав во Франции.

Наш учитель русского языка была невысокой стриженой женщиной примерно пятидесяти лет. Прежде Ирина долго работала учителем русского языка в азиатской стране, я не помню, была ли это Малайзия или Гонконг; ей удалось накопить достаточно денег, чтобы приобрести небольшую квартиру на окраине юго-запада Москвы, в районе Солнцево, где скоро должны открыть новую станцию метро. Это было в начале 2000-х, до феноменального роста цен в Москве; тогда недвижимость в столице еще была доступна для простых смертных.

Ирина могла с первого взгляда отличить студентов МГУ, которые действительно хотели учить русский язык, от тех, кому нужна была студенческая виза и кто вынужден был посещать занятия.

Наша небольшая группа студентов была очень разнообразной: два француза, турчанка, англичанин, испанка и китаец, сын китайца и афганки, этнической таджички. Турчанка вышла замуж за русского и работала в турецкой компании, которая впоследствии была куплена большой французской группой розничной торговли. Испанка проходила полугодовую стажировку русского языка для учебы. Джону, англичанину, отец оплатил кругосветное путешествие без обязательства работать, и парень решил провести этот год в Москве, «потому что русское пиво дешево». По словам Ирины, она никогда за все время работы преподавателем не встречала акцента ужаснее, чем у Джона, пытающегося говорить по-русски.

Второй француз, Ксавье, был в той же ситуации, что и я. У него не было специальности, востребованной в России; он приехал попытать счастья в Москве. Он был женат на русской, с которой познакомился в Париже, когда она училась во Франции. У них была дочь, и они решили выбрать Россию для работы на несколько лет. Как и я, он решил изучить русский язык как можно скорее, чтобы максимально увеличить свои шансы на рынке труда в Москве.

Адам, китаец, уже год как учил русский, но он почти ничего не запомнил и был совершенно неспособен говорить без ошибок. На самом деле он использовал свою студенческую визу для работы на Черкизовском рынке. Ирина часто ему говорила, что он «говорит как таджик», а он ей отвечал: «Но я и есть таджик!»

Я думаю, что Ирина была дамой строгих моральных убеждений. Когда весной 2008 года разразился скандал о якобы существующих отношениях между Владимиром Путиным и гимнасткой Кабаевой, я обсудил этот сюжет на уроке. Ирина, по всей видимости, не слышала еще об этой истории и была глубоко шокирована. Она приостановила урок и судорожно начала искать в своем radio/MP3 плеере передачу, где говорили бы об этом. Потом она успокоилась, выключила радио, и мы продолжили урок. Адам, китайский таджик, решил отомстить преподавателю. Он сказал, что совершенно нормально сменить старую жену на молодую, чтобы попытаться сделать хотя бы одного сына. В этот раз Ирина была глубоко шокирована, а группа хохотала. Несколько дней спустя Адам ушел с курсов, и никто больше о нем не слышал.


Несколько лет назад я учился в Бордо, в одном из крупнейших университетов Франции. Наблюдать за повседневной жизнью МГУ на протяжении нескольких месяцев было для меня очень поучительно. Я видел удивительные вещи, невозможные на территории французского университета. Например, один студент приезжал на уроки за рулем Bentley, а одной студентке подарили настолько огромный букет цветов, что ей надо было помочь нести их. А еще были инкассаторы, идущие через толпу студентов с мешками денег и автоматами в руках, чтобы пополнить банкоматы на территории кампуса…


Во Франции, несмотря на то, что говорят «левые» об общих интересах, нет аналога советской традиции весенних субботников, когда русские студенты-волонтеры в относительно веселой обстановке расчищают и подновляют университет. Во Франции не устраивают субботников, а студентов больше интересует политическая жизнь. Семестры проходят между выборами в различные союзы, уроки часто прерываются забастовками и требованиями, это иногда заканчивается драками между студентами крайне правых и крайне левых взглядов. Когда я учился на юрфаке в Бордо, многие лекции проводились в полевых условиях, классы разбивались прямо на газоне, это были любимые акции протеста студенческих союзов. Митингующие требовали дополнительного финансирования университета, лекции срывались, повсюду висели баннеры и шли дискуссии и бесконечные протесты против правительства, а затем занятия возобновлялись. Агитация в университетах — очень старая французская традиция, самые первые забастовки и студенческие протесты начались во Франции еще в XV веке. Политически активным студентам не до чистки, уборки или перекраски чего-нибудь в кампусе.

Мне очень понравились весенние субботники со студентами в мини-шортах и с айфонами. Люди одновременно серьезно работали, очищая и ремонтируя, — и ловили малейшие лучики солнца, чтобы немного загореть. Это возрождение традиции советских времен действительно впечатляет и не может не привлечь внимания хоть сколько-нибудь объективного иностранца. Появление солнца, тепло, летняя одежда на грани приличия заставили меня думать, что я никогда ни в какой другой стране не видел такого количества красавиц на единицу площади.

Чудо, чудо, сотворенное Ириной: после трех месяцев занятий я мог уже изъясняться на русском языке, по крайней мере настолько, чтобы купить билет в метро, заказать обед в ресторане или взять такси. Я начал писать на кириллице. Я понял самое главное: начать полноценно говорить по-русски всего за один год почти невозможно; но тот минимальный уровень, которого я достиг, позволит мне добиться быстрого прогресса в будущем. Почти четыре года спустя я понял, насколько русский язык богат и сложен. Его действительно невозможно выучить за несколько месяцев.


Эта нежная весна в университете, моя первая русская весна, показала, что у меня есть шанс прижиться в России, и я начал строить планы на будущее. Я должен адаптироваться к русскому стилю жизни, совершенствовать язык и урегулировать свой статус для того, чтобы работать в России, а затем искать работу. Грандиозные планы!

Мой спальный район

После первого спокойного визита в Москву летом мы решили вернуться в Россию зимой, чтобы увидеть жизнь под снегом. Зимой 2007 года судьба преподнесла нам сюрприз, неожиданный, но показательный для экономической динамики России до кризиса 2008 года. В один из вечеров Евгения подала свою кандидатуру на вакансию. На следующее утро ей ответили, назначили собеседование на вторую половину того же дня, а вечером сделали официальное рабочее предложение. Евгения с ходу приняла его и начала работать в январе, сразу после праздников. Отпраздновав хорошую новость, мы должны были обосноваться в Москве и первым делом — найти жилье.

Для экспата, который работает в иностранной компании, таких забот не существует. Отдел персонала компании берет на себя все эти трудности: оформляет документы, ищет жилье в центре города и французскую школу, если в семье есть дети. Увы, мы были в другом положении. Евгения родилась не в Москве и уехала из СССР 14 лет назад, совсем ребенком. За это время все изменилось. Евгении пришлось импровизировать, не имея никаких связей и знакомых в Москве.

Мы сразу созвонились с несколькими известными агентствами недвижимости, которые пообещали нам перезвонить, но так этого и не сделали. Поискав в Интернете, на следующий день мы связались с малоизвестным агентством «Violenta». Их офисы были расположены на севере Москвы; туда мы и отправились на следующий день. На сайте агентства было много хороших квартир на аренду, и услуги их стоили столько же, сколько и аренда квартиры за месяц, — все выглядело вполне обнадеживающе. В офисе красивая молодая женщина, немного говорящая по-английски, сказала, что у их агентства много квартир в аренду, и владельцы привыкли к иностранцам, поэтому не будет никаких проблем. Нужно просто подписать контракт и заплатить 3000 рублей за то, чтобы просмотреть квартиры в течение недели.

Мы заплатили и подписали контракт, девушка познакомила нас с агентом, и мы назначили встречу на следующий день в центре города, чтобы просмотреть несколько квартир.

— Какой профессионализм русских агентов по недвижимости! — говорил я Евгении по дороге к метро. — Видишь, Москва — суперорганизованный город.

К сожалению, я был слишком уверен в себе и не вспомнил о почти таких же аферистах, живущих почти во всех городах Франции. На следующий день ни с каким сотрудником агентства мы не встретились, а на наши звонки агент не отвечала. После часа попыток дозвониться она наконец ответила и объяснила, что уволилась и что больше не работает в агентстве.

В офисе тоже никто не отвечал. На следующий день мы пошли в агентство. Красивая бизнес-леди исчезла, и нас не очень хорошо, если так мягко можно сказать, встретил мужчина лет сорока. Он пояснил, что деньги по контракту на 3000 рублей пошли на оплату агентов, которые показывали квартиры. Наш агент уволилась и ушла с нашими деньгами. Мужчина торопился, был достаточно агрессивно настроен, и пока мы разговаривали, второй мужчина, постарше, прохаживался около нас с еще менее дружелюбным видом. Я попросил вернуть нам деньги; недружелюбный мужчина отказался. В какой-то момент я повысил голос; мой собеседник тоже. Через некоторое время дверь отворилась с треском, второй мужчина влетел в комнату, глядя на нас с ненавистью, и закричал на русском языке: «Все!» Мне очень хотелось вернуть мои 3000 рублей, и мне было интересно, с какой мафией я имел дело, и я помнил о том, что у них есть копии наших документов. Но я решил сдаться и ушел, не добившись желаемого.

Наша вторая попытка найти квартиру тоже оказалась неудачной. Агент по продаже недвижимости позвонил нам и предложил посмотреть двухкомнатную квартиру в Алтуфьево, на севере города, «не слишком далеко от метро». Те, кто жил в Москве, знают, что Алтуфьево — это очень далекий от центра район (20 км по прямой), а квартира оказалась в двадцати минутах ходьбы от метро. Когда мы подошли к дому в темноте, в десять часов вечера, я не знал, нужно ли вообще смотреть эту квартиру. Мне не хотелось каждый день идти двадцать минут по льду до метро, оскальзываясь и падая.

В подъезде мы встретили мужчину с мусорным пакетом и маленькой собачкой; он пошатнулся немного и смерил меня подозрительным взглядом.

Квартира находилась на последнем этаже изношенного здания. Входная дверь была открыта, и окна тоже. Двери распухли от влаги и не закрывались, ванную комнату, очевидно, не чистили со времен распада СССР, и вся квартира оказалась настолько обшарпанной и грязной, что я задумался, может ли вообще здесь жить человек. Там невыносимо воняло — наш риелтор сказал, что это запах смерти: «Старый владелец скончался совсем недавно». После этого он добавил: «Квартира свободна, можете въезжать на этой неделе, аренда тридцать пять тысяч рублей». В тот момент я подумал, что теперь мы — жертвы розыгрыша и нас снимает скрытая камера.

Бледный от гнева и ненависти, я подошел к риелтору. Я не мог даже говорить на русском, Евгения переводила:

— У вас есть жена? Честно, у вас есть жена? Вы сказали бы своей жене жить здесь? Вы думаете, она согласилась бы?

Агент, не стесняясь, ответил:

— Вы что, конечно, нет!

Я потерял дар речи. Мне попытались сдать в аренду эту вонючую, разрушенную квартиру по заоблачной стоимости, эта афера не сработала, и я не услышал ни оправданий, ни объяснений — ничего. Разозленный и усталый, я начал беспокоиться, удастся ли нам вообще найти квартиру в Москве. На следующий день Евгения перезвонила в агентство и изругала менеджера, напоминая ему, что мы — «люди, которые хотели жить в приличном месте». Агент ограничился загадочным: «Я вас понял», — но нам никто не перезвонил.

Третья попытка наконец оказалась успешной. Мы нашли большое агентство, риелтор сразу поняла наши требования и нашла квартиру, подходящую по цене и расположенную близко от метро. Конечно, мы отправились на встречу, полные подозрений — новый дом, недалеко от центра… Тогда я еще не понял, что это знак судьбы. Когда я увидел это квартал впервые, под снегом, он показался мне таким же, как и другие спальные районы города. Я не мог и представить себе, как там будет приятно жить и зимой, и летом.

Дом стоял действительно рядом со станцией метро, а квартира оказалась новой и очень чистой. Хозяева вначале несколько опасались нашей странноватой, на их взгляд, франко-русской семьи, — женщина так и откровенно нервничала, и очень внимательно следила за нами. Теперь я понимаю, что могло их беспокоить. В России такие пары часто бывают неравными: иностранец, очарованный русской красоткой, и женщина, которая не очень хорошо знает, чего хочет в жизни. Часто такие союзы заканчиваются разводами, и, безусловно, хозяйка квартиры могла подумать о нас: «Они разойдутся, бросят квартиру, не заплатят за проживание, все запачкают и поломают». К счастью, владелец оказался карелом, как и Евгения, и между ними моментально возникла симпатия, весьма способствующая диалогу. Мы быстро пришли к соглашению и в дальнейшем не знали никаких проблем с хозяевами квартиры. Они оказались надежными, правильными и дружелюбными людьми.

Когда мы переехали подальше от центра Москвы, я задумался об уровне безопасности в районе. Понятно, что в любой части любого города можно встретить агрессивного алкоголика, и ограбить могут любую квартиру (поэтому здесь так популярны прочные железные двери с надежными замками). Я думал об общей атмосфере опасности и безопасности, которую сложно описать, но очень легко почувствовать. Я смотрел, как ведут себя жители этого района днем и по вечерам, как они держатся и как реагируют на события.

Я считаю русское общество жестоким. В нем физическое проявление агрессии — всегда на поверхности, всегда рядом. Однажды вечером, выходя из метро в час пик, я увидел, как двое незнакомцев подрались, не сказав друг другу ни слова. Первый, выйдя из стеклянных дверей, просто и спокойно ударил второго, перешедшего ему дорогу. Тот упал на землю. Люди продолжали входить и выходить из метро, не обращая внимания на лежащего. После этого инцидента я стал еще внимательнее следить за людьми вокруг себя, чтобы внезапно не превратиться в цель.

Тем не менее, как и другие иностранцы, я говорю, что ценю чувство порядка и безопасности, которое ощущаю в метро и на улицах центра Москвы в любое время дня и ночи. Вероятно, это один парадоксов жизни в России.

Так что я смотрел на теперь уже «свой» район Москвы взглядом иностранца — с недоверием. Русские, бывающие во Франции по делам, как правило, живут в роскошных отелях в Париже или в других городах. Туристы в основном посещают красивые места: центр Парижа, Лазурный Берег, горнолыжные курорты Французских Альп. Многие русские, даже не бывавшие во Франции, знают о замках Луары, аббатстве Мон Сен-Мишель и о многих других замечательных туристических объектах. Но мало кто из русских бывал во французских пригородах.

А проблема пригородов Франции стала национальной. Вокруг крупных городов были когда-то «бедные районы». Там жили рабочие-коммунисты, поэтому те места прозвали «красными пригородами». Сегодня там живут иммигранты — как недавно приехавшие, так и давно обосновавшиеся во Франции. Многие из них получили французское гражданство, другие — еще нет, третьи живут нелегально. И за последние тридцать лет «красные пригороды» стали крайне неприятным местом. Некоторые районы полиция еще контролирует, и нужно просто избегать некоторых улиц и некоторых станций метро в ночное время. В других районах постоянно творятся бесчинства и часто горят автомобили. В третьих появились так называемые «зоны беззакония». Большинство магазинов закрыты, потому что на них часто нападали группы «молодых»; эти же люди часто атаковали автобусы, из-за чего транспортники стали часто бастовать, а подвальные помещения и входы в здания используются для незаконной торговли наркотиками. В некоторые районы полиция и заходить побаивается без серьезной огневой поддержки. Из домов часто нападают на полицейские и пожарные машины, на кареты «скорой помощи». Все это происходит каждый день в районах, которые примерно на десять километров удалены от исторического центра Парижа. В других крупных городах — та же беда. Для французов, у которых нет денег переехать из плохого района в хороший, жизнь превращается в ад. Я помню фразу из репортажа телеканала FR2 об этих районах: пятнадцатилетняя девушка сказала журналисту, что «предпочла бы быть арабкой или черной, потому что жизнь для меня в этом районе была бы легче».

В Париже остро не хватает жилья. Квартиры в центре дороги и недоступны. Те, кто приезжает работать в Париж, не имея достаточных средств для жилья в центре, сталкиваются с серьезной проблемой выбора: либо район далеко от центра города и опасных пригородов, либо тихий и спокойный район в пригороде (но для того, чтобы найти такой, нужно изучить всю доступную информацию).

Вот о чем я размышлял, переселяясь в спальный район на востоке столицы, километрах в десяти от центра. Я никого не знал в этом районе и беспокоился о том, какой может быть здешняя повседневная жизнь. Во время моих первых прогулок по району я был начеку и внимательно вглядывался в лица незнакомцев. Я пытался понять, что они за люди, и побаивался всего того, о чем читал в западной прессе, — русской мафии, бандитов и подобных вещей.

Район оказался тихим, а «мультикультурность» населения — беспроблемной.

В моем районе нашлось много гастарбайтеров, выходцев из Центральной Азии и с Кавказа. Это до сих пор меня удивляет, но русское общество вообще мультикультурно. Консьерж в нашем подъезде из Кыргызстана, и я не знаю, кто из нас сильнее удивился, когда мы заговорили о своем происхождении. Возможно, я был первым французом, которого встретил тот немолодой киргиз.

В районе большинство магазинчиков принадлежат, или, скорее, контролируются, людьми с Кавказа. Продавец курицы гриль сразу запомнил мое имя, и теперь он, продавая мне лаваш, говорит «пожалуйста» и «спасибо» по-французски — не удивительно ли?

Я быстро оценил небольшие магазины и овощные лотки, разбросанные по району; они придают Зеленому проспекту некий восточный колорит и деревенскую свежесть.

Однажды вечером в первое наше лето в Москве я вышел из метро, купил пиво и пломбир и сел на солнце в парке рядом с нашим домом. Я почувствовал хорошо знакомое русским ощущение: острая потребность в солнечном свете после московской зимы, а также простое удовольствие от сидения на теплой скамейке. Я смотрел за космополитической толпой, которая проходила по парку, и пытался понять, кто из этих людей откуда приехал; я хотел знать, что привело их в этот район, почему они здесь живут… И мне пришло в голову, что после распада Советского Союза Россия стала «Союзом 2.0», но только уже без социализма. Я видел примерно то же в Югославии однажды вечером в 1999 году. Сербия выходила из десятилетия войны; я проезжал по Югославии от Боснии до Хорватии через Косово, чтобы сделать фоторепортаж. Итак, я коротал вечер в пивном ресторане в Нови Саде, в сербской Воеводине, и мы разговорились с молодыми людьми за соседним столиком. Французы довольно редко там бывали, да их и недолюбливали в то время, потому что Франция в этой войне была против Сербии. Кристина, молодая брюнетка, рассказала мне о своей любви к Франции и к своей стране, Сербии. Я спросил ее, откуда она родом, и она ответила: «Эй, моя семья — хорошая югославская смесь, у нас есть и хорваты, и словаки, и боснийцы, и венгры. Думаю, почти у всех за этим столом — та же история». В августе 1999 года, когда Югославию поглотила история и от нее остались только воспоминания, Сербия заменила это сказочное государство. Сербия и Россия, сердца разобранных империй, оказались в итоге в довольно похожей ситуации.

В первую зиму, прожитую в Москве, я — как и все иностранцы — столкнулся с немного неожиданными трудностями. Например, однажды я пытался найти свое банковское агентство. Адрес мне был известен, но кому и когда это помогало в Москве?.. Я прошел по нужной улице пять или шесть раз и начал уже сомневаться в собственной адекватности, когда случайный прохожий все-таки помог мне найти заветный дом. Нужно было обойти вокруг здания, чтобы войти в невидимый с улицы двор — и именно там располагалось агентство. Абсолютно невозможное место для француза и вообще для западного человека, который строит мир вдоль прямых линий и прямых углов. Никаких указателей, как и в МГУ. Сейчас в Москве с этим ситуация получше — но есть еще поле для деятельности.

Я также постепенно обнаруживал полуподвальные магазинчики, мимо которых легко пройти, если не читаешь по-русски. Когда наступило тепло, я начал исследовать окрестности пешком, улицу за улицей, до огромных парков, которые находятся по обе стороны шоссе Энтузиастов. Я видел парки с густым лесом, озера и общественные пляжи в Москве, километры лесных тропинок, на которые зимой ложится лыжня, — и не верил своим глазам. Москва оказалась очень зеленым городом; насколько я знаю, почти 40 % расширенной территории города состоит из парков. Была зима, когда голодные лоси выходили в город в поисках еды. Москва в итоге дает хороший урок экологии европейским столицам — только вот воздух в ней никак не свежий. Летом жители района проводят много времени в основном на улице, даже купаются на местном пляже. Это то, что меня очень удивляет в России: стремление организовать пляжи на берегах различных водоемов, реках и озерах, даже в центре крупных городов (в Казани, в Твери, в Уфе…). Этим и хорошо лето в России: независимо от того, где вы находитесь, вы как будто отчасти на пляже.

Летом я люблю гулять по улицам, спроектированным в советское время. Они широкие, очень широкие, есть контр-аллеи, где можно отдыхать в тени лип. Кроме того, в нашем районе — хотя я знаю, что так не везде, — абсолютно феноменальная концентрация парков и садов. Как хорошо, что в каждом дворе есть бесплатные детские и спортивные площадки! Честно, во французских городах это совсем не так.

Когда я гуляю, я пытаюсь угадывать, что было создано в советское время, а что появилось в двадцать первом веке. Геометрическая схема района, ширина улиц, переулков, контр-аллей, пятиэтажки-«хрущевки», огромные парки — это Советский Союз. Детские сады с противоударными покрытиями, новые кавказские рестораны, суши-бары или пиццерии — это двадцать первый век. За несколько лет жизни здесь я увидел, как в районе появились новые торговые центры, компьютерные магазины, фитнес-центры и киоски вдоль дорог. Недавно открылся большой торговый центр с французским супермаркетом всего в двух станциях метро от нашего дома. Последнее открытие — это большой аквапарк с экзотическими ресторанами. Сидя в тепле, можно смотреть на снег; можно после холодной улицы побаловать себя сауной с хаммамом, джакузи или массажем. Русская подруга, которая хорошо знает местность, сказала мне: «Да, это правда, что раньше здесь не было практически ничего». Мне стало интересно узнать, что для нее означает это «ничего». Для меня как француза, который не живет в центре города, «ничего» — это бесконечные высокие дома с социальным жильем, где до ближайшего магазина идти минут двадцать. «Ничего» в наше время во Франции — это обязательная машина, на которой ты едешь за молоком, чтобы на тебя не напали.

Я постоянно сравниваю этот московский район с тем кварталом в центре Бордо, где жил раньше. Он тоже изменился: сперва исчезли традиционные маленькие продуктовые магазины, а затем и местные кафе. Все микро-услуги, которые делают жизнь приятной, перенесли в огромные торговые центры на окраине города (вроде «Меги — Белая Дача» или «Меги — Теплый Стан» в Москве). Центр Бордо стал пешеходным, открылось множество офисов и банков. Район, конечно, стал спокойнее, но теперь в нем нет жизни, движения и души. Бары и магазины — каждый со своим лицом, фасады банков везде одинаковы.

Французы, которые живут в центре Москвы, спросили меня: «Ой, это очень далеко! Почему вы там сидите?» Я тут не сижу, я тут гуляю. Мне нравится не закрывать окна в летние месяцы и жить с видом на парк. Мой район замечательный, как и многие другие на востоке Москвы. На мой взгляд, это один из лучших районов для жизни. Я всегда говорю, что люблю свой «спальн-и-й» район. Здесь спокойно так, как, наверное, было во Франции во времена молодости моих родителей.

Русские французы: портреты

История отношений русских и французов — очень старая. Утверждают, что французы, которые впервые ступили на русскую землю, прибыли в крепость Архангельск с Жаном Соважем в 1586 году. Вернувшись на родину, Жан Соваж рассказал о своей поездке морякам и торговцам. Открытие французами России материализовалось в «московском словаре» Жана Соважа. Мы можем сказать, что Франция почти не интересовалась Россией до конца XVIII века. Географическая отдаленность, сложность славянского языка, отсутствие общих идей у дворян развратника Короля-Солнце и московских бояр, а также уже сложившиеся стереотипы… Россия вышла из изоляции только при Петре Великом, восхищенном западной цивилизацией. Многие французы переехали в Россию во времена Петра Великого. Они служили на флоте, работали в промышленности и искусстве. И это продолжилось при его дочери Елизавете. Дворяне и высшее русское общество приняли французскую моду. Каждая семья держала французского наставника. Французский стал языком высшего общества. При Петре III и Екатерине II в Россию переехало еще больше французов. В восемнадцатом веке их было так много, что мы можем говорить о волне эмиграции. По некоторым оценкам, между 1789 и 1792 годами в России жило 10 000 французов. Известна острота одного дипломата: «В России французы падают с неба, как насекомые в жарких странах». Большинство французов работали учителями и гувернерами в семьях; значительная часть этих людей жила в Санкт-Петербурге, на Васильевском острове, известном как «Французская слобода». В Москве на старом Введенском кладбище можно найти много французских имен на надгробных плитах.

Сегодня большинство «русских» французов живет и работает в Москве или Санкт-Петербурге. Совсем недавно две французских диаспоры появились в Калуге (в связи с появлением автомобильных заводов), а также на юге между Ростовом и Краснодаром. Там живут около 7000 официально зарегистрированных в России французов. Наверное, немного больше, если учесть приезжающих время от времени по делам, или студентов, проводящих в стране несколько месяцев в году во время учебы. Для многих русских французы, живущие в России, — экспаты. В воображении многих молодых русских женщин это люди, живущие в центре столицы в отличных условиях — при водителе, машине и полном финансовом обеспечении. На мой вопрос: «Что такой француз делает в России?» — женщины отвечают: «Он зарабатывает деньги». И я подтверждаю: он зарабатывает гораздо больше, чем если бы работал во Франции. Экспаты в основном одинаковы во всем мире. Они в среднем проводят по три года в стране, где у них нет времени, чтобы выучить язык. В городе экспаты знают только самый центр, пару ресторанов, пару клубов, лобби международных отелей и профессиональные сообщества, в которых можно общаться на английском языке. Оценка страны часто зависит от удобства работы — то есть от доходов компании и от времени, проведенного в пробке. Экспат, как правило, ничего о стране не знает до приезда и в России оказывается беспомощным. Ряду русских женщин экспат из западной страны кажется идеальным зятем: богатый и в семейные дела не вмешивается. Казалось бы, мечта: богатый экспат работает в России, встречает молодую привлекательную русскую женщину, решает жениться на ней и через несколько лет увозит ее за границу, подальше от трудностей жизни в России. Женщина наконец становится гражданкой «западного рая», о котором так мечтает.

Для экспатов, которые переезжают со своей семьей, опыт жизни в России бывает коварным. В большинстве случаев они разводятся, бывшая жена возвращается на родину, а мужчина устраивает свою жизнь со «славянской красавицей».

Те иностранцы, которые переезжают одни, неважно, женаты они или нет, проводят все свободное от работы время в ресторанах, барах и клубах столицы, поскольку «Москва никогда не спит». У экспатов есть деньги, которые можно тратить, почти не считая, и все эти возможности кружат мужчинам головы. Россия кажется им сложной страной, полной огромных возможностей. И эти мужчины становятся целью охоты молодых и привлекательных женщин, которые хотят выйти замуж или просто повысить свой уровень жизни.

Рискуя разбить мечты многих молодых женщин и, возможно, их матерей, могу сказать, что экспат в России — вид почти исчезнувший. Финансовый кризис 2008 года изменил кадровую политику иностранных компаний. Они нанимают все меньше дорогих иностранных специалистов и все больше русских, в том числе тех, кто возвращается в Россию из-за границы. Французские компании также нанимают все больше и больше французов, уже живущих в России и свободных на местном рынке труда. Они более или менее говорят уже на русском языке, они не страдают от проблемы адаптации, и это решение, очевидно, намного дешевле и менее рискованно, чем перемещение специалистов из Франции, иногда вместе с семьями. Для обозначения этих почти русифицированных иностранцев даже новое слово появилось: «русспаты». Сейчас они составляют большинство от нескольких тысяч французов, проживающих в России, а экспаты стали меньшинством. Многие из французов-«русспатов» приехали в Россию и решили остаться ради женщины. А для некоторых история отношений с Россией — не совсем обычная.

Я был знаком с одним русским французом из отвратительных экспатов. Его роман с Россией начался еще в лихие девяностые, когда молодой инженер в первый раз прибыл в Москву. Когда я встретился с ним десять лет спустя, он управлял компанией. Этот человек с ходу предупредил меня: «Здесь гигантский бардак, везде — и в людях, и в администрации. Будь очень осторожен и никому не доверяй. Зато девушку себе можешь выбрать какую захочешь; мой тебе совет — бери покрасивее и поглупее». И дальше, повторяясь и сбиваясь, рассказал о начале своей жизни в Москве: «В то время это было невероятно: ты собираешься в дорогой ресторан в центре города, и девушки готовы на все, чтобы ты пригласил их туда». Он с бесконечной ностальгией повторял, какой отчаянной была жизнь в Москве в девяностые, упоминал о своих оргиях и тосковал по тому невероятному времени, которое, к его сожалению, закончилось. Он женился на молодой длинноногой блондинке, на двадцать пять лет моложе себя, с которой познакомился на одном из интернет-форумов, где западные старики соблазняют девушек, обещая им много денег и жизнь без забот.

Их жизнь — это борьба двух амбиций. Его жене исполнилось двадцать два, когда они встретились; она приехала из маленькой деревушки под Санкт-Петербургом. Вероятно, она исполнила свою мечту, получив более высокий уровень жизни в центре Москвы, французский паспорт и долю в компании. А он получил жену, с которой не всегда может справиться. Когда они ругаются, этот мужчина звонит своей теще и просит ее «повлиять» и «урегулировать ситуацию». Тогда теща напоминает своей дочери, что ее муж пообещал купить им квартиру в Москве и на первом месте — именно это, а ее мнение ни для кого не важно.

Этот мужчина до сих пор не владеет русским языком и ведет себя как с врагами буквально со всеми: с администрацией, бизнес-центром или банком — неважно. Он так и не адаптировался к жизни в России. Его жизнь — это всегда испытание, он сталкивается с препятствиями везде и во всем, Россия не интересует его вообще, его жизнь ограничена центром Москвы и Санкт-Петербурга. Это хороший пример экспата, который не стал «русспатом» и, вероятно, никогда не станет.

Другому моему знакомому, Бертрану, было двадцать четыре года, когда летом 2002 года в Испании он встретил Катю. То ли лето и солнце сблизило их, то ли сангрия — но у молодых людей завязался страстный роман. Катя оказалась патриоткой и не захотела уезжать из России, что порадовало Бертрана: значит, он не попадается в классические сети «охоты на европейца». Инженер информационных технологий, Бертран жил и работал в Швейцарии. Он стал мечтать о приключениях и переезде в Россию, где будет жить с Катей. Он тщательно все обдумал. У него была хорошая работа, карьера, свои клиенты, — но Катя была так прекрасна… И наконец зимой 2002 года Бертран решил уехать в Россию. Он должен был поселиться у родителей Кати, учить русский язык и искать работу в Москве. Бертран не знал, что Катя была не только молодой, но и очень меркантильной девушкой. В тот день, когда француз, бросив все, ехал в аэропорт, чтобы улететь в Россию, Катя позвонила ему и сказала, что завтра выходит замуж и что ей очень жаль.

В этот момент история Бертрана превратилась в русский роман XIX века.

Катя пригласила его к себе — «в любом случае, как ты и планировал, ты будешь жить с моими родителями». Вот Бертран и переехал в двухкомнатную квартиру в Реутове, в пригороде на востоке Москвы, к родителям Кати, к которым она каждое воскресенье приходила в гости вместе с мужем. Первая зима в России была кошмаром для Бертрана; и, зная стиль жизни в Швейцарии, я могу представить себе его состояние. Жить в Москве в 2003 году было не так легко и приятно, как сегодня. Бертран оказался одним из немногих западных иностранцев, которые пытались попробовать устроиться в России в одиночку. Сработало то ли его упрямство, то ли любовь к Москве… Он изучал Россию «изнутри», и его труды были вознаграждены. За несколько лет он обзавелся необходимыми связями и создал небольшую туристическую компанию, которая организует поездки в приграничную территорию между Швейцарией и Францией. Язык он выучил, в прошлом году женился, а в этом — получил вид на жительство. Бертран чувствует себя москвичом и даже планирует запросить русское гражданство. История Бертрана началась с романа с русской женщиной и продолжилась романом с Россией. Он говорит так: «Здесь я никогда не скучал».

Скуки не чувствовал и Жак, приехавший в Россию в девяностых годах. Он должен был отучиться только один семестр — и он до сих пор здесь.

Он всегда хотел жить в России. Его предком был солдат наполеоновской армии, который во время войны с Россией влюбился в русскую девушку и решил жениться на ней и не возвращаться на родину. Но эта девушка была из семьи, близкой ко двору, и царь не одобрил их брак. Предок тайком увез любимую во Францию, и они поженились в Париже.

После прибытия в Россию Жак опробовал все возможные места работы, он даже создал одно из первых агентств по подбору персонала в Москве, а также начал переделывать квартиры для того, чтобы их сдавать в аренду первым экспатам. Последняя страсть Жака была — купить последний часовой завод советских времен и выпускать продукцию с гордым «Сделано в России».

Бизнес в России — это всегда риск. Жак был близок к катастрофе, когда несколько лет назад двое неизвестных ограбили его офис и угрожали его ассистенткам. Жак защищался, но ни первый, ни второй выстрелы в упор его не остановили. Как он сказал мне во время дружеского обеда, ему даже показалось, что грабители бежали потому, что поразились его силе. У Жака есть интересная теория о «русспатах». На его взгляд, мозг французов полностью отформатирован. Когда они приезжают в Россию, начинается русификация мозга — обычно это занимает пять лет. После этого француз понимает, действительно ли он ценит эту страну и может ли жить здесь. С этого момента человек становится все меньше французом и все больше — русским. По его словам, преображение видно в важной области, «политкорректности», эта марка французского производства полностью стирается из мозга за пять лет жизни в России.

И Жак, и Бертран сегодня живут хорошо, они приспособились к жизни в России, они не экспаты и даже не «русспаты», они резиденты, усыновленные москвичи. Другие французы оказались в более сложных ситуациях; некоторых эти трудности привели к настоящей опасности, какой эти люди и представить себе не могли.

Эрик, молодой инженер, в двадцать пять лет закончив университет, решил уехать за границу. Он пользовался определенным типом контракта для выпускников, который освобождает компании от налогов на заработную плату. Он думал, что, работая два года в России, сможет погасить кредит, который он взял в банке для финансирования своего образования во Франции.

Европа переняла у Америки эти банковские кредиты для студентов, позволяющие финансировать обучение. В США высшее образование стоит очень дорого, и общая сумма таких кредитов в 2012 году превысила 1000 миллиардов долларов. В стране безработица, многие студенты не могут погасить кредиты. Эти должники — новая проблема американской экономики. Во Франции ситуация, конечно, менее трагична, но в среднем юный специалист может искать работу первый год после университета. У Эрика не было выбора, он был вынужден переехать работать в Россию. К сожалению, контракт Эрика расторгли раньше, и он не смог расплатиться с кредитом. Таким образом, он остался без работы в Москве. Как иностранец он нуждался в разрешении на работу в России. Но когда в 2008 году грянул кризис, работы в городе почти не стало, и ни одна компания не хотела начинать дорогостоящие и длительные административные процедуры, чтобы нанять иностранца, который только что прибыл в Москву и еще плохо владел русским языком. Эрик попал в такой переплет…

Зарплаты не было, как и денег на съем жилья. Была только виза без права на работу. Эрик провел почти год, переезжая от одних друзей к другим. Зимой 2009 года он даже делил комнату с американцем, с которым познакомился через Интернет и у которого были те же проблемы. Я думаю, что многие русские были бы удивлены, увидев этих двух молодых холостяков, живущих вдвоем в небольшой комнате, поедающих дешевые супы и ужинающих пивом. Я специально напоминаю о том, что они холостяки: в Москве довольно трудно соблазнить девушку, если ты делишь комнату в Бутово — совсем не гламурном районе на последней станции метро на юге города — с еще одним парнем (даже если ты француз, а он — американец). Среди всех этих финансовых и сентиментальных проблем у Эрика взломали его кредитную карту и украли последние деньги со счета. Однажды вечером он сидел в баре и заливал свои горести дешевым пивом, когда удача повернулась к нему лицом молодой симпатичной брюнетки. То, что это очередной провал, стало ясно через несколько часов, когда Эрик очнулся без кошелька и паспорта.

