О наркомании, наркоманах, наркологах, наркотиках и не только

Алексей Рафиев О наркомании, наркоманах, наркологах, наркотиках и не только Познавательное пособие для человека неопределенного возраста, решившего встать на тропу войны

Автор убедительно просит не отождествлять его личность с лирическим героем, и дать возможность лирическому герою пожить самостоятельно.

Возможно, ты, малыш, посчитаешь эту книгу банальной или даже смешной. Тогда все это писалось не для тебя, а ты уже далеко не малыш. И да пребудет с тобой Великая Сила там, где ты теперь находишься. Постарайся не залипнуть в коридорах с привидениями навсегда. Выход есть даже тогда, когда ты его не ищешь.

Многое из того, о чем написано ниже — сторонние наблюдения автора. Я всегда наблюдаю за всем со стороны. Самое странное, на мой взгляд, это если ты становишься заложником какого-нить культа — и не важно ни капельки, какой идеологический оттенок носит твоя зависимость — синий, зеленый или белый. Без печального опыта подвисания на разной дряни мне ведь тоже не всегда удавалось обойтись, так что — знаю, о чем говорю. Разноцветных идеологий вообще не существует. Там, где начинается многообразие цвета — идеологии заканчиваются. Но стоит помнить — пропаганда внешне может выглядеть, как угодно. Главная ее цель — обмануть твое зрение и поработить твои желания, при этом избавив тебя от сомнений в правильности происходящего с тобой и окружающей тебя реальности.

Зная о том, что в мире очень много тупых людей, автор еще раз убедительно просит не отождествлять его личность с лирическим героем, и дать возможность лирическому герою прожить свою собственную жизнь.

1. Введение

Через лица приятелей,
через дороги их рук –
я вычислял предателей
даже среди подруг.

Как-то по весне-лету 1999 года я доторчался до полугодичного марафона с периодами — дня три-четыре поторчу, потом посплю, и спросонья опять в пару дней уйду, после чего голюны от переизбытка разной дряни в организме часов на десять, заканчивающиеся крепким сном с частыми вскакиваниями. Денек поем, а потом опять дня в три-четыре нырну. И все по новой. Единственная причина, по которой я не умер или не продолжил какое-то время жить так дальше — в голюнах и теплых ванных с огромным количеством подогретого раствора, в который еще и колипсола иногда капал под самую уже развязку — варить не умел. Сознательно варить не учился. А ведь было у кого. Варщики с семнадцатилетним, двадцатилетним стажем в пределах досягаемости находились. Из московских торчков постарше кто-то, возможно, погремухи слышал — Витя-Шляпа, Костя Суконный, Миша Подрочим… Ну, это целые круги старых советских винтовых.

Я сейчас Богов благодарю часто, что варить ума хватило не учиться. И без того сносит иногда по разной ерунде. А так — точно бы из последнего витка торча тотального не вынырнул. Уже к четырем годам ремиссия более-менее неустойчивая подкралась, а иногда втереться хочется так, что иду — и мучу. А варить умел бы — хана мне. ИМХО, конечно… Все разные. У кого-то выходит, а мне не надо даже пробовать — слишком уж я люблю до сих пор винт, и, думаю, это навсегда. Со временем нахлобучивает пореже, но зато КАК нахлобучивает, если уж такое случается — до скруток желудка и чувствования каждой обратки. А если бы умел варить — только и делал бы, что хлобучился — и варил. Мне почему-то так кажется.

Я еще забыл добавить, что когда так торчишь на винте, как я описал выше, то частенько параллельно с этим начинаешь бухать, чтоб сняться с отходняков. И бывает, что марафон перетекает в запой, с которого снимаешься очередным марафоном, приводящим к следующему запою. Полнейшая деградация. Начинаешь говорить только о наркотиках и только с теми, кто кроме как о наркотиках — ни о чем вообще не говорит. Ведь все остальное забыто давно. Только наркотики. А какие вокруг варщиков, зачастую, происходят движухи! А какие движухи порой устраивают сами варщики! Тут рассказывать бестолку — тут надо на собственной шкуре — из лохов в учителя — с инсультами, кровоизлияниями, съехавшей сразу во все стороны крышей и на недели зависающим хером, который хочет и хочет. Человек давно уже перестал хотеть. Остались только рифленые вены с признаками тромбофлебита и обмякший член. Они-то и требуют. Помните говорящую жопу у Берроуза в «Голом завтраке»? Вот это с человеком и происходит. А дальше — по обстоятельствам и силе воли. И ведь кажется, что все нормально, ровно, пучком… Помню, как смотрел в окно на идущих на работу людей, выбирая свои 2,5 куба в третий раз за 8 последних часов — и в каждом из них видел мудака. Куда там мне было что-то внушить. Один только я и те, с кем мутил — молодцы. Весь остальной мир — лохи и злобные твари. Страшное состояние — долгое, пронзительное, эгоистичное до полной потери контроля над собой. А как девок мутят, находясь в таком торче, рассказывать пока вообще не хочу. Может, попозже. И ведь выглядит все ок. Никто не обижается, все радуются — пока льется раствор. И так всякий раз, пока он льется. Как пустые оболочки живут многие люди в том состоянии, о котором я сейчас вспоминаю. Вмазаться, приходнуться, поебаться, разойтись до следующей вмазки. Не сразу, конечно, такое выходит. Процесс долгий и моментальный одновременно. Вот ты себя знаешь — а вот ты уже переродился в другого. Я больше видел этих девочек на приход, бьющихся в истериках на отходняках. Пользоваться таким не мог даже тогда, когда под плинтус закатывался. Ну, разве что, когда крышу срывало окончательно. Им лет по малу иногда бывало. И по многу тоже случалось. Там особенно и без разницы. Главное, чтоб все понимали правила игры. Потом пережевываешь это, если оно раньше не пережевало тебя — и начинаешь тупо старчиваться. Что-то я разогнался.

Мне все чаще кажется, что торч на винте уже в зрелом возрасте — это нежелание начинать взросло жить. Теперь существуют в тысячу раз круче препараты. От них приход не хуже, вреда в десятки раз меньше, крышу рвет не так жутко и прыщей не бывает. Ну, разве что от грязи, потому как наркомания — она наркомания и есть. Любовь к прыщам и нежелание признавать то, что на рынке появились и стали доступными, при желании, более безопасные и кайфовые вещи — это и есть юношеский максимализм, порой навечно поселяющийся в торчке. Тяжело отказываться от вещества, которое перерос. Торч — это ведь диалог — не только с миром через вещество, но и с самим веществом, постепенно подменяющим мир, заполняющим сначала его, а потом тебя. Или, может, наоборот? Не знаю точно… Кайфа-то хочется, блин. А мир-то не шибко кайфовый…

Чё-то я завелся с этим винтоварением…J)))

Вот еще что вспомнилось-проанализировалось. Я пока не фильтрую совсем. Давно ничего не писал толкового не стихами. Если вдруг где переберу — заранее прошу прощение.

Итак…

Варщики делятся, имхо, на две категории. Как человеку, имеющему четырнадцатилетний где-то стаж от первой инъекции винтом, доверять мне можно. Сильно доверять, впрочем, не советую. Мнение — оно мнением и останется.

Поскольку, повторюсь, сам не варил никогда — то перепробовал в избытке ведь. Первая категория варщиков, это те — кто варить не умеет. Таких почти все, кто считает себя ниибацца специалистами в этой области. (А область данная, если отстраниться от чего-то сильно сложного, ничем не отличается от любой другой сферы человеческой жизни. Мало разве недоумков-профессоров и преступников-мусоров?) Вторая категория — это те, кто варит получасовой приход, переходящий в пятнадцатичасовую и более тягу, с таким выхлопом во рту, что потом без этого выхлопа и без этого прихода долго прожить невозможно становится. Только на тяге торчат одни лохи. Это — аксиома. Рядом с хорошим винтом отдыхают почти все приходелики, которых я тоже прилично сквозь себя пропустил. Настоящий приход — это же глубочайший психоделический трип, который гурманы и умеющие, тренированные приходоваться люди, могут растягивать до полутора часов. У меня выходило. Масло в этом смысле хорошо особенно торкает — только дозняк разгоняет очень быстро. Настоящий винтовой приход — это аудиенция у самого Шивы. Можно даже музыку сфер услышать. Только вот настоящий приход случается от настоящего винта. А такого, повторюсь на тот случай, если ты сейчас тупишь, не густо.

Так вот…

Вторая категория — настоящие варщики — тоже делится на две части. (Это, конечно, весьма условно все. Мир многообразнее двойного деления.) Первая часть — люди, которые варят офигенный винт. Там все понятно. Это в моих воспоминаниях и давних, и не очень — такие люди, о которых я, кроме добра, ничего никогда не скажу. Эти люди, как правило, торчат нерегулярно, по выходным, по внутреннему графику своему — конечно, с исключениями, лишь подтверждающими правило. Вторая часть выдумывает мифы, в которые залипают случайные прохожие. Как правило, слишком молоденькие прохожие — иногда школьники, но чаще школьницы. Второй группе нужны последователи, подогревающие их своими силами. Варщики многие долго остаются в форме только потому, что рядом с ними старчиваются другие. Это парадокс, но винтовые по-настоящему меня сейчас вряд ли будут оспаривать. Винтовых, кстати, не многим больше, чем истинных варщиков. В основном — попсня сплошная и лохотрон, на котором беспонтовые персонажи делают себе авторитет. Чтобы научиться варить круто — надо иметь дар и плюс к этому неимоверный навык.

Опять же — с исключениями, подтверждающими правило. Чтоб варить раствор, который откидывает человека в приход неебательский на третьих сутках непрерывного торча — нужно оттарчивать эти трое суток. Не раз оттарчивать, не два, и не двадцать два. После такого далеко не все выруливают к контролируемому хотя бы более-менее потреблению. Особенно, если такой раствор варить научаются. Кое-как до сорокеты, может, половина и дотягивает. Статистики нет. Инсульты, инфаркты и всякая иная педерсия загоняют преждевременно в могилку. Так и выходит — и жизнь толком не прожита, и за холмиком особенно никто не присмотрит, поскольку еще при жизни всех подзаебать успел покойничек. Тут тока скидку делайте на личный субъективный опыт, который не претендует на значимость и истину. Всего лишь — мои наблюдения — еще одни наблюдения еще одного человека в теме.

Блядь, не могу остановиться. Будто втерся — и вместо секса пробило на такую вота хуйню.

Расскажу один случай — без имен.