После этого кошмарного 2009 года Эрик выкрутился, обучая французскому языку русских студентов, а там и кризис кончился, и парень наконец нашел работу, позволившую ему расплатиться с кредитом. Он познал настоящие трудности, но хочет остаться в России, потому что эта страна дала ему шанс; но в основном, как он сказал мне на террасе бара в июле прошлого года: «Здесь я чувствую, что познал истинную жизнь».

Многие русские французы ненавидят Россию, потому что у них не получается преодолеть культурные различия (обычно это получается, когда они не хотят адаптироваться). Я знал одного французского инженера, который работал в компании аэрокосмической отрасли. Хорошо оплачиваемый и живущий в очень хороших условиях экспат, он начал ненавидеть жизнь в России, саму страну и русских. Это стало навязчивой идеей, он не мог больше спать по ночам. Он работал с русскими, и он упрекал их во всем, в чем только можно упрекнуть живого человека. «Они ленивые, — сказал он однажды, — они не могут довести ни одного дела до конца, блин, им нет совсем дела до того, о чем их просят на работе». Это классическое культурное столкновение с русскими представляет собой длительный и порой труднопреодолимый этап. Тем не менее этот французский инженер встретил молодую красивую франкоязычную татарку, на которой и женился. Позже я встретился с ними, и она увидела, что я пытался образумить ее мужа, давая ему советы и рекомендации. Затем она пообещала пригласить меня на ужин для дальнейшего обсуждения этой темы. Ей нужна была помощь, чтобы убедить мужа остаться в России. У нее не было времени, чтобы организовать этот ужин, ее муж пытался найти работу в другом месте с единственной целью: покинуть Россию. Они уехали в начале финансового кризиса: он нашел работу в Соединенных Штатах. Эта женщина сказала мне по телефону незадолго до отъезда: «Я поняла, что, возможно, никогда больше не буду жить в России, это тяжело, но мне придется с этим смириться». Я подумал тогда, что этот человек увез в Америку женщину со специфической проблемой в багаже: ностальгией по России.

Что привлекает французов в России? Что может заставить француза захотеть жить здесь? Мужчины часто приезжают в Россию «не раздумывая», в то время как женщины появляются более подготовленными. Они быстро создают серьезные проекты и долгосрочные перспективы. Они с легкостью адаптируются к России, хорошо управляются с семьей после замужества. Все больше и больше французских женщин выходят замуж за русских мужчин, и часто эти браки получаются крепкими. Я знаю русских француженок, которым удалось вписаться в общественную жизнь гораздо легче, чем мужчинам. С самого начала они освоили язык Пушкина — это почти обязательно, если хочешь найти русского партнера.

Одри всегда любила Россию, ее историю и литературу. Она работала во Франции и попросила начальство о переводе в русский филиал, мотивируя это своим знанием языка. Шесть лет она проработала в Москве, там же встретила Станислава; они поженились летом 2011 года. Когда контракт Одри закончился, ей предложили карьерный рост и хорошее место в Париже. Станислав согласился уехать из России. Он бросил работу, и семья переехала во Францию в августе 2011 года. Теперь ему тридцать лет, он изучил французский язык и пытается найти работу во Франции в условиях кризиса — и кажется мне, что они вернутся в Россию.

Ева приехала с подругой в Нижний Новгород в 2006 году по университетскому обмену — на семестр. Девочки познакомились с двумя парнями — и появились две франко-русские пары. В конце семестра эти четверо решили поехать в Москву и создать совместный бизнес. Почему Москва? В 2006 году это был самый очевидный вариант для иностранцев, желающих поселиться в России. Москва была и остается огромными воротами в Россию, своего рода шлюзом декомпрессии. В 2012 году две французские подруги все еще здесь, в их семьях родились дети, и сейчас они хотят подать на русское гражданство. Они даже купили квартиры в одном районе на окраине Москвы.

Москва живет в XXI веке и собирает в себе все ресурсы, необходимые для размещения бизнеса. Недалеко от Москвы, вдали от суеты мегаполиса, можно найти места, где время будто бы застыло и где люди живут в веке прошлом, а то и позапрошлом.

Это то, что искала Кароль. Когда она приехала в Россию в 2003 году, ей было двадцать два. Через несколько лет жизни в Москве она решила переехать в русскую деревню южнее Калуги, где жили еще только четыре человека. По ее словам, когда в 2005 году она впервые увидела своего будущего мужа, новосибирского фермера, «…он был бос и одет в белую женскую рубашку. Он даже не знал, что это женская рубашка, ему было все равно». Кароль увидела в Валере спокойного, щедрого и сильного мужчину и влюбилась в него с первого взгляда. Сегодня Валера и Кароль построили две фермы, в которых пытаются показать реальную сельскую Россию приезжающим иностранцам.

Те, кто, приезжая в Россию, чувствует смесь отвращения, непонимания и тревоги (как стюард «Люфтганзы»), вероятно, столкнется с непреодолимыми трудностями. Уезжая пытать счастья в другую страну, они скажут, что «Россия — не подарок». Зато те, кто видят Россию как новый мир, который может предложить другую жизнь, скажут, что это захватывающая и непредсказуемая страна, в которой все возможно. Но пока русских французов не очень много.

Моя любимая площадка!

Многие русские видят политическую систему своей страны жутко коррумпированной, прогнившей, закрытой и абсолютно безнадежной. Они беспрестанно описывают свою ненависть к чиновникам, говорят о желании либо изменить систему, либо покинуть страну. Они обескуражены поведением госаппарата, которое считают не только недопустимым, но и неизменяемым.

«У меня опускаются руки», — сказала мне одна русская подруга о реконструкции тротуаров в центре Москвы. «У меня опускаются руки», — говорила она о жестоком, нелогичном и непрофессиональном поведении некоторых своих соотечественников, которым, однако, платят за предоставление государственных услуг. В основном молодые русские, высказывая недовольство ситуацией, обвиняют во всем политическую систему России, а государство видят эдаким агрессивным хищником. Один из моих друзей сказал мне, что в России беглец, которого разыскивает власть, традиционно мог спастись в деревне — потому что люди всегда будут сочувствовать тем, кто находится в конфликте с государством.

Агрессивность россиян, которых «Достала» (с большой буквы Д) их система, направлена на русскую политику. Подобные чувства проявляют некоторые иностранцы, считая русскую политическую власть ответственной за то, что им самим трудно прижиться и спокойно работать в России. Некоторые из них, только переехав в Россию, начинают говорить о Западной Европе как о потерянном рае: «А вот у нас…» И россиян, и иностранцев, которые активно критикуют условия жизни в России, объединяет тот факт, что они считают: «На Западе — лучше».

Кандидат «креативного класса» на выборах в президенты России в 2012 году Михаил Прохоров призывал открыть границы с Евросоюзом и закрыть — со странами Центральной Азии, тем самым нарушив региональный постсоветской и евразийский подход, заменив его проектом присоединения России к Западу, в своего рода «Западную судьбу».

Я был воспитан во французской культуре, и я знаю, что «так» во Франции и Западной Европе. Я высоко ценю тот факт, что госаппарат во Франции помогает гражданам намного больше, чем в России. Франция разработала модель общества, в котором так называемая государственная служба до недавнего времени работала отлично. Только совсем недавно начались трудности в работе госсектора, и в основном по финансовым причинам.

Я также знаю, что «не так» и как вещи развиваются во времени. Франция очень состоятельная страна, в которой богатые становятся богаче, а бедные становятся еще беднее. Растет безработица, как и во всех европейских странах. У государства большой внешний долг, но оно продолжает занимать. Социальные проблемы накапливаются, а политикам не хватает энергии для их разрешения. Но это не тот аспект, который очаровывает и привлекает русский «креативный класс» и «критикующее поколение». Русские знают, что Франция до сих пор считается родиной прав человека и что в странах Западной Европы множество законов защищают граждан. Критики русской политической власти считают, что социальные свободы лучше гарантированы в западных странах, чем в России, и думают, что законы о личной свободе делают жизнь гораздо приятнее. Но вот парадокс: для меня и многих других французов, с которыми я часто говорил, эмиграция в Россию была настоящим глотком свежего воздуха.

Дом, в котором мы живем, — новый. Приятной неожиданностью стало то, что мы с соседями поселились там практически одновременно и быстро подружились. На нашем этаже появилась реальная социальная жизнь. Четыре квартиры на нашей лестничной площадке занимают молодые люди примерно тридцати лет, примерно одинакового социального уровня, и это, вероятно, упростило наше общение.

Меня очень удивило то, какие разные люди — наши соседи. В квартире справа живет Ева, она только что развелась и выгнала своего мужа, русского, бывшего военного. После десяти лет службы в армии он ушел работать в частную компанию, которая продает промышленные весы. Другие соседи — Дмитрий и Марина. Она — украинка, немного говорит по-французски; он — русский. У них маленькая дочь. А в конце коридора живет Тимур. Он этнический кавказец из Майкопа, но всегда жил в Москве. Моя жена Женя — карелка; и, если не учитывать меня, получается типичное постсоветское коммьюнити. Я уже говорил, что мы быстро подружились, особенно с Евой и Тимуром, и даже поставили дверь, чтобы закрыть доступ к нашему этажу, чем создали небольшой общий коридор, который женщины называют «коммунальный этаж».

Мои соседи — отчасти этот самый «креативный класс». Они молодые, современные, у них хорошая работа. Почти все они на выборах голосовали за Прохорова. Я очень подружился с Тимуром (он голосовать не ходил). В первый раз мы пересеклись, когда он позвонил в дверь моей квартиры — попросить немного масла для приготовления креветок. Этот смуглый парень совершенно не ожидал встречи с французом и немедленно пригласил меня присоединиться к компании своих друзей-черкесов — посидеть, поговорить, закусить креветками. Его приятелей я с тех пор называю «Тимур и его команда». За многочисленными посиделками с Тимуром, сдобренными обильной едой и орошенными хорошей выпивкой, я понял, что это за штука — «кавказские манеры», в которых причудливо смешаны щедрость и экспансивность. Мы обсуждали и продолжаем обсуждать всевозможные темы. Тимур, я думаю, из-за своего двойного статуса «кавказца» и москвича теперь лучше понимает, почему я больше не живу во Франции (хотя он долго называл меня «экстремистом», раз я решил жить в этом спальном районе). Думаю, что многие россияне все еще считают, что иностранцы в Москве обязаны жить только в центре, и не понимаю, почему.

Мы часто говорим о свободе в России и во Франции, о том, что хотим жить по-своему и в соответствии с личными желаниями. Тимур, как и многие россияне, с которыми я обсуждал эти темы, думает, что множество законов Западной Европы создает высокий уровень безопасности в обществе и дает гражданам гарантию защиты и право бороться против административной несправедливости. Как правило, они думают, что в России слабость или отсутствие нормативно-правовой базы ставит гражданина в ситуацию, когда он не может протестовать против того, что ему не нравится, или бороться с проблемами в обществе. Они думают, что это своего рода беззаконие в стране. Поэтому многие говорят, что нужно создать гражданское общество в европейском стиле, для того чтобы улучшить повседневную жизнь в России. Но это иллюзия.

Во Франции, например, законы по защите прав граждан, к сожалению, привели к трудностям во многих областях. Как и в других западных странах, произошла «законодательная инфляция», которая ускорилась в течение нескольких лет. Есть тысячи законов, указов и постановлений, которые нужно соблюдать, есть французская пословица, которая говорит: «Все, что не разрешено, запрещено». Вы ничего не можете сделать, не узнав сперва, разрешено ли это прямо и однозначно. В начале Гражданского кодекса Наполеона, который и по сей день действует во Франции, написано: «Никто не должен игнорировать законов». Но сейчас существует так много законов, что воплотить наставления Наполеона стало невозможно.

Трудовой кодекс, который обязаны соблюдать компании, составляет более чем 900 страниц, не считая дополнительных соглашений по отраслям деятельности — это еще несколько тысяч страниц. Даже юристы, специализирующиеся в области трудового права, не могут знать этого всего. Кодекс — юридический ад для тех, кто управляет бизнесом. Всевозможные виды контроля часто мешают развивать бизнес. В Италии законов и подзаконных актов еще больше, но там национальная привычка — не следовать всем правилам и работать, даже если это не вполне легально.

В области личных свобод и защиты прав личности, которые интересуют многих россиян, также была законодательная инфляция, и особенно в последнее время. Сейчас меньшинства защищены лучше, чем большинство. Этот принцип родился в Америке — сейчас его называют «позитивной дискриминацией». Например, на вступительных экзаменах в ряд американских университетов чернокожий студент может быть принят с 80 баллами, тогда как белый обязан набрать 100. Применение этих идей во Франции способствовало появлению определенных групп населения, которые не подчиняются общим правилам, а живут по своим законам. Такое изменение законодательной структуры общества разрушило принципы равенства, к которому французы были очень привязаны.

Во Франции ограбленный гей может использовать свой статус «юридически признанного меньшинства» и получить лучшего адвоката, чем гетеросексуал. Простой пример, весьма удививший Тимура. Если во Франции вы подеретесь с кем-то на улице, то вас могут на год посадить в тюрьму. Если ваша жертва сможет доказать, что вы напали на нее, потому что вам не нравятся геи — юридически признанное меньшинство, — то суд может удвоить наказание.

Во Франции борьба против дискриминации переросла почти в тоталитаризм, особенно в области равных возможностей в поиске работы. В том же духе американской «позитивной дискриминации» политические власти настаивают на том, что государственные и частные компании обязаны брать на работу не меньше определенного процента работников, принадлежащих к «видимым меньшинствам». Это давление в основном полезно французам — выходцам из Северной Африки — и вредно всем остальным, не принадлежащим к видимым меньшинствам. Я имею в виду всех европейских иностранцев, численное большинство Европы. Созданы различные структуры, которые финансируются французским государством, а также различные частные ассоциации, живущие за счет различных административных структур правительства. Они следят за соблюдением прав меньшинств. Например, помогают ущемленным подавать судебные иски против владельцев жилья, которые отказывают в аренде члену видимого меньшинства, или против компаний, которые подбирают работников без учета новых правил.

Я уточняю: это не чья-то отдельная инициатива, а государственная политика. Организации, получающие государственные субсидии, выявляют возможные дискриминации, давят систематическое осуждение.

А что, если жертва не является членом ни одного меньшинства? Тогда напавший на нее отсидит всего год. Представим себе, что в России, в городе Оренбурге, молодого человека не пустили в ночной клуб, и он написал заявление в милицию о своей дискриминации: дескать, ему отказали, потому что он бурят. Сможет ли этот молодой человек выиграть дело и осудить ночной клуб?

Толерантность во Франции стала почти диктатурой. Если вы являетесь работодателем и отказываете кандидату, то он может заставить вас доказывать, что вы не приняли его на работу не из-за его происхождения. В этой области были законопроекты, которые предлагали резюме без фотографии, чтобы соискатель не оказался жертвой так называемой «дискриминации по лицу». Также предлагали убрать из резюме строку с адресом — потому что работодатели стремятся не брать на работу соискателей из неблагополучных районов и «зон беззакония» в пригородах Парижа.

Все эти меры, конечно, предприняты, чтобы не допустить несправедливости в отношении меньшинств по расовым или религиозным пониманиям, и изначально это неплохая идея. Но есть и обратный эффект: большинство белого и образованного французского населения чувствует себя проигравшим по сравнению с меньшинствами, как правило, иностранного происхождения. Большинство коренных французов считают, что множество новых законов и правил ущемляет их права и накладывает дополнительные обязательства. Меньшинства требуют себе все больше и больше особых прав. Во Франции существует, например, «Представительный совет Черных ассоциаций», CRAN, который занимается только интересами, правами и культурой народов Африки, это является разделением по этническому признаку. Эквивалент ассоциации, которая защищает права коренных французов (AGRIF), регулярно подвергается нападениям и обвинениям в расизме. Что это, как не двойной стандарт?

Для борьбы с этими коммунитарными неравенствами депутаты Европарламента приняли дополнительные законы. Например, закон о борьбе с «ношением религиозных символов», вызвавший много споров во Франции, запрещает еврейским студентам носить кипу в школе, католикам — надевать слишком большие или слишком заметные кресты, а мусульманские девочки не могут закутываться в исламский платок. Студент сикх был исключен из школы, когда уже заменил традиционный тюрбан на менее громоздкий. Его семья пыталась возражать, но суд вынес решение против него. Еще один аспект этой «законодательной инфляции» показывает, как секуляризм во Франции стал своего рода «государственной религией», которая уменьшает пространство мнений и свободы традиционных религий.


Озадаченный, Тимур спросил меня, что во Франции с личными свободами и как все может измениться в будущем для Западной Европы.

Во Франции множество отдельных индивидуальных прав определенных категорий граждан или общин в конце концов стали противоречить друг другу. Эти личные права косвенно влияют на права большинства (которое объединяет тех, кто не является членом меньшинства), создавая резкий контраст между «индивидуальными правами» и «свободой каждого». Всех этих проблем нет в России, и я обсуждаю эти вопросы с русскими так часто, как получается. Да, для нормальной работы общества нужна четкая законодательная база. Да, здоровое гражданское общество чрезвычайно важно. Нет, распространение личностных свобод не только защищает людей, но и нарушает покой общества (пусть и непреднамеренно).

Во Франции большинство не доверяет меньшинству, а меньшинства не ассимилируются с большинством, создавая закрытые сообщества, маленькие государства в государстве. Как и повсюду в Западной Европе, крайне правые националистические партии стали сильнее, и если мы хотим быть честными, то надо сказать, что эта проблема волнует общество. Я вижу в этих событиях прогрессирующее разрушение государства.


Многие французы видят политическую систему Франции жутко коррумпированной, прогнившей, закрытой и абсолютно безнадежной.

Разве французы удовлетворены судебной системой своей страны? Неужели они думают, что правосудие является справедливым? Неужели они думают, что их личные права гарантируются в суде? Многие россияне, которые думают, что на Западе лучше живется, наивны и полны иллюзий. Французское правосудие отказалось от королевской арбитражности более двух столетий назад, это правда. Существуют тексты, гарантирующие свободу граждан, но отсутствие политической власти мешает правосудию функционировать должным образом. Когда преступник приговорен менее чем к двум годам заключения, примерно в 60 % случаев он выходит свободным из здания суда, потому что в тюрьмах нет места, они переполнены. Преступнику говорят в суде, что вызовут его, как только освободится место. Проблема стара: власть слаба, судей мало, новые тюрьмы не строят. Жертва часто встречает своего обидчика на улице через несколько дней после суда, приговорившего преступника к тюремному заключению.


Наконец, я думаю, что очень важен эталон, к которому стремится общество. Не все русские знают, что наши политические элиты в Европе (и во Франции после ухода генерала де Голля) после Второй мировой копируют политические, социальные и моральные модели США. Это кажется мне ошибкой, потому что «американская модель» была создана недавно и опирается на территориальное невежество по отношению к аборигенам — индейцам. До половины прошлого века страны Западной Европы были очень однородны этнически, религиозно и даже социально. Миграция в них была в основном внутриевропейской, и многие страны работали по модели ассимиляции: приезжий должен был полностью отказаться от своей родной культуры и принять ценности страны, в которую он переехал жить. Когда после Второй мировой войны государства привлекли неевропейских иммигрантов, выходцев из своих бывших колоний, первая волна экономических мигрантов толкнулась с «мелкими» проблемами интеграции. Постепенно экономическая миграция стала иммиграцией, «бегством из бедности», что за несколько десятилетий сильно изменило лицо Европы. Евросоюз утверждает, что «времена меняются» и что общество должно теперь стать «мультикультурным», чтобы переварить массовую иммиграцию. Это означает, что все в стране должны жить вместе в гармонии, но каждый по-своему. Из-за того, что миграционные потоки никак не контролируются, а интеграционной политики в европейских государствах просто нет, появились замкнутые общины и гетто в большинстве крупных западных городов. Франция, как и многие страны Западной Европы, следует американской модели развития общества. Некоторые общины стали такими многочисленными и сильными, что теперь живут самостоятельно и не хотят почти никаких контактов с государством, принявшим их. На территориальные гетто, о которых я уже говорил, накладываются правовые аспекты, создающие ментальную изолированность. Ни англо-саксонская коммунитарная модель, ни интеграционная модель, выбранная Францией, не дали удовлетворительных результатов. Главы государств Франции, Германии и Англии публично объявили в 2001 году, что многонациональная модель, которую использовали их страны, провалилась. Но не слишком ли поздно?

Москва еще не знает проблем такого типа, и я искренне надеюсь, что никогда и не узнает. Но я обеспокоен, что ситуация может развиться в этом направлении; я считаю важным, чтобы этого никогда не произошло и чтобы Россия не развивалась по американской общинной модели.

Русское общество можно назвать многонациональным. Историк Наталья Нарочницкая так объясняет разницу между Западной Европой и Россией: «Россия отличается от других европейских стран тем, как она поглощает ее различные завоеванные народы. Когда татары и кавказцы были завоеваны, их лидеры были более чем интегрированы, даже возведены в дворянство. К их народам никогда не относились как к колонизированным и обращались на равных. Эти дворяне даже имели русских крепостных крестьян. Можете ли вы представить индийских лордов с английскими слугами?» Я пытаюсь представить себе алжирцев или африканцев дворянами во Франции; это все очень далеко от реальности нашего прошлого.

Думаю, здесь еще одна большая разница. Во Франции патриотизм не приветствуется, так как ассоциируется с шовинизмом и ксенофобией, а это может дискриминировать какое-то из меньшинств. Отсутствие права гордиться цветами своего флага усугубляется тем фактом, что представители национальных меньшинств и общин могут носить свои цвета — региона или сообщества иностранного происхождения. Это ловушка замкнутости общин, которая закрывается на Франции, и логика, которая может привести к сепаратизму и войне всех против каждого.

И меня каждый день удивляет патриотизм в России. Конечно, проблемы не решены и есть еще напряжение, но сегодня существует русский патриотизм, скорее культурный, чем политический; он объединяет людей разных взглядов. Это, на мой взгляд, объединяющий цемент, обеспечивающий взаимопонимание среди всех людей, живущих в огромной стране. Для многих французов, прижившихся в России, это понятие «общество, которое живет в относительной гармонии», — как глоток свежего воздуха. Я надеюсь, что мои дети в будущем смогут жить в России и наслаждаться постсоветским этажом, где люди так разнообразны, живут в гармонии друг с другом и с любовью к одной стране.

Работать в России? Мои дорогие русские коллеги!

Россия 2000-х годов пережила феноменальный экономический подъем. Вначале это задело только крупные города европейской части страны, потом Юг и Восток, а потом включилась и остальная территория — кроме разве что сельской местности и небольших деревень. Для многих иностранных компаний русский рынок был настоящим раем: они выиграли на экономическом буме, так как потребление товаров резко возросло. В 2006, 2007 или 2008 году (до кризиса) Россия для хотя бы минимально находчивых или неплохо специализированных иностранцев была страной, в которой легко было найти работу. Приехав в Москву в 2006 или 2007 году, можно было в течение нескольких недель подобрать себе работу на хорошие деньги и поселиться где-нибудь в центре Москвы с другими такими же иностранцами. Для многих французов игра стоила свеч, да они почти ничем и не рисковали: не сложится на одной работе — можно легко подобрать другую, благо есть из чего выбрать.

Прежде чем устроиться в России, я работал на руководящем посту во французском филиале большой итальянской промышленной группы, производителя средств автоматизации. Небольшой динамичный филиал, который на конкурентном и напряженном французском рынке должен был бороться за свое место. Я управлял одновременно отделом продаж и персоналом.

Опыт работы в нескольких странах позволил мне легко устроиться в Москве летом 2008 года. Отправляя резюме во вторник, я получил ответ в четверг; встречу назначили на вечер того же дня, а на следующий, в пятницу, я уже вышел на работу. Это нормально для москвичей, но по-настоящему шокирует иностранцев. Во Франции устроиться на работу — это процесс. Мы проходим несколько интервью, нас проверяют, и мы пытаемся проверить работодателя…

Вскоре я столкнулся тем, как тут управляют людьми.

Я признаю, что как менеджер получил европейскую подготовку. Для меня «ответственность работника» и «активное участие» — это не просто слова. Я работал в Западной Европе, Сербии, Китае, много путешествовал и жил за границей, работал с иностранцами — так что считал себя человеком, который легко адаптируется к любой стране. Но мой опыт в России оказался исключительным.

Офис рекрутинговой компании, которая приняла меня на работу, располагался в одним из многочисленных бизнес-центров. Шел 2008 год, русский экономический бум продолжался уже восемь лет. С тех пор я побывал и в других бизнес-центрах и всегда удивлялся качеству инфраструктуры. Высокие красивые девушки, охранники на каждом этаже, есть уютные кухни для обеда; многие бизнес-центры работают круглосуточно — можно приходить на работу в любое время, — и в них есть кафетерии. Работать в таких условиях приятно, и почти три года каждое утро я ходил на работу с удовольствием. Во Франции компания, в которой я работал, обосновалась за пределами Либурна, в Сан-Дени-де-Пиль, выкупив под свои нужды заброшенный заводик; и условия там были совсем не московские, одни туалеты чего стоили. Зимой, когда температура падала примерно до –6° или –8° градусов, высокая влажность делала здание невозможным для обогрева, и мы сидели в офисе в теплых свитерах.

Иностранный генеральный директор компании в России обычно не может управлять русскими сотрудниками и пытается нанять максимум иностранцев на все возможные должности. Так было и с моим непосредственным начальником, и когда я начал работать, то сразу понял, что мне нужно будет заниматься и этим тоже. Консультанты нашей компании, Даша и Вера, молодые девочки, таким образом переходили в мое негласное подчинение. Они обе приехали в столицу из провинции, и для них Москва была своего рода футбольным полем, где они должны были забивать голы: преуспеть, выйти замуж и быть в теме. Не знаю, были ли у них какие-то моральные ценности — за время работы девушки их никак не обнаружили. Даша и Вера были убеждены, что они, такие юные, красивые и грациозные, обязательно преуспеют как минимум на телеэкране, а нынешняя их низменная работа — временная и вкладываться в нее не нужно. Директора никогда не было, Даша и Вера сочли офис своей вотчиной и делали все по-своему. Они не соблюдали рабочее расписание, удлиняли время обедов и почти не работали. Я говорю «почти», имея в виду, что они могли иногда ответить на телефонный звонок клиента, который сам позвонил, но разговаривали не особенно вежливо и совсем не заинтересованно. Их дни проходили в болтовне по ICQ, в личных разговорах по телефону и бесконечных чаепитиях. Они обязаны были проводить собеседования с кандидатами, которых нужно было сначала найти, а потом устроить на работу. Но даже здесь девушки развлекались: приглашали молодых мужчин, чтобы познакомиться и, может быть, развлечься позже. Они также физически овладели офисом: их рабочие шкафы были заполнены личными вещами настолько, что туда невозможно было втиснуть ни папку, ни карандаш. Для Даши и Веры их офис был их личной собственностью.

В наших первых стычках мои коллеги иногда делали вид, что не понимают моего несовершенного русского языка, а иногда отговаривались личными проблемами или тысячей других причин, чтобы продолжать бездельничать.

Когда я начал работать с ними, девушки испытывали ко мне смешанные чувства: с одной стороны, я был менеджером, которого следовало опасаться, с другой — европейцем и холостяком тридцати лет, то есть потенциальной добычей.

Для Даши было только два правила поведения в повседневной жизни: делать что хочется и не работать.

Честно говоря, меня удивило то, как русские смешивают личную жизнь и работу. Думаю, что Россия является единственной страной, где можно всю неделю слушать о том, как коллеги проводят свободное время. Россия также, пожалуй, единственная страна, где вы должны просить образованных и вроде бы воспитанных людей не описывать свои сексуальные похождения так громко, потому что это могут услышать другие сотрудники, кандидаты или клиенты, которым вообще-то нет до этого никакого дела.

Вот это мне кажется большой проблемой работы с русскими. Меня неизменно шокировало то, что мои коллеги — не приятели и не друзья, а люди временные, — могут так откровенно говорить о своей личной жизни, делая интимное — публичным. Во Франции, например, работу не смешивают с личной жизнью, и если вы начнете это делать, то поставите себя в невыгодное положение по отношению к коллегам и начальству. Это правило, на мой взгляд, простое и важное, но здесь мало кто думает так же.

Даша и Вера немедленно начали расспрашивать меня о том, зачем я приехал в Россию, женат ли я, какие девушки меня интересуют — а на встречные вопросы не ответили. Одна сказала, что это неприлично — откровенничать вот так сразу, вторая попыталась изобразить одинокую и непорочную девицу. Ха-ха! Мой русский язык, здорово развившийся после трех месяцев учебы в МГУ, позволял мне понять то, о чем девушки говорили между собой.

Это золотое для них время (сидеть, ничего не делать, ждать звонков от клиентов и получать зарплату) продолжалось лишь до конца 2008 года. Когда наступил кризис, клиенты перестали звонить — стало нужно искать их. Тогда я обнаружил, что мои коллеги не только не мотивированы и не вовлечены в рабочий процесс, но к тому же закомплексованы и некомпетентны. Изначально мы интервьюировали кандидатов и предоставляли их резюме клиентам, теперь же стали неким call-центром: обзванивали десятки, сотни компаний, пытаясь найти те, которым нужно подобрать персонал. Эта конкретная работа внезапно стала для меня тяжелым испытанием; я столкнулся с русским телефонным синдромом, который до сих пор не могу понять.

Иностранцев неизменно шокирует манера русских говорить по телефону: вам звонят, вы снимаете трубку — а из нее уже несется: «Але? Але?!» — и повторяется, так что вам некуда и слово вставить. Вы понимаете, что собеседник вас уже не слушает. Вы начинаете говорить — и вроде бы вас слышат; но стоит собеседнику хоть что-то недорасслышать — он снова заводит свое «але-але» вместо того, чтобы помолчать и подождать, пока связь восстановится, или просто переспросить.

А еще профессиональные телефонные разговоры в России обычно сухие и короткие и действительно утомительные. Я не понимаю, как это возможно. Я звоню в сервисный центр, получаю ответ, открываю рот, чтобы поблагодарить — а консультант уже бросил трубку; или — другой вариант: я настойчиво прерываю его прощание, чтобы спросить еще о чем-то или сказать «спасибо». Я не понимаю резкого тона в телефонных разговорах. Мои русские друзья пытались убедить меня в том, что по телефону невежливы только необразованные люди — но я многократно убеждался в обратном. По-прежнему пытаюсь разгадать эту загадку.

Обе мои коллеги-консультанта за несколько месяцев не смогли позвонить надлежащим образом ни одному клиенту и эффективно «обработать» его. Я не знаю, откуда внезапно взялась их болезненная застенчивость в телефонных разговорах. Возможно, они боялись резких ответов… В один прекрасный день я услышал, что Вера звонит клиентам из туалета, чтобы ее коллега этого не слышала. Для апреля 2009 года — когда легко можно было найти на ее место действительно высококлассного специалиста, это было уже чересчур, и я решил начать конфликт.

Вере перестали платить зарплату. Но она не изменила своего легкомысленного отношения к работе, усугубляя ситуацию. Она ждала лета и продолжала работать без оплаты; она почти три месяца не получала зарплату. Я смотрел на эту уникальную ситуацию — и только потом понял: в офисе был Интернет и чистая кухня, где Вера чувствовала себя хорошо, и хождение на работу структурировало ее день. Однажды я заметил, что она флиртует с мальчиком из конкурирующей компании. Это оказалось последней каплей; я уволил Веру без предварительного уведомления и в тот день понял, что ее личные вещи нужно будет вывозить из офиса на машине. Обувь, коробки, косметика, одежда, книги… мне пришлось просить охранников о помощи — один я не справился.

Вскоре после того Даша, вихляя бедрами сильнее обычного, пришла в мой кабинет и заявила, смущенно опуская глаза, что наш самый крупный клиент больше не желает с нами работать. Мой гнев и мои крики не развеяли ее апатии — девушка ушла к себе в кабинет, заперлась там и провела весь день, по-видимому, болтая по ICQ. В тот день я твердо решил уволить Дашу, но у нее уже несколько недель было секретное оружие: беременность. Забеременев, девушка немедленно объявила нам об этом с плотоядной улыбкой, даже принесла снимок с УЗИ. И с этого дня вела себя так, будто у нее есть какие-то особенные права.

Закон в России действительно щедр. У женщин может быть до 20 недель отпуска по беременности и родам с сохранением 100 % заработной платы; затем в течение 78 недель ей выдают 40 % заработной платы, а рабочее место сохраняется за ней в течение трех лет. На мой взгляд, это гениальный закон, правительства всех стран Евросоюза обязаны его принять.

Русские женщины не понимают, насколько им повезло. Декретный отпуск в Германии — 14 недель с сохранением 100 % заработной платы. Во Франции — 16 недель с сохранением 100 % заработной платы, 3 недели до родов и 13 недель — после. А потом нужно вернуться на работу или уволиться. В таких условиях французской маме весьма непросто кормить ребенка грудью!

На место Веры мы взяли Алину, русскую из США, ей было 35 лет. Она свободно владела двумя языками, была восприемницей двух культур. Прекрасно образованная, она вернулась на родину после развода с, как сама говорила, «русским уродом из Америки». А ее бывший привез себе из Твери молодую и свежую двадцатилетнюю девушку фотомодельной внешности.

Я представлял себе «бизнес-ориентированную» англосаксонку, с которой будет приятно работать. Алина оказалась немного другой, она особенно нуждалась в подругах, и ее личная жизнь стала главной темой разговоров в офисе. Конечно, Алина работала более или менее правильно и относилась к своим обязанностям по-европейски, но для нее офис стал основной частью жизни, и снова личное и профессиональное оказались тщательно перемешаны.

На протяжении года нашей совместной работы Алина тратила примерно 15 % рабочего дня на телефонные разговоры с мамой. Я не понимаю этой привычки русских матерей названивать своим дочерям по тридцать-сорок раз на дню и давить на них, не считаясь ни с их личной, ни с профессиональной жизнью.

Еще одной проблемой была неспособность Алины выполнять рабочие задания сразу. Это тоже удивило меня в России: люди не умеют решать задачи немедленно и выдерживать стресс. Любая просьба что-то сделать немедленно озадачивала и смущала моих коллег. Конечно, эти три «курочки» на зарплате европейского уровня не были всеми моими русскими коллегами. Я нанимал в эту компанию и других сотрудников, иногда это были русские из-за границы, и работали они получше Веры, Даши и Алины — но эти особенности поведения я видел и у них, и у работников компаний наших клиентов. Об этом же говорили и мои приятели и клиенты-европейцы.

Так что можно говорить о форме «глубокого чувства одиночества» иностранного менеджера в России, сталкивающегося с командой, которой часто очень трудно управлять, в которой все работают по своему графику и смешивают личные проблемы с рабочими.