Один варщик очень крутой — он варил всегда «мёд» — привкус меда во рту несколько часов был от его раствора, и приход слегка поначалу накатывал, а потом встать с постели возможности не было. Иногда даже вскидывался спецом, чтоб волну сбить, но потом — стоило только опять прилечь и немного расслабиться — опять приход не меньшей интенсивности накрывал. Эксклюзивный, короче говоря, раствор человек делал. Он очень любил секс с двумя и большим кол-вом девушек. Взрослые тетки, как правило, знают, чего хотят, и с ними сложнее даже прожженным перцам. По сему, этот герой моей байки вмазывал, как правило, деток — лет до 19-ти где-то. Ну, чуток постарше иной раз тоже через его ласки проскакивали. Вначале он сводил их в одной койке, потом подталкивал умело на любовь друг с другом, потом девочки трезвели… и две из них покончили однажды с собой. Сейчас этот человек сидит — в который раз уже. Не за эти свои дела сидит. За подобное привлечь практически нереально. Как, интересно, можно доказать причастность персонажа, годящегося двум скинувшимся с крыши малолеткам в отцы и проживающего под крышей совершенно другого дома, к суициду этих малолеток? Да никак! Зато помню хорошо, как я отнесся к новости о самоубийстве этих девочек, будучи в торче. Подумалось, что это — его дело и тех, кто окончил жизнь свою, а меня это не касается. Уж больно хороший раствор он варил. За этот раствор все ему многие прощали. Только если истине в глаза посмотреть, то каждый из тех, кто ему все прощал, просто-напросто подвис на его винтике. В тот момент, когда я ничего не сказал этому человеку, а просто вмазался его продуктом — попал к нему в котомку. Незаметно все случается… Выскочил легко — бросив систему самоуничтожения, прекратил общаться с этим оловянным солдатиком постсоветской действительности. Но пока торчал — был ему верной собакой, хоть он и не злоупотреблял этим никогда, зная мой взрывоопасный характер. Но ведь за собой все чуешь, чего со стороны не видно… Очень опытный варщик был…J))) Так она, наверное, и выглядит — невыносимая легкость бытия.

Я не помню, кто — но кто-то здорово мне сказал однажды. Девочки маленькие очень хотят к клубной культуре приобщаться и пр. Приходит такая девочка в клуб, а там уже ее ждут мальчики лет на десять или больше постарше — от 25-ти где-то. Хотя, и молодых, но ранних, тоже выше крыши. Обхаживают эти мальчики девочку своей культовой в клубной или в иной другой среде крутизной — и вот она уже у них в гостях. Ее ставят чем-нить подходящим к ситуации и желаниям тех, кто угощает — и вот девочка в постели с парой опытных извращенцев, которые просто уже не могут так вот запросто возбудиться, несмотря на молодость и румянец не сошедшей прыти. После такого секса, если девочка не поняла до того, что же такое секс — у нее навсегда проходит то, что любовью называется. Не навсегда, так надолго инвалидом становится. Были какие-то мечты, какие-то принцы на пошлых белых «меринах», а попала в гости — и осталось только простое самое и доступное, поскольку молоденькие девушки всегда нужны разновозрастным извращенцам. С трезвой башки секса такого нет. Значит, надо пойти туда, где была, втрескаться тем, чем трескали в прошлый раз — и сделать все, что захочется. Вот и вся любовь. Это не мои рассуждения. Показалось, что к месту.

Решил я книгу, короче говоря, про все это написать. Вдруг показалось, что должен это сделать обязательно. На днях в одном из форумов интернетовских увидел сообщение, в котором совсем юный мальчишка просил кого-нить из спецов научить его варить винта. На вопрос, зачем тебе это надо? — парень ответил примерно так:

«А зачем мне жить вообще? Румяный я, здоровья у меня много». Вот для тебя, мальчик, эту книгу и пишу теперь. Сиди — и читай. Стриптиза не будет. Будет немного голой правды. Винтоварение от тебя никуда не уйдет. Есть такие, кто учит с удовольствием. А после — с не меньшим удовольствием смотрит на то, как ты раньше его подыхаешь по маленьким частям. Ты-то можешь сразу и не понять, что началось разложение. А он — обучивший тонкостям секретного ремесла — все видит. Затем, возможно, и учил. Но самое интересное случится с тобой, если вдруг не только варить научишься, но и жить с этим дальше сможешь. Тогда ты эту книжку совсем по-другому прочитаешь. Если читать к тому времени не разучишься. Некоторые винтовые люди вообще-то читать любят очень даже. Кроссворды, конечно, покруче катят, но и полистать что-нить спросонья, в недолгие трезвые часы между отходняком последним и следующей инъекцией, тоже иногда ништяк. Каждая книжка воспринимается, как откровение. Это такое странное состояние, когда чувствуешь себя где-то рядышком с Богом. В каждой хуйне видишь промысел, а тех, кто этого не понимает, считаешь дебилами. Банальная мания величия, чуть позже неизбежно приводящая к паранойе. Если, опять же, вовремя не подвязать. Не умеешь варить — легче подвязывать. Еще одна аксиома. Геометрия-то простая. Да и книга у меня пока несложная пишется.

Жаль только, что без граблей почти никто не обходится.

— Осторожнее. Это грабли, — внятно предостерегаешь очередного экстремиста лет восемнадцати или меньше, решившего попробовать все.

— Ну да, конечно, грабли, — смотрит он мне прямо в глаза, и уверенно наступает на опасный предмет.

— Вот видишь… Это больно, — улыбаешься сильно повзрослевшему за каких-то несколько месяцев подростку, видя в нем вывернутого наизнанку себя полжизни назад.

— Очень больно, — снова глядя в глаза, отвечает мальчишка, и опять слышится гул его пустой башки, напоровшейся на тоже самое.

И опять… И опять…

И так до тех пор, пока выдерживает башка. Многое зависит от изначальной крепкости черепушки и от того, насколько любили наступать на грабли родители. Когда вижу, как в песочнице играют младенцы, а их мамы сидят и побухивают пивко — отворачиваюсь с отвращением. Вот оно — подрастает новое поколение будущих варщиков, вечных гонцов в поисках философского камня химозной эпохи. И ведь все в порядке. Ничего страшного. Мир неизменен и некайфов, как всегда.