Западные менеджеры слишком часто считают, что работа интересует молодых москвичей меньше всего. В конце концов, зачем стесняться и особенно увлекаться работой? — считают русские. Москва переживает феноменальный экономический рост; если работа не нравится, ее можно легко поменять. Для многих менеджеров среднего звена работа — это нечто неинтересное, а офис — лишь место, куда нужно приходить в десять часов утра, не особенно включаясь в жизнь компании. Легко менять место работы даже при небольшом опыте, когда уровень безработицы в столице близок к 1 %, что позволяет устроиться в течение нескольких дней.

Москва, вероятно, одно из немногих мест в мире, где финансовый директор, желающий получать девять тысяч долларов в месяц, отклоняет предложение крупной компании, обещающей платить восемь с половиной. Я сам сталкивался с такими ситуациями. Я также видел русских кандидатов на должность менеджера по продажам крупной структуры, которые настаивали на служебном автомобиле представительского класса. Во Франции рынок труда совершенно другой. В июне 2012 года официально уровень безработицы во Франции составил 12 % против 6 % в России. Во Франции человек, меняющий работу, ищет новую примерно год.

Есть и другие существенные различия, в частности, в производительности труда. Во Франции на своем предыдущем месте я руководил семью людьми в течение четырех лет. Работая в этом небольшом французском филиале крупной итальянской промышленной группы, я всегда был загружен делами. У меня не было времени, чтобы поговорить по телефону с Евгенией. Кофе-брейк (эквивалент чая в России) строго регулировался: пять минут перерыва в 10:30, еще пять — в 15.45. Мы работали в стрессе, двенадцать человек на пятнадцати или шестнадцати позициях. В России часто десять человек занимают семь или восемь фактических позиций. Другое принципиальное отличие в том, что во Франции кодекс поведения на работе ясный и он соблюдается всеми. Работник многим обязан своей компании и поэтому должен все делать для нее. В любом случае, даже если он этого не хочет, давление высокого уровня безработицы заставляет его молча исполнять требуемое. Но никто ни в коем случае не переносит свои рабочие дела в дом, а домашние — на работу. И в любом случае — я настаиваю на этом — не может и не должно быть никакой путаницы между домом и работой. Во Франции личная и профессиональная сферы действительно разделены.

В конце концов, это, вероятно, единственный способ заставить сотрудника восемь или десять часов подряд эффективно работать, поддерживать компанию и зарабатывать для нее деньги.

Мой день во Франции начинался так: я вставал в 6:00, приезжал на работу около 7:30 и уходил около 18:30 или 19 часов, приезжал домой около восьми вечера. Я никогда не позволил бы сотруднику, пришедшему на работу утром, зевая, говорить «хочу спать»; мои московские коллеги повторяют это почти каждое утро. Никогда работник во Франции не будет заканчивать работу небрежно в таких хороших условиях, как наш московский бизнес-центр.

Однажды, когда не было генерального директора, я вернулся в офис и застал Дашу и Веру дремлющими в креслах. Я, иностранец, возвращался со встречи с клиентами на метро зимой, а они спали в офисе! Как говорят в таких случаях, «я развел руками», когда перед моим ошеломленным взглядом Вера сделала вид, что ничего особенного не произошло. Я чувствовал, что она хочет продолжить дремать, и, вероятно, этим она и занималась бы до конца рабочего дня, если бы я не прервал ее.

Я думаю, что небольшим компаниям в России нелегко заработать деньги, и правильная организация рабочего процесса облегчила бы дело. В марте 2012 года мне нужен был человек, который в конкретные сроки и за нормальные деньги сделает веб-сайт. Я нашел одну компанию в бизнес-центре возле своего дома. Мой первый собеседник заверил меня, что это их работа и что они могут сделать это без проблем, бюджет их устраивает и мне не нужно больше ни о чем беспокоиться. Мы договорились, что я отправлю ему макет с техническим заданием в тот же вечер, а он вышлет мне портфолио фирмы и назовет точную стоимость работы. Я свое обещание выполнил вечером четверга, но ни в пятницу, ни в понедельник, ни во вторник не получил ответа. В среду я позвонил этому человеку — а он ответил, что не получал моего письма. Я сверил с ним адреса электронной почты, получил еще один, резервный, и попросил этого человека прислать подтверждение о прочтении письма. Тем же вечером снова отправил письмо, уже по двум адресам, и в пятницу (то есть через неделю после оговоренного срока) не получив ответа, позвонил снова. Человек ответил, что получил мое письмо и да, собирается написать мне. Я напомнил ему о важности сроков. В понедельник поздним утром я получил письмо с запросом моих реквизитов для составления счета-фактуры. Я ответил, задав те же вопросы, что и в предыдущих двух письмах: мне нужно было портфолио, окончательная цена, хостинг и подобные вещи. Мне казалось, что уж теперь-то этот человек действительно ответит сразу! Еще через неделю, в среду, я снова позвонил и спросил, насколько серьезен мой собеседник и собирается ли он заработать тысячу долларов за создание простого сайта. Человек ответил, что выслал мне все материалы, попросил подтвердить мой адрес электронной почты (тот самый, с которого он уже получил письмо на прошлой неделе!), сказал, что заново отправит все материалы… И да, отправил. Тот самый первый э-мейл с запросом моих реквизитов и без ответов на мои вопросы. Только стоимость работы там была указана уже выше. Конечно, я решил, что не буду сотрудничать с фирмой, представляемой этим человеком, но еще раз отправил ему письмо с вопросами. Ответа нет до сих пор.

Как такое стало возможным? Я уверен, что этому человеку нужны были деньги. Я также верю, что он был способен сделать сайт. Но оказалось, что он не в состоянии вести дела, договариваться с клиентом и действовать быстро.

Соседний офис, компания «Терминус» — своего рода холдинг индивидуальных предпринимателей: несколько молодых бизнесменов, каждый со своим делом, взяли помещение в общую аренду. Я хотел сделать визитные карточки — моих знаний хватило, чтобы подготовить оригинал-макет, оставалось только напечатать. Когда я пришел с этим вопросом в «Терминус», консультант показал мне различные виды бумаг. Рядом с нами стоял пустой стол с двумя стульями для посетителей, но консультант предпочел показать мне все по-быстрому, перед входом, что мешало другим клиентам входить. Когда я выбрал бумагу, дизайнер захотел проверить мой макет.

— Логотип в нижней части визитки должен быть на миллиметр левее, — сказал он.

— Хорошо, так подвиньте его.

— Нет, это должны делать вы сами, — сказал дизайнер, вытаскивая флешку.

Я вернулся домой разочарованный, быстро поправил файл и отправил электронной почтой. Какая бессмысленная трата времени!

Два дня спустя я позвонил в «Терминус» и узнал, что мои визитки еще даже не начали печатать.

— У вас логотип не там, где нужно, мы вам все откорректируем всего за 100 рублей, — сказал мне тот же дизайнер.

Я не выдержал и закричал на него; какое-то время я выплескивал свое раздражение, наконец дизайнер сказал мне, что все в порядке и что визитки будут готовы завтра.

Получая свои визитки, я столкнулся с еще одним примером неорганизованности рабочего процесса. Представьте себе комнату в десять квадратных метров с пятью сотрудниками и пятью компьютерами. Нам нужно было распечатать счет-фактуру; для этого одному из сотрудников требовалось встать со стула и перейти в другую часть кабинета, переступая практически через чей-то стол, открыть ящик, взять оттуда бумагу и положить в лоток принтера. Да, только один лист, я не знаю, почему. Пока мой менеджер шел на свое место, один из его коллег отправил на печать свой документ и использовал этот лист. Мой менеджер встал, вновь перешагнул через чей-то стол и в этот раз положил в лоток принтера целых два листа. Счет распечатался, но на нем не хватало одного элемента, и пришлось его перепечатать. На этот раз принтер зажевал бумагу. Менеджер встал в третий раз и вставил лист бумаги уже в другой принтер, не сетевой, а подключенный непосредственно к его компьютеру. Счет успешно распечатали, менеджер подписал его и протянул коллеге справа, который должен был поставить печать. Я понимаю, что в России генеральный директор жаждет делегировать все, что только может, различным менеджерам, но все же между нами говоря… Маленький блондин схватил счет, хотел было поставить печать, но там не было чернил. Теперь уже он должен был пройти в дальний конец кабинета, переступая снова через чей-то стол, чтобы найти вторую печать. Когда это было сделано, он схватил степлер и попытался прикрепить чек к счету, но скобок не оказалось. Блондин открыл два ящика своего стола, порылся в бардаке, который там царил, но искомого не нашел и позвонил кому-то с требованием скобок для степлера. Через несколько секунд появился высокий блондин — дизайнер, и теперь уже он прошел в глубь кабинета, открыл другой ящик, достал оттуда открытую коробку со скобами и передал их маленькому блондину, который накормил степлер. Щелк — и распечатанный счет с прикрепленным чеком у меня в руках? Не тут-то было! Маленький блондин сунул бумагу бухгалтеру, а та встала, чтобы собрать все документы и мои визитки, и передать мне. Думаю, что мой взгляд был достаточно красноречивым, однако я взял визитки и поблагодарил.

— Пожалуйста, ждем вас снова, — сказал руководитель бюро.

Вышел я от них совершенно вымотанный неорганизованностью и потерей времени (почти 35 минут на то, чтобы просто забрать визитки!). Этим молодым парням всем было около тридцати лет, в своих хорошо сшитых костюмах они походили на западных менеджеров, но отличались главным: неумением работать.

В тот же вечер я рассказал соседке Еве о дезорганизации этой компании и полном отсутствии логики обустройства рабочих мест, а также о веб-мастере, к которому клиент пришел с тысячей долларов в руке и с нею же и ушел через две недели.

— Да, здесь так бывает, — скала Ева.

— И вас это устраивает?!

— Не знаю. Мы привыкли.

Должен признать, что меня шокировал ее ответ. Это нормально, что компании, чья единственная функция зарабатывать деньги, не делает этого?

Еще одна из моих соседок сказала, что она понимает и разделяет мои чувства — у нее тоже опускаются руки в таких ситуациях, и именно поэтому она всерьез хочет уехать из России.

— Вот почему я пошла на Болотную: показать, что я недовольна поведением государства, ну и, конечно, действиями некоторых своих сограждан.

Эти две небольшие фирмы в моем районе абсолютно неконкурентоспособны. Чем вообще они живут, чем зарабатывают, за счет чего существуют?.. Управлять небольшой компанией не означает носить хороший костюм и ездить на большой черной машине. Это означает каждый день биться на общем рынке, держать свою лодку на плаву и пытаться выжить. Я не думаю, что Россия может сейчас быть серьезным игроком на постоянно расширяющемся мировом рынке, где с каждым днем все больше конкурентов. Мне кажется, что вряд ли возможно достичь эффективной и продуктивной работы, проводя 15 % рабочего времени в личных телефонных разговорах, а еще 15 % — в за чаепитием. Мне кажется, что трудно продавить конкурентов тем, когда вручение готового заказа клиенту занимает тридцать пять минут и требует трех человек. В этом смысле вступление в ВТО может сыграть злую шутку с русскими компаниями; и если вы спросите меня — то я все больше и больше против. Во всяком случае, наши русские друзья из компании «Терминус» не смогут конкурировать с подобными же американскими или китайскими фирмами, действительно умеющими работать.

Евгения сказала мне на это:

— Теперь представь себе компанию с генеральным директором «Терминуса», веб-мастером в роли его заместителя и с сотрудниками типа Веры и Даши. Теперь ты понимаешь, почему в успешных русских компаниях управляющие кричат на своих сотрудников? Они работают на терроре и насилии, потому что обычного русского нужно заставлять работать.

— Но ведь Советский Союз улетел в космос раньше всех! Железные дороги, не имеющие аналога в мире, были построены силой рук в районах, непригодных для большинства стран мира! Как это получилось? Люди, которые строили БАМ, утром зевали и говорили, что хотят спать?

— Не знаю, — вдохнула моя невеста. — Может, они работали за идею, за что-то большое, что в принципе соединяло, организовало и мотивировало их. Но мне кажется, что в основном у них не было выбора: их вынуждало руководство страны.

Офисные работники в Москве совершенно оторваны от реальности жизни, они просто парят в облаках. Для многих молодых россиян «открыть фирму» автоматически означает «сразу получать много денег», а не «очень много работать с ничтожной поначалу прибылью».

В 2012 году государство спонсировало (то есть использовало деньги налогоплательщиков) амбициозную образовательную программу. Русские студенты, дескать, должны обучаться за рубежом в самых престижных университетах мира, чтобы вернуться работать в Россию и привезти с собой заграничные дипломы и методы. Обозреватели всячески подчеркивали то, что именно этим способом Петр Первый модернизировал страну в конце XVII — начале XVIII века.

Мне это кажется не вполне правильным. Россия является страной с, возможно, наиболее талантливыми людьми в мире и с огромным интеллектуальным потенциалом. Я не уверен, что русские должны учиться работать, как китайцы, или подражать западному образцу. Я считаю, что новые идеи могут прорастать и в России. Я чувствую, что русские принципиально не согласны с западной либеральной системой. Мне кажется, что России необходимо разработать собственную модель, адаптированную к своей территории, своей культуре и особенно к своему народу. Модель, которая не приведет страну в катастрофическую экономическую ситуацию.

Однажды в Карелии

Во время моего первого приезда в Россию Евгения поступила стратегически очень правильно: она показала мне не только Москву. Мы пробыли несколько дней в столице, а потом отправились в Карелию и в Брянск к родственникам моей невесты.

Мне очень хотелось увидеть небольшой город на севере России. Во Франции, когда мы думаем о небольших городах России, то представляем себе кварталы с многоэтажными серыми грязными зданиями и людей, которые пытаются убежать оттуда. Россия за пределами Москвы — бедная страна, и мы представляем себе маленькие города как места, где нет никакого шарма, никакой жизни и откуда все хотят уехать. Небольшой русский город для француза — это «место, откуда молодые женщины уезжают в Москву, находят себе иностранного мужа и бегут на Запад». Тем не менее я с нетерпением ждал встречи с Петрозаводском.

Карелия меня очаровала. В Петрозаводске я увидел, какие замечательные люди живут в маленьких городах и как прекрасна дикая природа.

Моя первая поездка в Карелию была моим первым долгим ночным путешествием в русском поезде. Я всегда ненавидел поезда, пользовался ими на небольших расстояниях, любовался пейзажами из окон — но идея спать в вагоне, провести там 16 часов меня поначалу не обрадовала. Но русский поезд оказался совсем не таким, как французский.

Во Франции есть TGV, поезд, который едет со скоростью 260 км/ч в среднем и связывает крупные города; на нем можно доехать от Парижа до Средиземного моря за три часа. Но есть и медленные региональные поезда, и пригородные, в регионе Парижа. Там часто грабят — и в вагонах, и на станциях. В некоторых поездах контролеры работают по трое, опасаясь нападения; проверка билетов стала во Франции опасной профессией. Когда на контролера нападают, начинается забастовка машинистов, расписание ломается, поезда опаздывают… В Париже самая худшая репутация — у Северного вокзала; особенно он опасен ночью. Но на перроне вокзала в Москве парижанин сразу же понимает, что прибыл на другую планету. На перроне проводница проверяет билеты и паспорта; беспорядка нет. В вагоне нас торжественно встречает титан, на полу есть специальный коврик для поддержания чистоты. Кроме того, я был очень удивлен настоящими полицейскими в поезде и наличием только женских купе. Вот это цивилизованность!

Евгения выбрала экономичный вариант — плацкарт, возможно, чтобы познакомить меня с «реальной Россией». Мы оказались в вагоне, в котором ехали и молодые люди тридцати-сорока лет, «порыбачить и расслабиться», и семьи, которые уезжали из Москвы, предположительно, на каникулы. После того как мы расположились, я быстро понял, что за мной, иностранцем, наблюдают наши соседи, пытаясь понять, зачем безрассудная молодая женщина везет своего Чебурашку-француза в Карелию, да еще и в плацкарте.

Я не думал, что смогу пообщаться с другими пассажирами, так как мой уровень русского был близок к абсолютному нулю. Я хотел часами смотреть в окно поезда на русские деревни и наконец увидеть Россию изнутри. Когда поезд тронулся, Евгения рассказала о том, что принято в вагоне: сначала, когда проводница уберет в проходе, нужно надеть тапочки, потом переодеться в пижаму или в другую удобную одежду для сна. Я был удивлен тем, как тихо, но быстро изменилась атмосфера в вагоне. Затем проводница прошла проверять билеты.

Мне интересно, пытались ли русские понять, почему билеты должны быть сложены шесть или восемь раз и вставлены в крошечный карманчик с номером места? Два года спустя, в 2009 году, моя мать ехала со мной на том же поезде и спросила: «Зачем?» — с искренним восторгом и без всякой насмешки. Это был просто вопрос, но проводница ответила мрачным и злобным взглядом, бросив: «У нас делают вот так».

В той первой поездке Евгения отошла умыться, как раз когда пришла проводница и села напротив меня. То ли ей не понравилось, что я ничего не отвечал на ее вопросы, то ли то, что у меня нет билета (который остался у Евгении), — но эта дама стукнула меня по колену, повторяя: «Билеты!» Я потерял дар речи от изумления, но больше всего меня изумило то, что никто из окружающих не удивился. Вот так сюрприз: контроль билетов со шлепками! Впрочем, Евгения быстро вернулась, и проблема была разрешена.


Стояло жаркое лето. За окном бледнело и темнело одновременно, солнце катилось к горизонту. Я наблюдал за пассажирами. После проверки билетов они переоделись кто в шорты, а кто в пижамные штаны и уютно устроились, расстелив постели на полках. Евгения попросила меня встать и отойти в сторону, чтобы она могла подержать простыню перед нашей соседкой, которая хотела сменить кофточку, не демонстрируя всем свое белье.

Рассказываю тем, кто никогда не ездил в плацкарте: это просто спальный скотовоз с полками в два яруса, без разделения на купе, без дверей. Сколько социальных кодов, жестов, все становится на свои места без беспорядка. Я был поражен чудесами управления маленькими пространствами русских и тем фактом, что во время поездки никто никому не мешал. Поезд в России — это точная противоположность метро в Москве. В поезде все уважают личные границы и пространство соседа, а в московском метро этого просто нет. Это дисциплинированное умение жить в поездах — остатки советского прошлого?

С тех пор я показал этот поезд многим моим западным друзьям, особенно французам, с которыми ездил в Карелию. Никто из них не видел и даже представить себе не мог, что такое плацкарт, и всех совершенно очаровала жизнь во время поездки.


Вскоре после того по вагону поплыл запах жареной курицы, захлопали крышки пивных банок. Мы решили пойти купить пива в вагоне-ресторане. Это было серьезной стратегической ошибкой: большая часть наших соседей по вагону уже перекочевала туда. Я шел по территории конфронтации и общения, не зная местных правил. На мой сдержанный взгляд на колбасы, лежащие на столе, незнакомец отреагировал моментально: схватил еду и передал ее мне. Евгения сказала, что это колбаса из конины. Я попробовал кусочек, это было действительно вкусно; я первый раз столкнулся с русской щедростью по отношению к незнакомцам, иностранцам и просто чужакам: та же рука протянула мне стакан водки.

До вагона-ресторана мы так и не дошли, оставшись с этими незнакомцами. Это было началом сильного товарищества на одну ночь, откровенных разговоров и поглощения всевозможной жидкости. И конечно, это была немного сложная ситуация, так как, не говоря на русском языке, я был вынужден просить Евгению все переводить. Когда ребята немного разогрелись, один из них спросил у нее:

— А че ты иностранца-то выбрала?

— Иностранец или нет, а я сделаю из него русского, — ответила Евгения, озадачив своего собеседника.

Вечер проходил; водку начали запивать пивом. Сначала я не хотел пробовать эту гремучую смесь, но мой товарищ заверил меня, что это известный в России коктейль — «ёрш». Во Франции ни в коем случае пиво не смешивается с белым спиртом, будь это водка, джин или текила. Что касается напитков, во французских традициях очень много сложных правил, и они являются частью «образования». С мясом нужно пить красное вино, во время еды возникают бесконечные дискуссии между сторонниками вин Бордо и Бургундии. С рыбой нужно пить белое вино и слушать любителей сухих или очень сухих белых вин. Крепкие спиртные напитки — дижестивы — принято пить только после еды, после кофе, а некоторые сладкие белые вина из Эльзаса иногда подают перед едой как аперитив. Есть еще множество других дискуссий, которые могут очень долго продолжаться — о малоизвестных винодельческих регионах Франции и подобных вещах. Для того чтобы не выглядеть неучем во время делового обеда, хозяин должен правильно подобрать вино…

Я не очень хорошо помню тот вечер. Помню только то, что мы ничего не платили, ели и пили вдоволь и поднимали тосты за великую Россию и за нашу встречу. Это также одна из особенностей России, я думаю: не пытаться систематически разделить счет, даже если пили с незнакомцами.

Мы потеряли счет времени. Решив вернуться в свой вагон, я увидел, что за окном уже темно и ресторан закрыт. Думаю, что, пытаясь залезть на верхнюю полку, я наступил на соседа снизу; он, наверное, проснулся, я вежливо извинился по-французски.

Я восхищаюсь русскими, которые могут легко устроиться и спать в поездах. В любом случае, расстояния таковы, что без ночевки никуда не доедешь. Но только недавно мне удалось научиться засыпать в поезде. В ту же ночь я спал как камень — водка помогла. Пробуждение было трудным; остальные пассажиры уже были чем-то заняты. Все переодевались или одевались и завтракали чаем.

Мои ночные сотрапезники держались отчужденно, как если бы мы были едва знакомы. Во Франции люди, которые пьют вместе, на следующее утро хотя бы здороваются, особенно если внезапно поили иностранца. Но это не было важным — просто странное поведение людей, которых я, наверное, никогда больше не увижу.

Я наконец-то приехал на Русский Север!

Это место мне сразу понравилось, не знаю, почему мне так резко стало хорошо. Петрозаводск — не самый красивый город в мире, но думаю, что русская Карелия — одно из самых красивых мест на земле. Конечно, чувствуется, что это место далеко от столицы, и я ощущал себя отшельником в одном из отдаленных уголков великой России, куда приехал, чтобы что-то найти для себя.

Север России манил меня. Правление Петра Великого, по крайней мере в то время, казалось мне важнейшим историческим опытом России.

Петрозаводск, я думаю, в некотором смысле — типичный небольшой русский город. Первое, что поразило меня в Петрозаводске, — это спокойствие и полное отсутствие суеты. Я думаю, что суета в основном и отличает Россию (Москву) от Европы. Прогуливаясь по улицам этого небольшого северного города, я думал о Петре I, который построил город. Петр I был не только царем, но и первым императором России. Во время войны со шведами он построил в Петрозаводске завод для производства пушек и якорей, снабжавший армию.

По улицам Петрозаводска ходили люди: блондинки в коротких шортах и с айпадами и мужчины в военной и рыбацкой одежде. Забавно было представлять себе этих людей в допетровских кафтанах. Потом я представлял себе недовольного Петра, инкогнито уехавшего в Пруссию для изучения артиллерии, Петра, который не был заинтересован в западных монархических моделях правления того времени, а только лишь в технологиях, которые позволили бы ему модернизировать свою империю.

Онежское озеро, на берегу которого расположился город, такое огромное, что в него можно погрузить всю Корсику и останется еще свободное место. Летом город превращается почти в курорт. Шли белые ночи, и медленно истекал день над маленькой северной столицей. Карелия летом серьезно напомнила мне северную Ривьеру, без эскапад, без шумных туристов, без излишеств; огромный резервуар чистого воздуха с заповедной природой. Карелия — это огромные легкие, республика размером с треть Франции и с населением только в 700 000 жителей (столько живет в Бордо). Прогуливаясь по проспекту Ленина, центральной улице, идущей от вокзала к озеру, я глубоко и шумно дышал, набирая полные легкие свежего воздуха. Родственники Евгении удивленно и понимающе смотрели на меня: из Москвы человек приехал.

Я вернулся в Петрозаводск следующей зимой, и это было совсем другое дело. Там оказалось действительно холодно, ветрено, сыро и бессолнечно. Эта первая поездка зимой была откровением: другая сторона Петрозаводска, его зимнее лицо, ледяное, белое, безупречное, с бесконечно длинными ночами, которые длятся почти двадцать часов. Люди ездят на снегоходах; озера замерзают; в порту Петрозаводска торчат изо льда корабли, перевозящие дерево. В центре города люди как всегда спокойные и приветливые, все «запакованы» в лыжные комбинезоны. Когда я первый раз увидел Карелию зимой, то еще не знал, что меня ждет знакомство с дедом семейства, зимняя рыбалка на замерзшем озере и жизнь на заснеженной даче. Тогда я почувствовал, что такое — жить на природе.

Летом меня не познакомили с дедом, потому что теплое время года он проводил на даче, в лесу, не выезжая в город. Так что впервые мы встретились через два года, зимой, в доме родителей Евгении.

Он вошел в комнату, как волк, ища взглядом иностранца, который собирается жениться на его внучке. Он был моего роста, зеленоглазый и седоволосый, от него пахло лосьоном после бритья, и он выглядел как вожак, нашедший на своей территории чужака и решающий, что с ним сделать. Несколько секунд «дед Слава» смотрел на меня, а затем развел руки, будто желая меня обнять — что и проделал незамедлительно и весьма энергично.

Весь вечер Слава очень внимательно наблюдал за мной. Он будто пытался оценить, чего я стою и смогу ли быть хорошим мужем. Впоследствии я узнал, что «дед Слава» хотел выкрасть свою внучку из Европы, чтобы защитить ее и избавить ее от брака с французом, — а Евгения на тот момент прожила во Франции уже тринадцать лет. Об этом, как и о том, что он хотел «просто ликвидировать» меня, дед Слава рассказал мне после нескольких стаканов водки за столом, накрытым «как полагается».

На нем красовалась форель, которую наловили дед Слава и отец Евгении, и необходимый запас водки. Во Франции существует мода на водку, ее пьют в ночных клубах, потому что этикетка на бутылке красивая и потому что для французов это напиток русской мафии, северных мужчин, которые живут ярко, хоть и недолго. Иногда водку пьют неразбавленной, как виски, рассуждая о ее вкусе, но чаще смешивают с яблочным соком или колой в больших стаканах. Я должен признать, что у различных видов водки — разный вкус, но как можно считать ее вкусной? И если она не вкусная, то почему тогда ее нужно пить? Во Франции в мягком юго-западном климате, на берегу моря, люди работают на виноградниках и пьют вино. Во время еды во Франции никогда не пьют водку; все крепкие напитки — это диджестив. Кроме того, во Франции семейные ужины — это целые мероприятия, построенные по определенным правилам: еду и напитки подают в строгом порядке, ведут себя соответствующим образом… Мне нравится простота русского стола, который заставляет вас чувствовать себя хорошо, даже если еда не особенно разнообразна, а гости громоздятся друг на друга.

В тот вечер Слава показал, как пьют водку по-русски. Нужно быстро сказать тост, выпить и сразу заесть. Теперь я знаю, что есть разумная техника питья русской водки, о чем я даже не догадывался. Французы и, вероятно, другие иностранцы видят в манере пить водку маленькими рюмочками, до дна, русский алкоголизм. Ничего подобного! Это способ сопровождать еду напитком, который облегчает пищеварение. Желая проверить универсальность этой техники, я, вернувшись из Карелии, пригласил в гости одного из своих французских друзей и организовал вечер правильного, на русский, манер питья водки. Мой друг очень удивился, увидев, сколько он может выпить, не опьянев. Значит, это просто другая культурная традиция, а не проявление пьянства.

Знакомство с родителями Евгении стало для меня незабываемым. Я никогда не проводил пять часов за столом, выпивая и разговаривая с теми, у кого не было со мной общего языка. Слава — «советский человек» украинского происхождения, он родился в Грозном, где служил солдатом и, кроме русского и украинского, немного знал чеченский — ничто из этого не способствовало взаимопониманию. Когда я понял, что за пять часов мы выпили почти две бутылки водки на двоих и не особенно опьянели, то очень удивился. Такое же количество водки во Франции отправило бы меня в больницу в состоянии комы, или по крайней мере сделало бы невменяемым. А тут — я мог даже встать и одеться, и присоединиться к семье на заснеженной улице, где сестра Евгении играла в снежки со своей соседкой. Мы стояли по колено в снегу со Славой, — конечно, не очень твердо, но стояли, — я еще чувствовал вкус водки с перцем, малосольных огурчиков и форели домашнего посола. Было, наверное, минус двадцать по Цельсию, но я не чувствовал холода. Мне было по-настоящему хорошо. По меткому выражению моего друга Брюно, уже давно живущего в России, я чувствовал себя, как лягушка в водке.

На следующее утро я открыл глаза, когда Слава входил в мою комнату.

— Как голова, Саша? — спросил он меня.

Довольно неожиданно я понял, что чувствую себя нормально. Первый раз в жизни после такого количества спиртного я проснулся без настоящей головной боли. Слава пригласил меня к себе завтракать — остальным нужно было собираться на дачу. Жена Славы, «баба Таня», была дома, готовила обед. Слава попросил ее сходить за чем-то в магазин и, как только она ушла, пулей метнулся в свою комнату и вынес оттуда непочатую бутылку водки, а из холодильника достал кусок колбасы и банку малосольных огурцов. Он налил водку в стопки, и мы выпили по первой. Опрокинув свою рюмку, Слава зарычал, от удовольствия или боли — не знаю. Я так смеялся, что вынужден был закусить огурцом, а «дед» с восторгом внюхивался в кусок белого хлеба. Затем Слава разлил по второй. Мы стояли на кухне, на улице было белым-бело от пушистого снега. Третья рюмка стала последней: щелкнул замок, возвращалась «бабушка». Слава стремительно вскочил, поставил рюмки в раковину, спрятал бутылку в шкаф и, схватив большой пакет апельсинового сока, спросил:

— Тебе налить?

Я зашелся хохотом, и это, конечно, выдало нас «бабушке».

— Вот охальник! И сам пьет, и француза спаивает! — засердилась «баба Таня». — А бутылку-то в шкаф спрятали, да еще и без крышки!

Очевидно, только мое присутствие сдерживало ее.

На дачу мы уехали под строгим надзором бабушки, проверившей наш багажник на наличие алкоголя. Водку пришлось оставить, но у Славы был план.

Семейная дача находилась в двух часах езды на север от Петрозаводска, в небольшой деревне под названием Райгуба. Вокруг — заповедник, а в центре заповедника — озеро размером 10 на 6 километров. К Райгубе ведет трасса М18. Зимой — это белая дорожка, протянутая посередине льда и снега. Эти два часа пути очень впечатлили меня. В Скандинавии зимой тоже все бело. Но Скандинавия — это вам не Россия, там нормальные дороги, и они не пробегают через небольшие деревни с живописными домами и церквушками.

— Сюда зимой волки ходят, рыси, — пояснил Слава. — А летом и медведи забредают.

Приехали на дачу мы затемно. Слава приготовил дом для нас, а потом позвал меня «за водой» в соседнюю деревню — воспользовавшись отсутствием бабушки, которая была в саду. Я немного удивился, но потом понял, что речь о «маленькой воде». План Славы сработал. Как он объяснил мне, дача хороша тем, что «тут никто не мешает», и я мысленно добавил: «Пить».

Когда мы возвращались среди ночи, машина сломалась. Слава спокойно вышел, заглянул под капот «Лады» и, вернувшись, сказал мне, что «генератор накрылся». Я застыл от холода; Слава хотел побыстрее вернуться на дачу, и может быть, в шутку, чтобы напугать меня, он сказал:

— Здесь волки.

В итоге мы толкали машину до самой дачи по ледяной дороге. Холод казался мне немыслимым, непереносимым, но, к счастью, дача была не слишком далеко. Оказавшись дома, Слава почти двадцать минут пытался понять, что случилось; он работал под капотом голыми руками и без шарфа, а я, абсолютно замерзший, держал фонарик. Я признаю, что тем вечером дед Слава, гомо советикус, показался мне почти сверхчеловеком.

Наконец после легкого ужина все пошли спать.

Ночью я попытался дойти до туалета в саду и внезапно услышал шум леса. Настоящий шум дикого русского леса! Конечно, на востоке Франции до сих пор существуют действительно нетронутые людьми уголки природы, но там я не ощущал ничего, абсолютно ничего общего с чувством, посетившим меня той зимней ночью в Карелии. Я не знаю, как описать эту разницу, но она есть. Около Бордо, в сторону Медока, есть леса; мы с друзьями часто ездили туда на пикник или на выходные с палатками. Но эти леса размечены тропами и бетонными дорогами, ведущими к современным деревням. Посреди такого леса вы можете наткнуться на телефонную будку или на забор, четко обозначающий начало частной территории. Я помню, что длинными ночами в палатке в лесу Медока проклинал высокую влажность и умирал от скуки. Даже дикие кабаны, которых там много, боялись вероятных охотников и не показывались нам на глаза. А русский лес в ту ночь казался мне и пугающим, и привлекательным — но никак не скучным.

На следующий день белое небо висело так же низко, а холод казался абсолютно невыносимым. Слава и отец Евгении готовились к рыбалке — нужно было тщательно экипироваться. Я пошел на свою первую в жизни зимнюю рыбалку в сапогах выше колена и в куртке, которая подошла бы участнику полярной экспедиции. У Славы была винтовка («для волков», — сказал он). Мы шли на ледяное озеро, увязая по колено в снегу; потом сделали прорубь, поставили маленький рыбачий лагерь и ждали, когда голодная форель попадет на наши удочки. Сидеть в центре огромного белого пространства в компании таких же рыбаков, людей с оружием, готовых защитить друг друга от волков, было абсолютно нереально. Я наконец был в России, о которой мечтал, среди дикой природы, рядом с потенциальной опасностью. Мне искренне хотелось, чтобы волки все-таки напали — это дало бы нам почувствовать себя почти беспомощными людьми, но и разбудило бы в нас инстинкт выживания.

В тот день волки не напали — видимо, в тридцатиградусный мороз им не хотелось выходить из нор. И после почти трех часов в снегу возвращение домой можно было только приветствовать.

За ужином я проникся настоящей семейной дачной атмосферой. Во Франции нет ничего похожего на русскую дачную культуру; загородный дом — это место вне города, такое же комфортное. В России дача в первую очередь — место, где собираются с семьей и друзьями. Я всегда поражаюсь тому, как русские, даже москвичи, близки к природе и как они любят провести несколько дней на даче.

Слава по полгода живет в лесу. Я со смешанным чувством наблюдал за тем, как он говорит тосты и пьет больше разумного под строгим надзором жены. Я представлял себе, что если бы сам по шесть месяцев жил в этом лесу и должен был выживать, ловить рыбу и рубить дрова, то стал бы своего рода сверхчеловеком. Я представил себе, как после полугода отшельничества возвращаюсь в Бордо и просто прохожу по большой пешеходной улице в центре города. А люди смотрят и думают: «Откуда он такой?» Я, конечно, плохо себе представляю, что можно жить в карельском лесу и пить легкое красное вино; так что, наверное, водка на Русском Севере, где человек один на один с враждебной природой, — это необходимость. Я не мог счесть «дедушку» алкоголиком. Безусловно, он пил, но он был активным мускулистым мужчиной, ловил рыбу, таскал лодку, мог идти несколько километров с рюкзаком, в общем, был способен на бо́льшее физическое усилие, чем множество молодых студентов университета Бордо.

Когда мы легли спать, не прошло и получаса, как «дедушка» пришел навестить меня.

— Спишь? — спросил он, засовывая руку в сумку с нашими вещами, и достал оттуда бутылку вина.

Я попытался сказать по-русски, что вино после водки — плохая идея, но Слава уже ударил бутылкой по стене, чтобы выбить пробку. Шум привлек внимание всех, в том числе и «бабушки», которая понеслась вверх по лестнице, крича: «Слава!» Дедушка, услышав, начал быстро пить большими глотками, а когда бабушка появилась на пороге, бросил бутылку на меня, разливая вино повсюду, и пал на колени перед женой.

Не знаю, что Таня ему сказала, но Слава встал и робко начал вытирать вино, пролившееся на пол.

Как же я смеялся!

Уезжая из Петрозаводска, я думал о «культуре алкоголя». Пожалуй, будет только лучше, если люди станут меньше пить и не допустят, чтобы целые будущие поколения растворились в водке. Русский вечер, конечно, кажется иностранцам простым, часто жестоким и хаотичным («О боже! Как можно пить водку?!»), но на самом деле показывает высокий уровень цивилизации. Я должен признать также, что свежая карельская форель на вкус прекраснее большинства изысканных блюд, которые можно попробовать во многих странах.

За эти несколько дней Карелия стала для меня идеальным местом, чтобы подумать о морали жизни, о религии и о жизненных приоритетах. Здесь я впервые почувствовал, как Россия начинает влиять на меня.

Православие от Нови-Сада до Петрозаводска

Я ношу православный крест. Русские спрашивают меня с любопытством и недоверием, почему я это делаю и какие отношения у меня с религией.

Как так вышло, что я стал православным? Я был крещен в России. Русская подруга рассказала мне о «сложном комплексе того, кто интегрируется и переусердствует в этом деле» и кто хочет ассимилироваться таким образом в русском обществе. Она сказала: «Стать православным — выбор тяжелый. Ты уверен?» Мы не должны носить православный крест только потому, что «так исторически сложилось». Еще одна моя подруга сказала: «Истинный христианин может быть только православным».

Мои предки со стороны отца были православными, и в моей семье последний православный был окрещен в 1892 году где-то на Балканах, недалеко от Дуная. Судьба хотела, чтобы я родился 85 лет спустя на юго-западе Франции. Как и многие мои соотечественники французы, я не был крещен в детстве. Сегодняшняя Франция имеет католическую культуру, но общество является светским. Мы называем Францию старшей дочерью римско-католической церкви, но во многих французских семьях нет никакого религиозного воспитания. Современная Франция была создана светской и в сегодняшней Европе отказываются признавать христианские корни европейской конституции. Хотя Россия является светской федерацией, религия выдвигается на первый план. Русские чиновники часто утверждают, что Россия является православной страной.

Я пришел к православию сам. Для меня все началось в 1999 году в Сербии. Я был частью одной из немногих французских ассоциаций, которые собирали средства, чтобы помочь сербам после окончания бомбардировок НАТО. Во Франции Слободан Милошевич считался главой зла на Балканах, и гуманитарные ассоциации помогли не сербам, а только противникам Милошевича. Мы с другом сопровождали конвой, везущий мелкое медицинское оборудование и препараты для сербского детского дома. Средства массовой информации во Франции и во всех западных странах в течение долгих военных лет выступали против Сербии и сербов, и я хотел знать, что случилось, увидеть реальность своими глазами.

Когда машины вернулись во Францию, я остался в Нови-Саде. Тогда я три недели путешествовал по стране, разговаривал с людьми — и понял многие вещи. В результате бомбардировки, которая продолжалась 87 дней, погибло много мирных жителей, атаки не были нацелены только на сербскую армию. Они систематически били по мостам через Дунай, по электростанциям и заводам. Речь шла не только о разрушении власти Милошевича, но и о подрыве экономики последнего союзника России на Балканах.

Красивым летом 1999 года послевоенная атмосфера была невероятной. Заводы не работали, люди не работали, царила атмосфера горя и отчаяния. Тем не менее в Нови-Саде люди купались в реке, как и каждое лето, и на берегу играла музыка. Ночью на зажигательных техно-парти сербская молодежь танцевала босиком на песке, свободно и, может быть, беспечно. Прямо за ними громоздилось то, что осталось от моста Свободы, разорванного на куски бомбами, и бетонные плиты свисали в Дунай. Этот праздник рядом с руинами завораживал меня. Незадолго до этого тысячи таких же молодых людей захватили последний мост в Нови-Саде и главный мост Белграде, чтобы спасти их от натовских бомбардировок. И днем и ночью закрывали мосты собой, выступая как живые щиты. В один день они надели на себя черно-белые мишени, а ночью зажгли свечи. Однажды бомбардировки остановились.

Не могу объяснить, что случилось со мной тем жарким и прекрасным августом 1999 года. Может быть, повлияла странная послевоенная атмосфера, а может быть — спокойствие православных священников, которые занимались своими делами, несмотря ни на что. Нас, французов, сопровождавших конвой, несколько раз приглашали на обед в монастыри неподалеку от Нови-Сада. С одного такого обеда я вернулся немного позже, долго разговаривал о православии с одним из священников, и его духовность показалась мне простой и легкой. Пока мы разговаривали, пили сливовицу; старый священник по-английски рассказал мне о богословии, внутренней жизни православного монастыря, а еще он говорил о России.

Сербия в 1999 году была похожа на Россию в 1991-м, сказал он мне, разобранная и разбитая империя, чье сердце и религиозная система пытались любой ценой сохранить свою социальную модель и внутреннее спокойствие на территории.

Я был изумлен и очарован православием. Оно привлекло меня своей простотой и светлостью, высокой чистотой своих литургий, красотой и эстетичностью контрастов. Иконы с ликами святых действительно приближают верующих к Богу. А скромность православных монастырей показалась мне милее колоссальности католических соборов.

Однажды вечером я сидел на террасе в центре Нови-Сада, наблюдая за прохожими. Я думал о тех разговорах, и одна мысль поразила меня. Сербская культура, религиозная самобытность и единство православного народа формируют своего рода фундаментальный триптих в этой стране. Это было важно, даже в послевоенной Сербии, я понял, что эта ментальная структура выжила и выживет и что Франция свой подобный триптих утратила.

Я вернулся во Францию с новым взглядом на потребительское и светское общество. Я начал чувствовать, что хочу жить в Восточной Европе, на православной земле. Возвращаться во Францию в мой личный и светский мир было трудно. Формула жизни западной страны перестала меня устраивать.

Мне понадобилось достаточно долго времени, чтобы осознать серьезность своих чувств. Я связался с Сербской церковью в Бордо, но действительно не смел все эти годы разобраться в себе и не был в состоянии объяснить, почему. Судьба, конечно, вмешалась, и мои планы переехать в Сербию не увенчались успехом, хотя я провел там много времени в течение последующих лет. Катастрофическая экономическая ситуация была первым тормозом, а потом я встретился с Евгенией, которая открыла мне другую частичку мира: Россию. Почти десять лет спустя с Евгенией в Петрозаводске, на берегу озера, и еще раз — летом я снова проникся тем настроением, которое овладело мной в Нови-Саде. Без сомнения, повлиял небольшой городок славянских православных, относительное спокойствие и, вероятно, ощущение удаленности от современного мира.

Возможно, судьба снова подыграла мне. Прогуливаясь по центру Петрозаводска, я обнаружил небольшую деревянную церковь, выкрашенную в зеленый цвет. Толкнул дверь — та открылась; я оказался лицом к лицу со статным голубоглазым священником, внимательно смотрящим на меня. Я поздоровался по-русски, спросил разрешения посетить церковь, а он ответил мне на отличном французском языке. Я подумал, что он просто знает язык, но священник сказал, что он тоже из Франции, ничего пока не поясняя. Позже я узнал, что это отец Николя Озолин, настоятель одной из самых красочных карельских церквей, Спасо-Кижского прихода. Я рассказал отцу Николя свою историю, в ответ на что он пригласил меня к себе.

Мы шли к нему в дом у озера, и по дороге священник показал мне место, где вскоре построят новый храм.

Приходской дом ремонтировали, уже почти окончив работы. Холл был увешан русскими пейзажами, а лестница украшена «кремлевскими» люстрами.

— Здесь мы учим православию, — сказал отец Николя, заводя меня в просторный компьютерный класс.

В соседней комнате стоял гигантский сканер, почти единственный в мире, перелистывающий страницы книги при сканировании их по одной.

— Это для большой православной библиотеки в Интернете, которую мы составляем. У нас также есть отдельный интранет — это на случай, если электричество отключится.

Я спросил, откуда деньги на все это, и священник ответил, озорно улыбаясь:

— Сначала от Бога, конечно, а потом от того, кто сидит в Кремле.

Выходя из приходского дома, я думал о католических священниках в Бордо, которые тщетно пытаются сохранить свои церкви с помощью только верующих; о пророчестве Фатимы, которая предвещала, что Россия примет католичество; и снова о пустынных храмах Бордо. Бедные католики!

Эта встреча с отцом Николя была для меня решающей. До того как уехать в Россию, я побывал на свадьбе своих французских друзей. Жених был католиком, но не особенно верующим, а невеста — франкоязычной вьетнамкой, тоже вроде как католичкой и тоже не практикующей. Свадьба состоялась в Кодэране, достаточно престижном пригороде Бордо, в мэрии, а не в церкви. Гости собрались перед административным зданием, все прошло очень быстро, примерно за двадцать минут. Вице-мэр дал моим друзьям подписать необходимые документы, и молодая пара вышла наружу под аплодисменты примерно двадцати друзей и членов их семей. Они пошли в ближайший парк фотографироваться, а после был банкет. Я желаю удачи молодоженам, но если честно, эта свадьба оставила у меня небольшое чувство незавершенности. В ней просто не хватало чего-то священного. Эта свадьба типична для атеистического общества современной Франции. В ней нет чего-то сакрального, придающего глубокий смысл и так важному событию.

Как дитя западного тоталитарного атеизма, я хотел самой превосходной свадьбы. Отец Николя, француз, был полностью согласен со мной.

Когда меня окрестили в Петрозаводске, мне было тридцать два, и я чувствовал, что эта церемония стала особенным достижением, моим личным и тайным. После отец Николя предложил провести нашу с Евгенией свадьбу на острове Кижи.

Венчал он нас в церкви Покрова Пресвятой Богородицы.

Кижи являются невралгическим центром русского православия. Дорога из Петрозаводска на остров Кижи на «Комете» уже сама по себе знаменательна как для верующих, так и для простых туристов. Огромные озера, свежий чистый воздух и явление зеленых Кижей среди воды вправду поражают того, кто видит это впервые. «Комета» причаливает, а затем нужно немного пройти, чтобы попасть в церковь.

Отец Николя ждал нас. Литургия длилась примерно полтора часа и была невероятно глубокой. Как только мы с гостями вошли в церковь, всех нас охватило одно чувство: близости настоящего и прошлого, единства традиций. Во время церемонии впечатление отрезанности от современного мира еще усилилось; в этом месте все казалось невероятным. Мои друзья-агностики крестились так же часто, как и практикующие православные. Когда к нам поднесли венцы, я почувствовал себя в центре мира.

Думаю, что нашу свадьбу гости никогда не забудут. Церемония шла на французском и русском языках, место было волшебным, как и невероятная личность отца Николя.

Потом мы вернулись в город, и праздничный вечер закончился в традиционном карельском ресторане. Еда была прекрасной, как и традиционные песни, но больше всего я запомнил восхитительные Кижи с их огромными деревянными церквами между небом и землей и слова отца Николя.

Один день в Казани. «Bez Виldэrаьэz! (We can!)»

Размышляя о православии, я не мог не задуматься о религиях других людей. Сербия полностью изменила мое понимание ислама, или, вернее, исламов. Бывшая Югославия выходила из десятилетия религиозной (православные против католиков и против мусульман) и этнической войны (сербов против хорватов, против боснийских сербов и против албанцев). Тогда во Франции как раз стали обсуждать вопрос взаимоотношения ислама и государства. Я прочел Коран (на французском) и, конечно, нашел там ответы на некоторые вопросы, но многое оставалось неясным.

Потом я переехал в Россию. Во Франции СМИ и большинство наших интеллектуалов, как правило, негативно относящихся к новой России, изображают войну в Чечне как противостояние исламу и мусульманам Кавказа (так же, как и войну в Косово рисуют противостоянием исламу, мусульманам и албанцам). Но в Сербии, как и в России, войны с территориальным сепаратизмом (с мусульманскими регионами) не направлены против религии ислама. Я встречал в Белграде и в Нови-Саде и сербских, и албанских мусульман, которые жили в полной гармонии со своими православными соседями, и были частью общества, и чувствовали себя в первую очередь сербами или югославами.


Во Франции вопрос сосуществования ислама с другими религиями создал проблему, неразрешимую на данный момент. До массовой иммиграции, которая началась в 1970-е годы, во Франции практически не было мусульман. Сегодня они составляют 10–15 % населения, при этом некоторые религиозны, некоторые нет. Во Франции были католические церкви, протестантские храмы и синагоги на протяжении веков, но недавнее появление мечетей неожиданно удивило общество. Мечетей мало, но они переполнены; в это же время множество католических церквей почти пустуют по воскресеньям. Государство — светское, большинство французов — тоже, но они не хотят минаретов на своих пейзажах. Вот почему на данный момент у большинства мечетей Франции нет минаретов. Так они менее заметны, чем магазины «халяль», которые открылись во всех городах Франции.


Я говорил об исламе с русскими — они относятся к этому вопросу гораздо спокойнее, чем французы, с которыми вообще невозможно разговаривать о мусульманах.

От Тимура я многое узнал о Кавказе, не покидая Москвы. Тимур сразу сказал, что он мусульманин и черкес, и я чувствовал, что близость к предкам для него так же сильна и важна, как и принадлежность к исламу. Тимур — прежде всего москвич. Как и многие мусульмане на постсоветском пространстве, он пьет алкоголь и ведет образ жизни сравнительно «современный» в том смысле, который это может иметь место сегодня в Москве. Он такой же адекватный, как и те мусульмане, которых я встретил в Боснии и Сербии.

Беседуя с Тимуром, я удивился тому, что он был в курсе проблем иммиграции во Франции.

— Ха, во Франции скоро арабы будут управлять страной, — говорил он безо всякой агрессии, но с иронией.

Тимур находил меня нетипичным французом — на его взгляд, я был больше похож на араба. Не знаю, отчего ему так казалось и было ли это комплиментом. Как христианский француз (и как иностранец в России) из уважения к Тимуру я никогда не говорил плохо о французских мусульманах, думая, что могу в той или иной степени задеть его критикой. Но Тимур довольно открытый человек, и мы общаемся совершенно свободно, так что, думаю, если бы я однажды сказал что-то вроде: «Меня достали арабы во Франции, мы должны отправить их обратно в Магриб», — его это не шокировало бы. Россия — это страна, где «политкорректности» не существует. Есть свобода мысли и слова, и я думаю, что именно в этом — фундаментальная разница между французами и русскими.

Но недавняя история русского Кавказа показала напряженность и нестабильность ситуации.

Я был очарован исламом других больших русских мусульманских регионов — Татарстана и Башкортостана. Приехав в Россию, я действительно хотел увидеть Казань. Именно во время этого визита окончательно оформилось мое восприятие отношений России и ислама.

Казань — это город, который все французские гиды советуют посетить после Санкт-Петербурга и Москвы. Для этого есть свои резоны. Москва является самым крупным городом России, Санкт-Петербург — самым европейским. Что касается Казани, экскурсоводы говорят, что там можно увидеть умеренный ислам (почти светский, по их мнению), и таким образом город представляет собой модель гармоничного сосуществования религий и этнических групп.


Татарстан — мусульманская республика в составе светской федерации бывшего Советского Союза. Поездка в Казань сама по себе — не сюрприз: город красивый, в центре — немного обшарпанный, как и другие города России. Главная пешеходная улица потрясает архитектурой официальных зданий. Также великолепна мечеть Кул Шариф, самая крупная в Европе. Она стоит рядом с православной церковью в середине удивительного Кремля, такого же объекта Списка всемирного наследия ЮНЕСКО, как и остров Кижи в Карелии. Эта древняя мечеть была восстановлена недавно, она — удивительный символ сосуществования православия и ислама на территории, которая исторически была местом конфликтов и войн. Я не знаю другого города, где мечеть стояла бы рядом с православной церковью в кремле столицы республики светского государства с православным большинством. Это формула сбивает с толку простого француза, это абсолютно потрясающе. Эта мечеть и эта церковь в лучах заката в августе 2010 года совершенно потрясли меня.


В Казани мы с Евгенией познакомились с французом, который жил в этом городе с девушкой-татаркой.

Однажды вечером мы пошли поужинать в ресторан в центре города. На входе нас встречали две молодые женщины, блондинка и брюнетка, сказавшие одновременно:

— Здравствуйте!

— Салам Алейкум!

Затем Фредерик и Зина рассказали нам о своей первой совместной поездке во Францию — это было за несколько недель до нашей встречи, и отправились они в Лион. Древняя столица Галлии и второй по величине город Франции, Лион лежит на юго-востоке. Зине город очень понравился, но она рассказала нам, как удивилась, услышав призыв муэдзина прямо с вокзала. Также ее поразило количество арабов и африканцев.

— Где же французы? А почему у вас так много иностранцев? Я даже видела, как арабы молятся на улице средь бела дня!

Она задала те же вопросы, что и многие туристы, впервые приезжающие в Париж. В рекламной брошюре мы видим отели и прекрасные памятники, но разница между некоторыми районами столицы сильнее, чем между Северной и Центральной Африкой.

Я сказал, что был во многих городах Франции и что в Москве тоже много мигрантов, на что Зина ответила:

— Да, в Москве сейчас тоже мечети переполнены. Но большинство мусульман в Москве всегда были россиянами или выходцами из бывшего СССР, и они не совсем чужие в России.

Фредерик смотрел на меня широко раскрытыми глазами и, когда Зина вышла, сказал:

— Знаешь, поскольку она тоже мусульманка, я не смел заговаривать на эту тему, чтобы ее не обидеть — хотя в Лионе подумал о том же. Оказывается, она сначала россиянка, а только потом мусульманка. Это безумие, не так ли?

Удивительное дело. Зина не понимала, что Фредерик мыслит несколько иначе и боится говорить с ней откровенно, даже не в состоянии объяснить, почему так сложилось. А Фредерик еще не полностью понимал Зину, считая ее солидарной с французскими мусульманами.

Когда Зина вернулась, я прокомментировал ситуацию:

— Видишь, здесь, в Казани, мы находимся одновременно и в России и в Татарстане. Есть историческое прошлое, но здесь татары могут жить как татары, а русские — как русские. У меня сложилось впечатление, что русские, мусульмане или нет, все чувствуют здесь себя как дома.

Зина спросила:

— Ну а ты-то сам как относишься к вашим мигрантам?

Французу трудно ответить на этот вопрос. Во Франции чрезвычайно сложные отношения между исламом, христианством и государством.

— Прежде всего, Зина, нужно понять, что ислам — новая религия для Франции, — наконец сказал я. — И появился недавно, в семидесятых, когда увеличилась потребность в рабочей силе. Политические власти, которые в основном придерживаются светской мысли в течение длительного времени, считали, что иммигранты-мусульмане станут светскими республиканцами, как и другие французы. Это была их ошибка, а на самом деле недоверие между религиозными общинами только усилилось и увеличилось число религиозных школ, католических, иудейских и мусульманских. Французское государство слишком пассивно защищает фундаментальные аспекты светского мироустройства и оставляет новой религии (включая ислам) возможность выйти за рамки общечеловеческой адекватности. Иногда у нас принимают нелепые законы — например, недавно проголосовали за то, чтобы запретить женщинам носить исламский платок. Поэтому мусульмане чувствуют угрозу со стороны государства, думая, что оно ограничивает их свободу вероисповедания, и требуют новых прав и новых гарантий. Большинство французов изначально католики, даже если они — как это по-русски — не воцерковлены. Они спокойно едят мясо по средам и пятницам, но не хотят халяльных магазинов. Подавляющее большинство французов не хотят, чтобы мусульман во Франции становилось больше. Сегодня в мусульманских районах французы больше не чувствуют себя как дома. Они чувствуют вторжение и считают, что отношения между государством и религиозными общинами ухудшились. Иммигранты-мусульмане тоже не чувствуют себя как дома, они ощущают себя недавними переселенцами, видят, что государство пристально следит за ними, мешая им исповедовать ислам. Так что, я думаю, современный французский политический мир не в состоянии управиться с этой социальной проблемой. Ислам во Франции стал источником политических дебатов. Можно ли его совместить с республиканским правом и светским государством? Допустим ли он вообще в республике? Наконец, на чьи деньги строить мечети? Из государственного бюджета, чтобы предотвратить иностранное финансирование, которое считается экстремистским? А как же закон 1905 года, который запрещает государственному фонду восстанавливать и содержать католические храмы, оставляя затраты на плечах верующих?

Я говорил об этом горячо и долго. Зина в ответ рассказала, что ислам в Татарстане — довольно тихий, немусульманином быть нормально, так как это все-таки Россия. Но на самом деле русские здесь научились жить с исламом и татарами. А татары давно научились быть русскими, так что таких проблем тут нет.

Конечно, я сказал ей:

— Когда первые алжирцы и марокканцы приехали во Францию, у нас тоже не было никаких проблем. Арабы были рабочими, которые работали, а компании обращались с ними довольно грубо. Но большинство новых мусульманских иммигрантов привезли не только свою веру, но и другую культуру, и другой язык. За следющие десять лет приехали семьи этих рабочих, их знакомые, родственники и просто люди, ищущие лучшей доли. Общество их приняло, но для всех этих новых мигрантов не было работы. Постепенно сложились гетто, где больше не жили французы, такие районы начали появляться во всех городах Франции. Молодежь живет преступлениями — это проще, чем учиться. Кроме того, большинство иммигрантов прибыли из наших бывших колоний, против которых мы проиграли войны, что не способствует простым и дружеским отношениям. Государство стало платить пособия, чтобы мигранты не умерли с голоду — им стало незачем вообще даже пытаться искать работу. Дело не в том, что мигранты — мусульмане, а в том, как они живут. Они не ассимилируются, не становятся частью Франции, ничего не делают для страны.

Зина ответила:

— Думаю, проблема европейских стран в том, что они небольшие, закрытые, и в том, что у них однородная культурная среда. Татарстан, например, всегда был землей различных миграций, но татарская самобытность здесь сохранилась и всегда пребудет. Посмотри, в Казани есть исламский центр, десятки мечетей, множество православных храмов, католических, протестантских церквей, синагоги, центр кришнаитов и даже храм бахаи! У нас человек в первую очередь татарин и россиянин, а только потом — мусульманин. Это означает, что татарин поддерживает спортивную команду России и российский флаг, а не французских арабов. Вы, французы, говорите о мультикультурности, но не согласны смотреть на девушек в хиджабах, и у вас возникли проблемы с иммигрантами. Тем не менее в вашей футбольной команде — только иммигранты, а единственный коренной француз принял ислам. Это странно, не так ли?

— Знаешь, Зина, не думаю, что французы против ислама как такового. Посмотри, твой бойфренд — француз, католик, и это не мешает ему любить тебя. Проблема в том, что субкультура насилия и преступности, которая сложилась в гетто иммигрантов во Франции, использует арабо-африканский и мусульманский контекст. Банды жуликов нападают и грабят мирных граждан, жгут их машины с криками «за Мекку» или «за Коран». Но это банды американизированные, не мусульмане. Благочестивый мусульманин уважает закон и правила. К сожалению, многие французы не различают этих тонкостей, для них иммигрант — часто мусульманин, а преступник — часто иммигрант, следовательно, ислам — не культура, а источник беспорядка. Но посмотри, ты мусульманка и без проблем живешь с французом-католиком. Многим арабским девушкам запрещено сближаться с французами; их общины и старшие родственники выступают против этого. А француз, который во Франции хочет жениться на арабской девушке, должен стать мусульманином. Видишь, это совсем разные ситуации.

Зина рассмеялась и сказала, что в Татарстане в смешанных семьях девочек крестят в православие, а мальчиков посвящают в ислам. Я сразу вспомнил мечеть, стоящую рядом с православной церковью, и подумал, что наши европейские политические лидеры должны проводить летние каникулы в Казани, чтобы узнать значение слова «сожительство».


Казань для французов — нечто озадачивающее, непонятное и даже мешающее. Они видят, как другим удалось создать то, что во Франции пока не получилось.

Фредерик связывал свое будущее с Казанью. Я уверен, что до Татарстана он и не думал переехать в мусульманскую страну и уж тем более не представлял себе, что возможно, живя там, не чувствовать религиозного прессинга.

Странно, как сильно русских удивляет новое лицо Франции. Странно, какой ненужной оказывается политкорректность и какой ценной — искренность. Зина и Тимур рассуждают так, как должны думать все во Франции. Как это возможно, чтобы черкес и татарка высказали о Франции наиболее объективные и разумные мнения изо всех мной услышанных? Удивительно то, что Россия абсолютно не страдает политкорректностью, этим французским злом, которое уничтожило свободу слова и даже мысли.


На следующий день мы весь день гуляли по улицам Казани, и я видел нечто показавшееся мне совершенно невероятным. В исламский центр зашла девушка в очень легкой одежде! В этот день было почти плюс сорок по Цельсию, и ее короткая юбка была уместна на улице, но в мечеть в таком виде! Я очень удивился и захотел посмотреть, что будет дальше. Муфтий поздоровался с девушкой, выдал ей передник, она закуталась и прошла в глубь мечети, чтобы помолиться. Думаю, что никогда не забуду эту сцену. Она очень точно показывает, что в атмосфере Казани удивляет иностранца.

Подобное я видел в Ростове Великом, в одной из церквей Спасо-Яковлевского монастыря, где одна молодая блондинка в фартуке и платке крестилась с редкостным исступлением. Выйдя из храма, она сняла платок и фартук, явив миру черные микрошорты и туфли с каблуком пятнадцать сантиметров. Россия, я думаю, единственная страна в мире, где религия не только строгая, но и где мечеть или церковь могут не отнимать у женщины эротизм и женственность.

Во Франции, на улицах некоторых городских районов, женщины, мусульманки или не мусульманки, не смеют носить юбки или шорты, опасаясь угроз и оскорблений от молодых радикальных мусульман.

Я рассказал Зине, что меня удивила дискуссия, услышанная в Москве: дескать, русские женщины слишком обнажены, это может создать напряжение между верующими традиционалистами и слишком раздетой московской молодежью. Во Франции невозможно носить мини-юбки; в России мужчины ждут, когда девушки откажутся от микрошорт и вернутся к юбкам!

Правда, в России есть и такие города, которые современный стиль жизни еще не затронул и где люди живут будто в девятнадцатом веке. А Москва и ее жители уже бегут по двадцать первому…


Евгения зашла в мечеть, и муфтий неодобрительно покосился на ее декольте (ни одна религия не любит вырезы и мини-юбки), но потом поднял глаза на меня и улыбнулся, видимо, поняв, что я иностранец. А на рынке в Казани со мной разговаривали на местном языке, на татарском, будто со своим!

Я почувствовал мудрую толерантность этого старого муфтия. Позже, когда в Москве дело Pussy Riot разгорелось, я часто вспоминал этот взгляд и думал, что было бы, если бы эти девушки вбежали в его мечеть.

Будучи из Франции, где религию не уважают вовсе, я не понимаю необходимости атаковать церковь. Если я правильно понимаю, девушки из Pussy Riot критикуют то, что политическая власть находится слишком близко к религиозной власти. Во Франции церковь тоже участвует в общественной жизни. Например, бывший президент Франции Николя Саркози создал Совет мусульманской веры. Ректоры мечетей во Франции призывали к поддержке кандидата от левых Франсуа Олланда против Николя Саркози на президентских выборах в 2012 году, считая его наиболее благоприятным для интересов мусульманской общины во Франции. Но никто не нашел ничего плохого в этом взаимодействии между властями и религией и никто не организовал панк-концертов в мечети.

Сидя на террасе кафе в центре Казани, трудно различить азиатские, восточные и славяно-христианские, а также и постсоветские влияния в толпе. Все кажется взаимосвязанным и объединенным. Лето в Казани приносит что-то беспечное, и я понимал о России что-то новое, чувствуя себя на полпути между Азией и Европой или, возможно, между Европой и Востоком.

В Сербии мне рассказывали о старом Сараеве и его невероятном смешении культур. Но евразийский вариант Казани — это что-то особое, наверное, такого нет больше нигде в России. Я увидел двух женщин, идущих вместе, одна в мусульманском платке, а вторая в мини-шортах. Каким образом можно описать этот город? Как гиперструктурированное единство, но не мультикультурное, а полиэтническое, как народ России, где разные люди живут по разным обычаям, но вместе? Я попытался представить себе Россию как длинный славянско-православный позвоночник, иногда с мусульманскими ребрышками, иногда с буддийскими и иногда с чем-то другим. Но это было летом, было солнечно и очень жарко, и я, возможно, замечтался.

Пособие по выживанию в борьбе с русской администрацией

Когда я приехал, меня спрашивали об одном и том же и иностранцы, и русские: зачем я приехал? Что мне больше всего нравится и не нравится в России?

Самым невыносимым для меня был климат. Моя первая зима стала настоящим испытанием. После восемнадцати лет жизни в Африке с родителями я переехал во Францию и поселился в Бордо, на юго-западе страны. Это место, где большинство жителей Европы хотели бы жить на пенсии. В Бордо почти никогда не бывает минусовых температур, а хорошая погода длится шесть месяцев в году. В середине марта можно сидеть на террасе кафе и попивать аперитив, греясь в солнечных лучах. Переезд в Москву все изменил, а каникулы мы проводили в Карелии, где было еще холоднее. Но с тех пор я адаптировался к русской зиме и недостатку света. Теперь, когда мне задают вопрос о том, что я больше всего ненавижу в России, я отвечаю не сомневаясь: администрацию и бюрократию.


Россияне считают, что сложно получить шенгенскую визу. Это они русскую не пробовали получить!

Для поездки в Европу гражданину России нужно собрать много документов, но их перечень есть на сайте всех визовых центров и требования абсолютно ясны. Получение визы в Россию — это проблема совсем другого рода. Вы сталкиваетесь с несоответствиями, еще не приехав. Нужен ли тест на СПИД? Нужна ли страховка, и если да, то какая и на сколько дней? Консульства трактуют правила как хотят. И как это часто бывает с официальными предписаниями в России, нельзя найти никакой изначальной информации.

Как только вы приземляетесь в России, бюрократическое давление начинается с заполнения миграционной карточки. Бланк, как правило, но не всегда, дают в самолете, или его можно найти в аэропорте. Часто на столах с бланками нет ничего пишущего, поэтому нужно (как всегда!) стоять в очереди — на этот раз за ручкой.

Приезжающему иностранцу Москва подготовила замечательный сюрприз: ему необходима регистрация! Если честно, я не понимаю смысла регистрации, если ее в Москве на каждом шагу предлагают сделать фиктивно. Честный гражданин вроде меня, конечно, зарегистрируется у своих знакомых, через которых его всегда можно найти. Но я сомневаюсь, что злостного бандита, который может купить регистрацию, можно будет так просто разыскать в квартире с двадцатью гастарбайтерами. Для многих иностранцев, которые вынуждены выезжать из России несколько раз в неделю в командировки, регистрация была настолько тяжелым вопросом, что ее никто не оформлял. Сколько раз я встречал людей, которые говорили: «Я живу в России четыре года, и я никогда не регистрировался и не снимался с регистрации». Со своей стороны, я решил скрупулезно выполнять утомительные процедуры, но знал, что в дальнейшем не пожалею об этом.


До середины 2008 года для любого иностранца, который хотел работать в России, было два способа пребывания в стране. Получение рабочей визы было легальным и официальным методом. Для этого компания должна была предварительно сделать запрос и получить разрешение на прием иностранца на работу. Она должна была также получить квоту на привлечение иностранцев по странам и видам рабочих позиций. Но в то же время было легко получить бизнес-визу, которая позволяла 365 дней в году оставаться на территории России. Самое удивительное в том, что эти платные приглашения для получения бизнес-визы выдавались гипотетической компанией, которую, как правило, никто и никогда не посещал. Многие компании использовали бизнес-визы для работы своих сотрудников либо полностью «в черную», либо на достаточно долгий период. Затем компании решали, стоит или не стоит начинать долгий и дорогостоящий процесс получения разрешений на работу для этих конкретных специалистов.

В ноябре 2007 года гении европейской комиссии приняли несправедливый в отношении русских закон, предотвращающий выдачу бизнес-визы гражданам России для пребывания в странах Евросоюза более 90 дней в течение полугода. Россия ответила тем же для европейцев. Очевидно, что число европейцев, работающих в России по бизнес-визе, исчислялось десятками тысяч, а число россиян, работающих в Европе, было очень низким. Европейская комиссия вновь ущемила своих собственных граждан. Самое удивительное в том, что несколько месяцев спустя, когда я начал работать в России, разразился финансовый кризис. Экономические последствия не заставили себя ждать, и Россия приняла защитные меры по отношению рынка труда, что было очень разумно и оправдано.

Компаниям стало очень трудно получить рабочую визу в Россию для своих иностранных сотрудников. В результате большинство европейцев, уже работающих в России, стали нелегалами без реальной возможности исправить свое положение. Многие компании тогда нанимали иностранцев, которые прибыли в Россию, не зная закона или которые были уволены в связи с кризисом и искали новую работу. Эти компании говорили, что у них есть возможность получения рабочей визы, а зарплаты платили мизерные. Конечно, никто не получал никаких виз; иностранцу платили «черную» зарплату и могли уволить в тот же день, что очень полезно работодателю в период кризиса. Когда компании могли получить разрешения на работу, работодатели входили в другую схему: они пытались официально декларировать ничтожную часть зарплаты, чтобы платить меньше налогов и таким образом якобы покрывать затраты на получение разрешения на работу.

Некоторые мои знакомые русские французы писали во французскую налоговую службу. Для того чтобы подтвердить свой статус резидента в России, они были вынуждены приложить к своим письмам официальную налоговую справку от работодателя, например 2НДФЛ, с заработной платой в двести или триста долларов в месяц. Такие суммы были смешными даже в кризис (для сравнения — аренда однокомнатной квартиры на окраинах города стоила от восьмисот до тысячи долларов). Кроме того, возникала дополнительная проблема у тех сотрудников, которые были вынуждены один раз в квартал переделывать деловые визы на три месяца. Транспортные расходы поглощали значительную часть их зарплаты.


Что касается меня, Россия позволила мне жениться, и в этом смысле я стал привилегированной персоной не только как мужчина, который нашел любовь всей своей жизни, но и как француз, который может получить легальное разрешение на временное проживание (а в дальнейшем — и вид на жительство) как супруг гражданки России. Мои русские друзья предупредили:

— О-ля-ля, ФМС! Вы понятия не имеете, что это такое! Есть хорошие и плохие, но в целом они очень коррумпированные. Будет лучше, если вы обратитесь в специализированную фирму, которая за плату оформит вам разрешение.

Один друг мне даже сказал, что невозможно было получить документы в ФМС без взятки.

— Почему ты хочешь вид на жительство в России, Саша? — спросил меня Тимур. — Ты экстремист или сумасшедший?

— Я просто хочу жить в России, — ответил я. — Хочу иметь «документы», которые позволят мне спокойно жить здесь. Хочу, чтобы мне не нужно было каждые три или шесть месяцев выезжать из страны, чтобы оформить новую визу.

У меня было очень смутное представление о том, что такое ФМС и как оно работает. Когда я был в МГУ, им каким-то образом удалось меня зарегистрировать. Потом меня легализовал мой работодатель. А когда мы переехали, владелец нашей квартиры предложил зарегистрировать Евгению у себя дома в Балашихе.