Там, где беда, обязательно встретится тот, кто знает, как беды избежать. В данном случае, я о наркологах, разумеется. Сказать о том, что наркологи делятся на две категории — не сказать ничего. Процентное соотношение деления приблизительно такое же, думаю, как и среди варщиков. Если пять специалистов из ста чего-то стоят — уже прогресс. Только, ИМХО, не стоят. Миф о добром и знающем наркологе еще более неуместен и неправдив, чем миф о человеке, способном десятилетиями не старчиваться, находясь на системе. Все наркологи — подонки. И опять — исключения лишь подтверждают правило. Чтоб понять, о чем я говорю — надо бы попробовать разобраться в том, почему я это говорю. А говорю я это — по опыту.

Чисто конкретный случай. Чище не бывает. Опять без имен, названий и чего бы то ни было личного. Исключительно ради красного словца. Тут вдруг подумалось, что в России красный цвет всегда имел синий отлив. Советская власть наплодила столько алкоголиков, что их генетически запрограммированные детишки без кайфа вздохнуть даже полной грудью не могут. Видя перед глазами на протяжение всего детства и всей юности синие хоры тупорылых граждан в одинаково безликих одёжках, всенародно отмечающих Новый Год и сотню других праздников — бухать в духе отошедших пятилеток захотелось далеко не всем, кому посчастливилось не стать жертвами бандитских разборок, совпавших с окончанием средней школы, и локальных войн, не закончившихся до сих пор. Ну, да это — лирика. По большому счету — глобальной разницы между водкой и героином или винтом, или чем угодно иным, кроме плана и грибов с разными растительного происхождения препаратами — с точки зрения подсадки — нет. Иначе помогал бы алкоголь избавляться от отходняков. Ага? Это наркологи считают, что разница есть. На то они и наркологи, чтобы что-то считать. А наркоманы знают наверняка — есть то, что растет, и есть химия. Есть, правда, такие наркоманы, которым давно уже на все насрать. Они, как наркологи, также тупо будут кривляться и ерничать, лишь бы только кого-нить затащить в свои сети. Они будут говорить, что химия чище, лучше, краше. Что тот, кто не колется — человек низшего вида… ну-ну… Проходили и это. Тот самый варщик, из-за которого девочки с крыши в асфальт ушли — тоже из тех был. Такие люди всегда знают истину — единственную и неоспоримую. По этому признаку подобная морось и вычисляется теми, кто уёбся на грабли наступать. Именно для таких наркологи и нужны. Я бы вообще объединил наркологов и пропагандистов торча в одну большую группу, прибавил бы к ним педофилов — и отправил бы всех вместе в Африку. Или — в Америку. Подальше, в общем. Можно еще ментов туда же. Пускай ненавидят и истребляют друг друга без меня и без розовощеких малышей, желающих научиться тому, чему учить можно только избранных. Интересно, осталось бы что-нить от алхимии, если бы алхимиками могли стать все? В какую-то странную сторону меня язык увел. Если бы не мой язык — не тот самый русский, который в школе учить не хотел, и до сих пор без красных компьютерных подчеркиваний правильно не прописываю словами — я бы вообще торчать не бросил. Сейчас попробую объяснить, в чем дело. А наркологи пусть пока подождут. Один хрен — ничем стоящим эти твари не заняты. Настроение сейчас такое светлое, что не хочется его омрачать даже вскользь.

В конце моего сторченного лета образца 1999 года мы вместе с женой переехали на другой конец Москвы, оставив позади винтоварни, притоны и прочие венерические заболевания, включая записные книжки, в которых можно было расшифровать явки и адреса вышеозначенных винтоварен и притонов. Как только получилось — купили компьютер. Поначалу я особенно много у компа не зависал. Ходил, как помешанный, и не понимал, чем себя занять. Ничего, кроме винта, не хотелось. Полгода ремиссии прошли, как в аду. Денег нет, света в конце тоннеля нет, даже тоннеля нет — ничего нет. Я себя толком и не помню в тот период жизни. Какая-то тихая радость, что не торчу больше, теплилась, но сил для дальнейшей жизни слишком не придавала. Особенно, когда среди ночи снился приход, и я вскакивал, как ошалелый, чтоб выкурить пару-тройку сигарет подряд — вмазаться хотелось. Пытался даже по памяти какие-то телефоны вспоминать, но память, как отшибло. Она потом вернулась — когда я заставил ее это сделать. Уснуть после подобного пробуждения невозможно. Кто так вскакивал — тот меня поймет. Опять же — умел бы варить, наверняка варил бы тогда. Много ведь ума не надо при навыке. Лубянка работала чуть ли не круглосуточно. Менты, бабушки с барбетурой и салютом, кидняки, порожняки, приемы, разборки — все это прямо под чутким оком здания бывшего КГБ происходило. И до сих пор происходит. Но про Лубянку чуть позже. Эта песня заслуживает отдельного внимания.

Короче говоря, именно в одну из таких душных ночек я и сел за комп, чтоб хоть немного себя отвлечь. Поиграв во что-то, решил вдруг описать свое состояние. А вместо этого выродил книжку на сотню с лишним страниц. Не в одну ночь, конечно. Шажок за шажком — будто учился опять ходить. Постепенное возвращение памяти — вот что со мной произошло. И чем отчетливей я вспоминал — тем меньше мне хотелось втереться. Книжка была в том числе, разумеется, и про винт, и про тех, с кем торчал, и про тех, кто поумирал, и еще про многое, о чем я к тому моменту совсем забыл. В тоже время — это была настоящая повесть с кучей домыслов и надумок. Писалась она месяца три или около того. Когда дело было сделано, я какое-то время старался писать дальше, боясь возвращения ночных вскакиваний и предрассветных гипперкурений. Но ничего не получалось. Вот был приемный канал — а теперь нет. Но и приходы сниться перестали тоже. Тогда я впервые понял, что писанина моя сняла меня с тяги. С тех пор и пишу, как писатель, а не торчек…J))) Все больше стишки, правда. Ну, за бабло еще иногда — приятно ведь зарабатывать на том, что остаешься в форме и при этом никому не приносишь зла.

Ну, а раз про зло речь зашла, то, следовательно, опять всплывают фантомом наркологи. Только сначала посплю. Перед сном не хочется даже самого себя кошмарить.

Немного сбивчиво получается, но — кому надо, тот поймет. А остальным эта книга — не нужна. И хорошо, если так.

2. Докторишки Люди в белых халатах, мы вам ничего не должны

Прежде чем продолжить — хочу зафиксировать один важный, на мой взгляд, момент. Мне мнится следующее — в обществе возможны всего два честных отношения к описываемой проблеме. Первое отношение — карательное. Это когда человек оказывается в опале, если вдруг всплывает его причастность к наркотикам. Неважно, какая причастность — производитель, барыга, потребитель, курьер или только-только вставший на путь проб и ошибок щенок… По этой логике выходит следующее — как только всплывает факт твоей причастности — ты сразу же попадаешь в поле отчуждения. То есть — учет в диспансере, как минимум. Ни тебе прав водительских или каких других, ни тебе визы в ряд стран… И безразлично, как установили твою причастность. Может, поймали с поличным, а, может, ты сам пришел в клинику сдаваться. Суть в том, что ты наркоман — и баста на этом. Сдаешь анализы — и в случае наличия в твоем организме чего-нить запретного, попадаешь под молотки системы.

Второй подвид — это когда наркотиками легально, но с поправками, ориентированными на местный колорит и климат, торгует государство, а барыши от сверхприбылей тратятся, в том числе, на поддержание популяции наркопотребителей в относительной хотя бы форме. Пока потребитель живет и потребляет — сверхприбыль продолжает поступать в казну. Государству по этой схеме выгодно поддерживать жизнеспособность своих торчков, поскольку именно эти торчки пресловутые способствуют продажам средств и сверхприбылям, поддерживающим бюджет. Здесь тоже все честно более-менее.

Не буду говорить за весь мир, который мне толком до сих пор не раскрылся, так как нескончаемые подписки о невыезде и прокурорские надзоры крепко удерживали в пределах государственных границ места моего рождения. Скажу только за свою Россию.

Хоть режьте меня на куски, я никогда не врублюсь в местные наши схемы. Как может быть такой расклад, при котором я могу сколько угодно раз приходить лечиться в официальные частные платные клиники — и при этом спокойно торчать в перерывах между излечениями? Если денег нет, то есть государственные диспансеры, где меня обязательно заточкуют и поставят на учет. В таком случае — прелести с правами, визами и прочей галиматьей, сковывающей мои телодвижения — заказаны. Но ведь я не дурак конченый, чтобы подвергать себя столь серьезной опасности. Я, скорее всего, попробую найти частную клинику с государственной лицензией, в которую слягу за приличные деньги. В результате получается примерно следующее: когда хочу — торчу, и отдаю деньги барыгам, а когда хочу — лечусь, и отдаю деньги докторишкам.

А докторишшки — ребята не промах. Им очень даже выгодно, чтоб я торчал побольше. Чем больше я торчу — тем чаще я несу им деньги. Просто ведь все предельно — как всегда, если не надумывать лишнего, а лишь прямо в глаза реальности заглядывать.

Итак… Выходит очень странная картинка. С одной стороны — вещества и препараты, приводящие меня в состояние, которое принято называть наркоманией, запрещены. Существуют даже списки специальные таких веществ. Но с другого бока — легализованы платные и одновременно анонимные услуги по искоренению наркомании. То есть — если меня ловят в момент покупки запрещенного препарата, то сажают в тюрьму и меня, и того, кто мне этот препарат двигает (если, конечно, это именно он меня не сдал мусорам). А если я несу денег тому, кто меня обещает от зависимости пагубной избавить — то никакого преступления нет. Еще одно парадоксальное противоречие, ИМХО — при уголовно-наказуемом на государственном уровне потреблении веществ из списков, полнейшая легализация рынка исцеления. Где же тут последовательность? Если уж вы, граждане недополитики, решили легализовать барыши от частного предпринимательства в области так называемой наркологии, так что вам мешает легализовать потребление, приводящее в кабинеты платных докторов, и сделать докторов более доступными даже для человека неимущего?

Не секрет, что многие торчки ложатся в клиники исключительно ради того, чтоб сбить дозняк. С какого-то момента никаких денег не хватает уже, чтоб торчать на тех дозах, до которых доходишь в процессе торча. Проще отнести бабла улыбчивому врачевателю, который с удовольствием пообещает тебе полное исцеление всего за каких-то несколько сотен или несколько тысяч (в зависимости от уровня предоставляемых услуг и природной жадности «специалиста») долларов от смертоносной привычки, чем тратить столько же денег (если не больше) на наркоту. После прочистки организма и месячной передышки в каком-нить пансионате, нарик выходит из стен стационара посвежевшим, поздоровевшим, но не излеченным, поскольку не существует никакого излечения, и наркологи знают об этом так же отчетливо, как и наркоманы.