Меня смогут понять только те, кто был в этом отделе ФМС в 2008 году. Мы пошли туда однажды утром. Какой сюрприз! Нужно было записаться в очередь на лист белой бумаги, которую держал гастарбайтер, де-факто назначенный ответственным за порядок. Здание было закрыто, и когда его открыли, плотная и несвязанная толпа хаотично двинулась в единственную дверь. Пустые кабинеты ждали нас. Евгения постучала в дверь, ей открыл мужчина, грязный, небритый и в военной форме. Он посмотрел на толпу народа и прокричал: «Приходите завтра!» Я подумал, что он шутит, но подавленные лица гастарбайтеров и других людей убедили меня в том, что это правда. На выходе я остановился, чтобы осмотреться — помещение было грязным и таким запущенным, что это почти невозможно описать словами. Даже на лавки для ожидания невозможно было сесть.

Я вышел и сказал Евгении:

— Это невозможно.

— Да, могло бы быть и хуже, — спокойно ответила она.

Вот то, что я узнал о ФМС, наивно, но настороженно начав получать заветное разрешение на временное проживание в России.

Во-первых, я должен был найти место, чтобы зарегистрироваться на три года вперед. Получить прописку с ограниченным сроком действия уже само по себе было подвигом. Но мой Бог! Я не мог себе представить, что даже после того, как найду человека, который соизволит прописать меня, стану зависеть от ФМС в его районе и мои документы должны оформляться там, даже если фактически я живу в другом месте. Более прозаично: я не понимаю, почему так трудно найти кого-то, кто готов сделать прописку. Мы опросили всех своих русских друзей, приятелей, а затем и просто знакомых — не согласятся ли они прописать меня на три года у себя дома. И все, решительно все из них ответили отрицательно! Именно в это время, в октябре 2009 года, я начал понимать синдром русской прописки и все, что с ним связано. В западных странах нет ничего подобного.

Нет, ни один русский не пропишет у себя дома ни иностранца, ни русского, даже своего родственника! Ничто не помогало, наши знакомые смотрели на нас с ужасом, ожидая, видимо, что как только я буду прописан, вероятно, отниму у них часть квартиры. Может, так и делают, но мне-то нужно было просто оформить документы!

И наконец наша подруга Ирина по доброте душевной и, вероятно, по собственной безалаберности согласилась прописать меня на юге столицы, то есть сравнительно далеко от нашего района. Во время моего первого визита в ФМС, от которого я теперь зависел, мы с Евгенией попросили список документов, которые требуются для получения разрешения на временное проживание.

Офис ФМС расположен на одной из больших улиц столицы, но достаточно далеко от метро. Нам нужно было сперва проехать через весь город, а потом найти маршрутку, которая довезла нас до места, где не было ничего, кроме океана новостроек — как и почти везде на юге Москвы. Посередине этого океана стояло здание ФМС.

Красочная и шумная толпа желающих получить документы сгрудилась перед стойками, где сидели инспекторы, сплошь женщины. Пробиться к инспекторам было практически невозможно (как и им — выйти наружу). Желая выйти из кабинета, инспектор кричала, толпа раздвигалась, а потом, пропустив официальную даму, смыкалась и снова блокировала двери кабинета.

Женя в конце концов проскользнула через все это; когда она спросила о документах, инспектор захотела на меня посмотреть. Интересно, зачем ей это было нужно? Думала ли она, что я старый развратник, женившийся на наивной девушке? Так что я пошел сквозь толпу и подошел показаться — и тогда наконец мы получили список необходимых документов. Их нужно было запрашивать из Франции, переводить, заверять и ставить апостиль; также нужно было медицинское обследование и заветная прописка или по крайней мере соглашение владельца квартиры о моей регистрации, заверенное нотариусом. В конце концов, это казалось более или менее реализуемым.

Документы были собраны и заполнены, контракты подписаны. Нужно было предоставить выписку из домовой книги и финансово-лицевой счет менее чем двухнедельной давности, документы с коротким сроком действия для ФМС — а оформляли их только раз в неделю. Сбор документов был нелегким, но, будучи полностью законопослушным, я делал требуемое. Конечно, на это ушло время — особенно жаль того, которое я провел у нотариуса за бесчисленными заверениями и переводами (если бы я был русским, то, думаю, обогатился бы, открыв сеть нотариальных контор). Ирина, которая согласилась сделать мне прописку, жила в полутора часах езды от моего дома и также полутора часах езды от моего офиса. Я прокатился по этой дороге — без преувеличения — раз сорок. За документами, за контрактом прописки (его переделывали трижды, потому что не было соответствующих бумаг на квартиру), за финансово-лицевым счетом и так далее, и тому подобное. Я потратил эти сотни часов на документы, отрывая их от работы; я принял это как необходимость — мой работодатель был все равно не в состоянии оформить рабочую визу.

Потребовалось три месяца, чтобы собрать все необходимое и подать заявку на разрешение на временное проживание сроком на три года. Только россияне или иностранцы, тоже прошедшие через этот процесс, могут понять, что это такое. Собрать документы — это один процесс; подать их в ФМС — совсем другой.

С чего начать? С обязательности личного визита в ФМС, который находится в полутора часах езды от вашего дома или работы? С глупых требований «отмечаться в списках»? С необходимости записываться в те же списки на сутки вперед и постоянно быть неподалеку, чтобы никто не вычеркнул вашу фамилию? Рассказать про «перекличку»? Я не знаю, я не понимаю безумия, которое царит в России на этом уровне. Думаю, что сильнее всего на свете ненавижу эти очереди. Как только вы встаете в очередь, человек, стоящий перед вами или встающий после вас, просит «запомнить» его — и отходит в сторону. Я никогда не пойму этой русской привычки постоянно убегать. Почему они не могут усидеть на месте, просто подождать, не уходить куда-то делать что-то другое? Почему оформлять документы нужно так сложно и неорганизованно?

Я не могу полностью объяснить, что чувствовал — я, иностранец, почти не говорящий по-русски, — кроме глобального одиночества среди серых высоток в начале русской зимы. Евгения все это время ходила со мной: моего знания языка не хватало, чтобы отвечать на вопросы, понимать процесс и особенно чтобы заполнить бланк на подачу документов. Те, кто бывал в ФМС на юге Москвы, поймут мои страдания.


ФМС переполнены запросами, Россия привлекает все больше и больше мигрантов. Может быть, поэтому мне семь раз отказывали, не принимая мои идеально заполненные абсолютно законные документы? РВП, разрешение на временное проживание, как мне сказали потом, это своего рода испытание для иммигрантов. Может быть, существуют инструкции, предписывающие мешать заявителям, а может, это попытка создать фильтр для десятков, а то и сотен тысяч запросов, которые проходят через ФМС Москвы? Не знаю. Я не могу объяснить семикратный отказ принять мои документы и привычку русских бюрократов придираться к мелочам. То бланк неправильно заполнен, то имена не в том порядке, то запятые, то индекс… При этом нигде не было ни единого образца заполненных документов. Конечно, каждый раз нужно было запрашивать новую выписку из домовой книги и финансово-лицевой счет, так как их срок действия истекал. А время не стояло на месте, а документы, полученные из Франции, и апостиль на справке о несудимости был действителен только три месяца.

Какая прелесть! Мне нужно было семь раз получить отказ и семь раз уйти разочарованным потерей времени и безумием бюрократической системы и полной дезорганизацией процесса. Но более всего меня выводили из себя не отказы, а повторные подачи документов. Каждый раз я приезжал к зданию ФМС в 6.30 утра, чтобы пройти перед инспектором во второй половине дня. Переполненные работой, инспекторы вместо того, чтобы дидактически четко объяснить, как правильно заполнить документы с первого раза, ухудшали положение, крича на посетителей и унижая их. Люди ошибались, возвращались, увеличивая толпу…

Мы должны были ждать. Сначала на улице, у еще закрытого здания ФМС, потом — в коридорах, постоянно «отмечаясь» в списках. В полдень здание ФМС закрывается на обед, и те, у кого нет автомобилей, должны ждать снаружи, в дождь, снег или ветер. Мне очень повезло: среди серых высоток я нашел гастроном, где продавали хлеб и сыр. Годом ранее один из моих хороших друзей, тоже подававший документы в ФМС, не нашел рядом со своим отделением ничего похожего и просто стоял снаружи. Страдая, я понимал, что нахожусь не в самом худшем положении. А вечером мы слышали роковое: «Все! Приходите завтра!» — и расползались по домам, чтобы назавтра снова ждать, ждать, ждать… Каждый раз я уходил вымотанный борьбой с ФМС, как после боксерского поединка. В моей голове воцарялся хаос. Не было смысла, не было сил, не было времени, не было никакой логики в словах инспектора ФМС.

Честно говоря, я не понимаю, что мешает инспектору нормально разговаривать с посетителями. Конечно, это может быть вопросом эпохи. Мне сказали, что во Франции в шестидесятых годах прошлого века чиновники были еще сварливее, чем в ФМС России сегодня, но мне трудно в это поверить.

Инспектор говорил со мной так, будто я был собакой или другим животным. Я люблю животных и никогда не говорю с ними плохо; речь об общем отношении. Никогда в жизни никто не обращался со мной так, как инспекторы ФМС. Конечно, я понимаю, что инспекторы срывают свой гнев и горечь на иностранцах. Но принципиально не следуя логике, ничего не объясняя, не создавая простых и понятных шаблонов, они сильно усложняют свою работу и создают еще больше проблем. Умом Россию не понять, и особенно не понять ФМС.

Однажды я стал свидетелем удивительной сцены. Украинец, который жил в Бутово, в районе на юге Москвы, стукнул кулаком по столу как по барной стойке и заявил инспектору:

— Мне нужны документы на проживание на пять лет, а не на три года.

Я ошеломленно смотрел на него. Вот именно такие идиоты были источником раздраженности, усталости и в общем поведения всех инспекторов ФМС. Но я ничего подобного не делал — а меня снова отправляли стоять в очереди по восемь часов в день.

Когда мы в седьмой раз пытались подать мое досье, в одном документе не хватало индекса города, но было место, чтобы его подписать. Инспектор могла бы дать нам просто написать шесть цифр, которых не хватало. Но нет, она перечеркнула красной ручкой две страницы бланка и написала большими буквами: ИНДЕКС. Я смотрел на нее не двигаясь. Было пять часов вечера пятницы, мы ждали с раннего утра и теперь должны были переписать все заново. Ад предстал передо мной. И что я делал бы, если бы у меня была работа, которая не позволяла бы мне терять так много времени?

Опять нужно было идти, ловить машину, чтобы доехать до метро, проехать пятнадцать станций до дома и готовиться к новой неделе походов в ФМС, говорить моему боссу, что я снова отъеду на целый день, и Евгения должна тоже отпроситься на работе, а этот день нам никто не оплатит. Насколько я ненавижу этот период моей жизни и его влияние на наши зарплаты! Скажите мне, как поступают русские, вынужденные часто делать различные бумаги?


Однажды старый грузин столкнулся с молодым инспектором в джинсах с заниженной талией и пирсингом в пупке, которая пыталась объяснить ему, что Советского Союза больше не существует. Я не знаю, была ли это шутка или нет, но тогда мне в очередной раз отказали в приеме моего досье из-за того, что я поставил кавычки там, где, по мнению инспектора, их не должно было быть. И тут беспрецедентное разочарование и злость ударили мне в мозг. Я вспоминал сценку из комедийного сериала — пожилая пара снова и снова приходит в ФМС, и каждый их визит заканчивается фразой робота-инспектора: «У вас не хватает справки из…» На пятый или шестой раз они отдали инспектору вместо досье — гранату, вначале выдернув из нее чеку. Забавно и радикально, но самое главное — вполне адекватно для того, кто бывал в ФМС.


На восьмой раз у меня наконец приняли документы на разрешение на проживание. Почти шесть месяцев спустя, в марте 2010 года, я позвонил в ФМС — мне сказали, что документ готов. На следующий день я побежал за ним и узнал, что он готов, но не совсем. Я должен зарегистрироваться и предоставить новые документы.

— Все это будет в районном ФМС, а не в окружном, — сказала инспектор, поставив штамп РВП в мой паспорт.

Рассмотрев штамп, я увидел орфографические ошибки в своем имени.

— У вас есть семь дней, чтобы зарегистрироваться! — рявкнула инспектор.

Был вторник. Я помчался в районный ФМС, чтобы узнать, как получить заветную регистрацию. Меня встретил молодой флегматичный крупный блондин, инспектор по имени Юрий, почти погребенный под грудой документов, громоздившихся на его рабочем столе. Он зачитал мне список документов, которые я должен был ему принести, он даже смог приспособиться к моему неидеальному русскому.

В тот день я стал свидетелем удивительной сцены. После встречи с Юрием я сидел в коридоре и записывал все, что он мне сказал, чтобы не забыть ни одного документа. В этот момент Юрий вышел из своего кабинета и стремительно двинулся к выходу из здания.

Он вернулся в сопровождении десятка молодых азиатов (видимо, гастарбайтеров, вероятно, арестованных потому, что они были без документов). Он громко раздал приказы и провел их в камеру возле своего кабинета. Я не мог поверить своим глазам. В России инспектор ФМС может посадить двенадцать взрослых мужчин в клетку единственно звуком своего голоса и страхом, который он внушает. Такое невозможно во Франции. Двенадцать иностранцев линчевали бы инспектора службы миграции, не задавая вопросов, и нужно было бы как минимум двенадцать полицейских, чтобы им помешать. Но, очевидно, Юрий чувствовал собственную безнаказанность.

В среду ФМС не работал; пятница была последним днем, когда я мог получить выписку из домовой книги. В понедельник был праздник 8 Марта, вторник оставался единственным днем, когда я мог зарегистрироваться. Я собрал все документы и за час до открытия пришел в районный ФМС в сопровождении Ирины. Она должна была присутствовать и подписывать официальные документы заинтересованных сторон. Молодая мама, она должна была провести со мной весь день в переполненном ФМС. Во время открытия Юрия не было на месте. Все утро его помощник периодически появлялся в коридоре, каждый раз мы спрашивали его о Юрии и получали неизменный ответ: «Да-да, он скоро будет». Потом пришло время обеда. После обеда коридорчик заполнился людьми, некоторые теряли терпение и уходили. В четыре часа вечера помощник вышел и сухо сказал:

— Лейтенанта Юрия сегодня не будет.

Я стоял ошеломленный, с ужасом представляя себе, что мне придется переделывать все досье.

Ирина буквально прыгнула на заместителя, объясняя нашу ситуацию. Флегматичный товарищ неопределенно ответил, что нужно подойти в следующий четверг, хотя срок для регистрации уже истечет. Ирина сказала мне следовать за ней, и мы пошли в офис по соседству, кабинет главы ФМС.

Было без двадцати пять, и эта женщина приняла нас. Есть Джоконда, есть Моника Белуччи, а также есть начальница этого районного ФМС, завершающая трио. Нервный и потный, вымотанный физически и морально, я предстал перед ее сверхъестественной красотой. Она казалась не очень занятой, но ее взгляд говорил о желании покинуть офис и уйти домой. Ирина объяснила ситуацию:

— Нам нужно просто штамп в паспорте.

Это прекрасное создание несколько секунд рассматривало меня, потом с недовольным видом достало печать. В этот момент зазвонил её телефон Vertu, она посмотрела на мобильник, схватила его — ее декольте показалось мне бесконечным, а к правой груди прилип крупный золотой крест. Затаив дыхание, я поднял глаза — и увидел портрет президента России Дмитрия Медведева, с серьезным лицом и в темном костюме. Опустив глаза, я увидел, что у прекрасного создания, болтающего по телефону, восхитительное тело: длинные ноги и красивые формы. Увешанная украшениями, начальница ФМС казалась похожей на восточную принцессу. С французской точки зрения она была воплощением коррупции с заглавной буквы «К», злом в его самом лучшем виде. Но это зло поставило мне штамп в паспорте, и я почувствовал, что заключил пакт с дьяволом.

Я получил свое РВП и стал в какой-то степени русским гражданином.

Штамп мне поставили в последний легальный час последнего легального дня дозволенного срока. Очень часто в России все делается в последний момент, когда ситуация кажется совершенно безвыходной. Когда я получил РВП, то узнал, что для выезда из страны мне нужна виза. Платная. Вы себе можете такое представить? Еще лучше: ее нужно ждать две недели! Мне не нужно было часто выезжать из страны, и я был этому очень рад, а вскоре закон изменился, стало возможным оформить многократную визу для выезда.

Довольно странно быть вынужденным платить за право выезда из страны, в которой живешь как иностранец.


После РВП мне нужно было получить разрешение на работу — разумеется, самостоятельно. Через неделю я пошел по адресу, где счастливые обладатели вида на жительство могли получить разрешение на работу, и получил «приятный» сюрприз. Здание, расположенное на Арбате, было пусто. Пытаясь понять, куда ушли все люди, я встретил русского, который сказал, что этот ФМС переехал на север города. Я вернулся на работу и нашел адрес, по которому и отправился на следующий день.

Новое помещение ФМС было расположено на севере столицы, на полпути между последними станциями двух линий метро, оранжевой и серой, то есть в крайне труднодоступном месте. Я сел в автобус около станции метро «Алтуфьево», вышел недалеко от ФМС и спросил дорогу у пожилого русского мужчины, который вместо ответа плюнул на мои ноги. Он, похоже, не был рад потоку иностранцев…

В новом здании было грязно. Когда я пришел, на входе ждало несколько тысяч людей, большинство из них — азиаты. Ничего не было организовано, и говоря это, я имею в виду «не было даже туалета». Те, кто ждал целый день, мочились на улице вокруг здания.

Очередь до окна инспектора заняла у меня четыре дня. Четыре дня. По десять часов очереди в день, чтобы, наконец, подать документы.

Эти четыре дня показались мне еще более драматичными, чем ожидание разрешения на временное проживание. На этаже, где я должен был подавать документы, очередь была дезорганизована между двумя окнами: РВП без квоты и РВП с квотой. Несмотря на то что двое людей организовали два списка, все превратилось в постсоветский бардак, которому нет равных на планете. Некоторые люди ждали по пять дней. Во второй половине четвертого дня моего ожидания внезапно вспыхнула драка, люди начали кричать и ругаться. В конце концов всех утихомирили вопли сотрудников ФМС, которые вышли из своих кабинетов.

Когда двери закрылись, молодая женщина, инспектор ФМС, буквально сошла с ума: встала посреди холла и начала кричать:

— Вы все сумасшедшие, все, вы посмотрите, вы как тараканы ведете себя, как стадо тараканов, я вас ненавижу, я не могу больше!..

Я решил снять эту сцену на мобильный телефон; некоторые русские, увидев это, поступили так же. Один из участников потасовки спросил меня:

— Нет, но вы же не снимаете сейчас?

— Представьте себе, я не только снимаю, но и выложу это сегодня в Интернет.

Концерт оскорблений и потасовка перед дверью продолжались, пока не подошла моя очередь войти, а затем представить свои документы. Получение разрешения на работу производилось без очереди. В тот день, когда я вышел из того кабинета, приемная была почти пуста, потому что я прошел почти последним.

Выйдя из ветхого здания, я впервые почувствовал, что мне стыдно быть здесь и участвовать в этом. Как власти позволили такому существовать?

За те шесть месяцев, что я подавал свои абсолютно легальные документы, оформляя РВП и разрешение на работу, делал все в соответствии с процедурами, я потратил, наверное, полный месяц в ожиданиях, дорогах туда и обратно, а также различных административных процедурах. Как это возможно?


Новое испытание ждало меня, когда я получил разрешение на работу, многократную визу и затем наконец мог успокоиться.

После одного года РВП можно запрашивать и получать вид на жительство — самый лучший документ для иностранца. Это не только реальный паспорт для иностранца, но и возможность легально работать, и он действует в течение пяти лет. ВНЖ дает своему владельцу такие же права, как белорусу в России. Если бы кто-то сказал мне, восемнадцатилетнему серфингисту африканского побережья, что через четырнадцать лет я захочу претендовать на права белоруса в России, я бы не поверил. Однако в начале 2011 года я решил получить вид на жительство. Процедура была по существу такой же, как и для РВП, мне просто пришлось все переделывать с нуля и оформлять новый контракт с владельцем квартиры — уже на пять лет.

Прежнее свидетельство на собственность Ирины стало недействительным, и она была вынуждена заменить его, получить более современную версию. Время шло, проходил срок действия для некоторых других документов. Несколько раз мы собирали документы с ограниченным сроком действия. Снова меня поглощал стресс: с одной стороны, мучили все эти бумажные дела, а с другой — нападал мой разъяренный работодатель. Я дошел до такого состояния, что даже думал бросить работу для того, чтобы спокойно подать все документы. Иногда мне казалось, что я схожу с ума…

Для получения ВНЖ нужно было пройти новые медицинские тесты, более углубленные и серьезные. Их делали в разных клиниках, и я должен был пройти их один за другим, чтобы в конце концов получить единый сводный сертификат и предоставить его при подаче документов.

Зима выдалась особенно холодной. На юге столицы, на Севастопольском проспекте, в одной больнице занимались рентгенами снимками, анализами мочи и крови. Когда я пришел сдавать анализы, то надеялся управиться за один день, а потом доктор сказала, что я должен вернуться на следующее утро. Я не все разобрал в речи этой пожилой женщины и попросил ее повторить, она разозлилась и швырнула мне через стол мой паспорт. Он упал на пол, что, казалось, совсем не обеспокоило доктора. Она повернулась ко мне спиной. Мой французский паспорт валялся на полу. Я думал о том, что мне снова придется ехать два часа до дома, звонить боссу и говорить, что мне нужен еще один отгул, чтобы сдать анализы; начальник разъярится; мне снова нужно будет встать в пять утра и тащиться по тридцатиградусному морозу черт знает куда, чтобы успеть попасть туда с семи до семи тридцати. Прибавьте к этому то, что анализы сдают на голодный желудок.

На следующее утро я приехал пораньше, за сорок пять минут до начала работы больницы. Помещение было незаперто, но мы обязаны были ждать снаружи. В сердце промышленной зоны я должен был сорок минут торчать на улице в минус двадцать пять по Цельсию! Может, для кого-то из русских это и не лютый холод, но за последние двадцать минут ожидания я просто заледенел. А потом оказалось, что не только замерз, но и простудился.

Этот день был одним из самых холодных в году. Я пытался не дышать, а, начиная двигаться, замерзал еще больше. Я так стремился успеть вовремя подать документы, что с ужасом думал: «Неужели придется возвращаться?!» Мне нужно было быть настойчивым, но я много раз спрашивал себя, что я здесь делаю.

Наконец нас запустили внутрь. Медсестра взяла у мня кровь из пальца, поблагодарила меня, и это было все. Мой палец обтекал кровью, но мне не дали ничего, чтобы ее стереть, — ни ваты, ни бумажного платка. Я надел перчатку прямо на кровоточащий палец и пошел дальше.

Мне нужно было отнести баночку с мочой в комнату, где было темно. Подсветив себе экраном мобильника, я увидел другие баночки с мочой, расставленные на столе, каждая — поверх листочка с именем пациента. Забеспокоившись, как бы мои анализы не перепутали с мочой курильщика каннабиса, я решил переставить все баночки мочи, около пятнадцати, в один конец стола, оставив, таким образом, половину пространства для своей тары. И когда я усердно переставлял баночки почти в полной темноте, голос спросил меня:

— Вы что тут делаете?

И вдруг включился свет. Комната была разделена на две части стеклянной стеной, из-за стекла на меня с ужасом смотрела медсестра. Я поставил баночку с мочой и смущенно сказал:

— Нет, ничего, все хорошо, спасибо, до свидания!


Подача документов для ВНЖ была еще большим кошмаром, чем все пройденные мной. Мне понадобилась неделя, чтобы подать документы. Стоял крайне холодный март — во Франции зимой не бывает так холодно. Почему-то со мной обращались очень странно. Инспектор ФМС добавляла к списку все новые и новые документы: сперва требовала один, а потом, когда я приносил его, выстояв в очереди часов пять, велела принести другой, которого тоже не было в изначальном списке, потом третий. Это с какой целью? Чтобы я возвращался четыре раза?

Нет проблем! Я упрям, а ВНЖ стал одной из моих ключевых задач: я хотел окончательный статус, свой грааль, чтобы стать почти гражданином России.

Во время подачи документов на ВНЖ я просто не смог заполнить бланк, это было слишком сложно. Около ФМС мне предложили заплатить за заполнение, и я отдал 1500 рублей, сэкономив себе десяток часов жизни и неисчислимое количество сил.

По непонятным причинам в финансово-лицевом счете появился номер моего старого паспорта, и это после того, как я побывал в ЖЭКе и попросил внести изменения. Так что я был вынужден вернуться в ЖЭК и там «ругаться». Работник ЖЭКа явно запаниковал от того, что неправильно зарегистрировала иностранца, и совершил непоправимое: скопировал мой новый номер паспорта с ошибкой. Я не проверил, правильно ли она скопировала шесть цифр и три буквы, отнес документы в ФМС — вторая ошибка и второй отказ. Я снова вернулся в ЖЭК, проверил номер паспорта, и теперь его написали верно… Но по необъяснимой причине сотрудник ЖЭКа изменила мое имя с Александра на Александру. Почему? Только Бог может объяснить.

Мне понадобилось три попытки, три похода в ЖЭК и ФМС и огромное самообладание, чтобы получить и сдать финансово-лицевой счет. Мой Бог! мой Бог! Сколько потерянного времени!

Как это возможно, что в России ни нотариус, ни сотрудники, казалось бы, обученные работать с документами, не могут скопировать десяток данных без ошибки?

Самое удивительное было еще впереди. Досье для подачи документов было довольно толстым, и у меня были все необходимые бумаги, сложенные по списку. Мне казалась, что так будет логичней: инспектор откроет папку, возьмет список и проверит документы один за другим.

День был напряженный — пятница — и серая масса людей, желающих вида на жительство, бурлила особенно оживленно и беспорядочно. Инспекторы пребывали в очень плохом настроении. Тот, который взял мое досье, посмотрел на меня и крикнул:

— Что ты здесь стоишь?

На его языке это означало: «Дай мне твои документы». Я подошел и передал папку, он резко схватил — и все бумаги, которые я разложил по списку для того, чтобы облегчить ему работу, разлетелись. «О нет, все, теперь точно придется возвращаться на следующей неделе», — подумал я. Но нет, инспектор поднял документы и разложил их один за другим, громко жалуясь на свою работу и зарплату.

Изнуренный очередями на морозе, недельным ожиданием права просто передать документы, я представил себе, как во Франции в такой же ситуации хватаю инспектора за воротник, встряхиваю и говорю: «Перестань мучить меня, делай свою работу, или я убью тебя на месте». Или, может быть, я дождался бы его на улице и избил бы, как в «Бойцовском клубе».

Но я был в России, и мне пришлось терпеть, с большой буквы «Т».

Особенно внимательно инспектор проверял анкету, в которой нашел и ошибки, и неточности — и хотел было вернуть ее мне, но я сказал, что этот документ заполнял их сервисный центр и что я заплатил за это. Заметно расстроившись инспектор наконец, решился взять мои документы.

В России, безусловно, все возможно.


К метро я шел в смешанных чувствах. Конечно, я настоял на своем, добился чего-то важного с огромным трудом, но если я выберу жить в России, мне всегда придется так мучаться?

К счастью, ФМС Петрозаводска вернул мне веру в то, что чиновники могут быть нормальными людьми. В Карелии эта система хорошо организована и работает быстро. Когда мы с Евгенией рассказали, как работает ФМС Москвы, людям из соответствующей организации в Петрозаводске, они смущенно извинились перед нами от имени правительства России. Не рушится ли Москва под большим объемом мигрантов?


Получая вид на жительство, я будто видел свет и чувствовал тепло солнца, как во время своей первой православной службы. Инспектор протянул мне документ, поздравил меня (!) и даже улыбнулся. Это было как явление солнца среди полярной ночи.

В Москве я снова отправился за регистрацией. Нужно было поставить штамп в паспорте, но Юрий ушел в отпуск. И снова в последний легальный день после семи часов ожидания в районном ФМС помощник Юрия проставил штамп в моем драгоценном ВНЖ.

Было около четырех часов прекрасного ноябрьского дня 2011 года. Помощник Юрия протянул мне документ и пожал руку. Рассмотрев его запущенный кабинет и решетку камеры, расположенной рядом, я посочувствовал людям, работающим здесь.

Тем не менее я думаю, что стал фээмэсофобом. Меня охватывает нервный зуд при одной мысли о том, что мне когда-нибудь нужно будет переделать какой-либо административный документ. То, что я ненавижу больше всего в России, — это ФМС Москвы. Один мой друг тоже оформлял РВП; мы ехали в его машине, разговаривали — и я спросил:

— Ну как, все ли у тебя получается?

Мой друг притормозил и припарковался на обочине.

— Ты почему остановился?

— Знаешь, — ответил он, — эта тема настолько выводит меня из себя, что я не могу одновременно вести машину и говорить об этом.

Очевидно, что ФМС создало тяжелую психологическую травму у большого числа иностранцев в России.

Но вспомните, что различные русские и французские друзья говорили мне, когда я начал легализовываться: «Даже если у тебя все в порядке с документами, у тебя ничего не получится, все коррумпировано, и ты должен будешь платить». Это оказалось неправдой. Система работает. У меня на руках есть все необходимые документы, хотя и давшиеся мне огромным трудом, и ни один инспектор за время всей процедуры не просил у меня ни рубля. Кроме того, вне Москвы эта система может работать вполне нормально: в Петрозаводске, например, можно записываться на прием в ФМС через Интернет, нет никаких очередей или беспорядка, а инспекторы вежливые и доброжелательные.

Размышления о русских женщинах

Почему на Западе люди любого возраста убеждены, что русские отличаются от всех остальных женщин планеты? Нигде в мире женщина не является предметом стольких стереотипов и наваждений, как в России. Читающие мужчины мечтают об Анне Карениной; те, кто смотрит телевизор, мечтают об Елене Лениной, а любители большого тенниса думают о Марии Шараповой или об Анне Курниковой.


Впервые я увидел русскую девушку в Конго, в Черной Африке, где говорят по-французски. Я учился в маленькой школе, с первого класса до окончания. Многие из местных студентов ехали учиться в Советский Союз, некоторые из них там женились на русских, а потом вернулись на родину. Так что в нашей школе учились дети русских и конголезских родителей (хотя было их немного). Я учился в одном классе с Дианой, девочкой из такой семьи, ее мама была русской. Диана никогда не бывала ни в России, ни в СССР, но, наверное, мама как-то иначе ее воспитывала — учила тщательнее ухаживать за собой, быть привлекательнее остальных. Я тогда не понимал, чем эта девушка-метиска отличается от других.

Когда мне исполнилось тринадцать, меня отправили на курсы английского языка в так называемую летнюю школу в Шотландии. Среди 350 студентов из Европы и Японии я был единственным, кто приехал из Африки. Школа владела тремя большими парусниками, а стажировка включала в себя четырехдневное плавание. Под палубой располагались кубрики — спальни, одна для мальчиков и одна для девушек. На паруснике я заметил Елену, русскую девушку, молчаливую блондинку, которая держалась отстраненно и вообще казалась замкнутым человеком. В какой-то момент нам нужно было прыгнуть в море; вода была по-настоящему холодной, но Елена не дрогнула. Наблюдая за ней, я отмечал, как сильно она отличается от других девушек, и представлял себе ее отца — богатого могучего русского.

У меня сохранилась фотография того времени, на ней Елена стоит на ветру в одной только футболке, и лицо у нее такое же отстраненное, как и всегда. Тогда, на этом корабле, в Шотландии, я был далек от мысли, что когда-нибудь судьба меня приведет в Россию жить с любимой.


Снова Россия возникла в моей жизни лишь в двухтысячных. Мой друг Людовик, тоже живший в Бордо, был вечным студентом без планов на будущее. Как и многие из нашего поколения во Франции, он совмещал учебу и подработку, чтобы пользоваться статусом студента и в то же время иметь средства к существованию. В этой совсем не стабильной ситуации он влюбился в русскую студентку по имени Соня — и началось его утомительное противостояние с «будущей тещей». Мать Сони развелась в России, потом в Санкт-Петербурге познакомилась с французом, который там работал консультантом по архитектуре. Тогда, в 1996 году, для многих русских женщин переехать на Запад означало действительно начать новую жизнь. Многие из них мечтали покинуть Россию в эпоху кризиса при Ельцине и обосноваться в богатой и стабильной стране. Так что история Сониной мамы была вполне в духе девяностых.

Она сама уже пережила много трудностей: эмигрировала, выучила французский, нашла свое место в обществе города Бордо, много и умно поработав над собой, — и она не собиралась выдавать свою дочь за студента без будущего. Для своей дочери эта женщина хотела «удачного брака»; возможно, у нее были конкретные планы найти богатого жениха, уже завоевавшего место в обществе, и устроить то, что во Франции называется «красивой партией». В течение некоторого времени Людовик пережил довольно неожиданный и неприятный опыт межкультурного общения с резко настроенной против него русской «будущей тещей». Он еще не знал, что, завязывая отношения с русской девушкой, получаешь в наследство и ее мать. Последняя стала запрещать Людовику встречаться с Соней, забыв о том, что во Франции дела идут не так, как в России. Поняв, что ее авторитет не действует на Людовика, эта женщина принялась обрабатывать его семью. Родители Людовика изумились, когда в одиннадцать часов вечера — это для Бордо очень позднее время, исключающее возможность стороннего визита, — к ним явилась очень раздраженная женщина с жутким русским акцентом, которая принялась угрожать всей семье. К тому моменту родственники Людовика еще не слышали о Соне, поскольку молодые французы мало рассказывают родителям о своих любовных историях. В тот вечер облик России во Франции не изменился в лучшую сторону.

Из-за отсутствия результатов мать Сони решила пойти еще дальше. Она позвонила в центральное отделение полиции Бордо и объявила, что подозревает Людовика в сомнительных отношениях, в возможной торговле наркотиками, в поддержке «Аль-Каиды» на территории данной области, а также в том, что он может быть террористом. На следующий день Людовика вызвали в полицию. Полицейский сообщил ему о том, что нужно проверить его лояльность; все было довольно дружелюбно. Людовик рассказал, что эта женщина уже давно его достает, и полицейский спросил:

— Что ты в ней-то нашел, в этой девице? Она русская? Она же не единственная русская в городе! Послушай, ты не хочешь выбрать себе другую? Спи с другими, участвуй в групповухах, делай что хочешь, но чтобы меня больше не дергали.

Однако Людовик не отступился. Он переждал грозу. Со временем мать Сони успокоилась. Она отказалась присутствовать на свадьбе своей дочери, и ей потребовалось лет десять, чтобы понять, что Соня и Людовик любят друг друга. На протяжении всех этих лет русская теща Людовика по-прежнему старалась вмешаться в жизнь своей дочери.


Эта история не обелила образ России в Бордо и образ русской тещи — лично для меня. Когда я приехал в Россию, то увидел, что так — почти везде.

Я всегда удивляюсь роли, вернее, весомости тещи в России. Мой сосед объяснил мне, что это невероятно серьезная проблема.

— Теща, Саня, — это самая большая беда на земле. Они все время давят, во все лезут, всех теребят — твоей дочери уже сороковник, у нее свои дети, она уже давно живет отдельно; оставь ее уже в покое, дура, не мешай людям жить! Так нет же… Моя вон все время звонит. Честно, иногда вечером после работы жена с ней по два часа на телефоне висит — болтает ни о чем, потому что мать позвонила просто так. Представляешь себе? Меня это просто бесит!

Сколько знакомых французов рассказывали мне, что их русским девушкам постоянно звонят мамы — и неважно, на свидании ли, на вечеринке, на работе, — и надо ответить и говорить. И никто не упомянул даже, чтобы русская девушка не ответила на звонок или сказала маме: «Послушай, я сейчас занята, перезвоню попозже».

Сколько раз я слышал, как мои коллеги говорят в трубку: «Привет, мамочка!» Опять мама!

Я вспоминаю Алину, свою коллегу, которая хоть и приехала из США, но с мамой созванивалась по пятнадцать раз на дню (и это не преувеличение). Мы сидели в одном кабинете; однажды я отвечал на электронные письма клиентов, а Алина разговаривала с мамой (десятый раз за день). В какой-то момент она прикрыла трубку рукой и сказала:

— Саша, французское вино из пяти букв.

Я вначале даже не понял, о чем это она, а потом возмутился:

— Алина, какой кроссворд? Ты на работе! И я, кстати, тоже.

— Но это же мама спрашивает, — улыбнулась моя коллега, взрослая и, казалось бы, адекватная женщина.

Не знаю, как молодые русские женщины терпят такое постоянное давление; смирились они с ним, что ли? И почему они так же поступают со своими дочерями? Такие страстные и по сути конфликтные отношения кажутся мне нелогичными, а порой и вредными.

В моем случае расстояние между Россией и Францией позволило избежать подобных проблем. Еще, наверное, длительная жизнь во Франции смягчила характер моей тещи и воспитала ее по-европейски.

Русские матери защищают свое сокровище, своего ребенка от любых острых моментов жизни, а по сути — мешают ему нормально жить. Пытаются контролировать и сыновей, и — тотально, до безумия, — дочерей. Русские женщины, конечно же, сокровища. В путеводителе «Пети фютэ», написанном французами для французов, есть параграф с названием «Москва в 25 ключевых словах»: «девушка — расфуфыренное создание; как правило, француженки выглядят серовато на фоне русских девушек, особенно зимой, так как им сложно приспособиться к изменению климатических условий». Параграф заканчивается следующим образом: «Вам будет довольно сложно отстаивать репутацию элегантности, страшное бремя Франции». Я думаю, что эта статья была написана женщиной для женщин — они относятся к элегантности с бо́льшим пиететом, чем мужчины.

В 1842 году секретарь посольства России в Париже Виктор де Балабин, принимая пост, замечает, что русские и французские барышни явно соперничают друг с другом в элегантности, и очень интересно описывает это в своем дневнике: «…француженки в их нарядах для повседневных прогулок, элегантных, но простых, имеют значительное преимущество (…) Несмотря на это, вечером в салонах и на балах наши превосходят их сперва туалетами, всегда свежими и с хорошим вкусом, потом прекрасным, всегда немного строгим видом, который придает им изысканность». Большинство мужчин соглашаются с этим, особенно те из них, кто пережил маркетинговую кампанию, которая сопровождала русскую женщину с момента ее появления на Западе в девяностых годах, после падения железного занавеса. Всемирный успех «русской женщины» — логичный. Мы увидели, как из России приехали самые красивые манекенщицы планеты, первые теннисистки планеты. Но этому успеху сопутствовала и волна отрицательных стереотипов. Русскую женщину часто описывают корыстной и бесчувственной змеей с кошельком вместо сердца и с мозгами такими же пустыми, какими светлыми и гладкими кажутся ее волосы. Все это несправедливо — и похвала, и порицание, — и тем не менее кажется, что русские женщины ничего не делают для того, чтобы разрушить эти клише, а наоборот, используют стереотипы в своих интересах.

В девяностых множество русских женщин переехало на Запад. Первые иностранцы возвращались из России с красоткой-супругой. По телевизору, на модном дефиле, в глянцевых журналах и в фильмах и, к сожалению, на тротуарах больших европейских городов появилась и упрочилась славянская красота. Но она завоевала мир в самый неудачный момент, когда Россия мешала женщинам смотреть на будущее трезво. Для многих мужчин на Западе вообще и во Франции в частности русская женщина стала мечтой, которая может сбыться, и весьма недорого, в то время как на Западе подскочил спрос на русских женщин и из России побежали красотки в поисках тепла и лучшей жизни.

Множество тех браков, которые заключались через брачные агентства или после случайных встреч, закончилось эмоциональными катастрофами. Опять-таки мне кажется, что русские матери несут большую ответственность за эту трагичную ситуацию. В тяжелые девяностые годы многие из них заставляли своих дочерей «идти замуж за богатого», толкая их в объятия незнакомых иностранцев. А западные мужчины, страдающе от нехватки любви или от одиночества, обратились к русским брачным агентствам за послушными женами, от которых ожидали пожизненной благодарности за спасение от безнадежной жизни в России. Недопонимание и иллюзии оказались взаимными.

Да, русская женщина сегодня уже не ожидает наивно счастья с иностранным богачом. Но она по-прежнему привлекает своей красотой. В этой сфере ничего не изменилось: у красоты русских женщин нет эквивалента. Как это возможно? По мнению Елены Лениной, источник этой красоты — в многонациональности и богатстве человеческих фенотипов России. Но это очень материалистическое объяснение. Прожив пять лет в России, я не устаю восхищаться неземным обаянием некоторых женщин, их походкой, нарушающей законы земного притяжения, и все это для меня остается необъяснимой загадкой.


Иностранцев, приехавших в Москву, изумляет изобилие цветочных магазинов, работающих в любое время года. Это даже отдельная тема для разговора у иностранцев: как приятно смотреть на парочки, разгуливающие по аллеям парка Горького с букетами в руках. А то, как реагирует русская женщина на подаренные ей цветы, волнует приехавшего в Россию иностранца.

Во Франции сильно изменился метод завоевания сердца: приглашая даму, которую хочешь соблазнить, на чашку кофе, нужно быть очень осторожным. Прийти с букетом цветов, придержать дверь женщине, когда она входит, подержать стул, чтобы она села, — все эти жесты могут воспринять неправильно. Того, кто обходит свою машину, чтобы открыть дверь пассажирке, могут обвинить в том, что он «мачо старой закалки». То есть фаллократ, который превозносит свою мужественность и считает женщину нижестоящим существом, и думает, что она годится только для домашних дел. Феминизм перенастроил умы западных женщин.

Тот, кто уже ездил в московском метро в Москве с букетом в руке, поймет безмерное влияние цветов на русских женщин. Глаза смотрят на цветы, на того, кто держит букет… Иногда даже чересчур пристально. У моей коллеги Даши были сложные отношения с супругом — курдом из Турции. Он нашел способ снять напряжение: покупал жене цветы, и она ему все прощала. Часто, замечая довольный вид Дарьи, получившей букет роз прямо в офис, я понимал, что она забыла о последних ссорах с мужем и о своих претензиях. Тогда я спрашивал себя: неужели этого достаточно? Я наблюдал за ее реакциями и вспоминал «Идиота» Достоевского. Автор описал французов как коварных и лицемерных соблазнителей и утверждал, что нет никого наивнее русской женщины.

Возможно, Достоевский прав. Русские девушки слишком наивны и в то же время недостаточно уверены в себе. Мне кажется, что эта нехватка самоуверенности связана с тем, что они делают основную ставку на собственную внешность. Общество в ответ решает, что русские озабочены только своей красотой и желают только покупать и покупать. Надо признать, что сила русских женщин не всегда видна с первого взгляда, скрыта за макияжем и лаком для ногтей. Неужели девушки боятся отпугнуть потенциальных мужей?

В конце концов я понял, что в России царит скрытый матриархат.

— Как приятно для души знать, что ты в семье самый главный, — сказал один мой французский друг.

Мы сидели в баре на Маяковской, одни, без жен, беззастенчиво пялились на красоток и обсуждали жизнь в России.

— Ты ошибаешься, — ответил я. — Ты просто управляющий директор, но ты не имеешь полного контроля над делами.

Он посмеялся и выпил; он прекрасно знал, что я прав. Русская женщина — глава семьи, но она никогда не хвастается этим. Это парадоксально! Женщинам часто приходилось справляться самим, работать, воевать; СССР рано предоставил им многочисленные права, в том числе и зловещие, вроде права на аборт. Во Франции ситуация обратная, там феминизм диктует небрежное отношение к внешности (красивая = глупая), а домашнее хозяйство часто оказывается заброшенным. Это понижает эротизм в обществе. Молодые француженки давно ведут современный и феминистский образ жизни, по которому быть привлекательной якобы несовместимо с социальной или профессиональной жизнью. Я был удивлен, узнав, что советский «Семейный кодекс» способствовал расширению прав женщин на «работу и материнство» и гарантировал большое число новых свобод: доступ к медицинскому уходу и рынку труда, а также помощь в области образования и ухода за детьми. Позже, в 1921 году, Ленин заявил, что 8 марта станет «Международным женским днем». Ленин напомнил, что равенство мужчин и женщин является необходимым условием для появления нового общества. В России аборты были легализованы в 1917 году, а избирательное право женщины получили в 1918-м. Для сравнения: французские женщины получат право голоса только в 1944 году, право на аборт — в 1975-м, и только в 1982 году женский день официально объявлен во Франции. Невероятно, что западные женщины сегодня все еще требуют права, эквивалентные тем, которые были у советских женщин век назад, только без эротизма.


Я наблюдал за Соней и Людовиком, пока жил в Бордо. Оставшаяся сексуальной Соня возбуждала зависть и ненависть француженок. А Людовик сиял. Однажды Соня объяснила мне преимущество русской женщины:

— Мы опережаем других женщин на пятнадцать минут. Утром я просыпаюсь и привожу себя в порядок еще до того, как встает мой муж. Русская женщина запрограммирована для того, чтобы превратить в настоящий праздник первый утренний поцелуй. Таким образом, муж у нее счастливый, потому что он всегда видит в ней самую красивую. А это всего пятнадцать минут в день. Прочность и долговечность супружеской пары зависит от этих пятнадцати минут, и преимущество русской женщины над конкурентками также заключается в этом. Я думаю, что именно по этой причине русских женщин любят, они способны быть более красивыми и ухоженными, даже по воскресеньям с утра или когда надо выносить мусор на улицу.

Я послушал эти объяснения и тогда впервые подумал, что было бы неплохо когда-нибудь жить с женщиной, которая будет вести себя примерно так. Позже один француз подтвердил, что его жена была настолько ухоженной и красивой, что когда он смотрел на нее, то видел перед собой весну.

Другой мой приятель, тоже француз, однажды болел и попросил жену сходить за лекарствами в аптеку — в соседнее здание. Жена двадцать минут собиралась, чтобы не выходить неухоженной!

Эти русские женщины — невероятны. Во Франции средняя молодая женщина считает, что не ухаживать за собой — самый лучший способ привлечь такого мужчину, который оценит ее личность и ум. Таким образом, европейский феминизм лишил повседневную жизнь красоты и эротизма, а мужчины стремятся к этому, и мне кажется, что именно это им нравится в Москве и в России.

Чрезмерная женственность все-таки нехороша. Помню, как после тяжелого рабочего дня и потерянного времени в пробках я увидел в магазине Икеа очаровательную куклу, стоящую рядом с тележкой. Я попросил ее оттолкнуть тележку, но она — в облегающей ультракороткой юбке и с великолепным маникюром — ответила, что это не женское дело. Тогда я приуныл, представив себе Москву большой фермой по выращиванию таких вот куриц, которым красота служит причиной не притрагиваться ни к сумкам (их должен носить муж), ни к тележкам в супермаркете. Мне захотелось спросить эту куклу, позволяет ли ей маникюр хотя бы готовить еду дома.


Я помню, что впервые осознал эту проблему, сидя в ресторане недалеко от дома. В туалете один посетитель разговорился со мной и, услышав, что я француз, стал настаивать, чтобы я присоединился к его компании хотя бы на несколько минут.

Как это часто бывало, я постарался завести разговор о женщинах (еще я люблю разговаривать с русскими о политиках), и собеседник указал на великолепную брюнетку лет двадцати.

— Видишь? — сказал он. — Эта красивая девушка только что получила в подарок внедорожник Mercedes от своего мужа. Вчера ее остановили, потому что она ехала по району со скоростью в сто пятьдесят километров в час. А теперь посмотри на ее ногти.

На кончиках пальцев брюнетки красовались заостренные пластины длиной в несколько сантиметров.

— У этой дуры ногти слишком длинные, чтобы взять документы из собственного пиджака, и пришлось попросить полицейского самому их достать. Вот такая работа у русских ментов! — рассмеялся мой собеседник.

Я попытался себе представить похожую ситуацию во Франции; к счастью, я думаю, что такое невозможно. Не думаю, что мужчине будет приятно жить с женщиной, похожей на проститутку, это уже предел. Но наблюдать за тем, как танцевала брюнетка с длинными ногтями, было очень приятно.

Я думаю, что нет города эротичнее Москвы, однако друзья советуют мне съездить в Самару или в Саратов, они утверждают, что девушки Приволжья — самые красивые. Наверное, стоит раз в своей жизни обойти все ночные клубы столицы, чтобы убедиться, что женская красота — это неисчислимый капитал страны.

Москва же стала столицей тусовки и ночных гуляний. Этого статуса Москва не добилась бы без женщин, которые придают любым вечеринкам оттенок безумия. Как мне рассказал однажды француз, живущий в Москве: «Девки тут удивительные, если начнешь тусоваться с ними, раз они начали, они уже не остановятся!»

Бесконечная русская энергия, о которой я уже говорил в этой книге, проявляется и в общении с женщинами. В девяностых годах американский журналист Поль Хлебников расспрашивал французского экспата в одном из ночных клубов Арбата о жизни в Москве; тот отвечал, что все хорошо, но главное — «тут есть женщины, а эти женщины — невероятны. — Он добавил: — Русские, наверное, еще не осознают, но скоро это станет главным товаром на экспорт, обойдя водку и оружие».

Думаю, что он не ошибся. Один мой французский друг, женатый на русской, однажды сказал очень точную и показательную фразу:

— Моя жена так капризна! Но всё в порядке, потому что с русской женщиной точно никогда не станет скучно.


Тридцатилетний иностранец в Москве иногда чувствует себя мишенью. Внимание русских женщин — это что-то страшное. Ты как петух в курятнике, где 70 % кур, скорее всего, недовольных оставшимися 30 % петухов. Я часто слышал от девушек, что русские мужчины — сволочи, они беспрерывно пристают и изменяют; и действительно, в Москве верность для мужчины является коллекционной редкостью. В то же время мне кажется, что женщины беспрерывно сканируют пространство в поисках подходящего мужчины.

Однажды я разогревал свой обед на великолепной общей кухне бизнес-центра. Ко мне подошла молодая блондинка из соседнего офиса, непривычно широко улыбаясь, и на английском языке предложила приготовить для меня чай и кашу. Я знал, что кушать кашу всю зиму — значит нормально жить и хорошо себя чувствовать, и согласился, тоже улыбаясь. Блондинка все приготовила и села напротив, чтобы разговаривать, пока я буду есть. Мы поговорили обо всем и ни о чем. Ольга была из Пензы, хорошо знала английский, только что приехала в Москву. Мы на этом остановились, но через несколько дней она пригласила меня и нескольких коллег на свой день рождения. Естественно, я принял приглашение, думая, что это прекрасная возможность познакомиться с сотрудниками других компаний. Но вышло по-другому. Я оказался единственным мужчиной в компании пяти прекрасных молодых женщин, недавно приехавших из Пензы. Мы сидели в модном баре. Этот вечер оказался одним из самых скучных в моей жизни. Я искал способ сбежать от этих очаровательных богомолов, которые осаждали меня глупыми вопросами о Франции и Италии и рассказывали о том, как плохо жить в Москве, но все-таки лучше, чем в Пензе. Когда я воздерживался от участия в общем разговоре, девушки начинали рассматривать других мужчин; в иные моменты мне казалось, что они оживленно беседуют о сумках. Кем я там был, кавалером или статистом?

Холодным днем зимой стоишь на платформе в метро и под грохот старенького поезда жаждешь уехать из России навсегда. Тогда достаточно повернуться и увидеть ангельское совершенство, прямо тут, на платформе, не дальше метра от себя. Как-то раз вечером молодая женщина, которая просто стояла рядом и, видимо, поняла, что я не русский, просто положила голову мне на плечо. Это было так тихо и естественно, что я подумал, будто она заснула стоя; но нет, у ее отражения глаза были широко открыты. Я резко пошевелил плечом, и она отошла, сказав невнятное: «Извините».

Тяжелый период девяностых годов, кажется, породил настоящую патологию: желание денег и болезненную и навязчивую идею найти иностранного мужа. Конечно, сейчас все это не так ярко выражено. Все чаще мои русские подруги соглашаются, что человек не может быть идеальным мужем ТОЛЬКО потому, что он иностранец, и что шансы найти богатого мужа среди русских, особенно в Москве, выше, чем за границей. Тем не менее некоторые представления остались. У русской женщины есть еще одна естественная навязчивая идея — пользоваться мужчиной «по назначению»: пусть обеспечивает и кормит ее. Это в порядке вещей. Бедные мужчины! Сколько раз в разговорах я слышал, как французские мужчины не понимают неутолимой страсти своих русских спутниц к подаркам или их железной веры в то, что мужчина должен за все платить. Да, это часто воспринимается как материальное обжорство, но мне кажется, что эти черты скорее говорят о женственности и прагматизме.

Ни в одной другой стране я не чувствовал такой важности денег. Я до сих пор удивляюсь неуловимому контрасту между этой «примитивной и навязчивый жадностью» и резервуаром религиозных ценностей, которыми страна еще пропитана.


Недавно мой сосед Тимур за стаканом виски рассказал, что уже восемь лет ищет супругу, которая не будет оценивать отношения с ним по цене сумки, которую он ей подарит. И пока еще не нашел. Думаю, что большие города порождают те же пороки по всему миру, только в России всё преувеличено. Я не могу понять, почему в России столько женщин остаются одни. Они ждут волшебного принца? Я постоянно слышу их разговоры о том, что в Москве не хватает мужчин, но большинство моих друзей, такие славные парни, как Тимур, тоже не могут найти себе пару. В чем проблема?

Как будто русских женщин заставляют думать, что мужа найти очень трудно, что это требует усилий, времени, психологии, и больше того — способности соблазнять, а значит, важнее всего — быть красивой. Поэтому зачастую женщины делают ставку на внешность, считая, что, будучи красивыми, они всё получат. А их мужьям кто-то такой же неправый объясняет, что желать стоит только свежести и красоты. Свежесть же быстро увядает, а красота в России — на каждом углу, в каждой деревне. Кроме того, думаю, что волшебных принцев не существует и что в этом мире мужчины, которые смотрят в будущее, принимают в расчет не только красоту женщины, но и другие качества: моральные ценности, способность быть хорошей матерью или быть верной и стойкой супругой.

Однажды в Брянске я разговаривал с бабушкой Евгении, она мне сказала: «Русская женщина ценна во времени, потому что она как тростинка. Можешь ее изгибать во все направления, она не ломается». Для меня действительно принципиально то, что основные ценности русской женщины — не только красота и энергия, но и внутренняя сила.

Встречи с французскими журналистами в России

Когда я приехал в Россию, то начал вести блог, который все еще существует здесь: www.alexandrelatsa.ru. Сначала я хотел рассказать своим французским друзьям о том, как живется в России, описать ее словами и фотографиями. В тот момент я не думал, что этот блог станет чем-то большим. Я быстро изменил свое мнение, поняв, насколько у России ужасный имидж за рубежом, созданный из лжи, преувеличений или неприязни.

Часто друзья прислали мне по электронной почте статьи из французских газет с заголовками, которые звучали тревожно и говорили о России трагическое: то об упавшем самолете; то о кровавом режиме Путина; то о жестокой коррупции, мешающей людям жить; то о ночном клубе, сгоревшем в Сибири, и т. д. Изучая эти материалы, я подметил, что это почти всегда написано для того, чтобы создать негативный образ России. Я обнаружил, что практически нет статей об экономическом росте России, о стабильности рубля или балансе государственных финансов, и никогда не видел объективных комментариев о модели русского общества. И самое главное — ни одного позитивного рассказа о людях.

Конечно, русские не умеют себя «продавать», совсем не умеют. В результате западные европейцы, особенно французы, не читают переводы русской прессы. А из французской выносят мнение о России как об ужасном месте. И тогда я решил, что мой блог будет выдавать объективную информацию о России и противоречить некоторым ложным или предвзятым заявлениям французской прессы.


Моя русская знакомая, прожив несколько лет на юге Франции, сознательно решила вернуться в Россию. Она создала группу в фейсбуке, которую назвала «конец неверным представлениям о русских». София рассказывает, что СССР исчез в 1991 году, она не живет в избе, не пьет водку, не бросает рюмки через плечо, сама она — не блондинка, а ее сосед — не медведь.

Многие иностранцы, знающие Россию не понаслышке, говорят, что у этой страны «плохая репутация» в западных странах. Россия в прессе всегда представлена как композиция из СССР, водки, красивых блондинок и медведей, и все это увенчано ядерными ракетами. Это диктатура с фальсификацией выборов, в которой не соблюдаются права человека. Над этими клише можно было бы и посмеяться, если бы они останавливали только туристов, но это не тот случай. У дискредитирования России есть политические цели.


Во Франции Россия имеет плохой имидж уже очень давно. У СССР был довольно позитивный образ при французской компартии, очень влиятельной в послевоенный период. Во время холодной войны Жорж Марше, Генеральный секретарь Коммунистической партии Франции, сказал о социально-экономическом состоянии СССР: ситуация «в целом положительная». Но влияние партии начало уменьшатся, образ СССР становился все более отрицательным. В девяностые Россию охватила своего рода политическая и социальная анархия, частично плохой имидж страны сформировался именно тогда.

Для иностранцев в эпоху Ельцина Россия была страной слабой и колеблющейся, как и ее президент, который шатался пьяным перед камерами всего мира. Образ атомных подводных лодок, брошенных или оставленных ракет в Сибири, укрепили имидж России. С социальной точки зрения, появление олигархов и «русских девушек» как основного экспортного товара страны не улучшило ее имиджа. Для многих наблюдателей западных стран Россия того времени была окончательно разрушена и обречена на исчезновение.

Можно определить третий период, который начался в 2000 году. Страна внезапно стала стратегической силой, с которой нужно считаться. Можно было бы предположить, что обогащение населения, появление среднего класса, статус основного поставщика нефти и газа в Европу или относительная либерализация и политическая стабильность успокоят и удовлетворят иностранных журналистов. Но все оказалось наоборот: у России никогда не было настолько плохого имиджа, как тот, что сложился во время правления Путина. Журналисты критиковали и с пренебрежением обсуждали авторитарную личность Владимира Путина. Западная пресса создала его портрет — самодержавный тиран, руководствующийся антиамериканской неосоветской идеологией. Он даже подвергался критике за изгнание олигархов, когда в 2002 году многие французские и немецкие газеты называли этих же богатеев олигархов ворами и бандитами, членами международной мафии.


Беседуя с Софией, которая все-таки закрыла свою группу в фейсбуке, я решил продолжать создавать более правдоподобную картинку такой России, какой я ее вижу. Мой блог стал популярен, мои статьи начали переводить и воспроизводить на русских, итальянских и даже англоязычных веб-сайтах. Я увлекся, вошел во вкус, это стало для меня своего рода наркотиком, я был уверен, что нужно распространять объективную информацию и защищать мнения, которых никогда не найдешь во французской прессе.

После года жизни в России я разругался, думаю, с половиной своих французских друзей. Есть, конечно, расстояние, которое неумолимо ослабляет отношения. Но их подорвало и мое ощущение: я чувствовал, что Россия всегда раздражает моих друзей и вызывает у них недоверие. Почему? Я не мог понять.

В своем блоге я методично комментировал статьи о России из французских газет. Довольно неожиданно многие читатели, в том числе русские, живущие во Франции, начали писать мне, чтобы поддержать и попросить продолжать работу. Некоторые французские журналисты чувствовали себя относительно неудобно, увидев, как разбирают на части и опровергают их ложь.

На Западе, и особенно во Франции, мир прессы и журналистики изменился. Независимые газеты практически исчезли, средства массовой информации в настоящее время принадлежат крупным финансовым или промышленным группам, которые доверили крайне политизированным редакциям рассказывать французам о мировых проблемах. Новости на 80 % перепечатываются у крупных агентств, которых всего три на планете: AP, Reuters и AFP. Беседуя с журналистами из этих агентств, я осознал причину проблемы между Россией и Францией.


Это касается объективности статей, но и аморальности ряда журналистов из обеих стран.

Есть много самодовольства во французской прессе. Она называет себя объективной, свободной, не зависящей ни от каких политических сил, и все владельцы газет говорят, что они не навязывают своим журналистам никакого мнения. Они же говорят, что русская пресса — «на поводке» политической власти Кремля и жестко контролируется тайной цензурной организацией.

Многие европейцы и россияне верят в басни о свободе прессы на Западе. На самом деле во французской прессе очень сильны самоцензура и цензура, но на журналистов давят очень хитро и тонко. Все ограничено политкорректностью и «невысказанным». Самый известный пример самоцензуры во французской прессе — это история о внебрачной дочери президента Франсуа Миттерана. На протяжении более десяти лет внебрачная дочь президента жила в его резиденции, все журналисты Франции знали об этом, но ни один из них не сделал эту информацию публичной, не написал статьи; это было государственной тайной.

Большинство французов, проживающих в Москве, действительно недовольны статьями о России во французской прессе. Иногда встречаются настолько нелепые сюжеты, что над ними можно только посмеяться. Никто, в общем, не может понять, почему то, что мы читаем во французской прессе, не соответствует реальности, почему существуют такое несоответствие и такая предвзятость по отношению к России.

Французская община в Москве достаточно маленькая. И время от времени я встречался с компанией международных журналистов, работающих для французских СМИ в России. Летом 2010 года я ужинал с группой журналистов в хорошем ресторане на Арбате. Французы и несколько просвещенных русских, убежденных, что свет истины горит на Западе.

В тот вечер я участвовал в совершенно сюрреалистической дискуссии с двумя женщинами: француженкой из крупного агентства и русской из Франции, работающей на тамошнюю прессу. В то время как они представлялись с претенциозностью, на которую могут быть способны только французские журналисты, я спровоцировал небольшое напряжение в разговоре. Я, простой и жалкий блогер, позволил себе покритиковать работу французских журналистов в России.

С первых слов русская повернулась ко мне спиной, сказав, что она устала слушать, но француженка хотела переубедить меня, и обсуждение продолжилось. Русская сказала:

— Это все из-за Кремля, ФСБ контролирует все, что мы пишем, и иногда мы подозреваем, что они звонят в редакцию и требуют изменить содержание наших текстов.

Француженка добавила:

— Да, это правда, раньше было намного легче работать.

Когда я спросил, когда это — «раньше», она ответила:

— Когда Россия хотела стать демократической страной и была реальная свобода слова; я помню Тверь в девяностых годах, где мы могли делать то, что хотели, говорить что хотели и задавать вопросы кому хотели. Было намного проще работать.

Я ей сказал, что одна из моих русских подруг тогда в Твери голодала. Как мы можем называть это время хорошим? Казалось, это смутило русскую журналистку, и она ничего не сказала, француженка закончила, сказав:

— Она, может быть, и голодала, а для журналиста в то время было лучше.

Я спросил, голодала ли она когда-нибудь, но француженка не ответила; дискуссия закончилась. Нет сострадания, никакого дискомфорта, только равнодушный тон. На мгновение я подумал, что Владимир Жириновский на моем месте уже бы перевернул стол и спровоцировал скандал, но я ничего не сделал. Больше меня в компанию французских журналистов не звали.

Во Франции в правых и левых газетах почти все журналисты левые, то есть социалисты. Речь не идет о марксистской левой, ни о революционной левой, речь идет о довольно глобалистской относительно либеральной и проамериканской левой партии. Во Франции ее называют «левая партия ценностей». Это движение особенно любит самоутверждаться в области прав человека, демократических принципов, оно светской направленности, как правило, негативно относится к влиянию религии.

Почти все эти люди прошли обучение в «школе журналистики». В основном в таких школах учатся дети из семей достаточно высокого социального уровня. Но само обучение пропитано идеями этого самого движения левых западных ценностей. Наконец, многие западные журналисты, в том числе французские, охвачены священной миссией: защищать и распространять западную модель общества. Часто вместо того, чтобы просто предоставлять своим читателям информацию, они проповедуют, как миссионеры, и критикуют все, что отличается от этой модели.


Летом 2010 года Москва задыхалась от дыма горящих торфяников. В это время со мной связалась одна из самых известных французских журналистов, репортер государственного канала телевидения Francé. Она написала мне на фейсбуке, что хочет сделать интервью-репортаж о пожарах. Я был весьма польщен тем, что мне, простому блогеру, предложили участвовать в репортаже, но все пошло не так, как я себе представлял. Мне хотелось пригласить Дороти Оллерик на бокал шампанского, а затем дать интервью, но в конечном счете мы не встретились, а очень странно побеседовали по электронной почте.


Первое сообщение: Дороти хочет взять интервью о провале путинской системы в это время. Ей нужен блогер, который будет искать реальную информацию о текущих событиях, а не перепечатывать информацию из телевизора.

Второе сообщение: интервью должно объяснить провал системы Путина тем, что в России всё скрывается государством.

Третье сообщение: «Можно взять у Вас интервью о блогерах, которые ищут настоящую информацию о провале системы Путина?»

Четвертое сообщение: «Ну что, Александр, не отвечаем Франс2?»

Я понял, что пожары и дым в Москве были для этой журналистки лишь поводом покритиковать политическую систему страны. Поэтому ответил:

Дорогая Дороти!

Отвечая на ваш запрос, думаю, что вам следует найти человека, имеющего особенный психологический профиль. Пытаюсь себе представить блогера-детритофага, который бы воспользовался ситуацией с жарой во Франции в 2003 году, когда умерли тысячи пожилых людей, чтобы судить наследников голлизма. Чтобы повести в ту сторону, в которую вы ведете, надо, чтобы тот самый блогер нашел связь между климатической катастрофой, с которой столкнулась Россия, и политическим режимом страны.

Думаю, что найти такого блогера — гибрида детритофага и экскремента — не в моих силах. Ваша одержимость желанием написать интервью о «провале путинской системы» мне кажется бредом, а причина этого бреда, возможно, в переизбытке оксида углерода, которым вы надышались во время визита в Москву.

С уважением,

Александр Лаца.

С тех пор у нас довольно холодные отношения, и, думаю, карьера на France2 мне не грозит. Другой журналист этого телеканала сказал, что «Дороти нашла твой ответ полным ненависти». Она абсолютно права. Мне не нравится, когда журналист диктует ответы интервьюируемому.


В начале 2012 года мы очень интересно поговорили с другим журналистом, который работает в России в одной из крупнейших французских медиагрупп. Мы немного знали друг друга, обменялись несколькими э-мейлами между 2010 и 2012 годами, но я никогда не встречался с ним. Наконец он сам предложил мне встретиться в кафе в «Атриуме»; я не понял, отчего именно там. Мне хотелось встретиться с ним, чтобы спросить: почему газета, в которой он работает, в 2009 году сделала репортаж, сопроводив его фотографией пустых прилавков московского магазина. В городе даже в кризис такого не было, а уж год спустя — тем более. А французские читатели, увидев эту статью и это фото, конечно, подумали, что в 2009 году в Москве не было продуктов.

Абсолютно не смущаясь, этот журналист сказал, что это могла быть ошибка стажера, а вообще он не уверен, потому что не запоминает таких мелочей.

Я также спросил, что он думает о цензуре в прессе.

— Да, конечно, русские журналисты подвержены самоцензуре, потому что они, вероятно, немного боятся, но они очень мало подчиняются цензуре в своих редакциях.

— Почему тогда ты в своих статьях пишешь прямо противоположное?

— Ну, у центральной редакции в Париже были свои идеи, требования… Они знали, что нужно говорить о России, чтобы привлечь читателя.

Он также заявил, что на Россию сильно давят средства массовой информации и он должен был быть осторожным, чтобы остаться в «редакционной линии» своей газеты.

Я спросил, почему в его газете так мало конкретной информации о России. Почему он не делает репортажей о договорах Франции и России в области индустрии, о жизни французов в России.

— Потому что меня интересует только темная и скрытая сторона России, интриги в политике и в бизнесе, — ответил он. — Журналист должен просвещать аудиторию, которая ничего не знает и хочет знать.

— Говоришь ли ты по-русски?

— Нет.

— Долго ли ты уже в России?

— Нет, три года.

— А остаться планируешь?

— Точно нет.

— А тебе не интересна критика и комментарии читателей твоих статей?

Самое удивительное: вскоре после нашей встречи в его газете вышла статья, в которой меня представили как «пропутинское сопротивление» во франкоязычном Интернете! Всего-то! Представьте себе меня, в большом кабинете в Кремле, с десятками подчиненных, подключенных к Интернету, в то время как я выслушиваю указания министра обороны — что следует думать моим читателям…


Для сравнения, расскажу о своей работе для русского пресс-агентства. В конце 2010 года со мной связалось РИА-Новости. Оно открывало новую рубрику на французском языке, свободную трибуну высказываний о России. Им хотелось публиковать рассказы иностранцев о сегодняшней России. Начиная работать на русское агентство, я задавался огромным количеством вопросов. Могут ли последовать какие-то «рекомендации», формальные или неформальные, по поводу того, о чем я собираюсь написать? Есть ли обязательные темы и те, которые лучше не трогать? Разве это не было бы «редакционной линией», которую нужно соблюдать? Почувствую ли я контроль или какое-то давление? Мне льстил тот факт, что я буду работать для большого государственного пресс-агентства, но как блогер я ценил в первую очередь свою свободу слова.

И вот что оказалось на самом деле. РИА «Новости» ничего мне не запрещало и ни к чему не принуждало, не нашел я и никакой «редакционной линии». Я зря волновался — меньше надо было читать об отсутствии свободы слова в России. В течение почти двух лет я пишу по статье в неделю для колонки обсуждения «Открытая трибуна»; и в моих текстах правили только орфографию. На меня никогда не давили и не «советовали поинтересоваться» определенной темой. Среди тех, кто пишет для «Новостей», есть люди любых политических взглядов. Они пишут пропутинские и антипутинские статьи, восхищаются оппозиционным движением и порицают его, и так далее. Во Франции сейчас просто нет крупных средств массовой информации, которые могли бы похвастаться такой широтой высказываемых мнений в своих статьях. А ведь агентство РИА «Новости» — не частное, а государственное.

Мало русских понимают, что в России свобода слова и прессы не меньше, чем во Франции. А отсутствие политкорректности и большая насыщенность Рунета убеждают французских аналитиков в том, что русский Интернет — один из самых свободных в мире.

Россияне не видят, что Россия является жертвой информационной войны, принесенной западным ветром. Французская пресса — только один из элементов этой глобальной системы наступления. Журналисты — пешки этой системы, они исполняют приказы своих редакций, а те отлично понимают, как и зачем нужно дезинформировать мир. Это беспрецедентная атака СМИ сейчас принимает самые разнообразные формы, а сопротивление ей — ничтожно. Агрессия повсюду, и она проявляется как только может. Россия — далеко не первая страна, против которой ведется такая война, но на нее западные страны ополчились особенно яростно.

Выше я процитировал свою переписку с Дороти Оллерик; она — типичный пример журналиста, который хочет доказать, что за лесные пожары прямо или косвенно отвечает Владимир Путин. А когда в США сгорает 5000 гектаров леса, журналисты не назначают ответственным за это американского президента.

Есть более тонкие способы очернить и дискредитировать Россию — например, годами печатать в различных журналах, что число жителей России к 2050 году сократится до 70 миллионов. С 2009 года численность населения этой страны увеличивается; количество детей на женщину равно средним показателям Европейского союза; правда, при огромных территориях России этого, конечно, слишком мало, чтобы число людей увеличивалось без эмиграции.