На волне трезвого образа жизни можно продержаться довольно долго. Попадаются даже такие, кто умудряется подвязать насовсем — еще одно исключение, подтверждающее еще одно правило. А остальные — подавляющее большинство — неизбежно приходят на круги своя. Именно по этой причине и не существует более-менее внятной статистики ни у одной частной платной клиники. До года после выписки что-то невразумительное еще встретить можно. А после года — тишина. Причина этому одна — и докторишки знают ее очень даже хорошо. В первый год после псевдоисцеления «бывшие наркоманы» в массе своей кое-как держаться. Многие, конечно, изредка покалываются, но даже от себя это тщательно скрывают. Уж больно свежо придание о ломках-хуёмках всяких. Да и денег, потраченных хрен поймешь на что — жаль. Эти подрумянившиеся и потолстевшие ребятишки частенько приходят по перваку в помогшую им клинику, чтоб лишний раз повыпендриваться перед новыми пациентами и обслуживающим персоналом своей трезвостью. Я сейчас нарочно не рассматриваю частые случаи подсадки пациента на клинику или чудо-доктора. Это — еще одна отдельная тема, к которой вернусь попозжей, если не забуду и терпения хватит. Но вот после первого «статистического» года — тишина. Докторишки различных клиник приводили мне десятки доводов, почему нет внятных данных на сей счет. Основной отговоркой служило то, что через год почти все бывшие пациенты отдаляются от клиники и начинают новую жизнь в обществе. Отслеживать их становится проблематично. Так-то оно так, но ведь доктора знают не хуже меня и тех, кто от них отдаляется — куда ведет это отдаление и почему оно происходит. Всего лишь ничтожный процент «исцелившихся» через год после «выздоровления» не начинает торчать заново, за считанные месяцы (если не недели) нагоняя прежние дозы. А жить с такими дозами невозможно. Значит — надо сбивать их заново. Почти во всех клиниках существует внутренняя статистика, в которой фиксируется процент возврата пациентов — тайные книги за семью печатями. Следует не забывать и о том, что люди, не потерявшие остатки здравомыслия, в ту же клинику второй или третий раз ложиться не станут, а найдут новых улыбчивых докторов. Такое вот кино не для всех.

Что такое подсадка на доктора или клинику? О! — это очень славный кусок книги, очень остроумный ее кусок, явно способный оживить начавшее пробуксовывать повествование. Но пока пробуксовок нет — стоит от сладенького воздержаться.

По июню 2002 года я ушел в запой. Допившись до насекомых, птиц и конвульсий, я умудрился еще и избить нескольких человек. Надо было срочно что-то делать, чтоб опять не сесть в тюрягу. Появление по месту жительства было невозможно, поскольку бдительный участковый и готовые сдать меня ему соседи пасли место моей прописки и денно, и нощно. Всю оставшуюся жизнь скрываться тоже не хотелось. Опыт пребывания в розыске кой-какой уже имелся, и его повторений надо было как-то избежать.

Выход из тупика напрашивался сам собой — лучшего места для того, чтоб спрятаться, чем частная наркологическая клиника, найти было нереально. Именно летнее пребывание в одном из Ленинградских (не люблю я эти Петербурги с Волгоградами) стационаров окончательно сформировало мое мнение об отечественной наркологии, как лженауке, направленной на выколачивание барышей из чужого и, следовательно, весьма абстрактного для подавляющего кол-ва людей в белых халатах горя.

Параллельно со мной в вышеозначенной клинике находилось восемь пациентов (со мной получается — девять), двух из которых и наркоманами назвать было сложно. Так, полупокеры какие-то, дальше разнюхивания не ушедшие. В их пребывании в стационаре были повинны «заботливые» мужья, ничтоже сумняшись упаковавшие своих женушек на месяц с гаком (именно столько продолжался стационарный курс по местной методе) в общество прожженных торчков.

Круглосуточные разговоры о наркоте и полная изоляция от внешнего мира могут сделать наркоманом кого угодно. И шансы этих полупокеров не пойти дальше понюшем после «лечения» сильно поубавились, ИМХО. Но это — к слову. Из оставшихся шести человек, пятеро лечились не первый раз, а один загостил вторично именно в этой клинике. Всего один человек из девяти лег лечиться сам. Это был я. Винтовому пареньку из запоя вообще нечего делать в подобных местах — это я теперь точно знаю. Первое, что я обстряпал, выйдя на волю — втерся гердосом, который всегда ненавидел. Я сейчас даже не смогу приблизительно хоть объяснить причины, побудившие меня так поступить. В клинике мне настолько расшатали нервы бесконечными беседами о веществах, что даже вернулась уже подзабытая за три года относительной ремиссии тяга к винту. Чтоб сбить эту тягу я, думается, и втерся стиральным порошком. Кстати, помогло на какое-то время. Среди шестерых рецидивистов трое сознательно пришли, чтоб сбить дозняк и по выходу заторчать с ной силой, а троих смогли замотивировать родственники, пообещав в случае отказа от прежнего образа жизни одарить их машинами или квартирами. Недешево родителям обходится иной раз социализация деток. А ведь могло бы все быть иначе, если бы не блестящие карьеры матерей и отцов, сделанные в ущерб воспитанию собственных чад. Детям мало одних денег. Им нужно внимание, они в прямом смысле слова подыхают без ласковых прикосновений отцовских рук и материнских улыбок. А там, где внимания и улыбок не хватает — начинается улица с ее «альтернативным» поведением и не менее «параллельной» системой ценностей.

Здесь я опять уйду в сторону. Вспомнился один эпизод, протяженный на первых шестнадцать лет моей жизни. Мать и отец работали с утра до вечера, а, приходя домой после заката солнца, вдруг начинали требовать от меня какой-то отчетности о прожитом дне. Я до сих пор не понимаю, как вообще можно так себя вести? До шести лет я прожил в другом городе у бабушки и теток. Еще в начальных классах школы я после учебы отправлялся не домой, а к старушке-надомнице рублей за сорок или шестьдесят, где и находился до тех пор, пока меня не забирала после работы мать — лауреат выставки ВДНХ, или отец — один из ведущих инженеров крупного оборонного предприятия. Потом была группа продленного дня. Потом первый, всесоюзный еще, розыск и первый в моей жизни суд по факту зверского избиения в состоянии алкогольного опьянения подобного мне, такого же брошенного на произвол случайных волн подростка. А потом с меня начали требовать какой-то отчетности, обязательно вставляя в разговоры упоминания о том, что ради меня они — родители — растоптали свои жизни — лишь бы только я мог позволить себе то, чего из-за бедности были лишены они.