Также можно утверждать, что москвичам в 2009 году нечего было есть потому, что в супермаркетах не было продуктов, подтверждая это фотографиями абстрактных магазинов с пустыми полками. Наконец, можно поддерживать миф о том, что с 2008 года страну покинуло множество россиян, но если вы посмотрите на статистику, то увидите, что из России уезжают все меньше, а приезжают в нее — все больше. Из страны, из которой хочется уехать, Россия превратилась в страну, в которой хотят жить и работать. Французские СМИ публикуют какую-то свою статистику, говоря, что берут цифры из дебатов между Сергеем Степашиным (председателем Счетной палаты) и Михаилом Барашевским, которые транслировались по радио «Эхо Москвы» от пятнадцатого января 2011 года. К сожалению журналистов, если правильно перевести оригинал, этот разговор покажет совсем другие цифры, кто сомневается — может заглянуть на мой сайт и найти всю необходимую информацию.

Даже в деле Брейвика, норвежского убийцы, французские СМИ стремились найти виноватой Россию, говоря, что преступника вдохновил авторитарный путинский режим!


В последние годы западные СМИ распространили сотни ложных сведений о России. Один американский блогер назвал их «русофобскими мифами».

В ноябре 2011 года я участвовал в дебатах в МГИМО — четыре часа я говорил со студентами французской секции, показывая и доказывая им реальность информационной войны против России.

К счастью, эта ситуация привлекает активных свидетелей, которые участвуют в различных мероприятиях: фотографируют, снимают видео и выкладывают в своих блогах, опровергая журналистскую ложь. Они — добровольцы, которые ничего не пропагандируют, просто пытаются установить истину путем предоставления доказательств и свидетельств. По работе я знаю о французских журналистах, недовольных моей деятельностью, особенно статьями, написанными для сайта Inosmi.ru. Какое-то время ходили слухи, что я — тайный агент Кремля, русский, который только притворяется французом, и даже сурковский проект; очень показательные обвинения, не правда ли?

Маркиз Джордж Керзон (1859–1925), бывший министр иностранных дел Великобритании, сказал: «Любой англичанин приезжает в Россию как русофоб и уезжает русофилом». Это, очевидно, не относится к журналистам.

Портреты русских вчера, сегодня, завтра

Думаю, этот вопрос озадачивает всех западных европейцев, приезжающих в Россию: она — европейская или азиатская страна? Недавно я обсуждал эту тему с одним русским, который всю жизнь прожил во Франции — мы ужинали в единственном северокорейском ресторане Москвы (думаю, что таких заведений вообще очень мало в мире). Этот мой знакомый только что проехал по Транссибирской магистрали, останавливаясь в каждом городе на несколько дней. И он спрашивал местных жителей: «Кем вы себя чувствуете — русским, европейцем или азиатом?» Москвичи считали себя русскими и европейцами, в Екатеринбурге на Урале — в основном европейцами. В Сибири люди считали себя сибиряками, а в Иркутске — говорили, что они в Азии. Во Владивостоке, в конце путешествия, мой знакомый слышал: «Мы с Дальнего Востока».

Я немного знаком с Владивостоком. Хотел поехать туда, потому что мечтал пролететь над всей Россией на самолете и посмотреть, что именно там, на другом конце континента.

Перед первой поездкой туда было довольно забавно сказать моему французскому работодателю: «Я еду во Владивосток на пять дней». Шеф посмотрел на меня стеклянными глазами и спросил, что побудило меня к этому. Какой странный вопрос!

— Ну, мне захотелось прокатиться, осмотреться, а также попытаться понять страну, в которой я живу. — Что еще я мог ответить?

Евгению ее русский работодатель тоже спросил: «Почему туда, а не, например, в Европу?» Конечно, россияне, которые могут уехать куда-нибудь на неделю, летят в Турцию или Египет, а те, кто готов потратить немного больше времени и денег, — в Италию или Францию. Так что в сознании московского работодателя Владивосток, очевидно, не был Европой.

Французам тоже кажется, что за Уральскими горами — уже больше не Европа, так однажды сказал генерал де Голль, говоря о «Европе от Атлантики до Урала». Как и многим иностранцам, мне было интересно посмотреть на восточную Россию, увидеть ее заповедную необъятность и границу с Азией. Французская пресса в последние годы много говорит о гипотетической азиатской опасности, угрожающей России, и мы ожидали увидеть азиатские или, скорее, китайские города на Дальнем Востоке. Большие французские СМИ сообщили, что в 2009 году Россия готовится сдать в аренду Китаю части города Владивостока сроком на 75 лет.


Перелет из Москвы во Владивосток дает наглядное представление о размерах России. Москва — Владивосток, восемь часов полета — это на два часа дольше, чем от Парижа до Нью-Йорка.

Пролетая над Благовещенском, любой француз будет чувствовать себя на краю света, но нужно еще два часа полета, чтобы достичь Владивостока. В этот момент я думал о своей русской подруге, которая живет в маленьком городке на границе с Китаем. Ольга для меня — типичный представитель сегодняшней России: ей тридцать пять, она преподает французский язык там, на Амуре. Мы познакомились, когда она приезжала в Москву; она читала мой блог и ответила на многие мои вопросы о России. Ольга уже встречалась с французами, но у нее также было много вопросов к французскому блогеру, который решил жить в России. Зато она была первой русской, «живущей так далеко от Москвы», с которой я имел возможность пообщаться. Сидя в одном из московских кафе, я засыпал Ольгу вопросами о Дальнем Востоке, а также о ее городе. Она сразу же нарисовала картину, весьма далекую от той, что мы видим во французской прессе, пишущей о России. Да, Ольга время от времени ездит в Китай на другой берег реки, и да, в Благовещенске есть китайцы, но их не запредельно много. Ольга сказала мне, что французский телеканал приезжал в Благовещенск и журналисты казались разочарованными, не увидев везде одних только китайцев. Ольга как молодая мама и жена собрала в себе все те качества, которые делают ее в моих глазах типичной современной русской женщиной. Высокообразованная, она умеет видеть и понимать вещи, что напомнило мне моих друзей из Петрозаводска и Краснодара. У меня сложилось впечатление, что русские — не москвичи, а провинциалы в хорошем смысле этого слова, — близки по духу, даже если они живут на огромных расстояниях друг от друга и в очень разных условиях.


Немосквичи живут в другом ритме — медленном и спокойном, я чувствую в них что-то такое… более традиционное. В Ольге есть естественная мягкость, характерная для Дальнего Востока, где люди «хорошие» и далеки от московского духа. Ольга говорит, что люди в Благовещенске в основном лучше образованы, чем в столице, и что они не кричат и не грубят. И действительно, образованные провинциалки составляют именно такое впечатление. Их элегантности могут позавидовать столичные девушки. Мне показалось, что женщины из провинции мыслят более свободно и в то же время более уважительны к ценностям. Конечно, они более консервативны, а значит, менее либеральны и гораздо меньше очарованы Западом. Я находил это, например, в своей коллеге Даше. Если у нее было мнение, она высказывала его откровенно, без ограничений, независимо от того, что могли подумать другие люди. Мне кажется, что у Ольги из Благовещенска и Даши из Сибири практически отсутствует политкорректность.

Пообщавшись с ними, я понял еще кое-что важное: обе эти девушки — абсолютно европейские, несмотря на то, что они из азиатской части России. Под европейским я имею в виду культурный и религиозный аспект. Если Москва часто описывается русскими и иностранцами как европейский город, москвичи для меня прежде всего прозападные люди. Красавица Ольга из Благовещенска, как и Даша из Новосибирска, показалась мне намного более европейским, а не западным человеком и оказалась ближе ко мне культурно и эмоционально. Так же, а может, и гораздо ближе, как и люди, с которыми я подружился в городе Нови-Сад на севере Сербии в 1999 году; или как мои друзья болгары и румыны из университета Бордо начала двухтысячных. Именно в это время, когда наши политики во Франции говорили о расширении Европы, я обнаружил, гуляя по русской набережной Тихого океана, что они ошибаются. И что Европа заканчивается не Дунаем, а скорее Амуром.

Да, я увидел европейское лицо России во время своих поездок — например в Пермь. Столица Северного Урала — стремительно перестраивающийся город. Иностранные гости будут удивлены, увидев большое количество европейских референсов в названиях бутиков, магазинов или в других местах. Пермь также претендует на статус культурной столицы Европы, доказав, что, находясь в 1500 км к востоку от Москвы, располагается в самом сердце Европы. В Перми люди ездят в отпуск на Кипр или в Италию, и четыре школы города предлагают курсы французского языка. Пермь — это европейский город? Конечно. Хотя Петр Великий и «прорубил окно в Европу», но я не могу понять, почему он приказал своему географу Татищеву зафиксировать восточные границы Европы на Урале. На мой взгляд, Урал ни в коей мере не может быть никакой границей, разве что символической или семантической — как в речах генерала де Голля.

Один из французских писателей, который пересек Россию с Запада на Восток в 2010 году, во время франко-русского перекрестного года, сказал, что он не мог поверить своим глазам, когда его взгляду открывались все новые и новые города, лежащие все дальше и дальше на востоке. «Это Европа!» — кричал он как сумасшедший на каждой остановке транссибирского поезда. Он видел культурный Новосибирск, казачий Красноярск, декабристский Иркутск, Улан-Удэ в Бурятии, буддийский и шаманский, и тихоокеанский Владивосток. Для Доминика поездка по Сибири стала личной революцией.

Я понимаю его чувства, я пережил такое, прогуливаясь по набережной Тихого океана и думая, что все еще нахожусь в России. Антон Павлович Чехов писал: «Увидеть Сибирь и больше не бояться умереть».

Тогда я прибыл во Владивосток со странным ощущением, что Сибирь и Благовещенск остались далеко позади, на западе. Мой самолет приземлился. Первые несколько часов Владивосток преподносил мне сюрпризы. Я не знал, чего ожидать. И первым меня поразил тот факт, что город — полностью русский, в петербургском смысле этого слова. На мой взгляд, сейчас Владивосток — один из самых русских городов, которые я видел, и в какой-то степени один из самых европейских городов России. Я чувствовал, что Владивосток — это часть части Европы на краю Тихого океана, более чем за 6000 километров от Москвы.


Я часто пытался понять и проанализировать, как Россия может быть чем-то другим, кроме европейской страны, и как это перевести. Я должен сказать, что никогда не чувствовал Россию азиатской страной, несмотря на расположение большей части страны в Азии. Ведь Австралия, например, остается белой и западной страной, несмотря на географическое положение. Я принципиально считаю, что в России есть собственный внутренний культурный ресурс. От Москвы до Казани, в Перми, Новороссийске, Новосибирске или Владивостоке чувствуешь одинаковые странные ощущения, их очень трудно уловить и проанализировать. Так что Россия — не только европейская. У нее свои ритуалы и традиции, объединяющие эту обширную территорию.

Многие россияне считают, что иностранцы не знают России и не могут ее понять. Русская душа — это вроде как вещь нерациональная, и не всем дана привилегия познать ее. Мои друзья считали, что старинные традиции русской жизни покажутся мне непонятными и отсталыми аспектами русской культуры. Но это не так. Я считаю, что традиции, которые кажутся восточными, — на самом деле часть русской обрядности. Это самые достоверные источники русской культуры, которые делают ее уникальной. Существует множество мелких культурных кодов, которые иностранцу трудно запомнить и особенно трудно — понять. Если вы их не соблюдаете, это не мешает вашему собеседнику, но напоминает вам, насколько вы не русский, не местный. Я имею в виду такие правила, как снять обувь при входе в дом, за несколько минут до начала путешествия молча посидеть «на дорожку» или, сказав о ребенке что-то хорошее, поплевать через плечо, «чтоб не сглазить». Я должен сказать, что вначале это не только удивляло меня, но и беспокоило. Снимать обувь зимой довольно трудно и немного неудобно. Когда люди снимали обувь в не очень чистом вагоне поезда, я не видел в этом никакой логики. Сейчас я не могу ходить по дому в уличной обуви, а на тех, кто так делает, смотрю с некоторым неодобрением. Но мне интересно, делают ли так в каких-нибудь других странах с христианским населением? Сейчас мне трудно, если не невозможно, оставить пустую бутылку на столе — я убираю ее на пол. Удивительно, как это все само по себе впиталось в меня.

Откуда эти традиции? С востока и от монголов Чингисхана? С внутреннего востока и от татарского ига? Или это просто старые обычаи и приметы, идущие от крестьянского здравого смысла, когда нужно было снимать грязные сапоги, чтобы не напачкать внутри дома? Я часто спрашиваю себя, наблюдая за карельской семьей голубоглазых блондинов, неукоснительно соблюдающих эти обряды, или глядя на черноглазого Тимура, произносящего тосты в определенном порядке, — каким образом русские настолько привязаны к обычаям, если они столь религиозны? Важность этих обрядов заставляет меня думать, что россияне намного более суеверны, чем любой другой европейский народ. Отметив, что моим собеседникам искренне нравится соблюдать определенный кодекс поведения, я подумал о работе известного русского интеллигента, князя Николая Трубецкого. В своей книге «Европа и человечество» он говорит об особенностях русской культуры — и по его словам сила, которая управляет Россией, опирается прежде всего на обрядность народа, на манеру одинаково жить по всей стране. Таким образом, для русских иностранец — это не нерусский, не язычник, а прежде всего тот, кто отказывается войти в глобальную сферу уважения русских обычаев. Читая эти слова в удобном кресле самолета, летящего на Урал, я почувствовал настоящее озарение. Конечно, можно решить, что эти теории устарели. Но недавно я встретил человека, который заставляет меня думать, что Николай Трубецкой четко определил чувства множества иностранцев, соприкасающихся сегодня с русской культурой и образом жизни.


Те, кто не знает американского блогера Тима Кирби (Tim Kirby), могут найти его в Google. Тим работает на радио «Маяк», у него своя передача под названием «Чужой». Он чувствует себя более русским, чем родившиеся здесь. Он любит Россию так, как могут только русские, и я понимаю, что он чувствует. Недавно он рассказал мне о своей карьере и о том, почему для жизни он выбрал Россию.

Во время гуманитарной акции в северном Казахстане он влюбился в тот образ жизни, который вел в маленькой русской деревне этой страны. Очарованный менталитетом и поведением людей, в конце своей миссии он решил любой ценой переехать в Россию.

— Почему Россия, а не Казахстан?

— Потому что в основном это одно и то же, Саша. То, что я любил там, я нашел здесь. Большой или небольшой город — это тот же народ и тот же образ жизни.

Тим Кирби, скорее всего, согласился бы с Николаем Трубецким.

У нас в Москве экспатов, которые покидают город только уезжая в отпуск в родные страны, спрашивают в шутку: «Есть ли жизнь за МКАДом?» Иностранцы, которые путешествуют за пределы западной России, действительно везде видят вполне цивилизованную страну. Если люди здесь действительно вполне европейские, то Россия — это не только европейская страна. Для большинства иностранцев вопрос о границах Европы — неоднозначный. На юге есть Африка, на западе Атлантический океан, но где можно прочертить границу на востоке? Не съездив туда, на восток, на край России, я не думаю, что можно понять или почувствовать страну и таким образом понять, где заканчивается Европа.

И проживя здесь пять лет, я все еще не могу ответить своим иностранным друзьям на вопрос, как русские представляют себе настоящее и будущее России.

Как мечтают о будущем в России? Однажды жизнь свела меня с творчеством футуристического художника Алексея Гинтовта. Тем, кому интересно, на что похожа Россия в коллективном подсознании некоторых русских, стоит поискать работы этого художника. Его выставка «Москва будущего» в галерее Triomphe была своего рода фантастическим путешествием. Он видит Москву как город-мир, своего рода полюс целого комплекса строений, раскинувшихся по всей Евразии, с Кремлем как священным сердцем. Его Москва будущего сочетает в себе религиозные традиции православия, ислама и буддизма. Город представлен как гигантский метаполитический центр, над которым летят космические корабли в форме красных кремлевских звезд, везде огромные башни в форме юрт, орлы и верблюды. Полотна нарисованы на войлоке, из которого делают юрты, а красный и золотой цвета символизируют власть империи.

Удивительные картины я рассматривал под полностью электронную, и в то же время традиционную и футуристическую музыку, и все это вместе образовывало неописуемую атмосферу. Самое странное в том, что столица вновь была изображена совершенно пустой, как прообраз ее империи. А самое удивительное — лица посетителей выставки; я видел примерно 200 человек, молодую, разнообразную и неожиданную аудиторию. Женщины в православных платках, а также довольно любопытные молодые люди.

Автор объяснил, что русская империя, какой бы она ни была, это что-то космическое, и не только территориально; по его словам, почти никто на Западе не мог понять, что это было такое. Инстинктивно и эмоционально я был полностью с ним согласен. Наблюдая за толпой, я думал, была ли Россия в итоге северной, южной или центральной страной, страной равнины.


Я должен признаться, что омыть руки в Тихом океане, стоя на русской земле, было для меня настоящей психологической и философской революцией. Вечером, наблюдая закат в бухте Владивостока, от которого рукой подать до Японии, я думал об этой огромной пустынной территории, раскинувшейся на запад на девяти часовых поясах, и впервые почувствовал необъяснимую тяжесть. Нечто подобное я чувствовал, когда общался с русской администрацией: мне казалось, что ничто никогда не изменится, не может сдвинуться с места в любом случае. Меня, привыкшего к европейской методичности и организованности, утомили физически и истощили морально долгие часы очередей и бестолковость московской бюрократии. Однажды вечером, после очередного визита в ФМС, я упал в обморок прямо на улице. Тогда я много работал на разных поприщах, но меня одолевала не столько физическая усталость, сколько стресс от борьбы с чем-то гигантским, холодным и неподвижным, которое, вероятно, одолевало меня. Визит в больницу и несколько швов не обескуражили меня, но я страдал от желания навязать свой западноевропейский ритм администрации: сделать все быстро и хорошо, не теряя времени. Но сделать что-либо в этом ритме в России невозможно, и это — один из ключей к пониманию этой страны. Можешь пережить это — приживешься в России. Жить по-русски означает двигаться в другом ритме.

Французы, как и многие западные европейцы, бегут за временем, пытаясь обогнать его. Один из моих русских друзей, Леонид, считает: это потому, что солнце заходит на западе и мы торопимся все успеть, пока не наступила ночь. В России ритм другой, не западный, туранский, как сказал бы профессор Александр Дугин. Вероятно, он создан большими пространствами и тяжестью пустынности. Для Леонида Россия — на востоке, там, где восходит солнце, и у нее весь день впереди, и, следовательно, есть время на все.


В начале лета 2012 года я летал в Петрозаводск. В самолете мы разговорились с русским мужчиной лет сорока, айти-инженером. Его компания подарила ему отдых в Карелии. Образованный русский, часто бывающий за рубежом, он даже говорил по-французски. Я рассказал ему о своей будущей книге и спросил его мнения: принадлежит ли Россия к Европе? И как он представляет себе будущую Россию: арктической державой? Евразийской державой? Континентальной европейской державой?

— Конечно, Россия и русский народ в основном европейские, — ответил он. — Но наша страна не может работать как европейская из-за своих размеров и разнообразия. Мы — русские, нам нужна специальная программа управления нашей территорией и пространством.

— Когда я еду в Карелию, я думаю, что выбор уже сделан. Карелия одинаково европейская, скандинавская и русская, это идеальное равновесие, гармоничное слияние, — сказал я.

— Да, но проблема в том, что выбор цивилизации, некогда сделанный Москвой, должен распространиться на всю Россию, — объяснял он. — Москва дает изначальный импульс и балансирует систему. Проблема России, наконец, — это страшный эффект инерции и самодостаточности, связанный именно с большими пространствами.

Этот человек рассказал, что путешествовал по всему миру и, по его мнению, лучшей моделью для России будет что-то вроде Сингапура:

— Это демократия, хоть и авторитарная и директивная, но с уровнем жизни одним из самых высоких в мире. Нужно подумать о чем-то похожем на такую систему.


Вспоминая этот разговор, я думаю, что Россия должна, наконец, найти свой собственный путь развития, а не перенимать те модели, что уже доказали свою дисфункциональность. А если в итоге у России будет свой собственный способ управления? Существует ли одна Россия? Есть ли смысл искать образ России? Мне кажется — нет. Это русское разнообразие, растянутое по необъятности, не может быть выражено одним лицом. Искать то, что похоже на Западную Европу, в России, пожалуй, не имеет смысла. Время Петра Великого далеко в прошлом. Думать, как многие на Западе, что Россия может найти свой путь в подражании европейской модели, — ошибка. Эти модели привели Европу к кризису; кроме того, вероятно, они несовместимы с ДНК России как в смысле территории, так и в человеческом плане. Зато есть русская модель общества, которая работает, преодолевает проблемы, даже если она, вероятно, несовершенна и не достаточно четко определена. Западная Европа может найти в России источник вдохновения, который никто еще хорошо не изучил.

Теплота 9 Мая

Я из тех французов, которые никогда не носили униформу. Когда я достаточно вырос, во Франции отменили обязательную военную службу, армия последовала примеру британской и стала «контрактной» в 1996 году. Сегодня французская армия — это общество профессиональных солдат, которые добровольно решили служить. Это уже не народная армия, это свой отдельный мир, и многие французы считают реформу исторической ошибкой. Военная служба существовала во Франции с 1798 года, и реформу, которая это отменила, приняли равнодушно: без больших национальных дебатов, без возмущения, без протеста, но и без энтузиазма.


В отношениях Франции со своей армией были и взлеты, и падения. Франция всегда уважала и отмечала свои победы с достоинством ветерана двух мировых войн. Но колониальные войны разделили общественное мнение на два противоположных лагеря. А часть французских кампаний — в Индокитае и Алжире — были несправедливыми войнами. Они закончились катастрофами, подорвавшими престиж армии. С либертарианским движением с 1968 года развивались пацифистские настроения, доходя до антимилитаристской истерии. В течение долгого времени крайне левые и коммунисты считали французскую армию инструментом давления на службе у капиталистов. В конце войны в Алжире часть армии восстала, и генерал де Голль столкнулся с попыткой военного переворота. С тех пор антимилитаристское движение остается довольно сильным во Франции. Оно поддерживается частью сторонников «левых ценностей» и экологических движений, а также либертарианскими партиями, которые создали в том числе и современный феминизм.

Возможно, из-за франко-германской дружбы мы не отмечаем «победу над фашизмом в 1945 году», мы предпочитаем говорить «о перемирии 8 мая», то есть об окончании боев. Есть празднования, возложение венков, но нет никакого общенационального праздника. У нас ярче отмечают англо-американскую высадку в Нормандии 6 июня 1944 года. Парадоксально, но с тех пор как Франция участвует в военных операциях НАТО, негативные чувства к армии почти исчезли. Французы снова любят и уважают своих военных. В настоящее время политиков часто обвиняют в том, что они отправляют французских солдат в ненужные кампании (например, в Сербию) или в проигранные заранее (типа Ирака или Афганистана).

Традиционный праздник французской армии — 14 Июля, годовщина взятия Бастилии, которую парижский народ атаковал 14 июля 1789 года. Это празднование конца французской монархии и рождения Республики. Тринадцатого июля вечером в городах Франции проходят различные торжества, а четырнадцатого июля по Елисейским Полям в Париже идет большой военный парад, который транслируется по телевидению. А вечером — фейерверки. Но этот праздник не является общим. Многие французы не приветствуют Республику и сожалеют о том, что больше нет короля, а некоторые думают, что давно пора поменять политический строй страны. А пацифисты, наоборот, считают армию бесполезной и выступают против шествия солдат и танков. Экологическое антимилитаристское движение, представленное в политической власти Франции, и левая коалиция, которая победила на последних выборах в 2012 году, недавно предложили отменить военный парад 14 Июля и заменить его народным шествием.


С точки зрения Запада Вторую мировую войну выиграли Соединенные Штаты и союзники коалиции, поскольку Восточная Европа перешла от одного тоталитаризма к другому. Слишком мало исторических деталей, касающихся потерь Советской армии между 1941 и 1945 годами, однако учитывая цифры, мы действительно можем говорить о жертвах.

До приезда в Россию я часто видел по телевизору военный парад 9 Мая на Красной площади. Западные средства массовой информации представляют его демонстрацией силы в стиле «Россия показывает свои мускулы перед Мавзолеем Ленина», скрывая, что Девятое мая — это день, когда народный патриотизм заполняет улицы. Уважение молодых людей к ветеранам и русский патриотизм — вот что в первую очередь впечатлило меня, когда Девятого мая я смешался с толпой москвичей.

В первый раз, когда я пошел на праздник 9 Мая, то ожидал увидеть просто очень большой военный парад. Я думал, что это будет напоминать французские праздники: грустные зрители после парада посмотрят фейерверк, вечером вернутся домой и продолжат свою рабочую неделю.

Насколько же я ошибался! В 2010 году Россия праздновала 65-летний юбилей окончания войны. Как и все иностранцы, я был полностью очарован тем, как русские носят георгиевские ленточки, прикрепляя их на запястья или антенны автомобилей. Часто рядом пишут: «Помню! Горжусь!» или «Спасибо деду за победу!» Я помню, как меня удивили эти лозунги, написанные на стенах или нарисованные на автомобилях. Удивительная Россия!

Девятого мая я пошел смотреть парад — и провел весь день на улицах среди москвичей. Я видел, как толпа приветствовала войска, танки и ракеты «Тополь» криками «Россия, Россия!». Помимо русской армии, там было около тысячи иностранных солдат из 24 стран, включая США, Великобританию, Польшу, Азербайджан, Армению, Беларусь, Казахстан, Кыргызстан, Молдову, Таджикистан, Туркменистан и Украину. Франция послала отряд эскадрильи самолетов «Нормандия — Неман», которую русские не забыли. Я не мог поверить своим глазам: толпа аплодирует солдатам и танкам! Во Франции толпа, вероятно, довольно пассивно наблюдала бы за этими устройствами, несущими смерть.

Для меня некоторые хорошо знакомые для русских вещи были действительно удивительным открытием. Например, очень молодые девушки, которые носят военные пилотки и раздают гвоздики встречным ветеранам. Удивительно для меня было увидеть несколько молодых женщин, нацепивших георгиевские ленточки на сумки от Луи Вюиттона или на детские коляски. Во Франции армейская символика менее популярна среди молодежи, и носят ее в основном мужчины. Наблюдая за русскими женщинами, я забываю свои предрассудки. Удивительно еще и то, что русские женщины — такие же патриотки, как и мужчины (если не больше). Я не знаю, почему в России это столь сильно. Может быть потому, что очень много женщин участвовало в боях?

Моя соседка стюардесса думает, что «русские женщины способны выдержать все что угодно, насилие и обман, но только не критику своей страны». Слушая ее, я думал, что в конечном итоге брачные агентства глубоко ошибались, прославляя красоту русских женщин, а не вот это. Во Франции, например, тысячи разочарованных мужчин отчаянно ищут женщин, способных любить свою страну сильно и искренне. Так как, очевидно, таких француженок нет — они не знают больше значения слова «родина». Русские девушки любят свою родину как свою семью.


Никогда еще я не видел так много улыбающихся и расслабленных в Москве, как в тот день Девятого мая. После военного парада на улицах действительно воцарилась праздничная атмосфера. Прогуливаясь, мы встретили старого ветерана с морщинистым лицом, я хотел сфотографироваться с ним, сказал ему, что я француз, и он улыбнулся, когда услышал магическую формулу «Нормандия — Неман». Пользуясь случаем, нас сняла группа фотографов и блогеров. Я храню это фото, чтобы в один прекрасный день показать своему сыну.

Именно это замечаешь Девятого мая — всенародность праздника. Значимость этого дня измеряется, на мой взгляд, не количеством солдат и не пышностью парада. А тем, что после военного парада чувство единства и сопричастности становится сильнее и самым удивительным образом охватывает даже иностранных наблюдателей. Люди выходят на улицы. Возникает невероятная атмосфера. Ветеранов обнимают, благодарят, дарят им цветы… Когда я видел маленьких девочек, которые обнимают ветеранов с почти семейной любовью, то чувствовал нечто невербализуемое. Это один из величайших моментов человеческой искренности. Парад на Девятое мая в России для иностранца — это не только демонстрация военной техники, это выражение души страны.

Это правда, что в Москве люди кажутся скрытными и холодными, но Девятого мая они не только улыбаются, но и выглядят счастливыми.

Я вспоминаю черно-белое фото, сделанное 9 мая 1945 года, отсканированное кем-то и выложенное в Интернет. Комментарии, оставленные людьми под этим снимком. Военного летчика Николая Крючкова, который писал: «Девятого мая 1945 я был в отпуске в Москве. Просто невозможно описать то, что происходило в этот день в Москве».

Это прекрасно совпадает с моими ощущениями.

Понимая важность этого дня, я поклялся на следующий год ничего не пропустить.


В следующем мае я позвал в Россию своего друга, француза, чтобы показать ему праздник. Я видел, как он с открытым ртом смотрит на девушку в военной шапке и с огромным букетом цветов в руках, и на то, как она раздает красные гвоздики всем встречным ветеранам. Друг сказал мне:

— Я купаюсь в патриотизме, я чувствую себя хорошо.

В Западной Европе такие проявления были бы ненормальными и неестественными. С начала строительства Европейского союза центр-правые и левоцентристские политики избегают, насколько это возможно, разговоров о патриотизме. Концепцию «европейского патриотизма» трудно понять, и он не имеет большого успеха. В основном о родине и патриотизме говорят своим избирателям крайне правые партии, которые и выступают против объединения Европы.

Но оппоненты называют это «ксенофобским популизмом». Вследствие этого патриотизм автоматически рассматривается как форма национализма и принимает негативный оттенок. Во Франции трудно быть патриотом, не вызывая подозрений в потенциальной националистической ненависти к другим людям. На другом конце политического спектра есть крайне левые и «левые ценности», которые называют себя глобалистами-интернационалистами, хотят, чтобы Европейский союз расширялся бесконечно, и мечтают быть гражданами мира без границ. Еще один ключ к непониманию между Западной Европой и Россией может быть именно здесь.


Девятого мая я не чувствовал в городе никакого напряжения, не видел ни драк, ни других инцидентов. Потом я прочитал, что 9 мая 2010 года почти 2,5 миллиона человек гуляли по городу с утра и до большого фейерверка вечером. Два с половиной миллиона — без крупных инцидентов!

Во Франции 14 Июля не все так хорошо. Французы любят этот национальный праздник, отмечая его уже два столетия. Устраивают танцы и фейерверки во многих районах, в маленьких городах и селах. Но с каждым годом растет число более или менее серьезных инцидентов, которые нарушают национальный праздник. Как и на любом публичном мероприятии, на праздновании 14 июля появляются банды хулиганов из районов с высокой концентрацией иммигрантов, чтобы все сломать, ограбить, напасть на прогуливающихся. Это неизбежный факт, так бывает каждый год, особенно в крупных городах. В 2011 году, например, только в одном регионе Парижа насчитывалось сотни сожженных автомобилей, и полиция арестовала более 500 «бандитов». В последний раз, когда я был на празднике 14 Июля во Франции, вечером в Бордо разговорился с полицейскими, пребывавшими в дурном настроении. Я пожелал им хорошего праздника, а в ответ услышал, что для них это один из самых ужасных вечеров в году, так как «молодежь» празднует республику на свой манер: поджигает машины в пригородах и провоцирует полицию, чтобы показать свою ненависть к Франции.

И несмотря на то что некоторые возмущены празднованием победы над фашистской Германией, которая узаконивает советский режим, я по-прежнему убежден, что у россиян есть повод отмечать 9 Мая с пылом и страстью. Побывать на этом празднике — один из лучших способов понять постоянство русского патриотизма в то время, когда во многих западноевропейских странах он отторгается обществом. Я думаю, что многие европейцы должны приехать и посмотреть Россию 9 Мая, чтобы почувствовать эмоции и особенное единство народа в этот праздник. Думаю, что русский народ умеет благодарить за победы своих ветеранов и героев. Я думаю, что все европейские страны должны черпать вдохновение в России 9 Мая.

Во всяком случае, в следующем году 9 Мая я планирую быть в Москве, чтобы отметить праздник.

Ну что, покреативим?

В августе 2012 года глобальная экономическая ситуация становится тревожной. Финансовый кризис 2008 года постепенно замедлил западную экономику и ускорил поворот полюсов мировой власти в сторону Азии. В то время как многие европейские страны находятся в рецессии или в критических ситуациях, Россия остается относительно нетронутой, по крайней мере сейчас экономика продолжает расти. Во-первых, долг России очень низкий — внешний составляет только 2,5 % от ВВП, что не нарушает суверенитета страны. Государство накопило значительные резервы иностранной валюты, это является стратегическим оружием в период кризиса. Россия переживает экономический рост, даже если он ниже, чем до кризиса 2008 года, но сейчас это — прекрасный результат в сравнении с западными странами. В то время как уровень безработицы в большом количестве европейских стран у молодежи перевалил за 30 %, а то и за 50 %, в России уровень безработицы остается низким, примерно 6 %. Эта экономическая картина может заставить позавидовать все европейские страны, как западные, так и восточные, не говоря уже об Америке. В Москве практически нет безработицы. Экономический рост в Москве и Московской области значительно выше роста страны на федеральном уровне.

С тех пор как я живу в России, я с оптимизмом смотрю в будущее, и не без оснований. В 2011 году я решил создать консалтинговую компанию. Не многонациональную корпорацию, нет, только зарегистрироваться как индивидуальный предприниматель, думая, что Москва полна возможностей.

Как и все те, кто хочет оставить наемную работу, я обнаружил, что заработная плата в России, как и везде в мире, не увеличивается достаточно быстро, чтобы поспевать за инфляцией и ростом цен. В Москве существует почти неразрешимая проблема: цены на недвижимость выросли настолько, что средний работник не может купить жилье. Счастливы те, кто унаследовал квартиры в Москве с советских времен!

В России существуют огромные административные сложности; все об этом говорят, все на это жалуются, в том числе и я в этой книге. Но ФНС — федеральная налоговая служба — не имеет ничего общего с ФМС. Я был приятно удивлен, обнаружив, что создать ИП можно просто и быстро. Сегодня в России в 2012 году это занимает всего лишь десять дней, не нужен стартовый капитал и ИП может работать в большом количестве отраслей. Уровень налогообложения ИП 6 % или 15 %, в зависимости от выбранных условий.

Эти несколько показателей заставили бы позавидовать любого коммерсанта во Франции. Я никогда бы не открыл свою компанию во Франции, где, на мой взгляд, слишком сложная экономическая ситуация. Во Франции высокие налоги и на личный доход, и на прибыль, плюс нужно платить множество дополнительных сборов и пошлин, которые с каждым годом увеличиваются. Эти повышения налогов быстро приводят к росту мошенничества и нелегальной работы, что загоняет государство в порочный круг.

В России существует целая культура «черных» денег, как в Италии или Испании, но мне кажется, что с системой ИП все равно должна быть возможность платить налоги без обмана. Так не все думают. При создании своей компании я работал с русским веб-мастером, тоже индивидуальным предпринимателем, который спросил меня, как я предпочитаю работать — «по-черному» или «по-белому». Я рассмеялся и ответил, что предпочитаю все декларировать, конечно. Было ясно, что он не разделяет мое мнение. Этот веб-мастер заявил, что государственные деньги в России используются неправильно, вот почему он предпочел бы работать «по-черному». Я спросил его, как государственные деньги могут быть использованы правильно, если никто не платил налоги. Спор быстро повернул к чиновникам и коррупции.

Как и многие русские, он думал, что «на Западе лучше» и что Россия является единственной страной, болеющей коррупцией, а в Европе все эти проблемы уже давно решены. Я сказал ему:

— Во Франции и других европейских странах, за исключением двух или трех маленьких северных, проблема коррупции была огромной, просто все делается с гораздо большим тактом и без давления средств массовой информации. Конечно, намного меньше наличных денег вращается во Франции, и это на всех уровнях, в том числе и для веб-мастеров, но коррупция во всех ее формах существует везде.