Так вот, розовощекий малыш, решивший научиться варить винта — опять я к тебе взываю. Не ведись на эту родительскую хуйню! Ни в коем случае не ведись! Не пытайся спорить с ними, не старайся сопротивляться, не думай даже кидать в их сторону какие-то обидки. Они того не стоят. Если пойдешь этим путем — скорее всего, окажешься там, откуда никакими пирогами уже тебя твои любящие пращуры не выманят. Понимаешь? Ни черта ты не понимаешь. Но, может, хоть потом вспомнишь, если еще поздно не будет и память не отобьет, как со мной произошло. Вот только сможешь ли ты сесть за компьютер и написать про себя книгу, чтоб она помогла тебе вспомнить, кто ты есть на самом деле — это вопрос открытый. Мне сейчас 31 год. У меня беременная жена и разваливающаяся печень. Половина моей жизни — это противостояние собственным родителям. Не трать жизнь попусту — забей болта на своих предков, пока этот родительский болт насмерть не привинтил тебя к плинтусу. Помни всегда — и под плинтусом, и под звездами одинаково тяжело обрести свободу, сохранив здоровье и честь. Так не вступай в эту войну. Не верь тому, что жизнь — это дар. Жизнь — это наказание. И надо сделать все, что в твоих силах, чтобы отвечать только за себя, а не за родительские карьеры в ущерб твоему воспитанию. Тогда, глядишь, жизнь раскроется перед тобой во всей своей красе, а не только точками, мусорами, барыгами, притонами и замутами с кидняками.

Мне тогда было лет около семнадцати — сразу же после школы. Единственное, чего мне хотелось — обрести авторитет. Я, как обезьяна, копировал знаковое поведение культовых в моей среде персонажей, почти все из которых к сегодняшнему дню уже поумирали или опустились так низко, что даже встретиться с ними случайно вряд ли когда-нить у меня получится, если, конечно, опять не доторчусь до смерти. Эти культовые для меня тогдашнего и чмошные для меня теперешнего человечки вели, как правило, совершенно отвязный образ жизни. Один из них — назову его Мишей — очень любил пропагандировать таксикоманию. Он собирал в подвале или у себя дома моего возраста и помладше мальчишек, разливал клей по пакетам, и уводил всех желающих в мир пластмассового привкуса свободы и компрессорного стука сердца в ушах — именно этими симптомами сопровождаются, зачастую, погружения в омут клейстерных голлюцинозов. Из всех, кто прошел «моментальную» школу Миши — вырваться удалось только мне одному. Самого «гуру» уже давно нет в живых. История, покрытая мраком, но официальная версия такова — в очередном глюке выпал из окна пятого этажа. Насмерть. И хорошо, что насмерть. Слишком много зла нес в себе этот ублюдок.

Ну, да хватит лирики и страшилок. Вернемся к нашим баранам — к докторишкам…J)))

Единственная цель, преследуемая коммерческими клиниками — обогащение. Тут как-то и спорить глупо. Сама формулировка «коммерческая клиника» не оставляет шансов уйти от коммерциализации и, следовательно, превращения лечения в бизнес. Лучше всего, конечно, на примерах. Их есть у меня и на сей раз.

Самая действенная, по мнению многих наркологов, реабилитационная программа для наркоманов называется «12 шагов» — еще одна прививка «американской мечты» на русскую идею. Изо дня в день, от года к году желающие оставаться трезвыми ходят на группы «Анонимных наркоманов». Там они всячески поддерживают друг друга в нелегкой войне с самими собой (именно это клиническое извращение лежит в фундаменте данной программы), при этом называя свои объединения «большой дружной семьей». Братья и сестры, етить их душу мать. А по мне — еще одна долбаная секта, без которой в России на сегодняшний день ВИЧ-положительных граждан было бы куда меньше. Не случайно сами же завсегдатаи двенадцатишаговых групп называют, шутки ради, свои сборища — большой дружной постелью. Те, кто не хапнул ВИЧ в торче — получают шанс приобрести эту беду во время поддержания ремиссии, обзаводясь бесконечными сексуальными партнерами в лице вечно голодных до любого кайфа «анонимных братьев и сестер». За неимением барышни, как известно, многие не прочь попробовать с дворником. Блядство в обществе, правда, тоже не поощряется. Но враг номер один — наркотики. Именно с ними под чутким присмотром наркологов-психологов ведут ежесекундную войну «анонимные братья и сестры». А когда очередь доходит до блядства (ну, нравится мне называть вещи своими именами — хуже от этого ни именам, ни вещам не становится) — зачастую, поздняк метаться уже. ВИЧ — реальная проблема программы «12 шагов». Но наркологов это мало волнует.

Сами адепты (ретивые последователи, если попроще) анонимных групп подобно религиозным фанатикам или брызжут соплями, отстаивая точку зрения, с которой их не сдвигает никакой ВИЧ, или стекленеют и молча уходят, не желая вступать в прения и уже тем самым подвергать сомнению свою правоту. Типичное зависимое поведение. Не так ли?

Речь сейчас идет не о самой реабилитационной программе «12 шагов», а о том, как она реализуется в нашей стране, в российских клиниках, в которых работают российские наркологи. А реализуется она например так… Поскольку, повторюсь, внятной статистики нет и быть не может, то приходится мне оперировать конкретными знаниями из своей собственной жизни. Так что — за каждое слово отвечаю.