Коррупция, о которой постоянно говорят русские, кажется вечной патологией страны. Не знаю, сколько раз я слышал, как русские говорят мне, что в России ничего нельзя сделать без взятки. В конце концов, я думаю, что это не так. Мы, оформляя документы, не заплатили ничего и никому. Это можно сделать, хотя это очень долго, я это испытал на себе. Можно рожать, не давая денег; моя жена решила полностью наблюдаться во время своей беременности в районной женской консультации совершенно бесплатно, и рожала она в одной из государственных клиник, тоже никому ничего не заплатив.

Я могу сказать, что уровень многих больниц после капитального ремонта, и не только в Москве, не ниже французского. Хотя одна моя русская подруга сказала мне, что ей предложили неофициально заплатить 30 000 рублей за роды. Я спросил ее, что она сделала после того, как заплатила. Ответ: ничего.

Я не верю, что никто не должен ничего делать, я искренне верю, что если бы десятки или сотни клиентов протестовали, как минимум писали бы письма и требовали бы вернуть им деньги, все менялось бы намного быстрее. Может быть, россияне слишком пассивны в таких вопросах?

Но должен сказать, что рэкет такого рода: «Дай денег — получишь лучшее лечение» — существует не только в России. Во Франции недавно было много скандалов в частных клиниках и больницах.

Одна моя русская приятельница Надежда, молодая девушка, работающая в иностранном банке с хорошей зарплатой, решила получить водительские права. В России это вполне возможно. Евгения сдала экзамены с первого раза. Мой французский друг Гюго, который страдал вместе со мной от подачи на ВНЖ, тоже сдал их, но только с седьмой попытки. Я сам во Франции два раза сдавал теорию и четыре — вождение. Автошколы везде одинаковы, в них нужно платить и еще рез платить, переучиваясь и пересдавая экзамены. Надежда, довольно европеизированная девушка, которая постоянно жалуется на коррупцию, поразившую страну, купила свои права, потому что «это быстрее и проще».

Быстрее и проще, да.

Я принципиально считаю, что привычка к коррупции в России тесно переплетена с восточной традицией подарка. Люди должны изменить свой образ мыслей и раз и навсегда перестать платить за экономию времени или от фатализма. В противном случае они докажут правоту писателя Салтыкова-Щедрина, который сто лет назад писал о людях будущего: «Они будут пить и воровать».

Как можно обвинять дорожного полицейского или политика во взяточничестве, когда вы платите врачам за бесплатную медицину, автоинспекторам за права и автомеханикам — за внеочередной техосмотр? Во Франции тоже пересдают экзамены для получения водительских прав или проводят полдня в очереди на техосмотр. И как это может быть иначе?

Надежда, несмотря на купленные права, была сторонницей и участницей протестных митингов, прошедших в России в конце 2011 года и продолжившихся в 2012 году. После выборов в Государственную думу толпы людей, недовольных результатами, обвинили «Единую Россию» в фальсификации и вышли на улицы. Особенно многочисленные митинги прошли в Москве и Санкт-Петербурге. В конце 2011 года в двух митингах приняли участие десятки тысяч людей в Москве, чуть меньше в Санкт-Петербурге, в то время как в других городах России на шествия и демонстрации вышли лишь несколько сотен человек. Тем не менее в обеих столицах европейской части России все согласны с тем, что страна еще не видела такой мобилизации толпы с 1991 года и падения Берлинской стены. Надежда подтвердила мне, что это был протест против отсутствия свободы и против коррупции в выборах и в правительстве. Интересно, сколько из протестующих платили врачам, гибэдэдэшникам и бюрократам, чтобы получить нужные вещи «быстрее и проще»?

Протестное движение в России быстро вызвало симпатию иностранных журналистов и многих западных политиков. Для людей на Западе эти события отражают стремление народа России к большей демократии и большей свободе. Как обычно, западная пресса исказила происходящее в России и представила это в ложном свете. Многие иностранные наблюдатели с нетерпением ожидают будущих массовых митингов и конца «системы Путина».

Русское движение протеста было тщательно изучено и описано в России и за рубежом. Некоторые говорили о снежной революции, намекая на попытки цветной революции, пилотируемые из-за рубежа и имеющие как цель дестабилизацию русского общества и подрыв политической власти. Другие говорили о спонтанном извержении демократической зрелости, которой наконец достигло русское население в крупных городах. Это население, как нам говорят, современное и открытое для мира, и жить оно хочет как на Западе, в более демократичном и свободном мире. Я не верю ни слову этих утверждений. Я видел своими глазами, что на улицы выходит не народ, а представители московского среднего класса. Другие наблюдатели также отметили, что в целом речь шла о москвичах, которые являются уже привилегированными по сравнению со всем русским населением. В прошлом коммунисты говорили бы о «движении молодой буржуазии».

Я много говорил с русскими, которые были на Болотной. Когда в начале 2012 года я работал в русском стартапе по подбору персонала, большинство сотрудников были сторонниками этих событий. Например, главный бухгалтер 28 лет, у которого была унаследованная «однушка» в Отрадном и месячная заработная плата в 120 000 рублей в месяц. Или операционистка, молодая женщина 25 лет, которая хорошо знала английский язык и чья первая зарплата была 60 000 рублей в месяц. В выходные дни, когда никого не было в офисе, она приходила ухаживать за цветами, утверждая, что не успевает сделать это на неделе. Они ненавидят всю политическую систему России.

Я давно задавался вопросом, чего хотели протестующие на Болотной, вся эта разношерстная политическая элита оппозиции. Конечно, чередование партий и кандидатов, демократия, честные выборы и борьба с коррупцией были одним из жизненно важных вопросов нашего главного бухгалтера и операционистки. В основном они объясняли мне свои ожидания необходимостью перемен, потребностью в свежем воздухе и желанием жить лучше. Но какие ожидания? Получать не 60 000, а 90 000 рублей, то есть 3000 евро за первую работу? Мария хочет платить за свой проездной в метро 4500 вместо 1500 рублей и 500 рублей за пиво вместо 120, как в Лондоне? Бухгалтер знает, что его заработная плата отлично подходит для его возраста, и ему, вероятно, не будут платить такую на Западе?

В России появилось движение богатого социального класса, вроде мелкой буржуазии, которая существует в Европе в течение нескольких десятилетий. Во Франции в Париже она постепенно пришла к власти в прессе и в политике. Во Франции в мае 1968-го именно мелкая буржуазия устроила революцию морали во имя большей свободы и лучшей жизни. Революция также началась в столице. Тогда Франция вышла из двадцатилетнего экономического роста, так же как и Россия — из двенадцати лет экономического роста и развития. Я был удивлен, слушая на Болотной в течение нескольких часов: «Путин, уходи!» Является ли это единственной политической программой этих людей на улице и единственным желанием так называемого креативного класса? Можем ли мы искренне верить, что уход Путина решит все проблемы сегодняшней России? Мне кажется, что во Франции уход от власти генерала де Голля в 1968 году был желанием активного меньшинства, как то, которое хочет смены режима в современной России. Когда де Голль оставил власть, свергнутый буржуазией, горожанами и студентами, многие думали, что страна теперь свободна и это начало нового мира.

Иллюзия была недолгой. Четыре года спустя первый нефтяной шок затормозил экономику, и все начало ухудшаться. Конечно, в 1981 году торжество французских левых социалистов было в основном реальной политической победой демонстрантов и представителей интеллигенции мая 1968 года: вольность нравов и культурная свобода никогда не были так важны. Понятия традиций и патриотизма стали выселятся из культурно-политической французской жизни и, в общем, из жизни французского общества. Социалистическая элита акцентировала внимание на выборе финансового долга, поставив страну на тот путь, который у нее есть сейчас. Каждый французский ребенок при рождении получает в подарок один миллион рублей долга государству. Конечно, умноженное на 65 миллионов человек — это много. А что потом? И как будут жить наши дети? Долг имеет много негативных последствий: например, Франция в июне этого года должна одолжить денег, чтобы оплатить работу своих госслужащих.

Французское государство в настоящее время разорено, оно живет в кредит, и те, кто умеет считать, весьма обеспокоены будущим страны. Мы можем критиковать политическую элиту России, но страна не попала в смертельную ловушку долга. Несомненно, русские в будущем смогут поблагодарить свою нынешнюю политическую элиту. Я хотел бы добавить, что во Франции в 2012 году все французы жалеют об уходе де Голля, даже те, кто не знал его, — как, например, я, родившийся почти через десять лет после отстранения его от власти.

Но есть и другое удивительное следствие переворота во Франции в 1968 году. В Западной Европе появился новый социальный и политический класс. Они называются «бобо», это своего рода новый вариант хиппи, версия 2.0. В восьмидесятых годах их называли «яппи» — это были молодые специалисты и старшие инженеры, живущие в центре крупных западных столиц, как правило, амбициозные и циничные приверженцы капитализма в его наиболее эгалитарной форме, одержимы деньгами и успехом, аморальные и материалистические до крайности.

В 2000-х годах яппи сменили хипстеры — так называемая буржуазная богема, пришедшая к власти во Франции. Кто они? Новая форма буржуазии, работающая в секторе услуг (не затрагивающем сельское хозяйство, промышленность и строительство), то есть «творческая» и «богемная», которая выступает в защиту окружающей среды и считает себя гражданином мира, отказываясь от общинности и принципа национальных границ.

Бо-бо также одержимы социальным успехом, карьерой и политкорректностью. Вот типичный портрет французского бо-бо: тридцатипятилетний мужчина, живущий гражданским браком, без детей. Оба партнера этого союза — атеисты, и скорее противники религии, нежели ее сторонники. Оба работают в маркетинге или рекламе, имеют приличный доход и отдыхают в пятизвездочных отелях в очень бедных странах. Они живут в центре Парижа и передвигаются на велосипедах. Они против границ своей страны и считают, что все в первую очередь — граждане мира, но живут в квартирах с охраной. Они голосовали за французских экологов и ходят на митинги в Париже в поддержку Pussy Riot, думая, что борются против религиозного мракобесия.

Русский вариант бо-бо — пара москвичей, также работающая в области маркетинга или в финансов; они голосовали за Прохорова, потому что считают его современным политиком и хорошим бизнесменом. Отдыхают в Куршевеле или Северной Италии и в основном презирают своих коллег из провинций, считая их грубыми невежами. Интернет и финансовая состоятельность иногда дают им возможность почувствовать себя гражданами мира прежде, чем гражданами России. Хотя не все протестующие на Болотной потенциально юные хипстеры, но большая часть людей, которых я встречал и с которыми общался, мне напоминала именно их.

Класс бо-бо не принес ничего, абсолютно ничего полезного Франции. Вместо этого он полностью усыпил и удушил страну политкорректностью и политическими иллюзиями. Если это меньшинство за последние 30 лет финансово обогатилось, то простые люди обеднели и влезли в долги.

У меня намного более простой взгляд на все это. Протестующие на Болотной думают, что являются элитой своей страны, как наши революционеры мая 1968 года считали себя элитой Франции. Многое говорили о «креативном классе», но чем и в чем? Это креативно — имитировать модель, которая уже полвека существует в Америке и Франции и уже провалилась? Это креативно — хотеть скопировать то, что находится на Западе, думая, что это лучше для страны?

Молодые айпадчики верят в то, что они подключены к Западу и, следовательно, непобедимы. Но москвичи с Болотной в тысячу раз менее креативны, чем южные корейцы или японцы. Мы видели недавно в Японии, что ее жители строят будущее, а не разрушают его.

Опять же есть, вероятно, ошибка в модели. На мой взгляд, для «креативного класса» есть другая неотложная задача: создать социальную модель для России, настоящий «Russian Way of Life». Она до сих пор не определена, ее нужно создать, уточнить и утвердить. Когда Европа, похоже, находится на грани экономического, политического и морального коллапса и в абсолютно безвыходной ситуации, Россия и протестующие русские должны, на мой взгляд, быть осторожными и немного терпеливыми. Россия меняется более чем быстро. Я не знаю, я действительно не понимаю, как она могла бы идти быстрее. Русские знают лучше, чем кто бы то ни было: вещи и отношения к вещам трудно сдвинуть с места.

Оппозиция либеральной и коммунистической идеологии имели преимущество структурирования мира. Во время победы либеральной идеологии после падения СССР западный мир в целом считал, что это окончательно и что идеология победителя будет «функциональной». Эта система, подстегнутая кризисом 2008 года, сейчас представляется коррумпированной и, возможно, неустойчивой, не адаптированной к миру. Всего двадцать лет назад никто не давал России будущего как стране. На Западе многие ждали ее исчезновения, а может, и взрыва. Сегодня Россия существует для многих европейских стран как энергическая держава, как резервуар ценностей с большой буквы «Ц».


Иногда я начинаю мечтать о суверенной и раскрытой России и о Европе, смотрящей на восток, а не на запад. Азия ставит Россию и Европу лицом друг к другу, несмотря на их различия. Политический, экономический и военный потенциал Европейско-Российской зоны от Атлантики до Тихого океана мог бы сделать этот союз одним из гигантов мира завтрашнего дня. Конечно, это означает, что Европа должна согласиться, оставить морально-, политически— и духовно-американоцентрированную философию для того, чтобы присоединиться к евразийскому и руссоцентрированому альянсу.

Я думаю, вы поняли, что я оптимист.

Эпилог: Пора ли валить?

Русские войска пришли во Францию в 1815 году, сразив Наполеона. Вернувшись на родину, они много рассказывали о своем путешествии и о том, что обнаружили во Франции. Об удивительно плодородных землях, о высокоразвитом сельском хозяйстве, об отличном состоянии дорог и необычном методе их строительства. Однако они критиковали французские открытые камины, уступающие русской печи, и были удивлены, увидев, что французские крестьяне одеты в деревянные башмаки, деревни разорены и обеднели, а на дорогах — толпы бродяг и нищих. Также их разочаровала грязь на улицах городов и даже в пригородах Парижа. Их удивила необразованность крестьян.

В городах они отметили красоту архитектурных сооружений, особенно храмов. Примечания о Париже еще более любопытны: журналы для женщин, зоопарк, публичный характер суда первой инстанции, гуманистическая концепция, которая привела к созданию отеля Инвалидов, Пале-Рояль, толпа на парижских улицах и лихорадочный темп жизни в столице Франции — вот что в то время привлело внимание русских военных. Их поразило то, как роскошь граничит с нищетой, просвещение — с коррупцией. Однако они отметили секуляризацию и эмансипацию общественной жизни, и несомненно, эти наблюдения и контакт с прогрессивной Западной Европой по сравнению с Россией, вероятно, оказали большое влияние на формирование идей декабристов. Это разрушение западной и европейской мечты, что стоит за разочарованием русских солдат, открывших для себя Францию. Эти негативные эмоции, возникшие у них во Франции после того, как Россия вышла из процесса европеизации, начатого за века до того Петром I.

Среди положительных сторон европеизации России — конечно, модернизация и индустриализация страны, окна в Европу и на Черное море. Среди отрицательных моментов — убеждение русских в их отсталости, которое, вероятно, привело ко многим комплексам в России, в том числе — к постоянному комплексу неполноценности перед Западной Европой.

Многим россиянам, которых я знаю, всегда удивительно видеть иностранца, который может наслаждаться красотой русской деревеньки, ходить на службу в церковь и любить пельмени. Они не верят, что мы можем по-настоящему оценить «отсталую» Россию. Мой сосед считает меня экстремистом — а какие, с его точки зрения, еще могут быть причины любить Россию и не сомневаться в выборе страны?

— Саша, почему ты не живешь во Франции? — спрашивает меня иногда Тимур.

— А почему ты туда не переедешь, если уверен, что там так хорошо? — говорю я в ответ.

Есть русские, считающие, что скоро будет революция и лучше бы им до этого уехать из страны. «Пора валить» — можно прочитать во многих блогах и услышать от протестующих, которые считают, что мир — это большая деревня. Будьте уверены, я не хочу уезжать и я ценю «стиль жизни» в России, в Москве или в Карелии.

Я далеко не единственный из иностранцев в России, кто так думает. Что действительно могло подтолкнуть тридцатипятилетнюю Каролину и ее сорокатрехлетнего мужа Фредерика в один прекрасный день покинуть Францию и обосноваться в Москве со своими тремя детьми? Что может мотивировать их поместить трех детей в возрасте 6, 9 и 12 лет в чисто русскую школу, когда в семье никто не говорит на русском языке? Это богатая семья, которая вполне могла бы жить во Франции или заплатить за обучение во французской школе в Москве несколько тысяч евро в год за ребенка.

Почему моя подруга Елена, сорокапятилетняя русская, прожившая двадцать два года во Франции, не возвращавшаяся в Россию с момента эмиграции и не имеющая даже русского паспорта, однажды посадила в машину обеих своих дочерей, 9 и 13 лет (у которых были тоже только французские документы) и уехала на историческую родину? У них французское гражданство, и они воюют с администрацией России за вид на жительство и за право оставаться в России.

Что сказать о Лионеле, который переехал в Россию, живет в Химках, открыл ИП и преподает русским французскую кухню на французском языке? Я не думаю, что Химки — самый привлекательный город в стране, но как сказал сам Лионель, «как мне здесь хорошо, какая свобода, я делаю все что хочу». Как объяснить этот разрыв между русским «креативным классом» и растущим числом французов, которые эмигрируют в Россию? Почему все больше французов готовы эмигрировать в «путинскую Россию», твердо желая построить «русскую судьбу» своим детям, в то время как определенная молодежь из верхнего среднего класса демонизирует нынешнюю систему власти, назначая ее ответственной за все беды страны?

Русские спрашивают меня: «И что, Россия тебе нравится? И ты не хочешь вернуться во Францию? А ты не думаешь, что Россия отсталая страна?» Комплекс неполноценности некоторых русских перед Западной Европой шокирует меня, я знаю, что это совершенно неоправданно, и мне трудно это понять.

Я вижу этот комплекс основным препятствием развития страны. России мешает навязчивое желание подражать западной модели, не только брать у Запада то, что может быть полезно, и развивать уникальную и индивидуальную русскую систему существования.

Все больше французов теперь убеждены, что их страна не двигается в правильном направлении, и они также требуют альтернативных моделей, политических, экономических и моральных. Процессы деградации ускоряются с финансовым кризисом, подорвавшим западную либеральную модель, которой завидовал весь мир. Московский «креативный класс» должен перестать мечтать о глобальной европеизации России, забыть о своей неполноценности и признать, что Запад давно уже не является моделью. В то время как французы становятся еще беднее, а русские богаче, было бы также полезно задать правильный вопрос: «Почему?»

Почти сто лет тому назад французы принимали русских эмигрантов, изгнанных из своей страны и бежавших от диктатуры. Не исключено, что Россия в ближайшем будущем может стать цитаделью для иммигрантов из Европы вообще и из Франции в частности. Для многих европейцев мягкая и хитрая диктатура демократии стала удавкой, системой, которую покойный Александр Зиновьев четко описывает в своем интервью «Домой, в Россию». Он объясняет, почему решил уехать с так называемого демократического Запада, который для него больше похож на тоталитарную машину, и переехать в «новую Россию». Можем ли мы предположить, что Зиновьев, до того бежавший из Советского Союза, ошибается? Через тринадцать лет после его возвращения в Россию история, кажется, безжалостно доказывает его правоту.

Россия сейчас находится в уникальной исторической ситуации: она остается открытой. Русский народ должен сделать правильный выбор, осознавая историческую роль, которую страна, без сомнения, будет играть в этом столетии. Только сейчас русские могут избежать тех исторических ошибок, которые страны Западной Европы накопили с 1945 года. Геополитические основания часто невидимы или недоступны большинству людей, но они существуют, и не принимать их во внимание — самоубийство. Многие россияне сегодня — жертвы информационной войны, направленной на дестабилизацию их мышления, их страны, их модели общества, чтобы не допустить проявления России как суверенного полюса.

Война направлена на предотвращение «русской весны».

26 мифов о России

1. При Путине только богачи и олигархи стали жить лучше, а бедные люди не ощутили роста уровня жизни.

Это не так. Во время правления Путина бедность значительно уменьшилась. Количество россиян, живущих за чертой бедности, сократилось в 35 % до 23 % с 2000 года по 2004 и упало до 13,5 % в 2008 году (до кризиса).

2000 (Путин приходит к власти): 35 %.

2004 (окончание первого срока правления Путина): 23 %.

2008 (окончание второго срока): 13,5 %.

Обратите внимание, что в 2007 году во Франции за чертой бедности жили 13,7 % населения.


2. Демографические тенденции в России таковы, что население страны сократится как минимум до 100 миллионов против нынешних 142 миллионов.

Неверно. Часто можно прочесть о том, что в России низкий уровень рождаемости и высокий уровень смертности, а также велико число абортов и самоубийств, в результате чего Россия ежегодно теряет 700 тысяч жителей. Но это не так.

В 2005 году население России сократилось на 760 тысяч жителей — абсолютный рекорд.

В 2006 убыль населения составила «всего лишь» 520 тысяч человек.

В 2007 — «лишь» 280 тысяч.

В 2008 — население сократилось приблизительно на 116 тысяч.

А в 2009 население увеличилось на 12 тысяч, рождаемость выросла на 3 %, и это при том, что 2009 год был годом экономического кризиса. То есть меры, предпринятые Медведевым в 2005 году, имели просто ошеломляющий результат.

Таким образом, демографические перспективы России выглядят не более пессимистично, чем китайские или других стран Большой Семерки, как например Германии.


3. При Путине в России ухудшилась ситуация с правами человека, были убиты более 200 журналистов, и Россия вернулась к своему тоталитарному прошлому.

Но эту точку зрения разделяют лишь 3 % россиян! Во время правления Путина к несчастью были убиты 17 журналистов, но ведь это значительно меньше чем при Ельцине (30 журналистов).

По данным самого ЦРУ Россия стоит на 4 месте в мире по числу журналистов, убитых с 1992 года, но уже на 14 по соотношению убитых журналистов на душу населения, перед Израилем и Алжиром и сразу за Турцией, которая претендует на вступление в ЕС.

А по сравнению с другими постсоветскими странами Россия стоит на 5 месте (из 13), сразу за Латвией — страной-членом ЕС.


4. Российская экономика базируется исключительно на сырье, что и подтвердил размер рецессии в 2009 году.

Никто никогда не отрицал, что Россия (наряду с другими странами) добывает и экспортирует сырье. Однако экономический кризис затронул Россию вовсе не из-за этого: поскольку эта страна с относительно закрытой экономикой, внутренний спрос там остался достаточно сильным, и в теории это может поддержать экономику.

А вот западные кредиторы, у которых брали в долг российские предприятия, весьма поспособствовали тому, что экономическое развитие страны было заморожено. Помимо этого, призывы Америки наложить на Россию санкции после операции в Грузии в 2008 году также вызвали рост экономической нестабильности, спровоцировав отток капитала (преимущественно англо-саксонского) с конца 2008 года по конец 2009.


5. Россия предательски напала на Грузию в августе 2008.

В реальности же через несколько часов после того, как по телевидению всем жителям Грузии пообещали мир, танки открыли огонь по Южной Осетии. Действуя по наущению американских, украинских и израильских военных советников, грузины должны были убивать мирных жителей и солдат-миротворцев, которые находились там по мандату ООН. Несмотря на поток пропаганды, согласно которой агрессором была Россия, она лишь дала пропорциональный ответ. Более того, большая часть грузинской инфраструктуры (особенно энергетическая) не пострадала, не была затронута и столица Тбилиси.

Согласно результатам международного расследования, зачинщиком конфликта была Грузия — именно она первой открыла огонь по Осетии.

И еще вопрос: почему никто не обеспокоен тем, что в Грузии запрещают выступления оппозиции, арестовывают оппозиционеров и убивают грузинских оппозиционеров за границей?


6. Российские либералы и правозащитники не могут свободно заниматься политикой, потому что им мешает Кремль.

Это не совсем так. Российские либералы всегда имели возможность участвовать в выборах, но их политическая популярность постоянно падала: 12 % на парламентских выборах 1993 года, 7 % на выборах 1995 и 1999, 4 % в 2003, 2 % в 2006…

Тем более, западная модель общества больше не привлекает россиян, которые много путешествовали (1/4 граждан России уже побывали в Европе), они больше сосредоточены на сохранении национального суверенитета. И наконец, методы Каспарова и его сотоварищей — проведение нелегальных силовых акций протеста (они сознательно идут на аресты) с лозунгами на английском (которые без сомнения адресованы иностранной прессе) не внушают россиянам доверия.


7. Россияне расисты, сексисты и ненавидят Запад.

Россияне не расисты уже постольку, поскольку живут в многонациональном и многоконфессиональном государстве. В России не больше (если не меньше) расистов, чем в других цивилизованных странах (Америке, Германии, Украине…).

Что до отношения к женщинам, то славянские общества матриархальны, и женщины играют здесь ведущую роль в экономике, и уже давно пользуются избирательным правом и правом на аборты. Россиянки начали голосовать на 30 лет раньше француженок!


8. Россия агрессивна по отношению к своим ближайшим соседям.

В отличие от других империй, Россия никогда никого не завоевывала с оружием в руках. Кстати, многие граждане соседних государств были бы согласны на то, чтобы их страны вновь стали частью России.


9. В России эпидемия СПИДа.

Повсюду пишут о том, что в России огромное число ВИЧ-инфицированных. На самом деле проверка населения уже практически закончена, то есть большая часть ВИЧ-инфицированных уже выявлена. Потолок был достигнут в 2002 году, с тех пор количество больных сокращается, если не считать группы риска (инъекционные наркоманы, проститутки, заключенные). Таким образом, несмотря на то, что эпидемия СПИДа остается важным фактором (как и во всех развитых странах), ситуация в России все же очень далека о того, что можно наблюдать в Африке южнее Сахары.


10. У народа с европейской рождаемостью и африканской ментальностью нет будущего.

С чего вдруг? Падение рождаемости в постсоветский период — это результат ситуации 1990-х: экономического и психологического шока от распада СССР. С тех пор рождаемость поднялась до уровня нынешней европейской (см. пункт 2), и ничто не говорит нам о том, что завтра или послезавтра она не станет еще выше.

Что до сверхвысокой смертности, то она сейчас тоже снижается и затрагивает только пожилых людей, что никак не сказывается на рождаемости, потому что у них уже есть дети и даже внуки.


11. Уровень социального неравенства приближается к царской России и усугубляется повсеместной коррупцией. С приходом к власти Владимира Путина эти тенденции только усилились.

Российская экономика достаточно своеобразна — ее нельзя назвать ни абсолютно либеральной, ни абсолютно авторитарной. Это полуоткрытая и полузакрытая экономика, ее отличительной особенностью является сильное государственное присутствие и достаточно высокий уровень коррупции — этого никто не отрицает.

Тем не менее, с приходом Владимира Путина началась успешная война против олигархов. В 90-е годы западная пресса обличала олигархов, но переключилась на Путина, как только он начал борьбу с ними. Почему?

Как сказал один эксперт в области экономической безопасности во время форума во французском Сенате, «Время, когда в дверь стучали плохие парни в черных куртках, закончилось в 1995 году. В 2000-е годы на смену рэкетирам пришел административный ресурс (милиция и бывшие сотрудники спецслужб). В настоящее же время российский рынок практически вплотную приблизился к стандартам цивилизованного».


12. Россия самым жестоким образом подавляет чеченских борцов за независимость.

Это неправда. После первой Чеченской войны (1995) и отступления русских, чеченцы de facto обрели независимость. Ситуация резко ухудшилась: пришлые исламисты (ваххабиты) начали терроризировать местное население и организовывать вооруженные рейды в соседние регионы, чтобы дестабилизировать весь Кавказ и создать там независимый от России исламский халифат. Поскольку Чечня находится внутри России, большинство чеченцев хотят не независимости, а мира. После окончания второй Чеченской войны республику держит в ежовых рукавицах Рамзан Кадыров, зато в регионе восстановлены мир и законность.


13. Советская космическая программа была создана руками немецких военнопленных.

К несчастью для Германии, советская космическая программа была создана русскими (такими как Королев), и при этом у них не было плана Маршалла, который помог бы им восстанавливать страну после Второй мировой войны. А вот в Соединенных Штатах работали захваченные в плен нацистские ученые, один из самых известных — Вернер фон Браун (Wernher von Braun).


14. В России не было демократических выборов — Путин посадил на своем место марионетку-Медведева.

Путина регулярно неточно переводят, вольно интерпретируют, часто называют диктатором и противником демократии. После того как Медведев был избран, пресса убеждала нас, что он ничего из себя не представляет, быстро уйдет в отставку или изменит законодательство так, чтобы Путин снова возглавил страну. В итоге ничего такого не случилось. Ни о какой отставке речи не идет. Дуэт Путина и Медведева существует с 2000 года (вот уже 10 лет).


15. Дальний Восток колонизирован китайцами, ситуация просто катастрофическая: скоро вся Сибирь отойдет Китаю!

Отношения России и Китая никогда не были плохими, несмотря на утверждения «западных экспертов». Для начала нет никакой китайской экспансии, о которой так любят рассуждать. Исследование, проведенное в 2008 году, позволило составить портрет типичного китайского иммигранта, вот что получилось: 60 % — мужчины, у 20 % есть высшее образование (в среднем по Китаю 12 %), 94 % работают и подавляющее большинство приехали из приграничных городов. Больше половины — предприниматели.

Главный вопрос: сколько их? По данным ФМС в 2006 году было 200 000, в 2007 — 320 000, причем многие — сезонные рабочие. Конечно, это без учета нелегалов, однако до сих пор, несмотря на вопли некоторых (Латынина, Гольц), на Дальнем Востоке России еще не было обнаружено ни одного китайского города-миллионера. Скорее всего, на Дальнем Востоке на 5 миллионов русских приходится порядка полумиллиона китайцев (2/3 из которых легальные мигранты и сезонные рабочие).

Даже если предположить, что китайцы решат выйти из Азии (что маловероятно) и пойти на конфликт с Россией (что еще более маловероятно), то российское военное превосходство (особенно ядерное) их быстро разубедит.


17. Россия показала себя ненадежным партнером, особенно в том, что касается поставок энергоресурсов (см. перебои в поставках газа).

Если мы попробуем как следует разобраться и понять, кто первый начал, окажется, что все как раз наоборот. Как русские должны были реагировать на расширение НАТО на восток, на признание независимости Косово, на отношение к русскому меньшинству в странах Балтии, на грузинскую агрессию, на цветные революции, которые спонсировало ЦРУ и т. д.?

То же самое и с перебоями в поставках газа, которые были спровоцированы Украиной, которая не заплатила России за газ и начала «отбор» газа на своей территории.

Россия уже давно снабжает газом Турцию (с 2003 года по газопроводу Blue Stream), и никогда не было никаких проблем — это доказывает, что Россию нельзя считать ненадежным поставщиком и партнером.


18. Дискриминация русских в Эстонии и Латвии — это сильное преувеличение.

Нет, многие европейские правозащитные ассоциации тыкали пальцем в ужасающее положение русского меньшинства. Русским чинят административные препоны, дискриминируют их язык, препятствуют трудоустройству и т. д.

В результате четверть населения этих стран лишена права на образование и даже права на получение гражданства! Не все они русские (но с советскими паспортами), и они становятся лицами без гражданства, апатридами, к которым относятся, как к гражданам второго сорта, и все это в самом сердце Европы.

В тех же странах терпят марши ветеранов СС, но запрещают советскую символику. Русских убивают, а ЕС молчит.


19. Российская армия абсолютно устарела, равно как и ее военная доктрина. Россия не в состоянии будет выдержать удар Китая или НАТО.

В реальности все иначе: в настоящее время Россия активно развивает высокотехнологичное оружие — самолеты-истребители, тяжелые бомбардировщики, системы слежения, а также оружие массового поражения (ракеты булава, воевода) и т. д.

Война с Грузией доказала превосходство российской армии над армией страны, которой 5 лет помогало НАТО.

Новая военная доктрина вполне современна и связана со «стратегией 2020», недавние предложения Кремля относительно новой стратегии Европейской безопасности весьма разумны и плодотворны. А планы по модернизации армии впечатляют.


20. Гражданское общество было уничтожено при Путине, вся судебная система «под колпаком».

На самом деле количество судебных исков значительно возросло с 1999 года. За последние 10 лет их стало в 6 раз больше! В России прошла судебная реформа, и истцы выигрывают 71 % исков против государства. Существуют и бесплатные юридические консультации.

Представление о том, что в России притесняют неправительственные организации, сложилось после того, как в 2004 из страны выставили Freedom House — за то, что НПО не платила арендную плату. Но ведь мы знаем, что подобные НПО участвовали в организации оранжевых революций, поэтому вполне естественно, что власти воспользовались первой же возможностью, чтобы их запретить.


21. Ходорковский был арестован и несправедливо осужден из-за того, что он был эффективным менеджером, западником и либералом.

Ходорковский был осужден за мошенничество (коррупция, подкуп, уход от налогов). Более половины россиян считают, что он осужден справедливо (54 % в 2006 году).

Ходорковский поставил под угрозу российские национальные интересы, потому что собирался продать ЮКОС компании Exxon, то есть собирался продать российское сырье, ему не принадлежащее, американской компании, и все это накануне холодной войны. Более того, после ареста его личные средства были переданы Ротшильду, и это вполне естественно, поскольку Ходорковский связан с американскими неоконсерваторами, приближенными к Бушу.


22. Ельцин был настоящим демократом.

Он даже влез на танк вместе с теми, кто стрелял по Думе, где депутаты (коммунисты) противостояли его либерально-коррупционным реформам. Потом он без подготовки объявил войну Чечне и проиграл. Министрами он назначал некомпетентных воров, олигархи обогащались, в то время как народ нищал, а кавказская мафия захватывала контроль над страной.


23. Россия использует свои энергоресурсы, чтобы держать в узде соседей и извлекает политическую выгоду из энергетической экспансии.

Поставщик имеет право устанавливать тарифы, а клиенты — платить или нет. Если уж какая страна и использует энергетику в политических целях, то это Америка, которая позволяет себе бомбить Ирак и Афганистан.


24. Россией правят неокоммунисты, евразийцы и националисты, которые больше всего ненавидят Запад и Европу.

Российская политическая система очень отличается от европейской. Политический спектр очень широк даже в рамках одной партии. Однако правда, что русские очень патриотичны, и это проявляется в партиях как правого, так и левого толка.

Когда у Владимира Путина спросили, какой идеологии он придерживается, он ответил: «Не кажется ли вам, что идеологии причинили уже достаточно зла?» Недавно Сергей Лавров заявил, что Россия является частью европейской цивилизации.


25. К 2050 году Россия станет исламским халифатом.

В реальности все совсем иначе: этнические русские составляют 80 % населения страны. Согласно проведенному в 2006 году опросу, лишь 6 % граждан России считают себя мусульманами, подтверждая пословицу: «В России Коран растворился в водке». Тем более что даже в традиционно мусульманских регионах России (Татарстан, Башкортостан) «россияне славянского происхождения» составляют более 50 % населения.


26. Березовский позволил Путину прийти к власти, а потом они поссорились, и теперь он не может вернуться в свою страну.

Генерал Лебедь сказал: «Березовский — апофеоз мерзости на государственном уровне: этому представителю небольшой клики, оказавшейся у власти, мало просто воровать — ему надо, чтобы все видели, что он ворует совершенно безнаказанно». Лебедь погиб в авиакатастрофе.

Журналист журнала Forbes Пол Хлебников написал книгу «Крестный отец Кремля Борис Березовский, или История разграбления России», в которой рассказал о связях Березовского с мафией. Пола Хлебникова убили.

Березовский был замешан во многих грязных делах и нераскрытых убийствах. Ордеры на его арест выписаны в России и в Южной Америке. Не удивительно, что многие на Западе защищают этого «великого демократа».

Латса Александр