Случай реальный, произошедший с моим товарищем Андреем, проживающим в том же Ленинграде. (Этот город очень красиво поэт Юрий Кублановский когда-то назвал —

«Европейская столица болот».) Мой товарищ к двадцати пяти годам своей корявой жизни довел родителей чуть ли не до исступления. Когда он выносил из дома вещи — пращуры терпели. Когда он обворовал друзей отца — его попытались напугать. Когда он влез в чужую квартиру — его чудом не посадили. Но вот когда любимый и единственный ребенок в третий раз чуть не умер от передоза герычем, родительские нервы сдали. Надо срочно лечить — твердо решил консилиум родственников. От чего? Разумеется, от наркомании.

Клинику нашли довольно быстро. Заплатили штуку с небольшим зеленых рублей (дешево отделались еще — в Москве дороже бы вышло, скорей всего) и сдали любимого сыночка на сорок дней (как покойничка проводили прямо) в заботливые руки «блестящих специалистов» с трехмесячным курсом повышения психиатрической квалификации.

Пока Андрей, предварительно пройдя за дополнительную мзду детоксикацию, находился в клинике, с ним происходило следующее. Часов в семь утра его будили. До завтрака надо было успеть посетить «предутреннее собрание», провести влажную уборку палаты и дополнительного объекта, умыться и, ГЛАВНОЕ, переписать ручкой «трансовый текст» — некий бред размером с книжную страницу. Приводить весь текст бессмысленно, так как написан он довольно косноязычно, а единственная заслуживающая внимания мысль сводится к следующему — ты, Андрей, конченый нарик, у которого нет ни личности, ни силы воли. Ты должен, Андрюша, беспрекословно следовать тому, что рекомендуют тебе те, кто познал исцеление. Полного выздоровления для тебя не существует. Всю жизнь ты, дружок, обречен вести неравный бой с наркотиком, ставшим твоей неотъемлемой частью. До самой смерти, Андрей, ты останешься наркоманом. Однажды забыв о своем недуге, ты вновь попадешь под его власть. Ты наркоман. И это — навсегда. Оптимистично. Особенно если учесть круглосуточный зомбеж пациента при помощи тренингов, лекций, плакатов, «правильных» кинофильмов, постоянных общественных поручений и пр. Все это происходит при полном отсутствии какой-либо информации, кроме той, которая, по мнению местных клинических наркологов, способствует выздоровлению попавшего в их сети человека. Одна только поправка. Для наркологов Андрей не человек, а наркоман — нечто отличающееся от них, некто, стоящий на низшей ступени развития. Нарколог — человек, а Андрей — наркоман. Через сорок дней подобной «терапии» пошатнувшаяся и отвыкшая от всего человеческого человеческая личность слабеет настолько, что родители (или мужья, о чем уже писалось немного выше по тексту) видят перед собой совсем иного сына. У него нездоровый блеск в глазах и говорит он какими-то чужими заученными фразами. Но это — не беда. Главное, что он теперь не торчит. А чтобы и впредь налево не ходил — надо еще пройти примерно за такие же деньги курс амбулаторной реабилитации. То есть, теперь Андрей целыми днями болтается в клинике, но ночевать ездит домой. Зомбирование продолжается. Попутно опытные психологи грамотно (не хуже шулеров) разводят платежеспособных родственников на новые и новые взносы, умело внушая им необходимость дальнейшего лечения сына. А поскольку полного исцеления, по наркологической логике, не существует, то и денег всегда мало… А поскольку программа «12 шагов» рекомендует прервать все общения, кроме как с членами анонимных групп, базирующихся частенько на базе этих самых клиник, то со временем пациент неизбежно попадает в большую дружную постель… Таких постелей сейчас по стране расстелено великое множество. В одной из них мой товарищ Андрей и цепанул ВИЧ. По его заверениям, все, с кем он вместе «лежал», впоследствии вернулись к употреблению наркотиков. Если кто и бросил, то многим позже и сам — когда реально жизнь приперла к стенке. Следуя журналистской логике, стоило бы указать название заведения, в котором оказался Андрей. Но я не буду этого делать по соображениям принципиальным и позволяющим, как мне кажется, обобщить опыт двенадцатишаговой программы. Безусловно, всегда найдется кто-то, у кого есть позитивные примеры, отличающиеся от того, о чем сейчас рассказываю я. Но исключения лишь подтверждают правила. Цель этой статьи — компрометация несостоятельной программы, а не конкретных мерзавцев-наркологов, паразитирующих на ней. Прежде, чем класть своего ребенка в очередной стационар, очень рекомендую узнать, по какой программе происходит так называемая реабилитация. Если «12 шагов» — надо бежать, сломя голову. Жить с диагнозом ВИЧ не проще, чем сидеть на дозе.

Мой приятель Саша Студент однажды при мне сказал примерно следующее: «Наше поколение не ходило в армию. Нам выпала другая, наша собственная война. Мы ее выбрали сами или нам она была навязана — не имеет значения. Сначала мы, воюя с чуждым для нас обществом, ушли от него в наркотики. Теперь, бросив тотально торчать, мы вновь воюем с тем же обществом, пытаясь отстоять право быть людьми, а не какими-то безликими наркоманами». Не убавить, не прибавить. А на войне, известно, как на войне. Одни гибнут, другие обогащаются. Это называется политикой.

Если кто-то захочет оспорить сказанное мною — на здоровье. Хоть в суде. Лишь бы не остекленевшие глаза или проштампованные фразы очередного зомби, дописавшегося до черт знает какого шага. Я ненавижу наркологов, поскольку не понимаю, как по-другому можно относиться к преступникам и профанам, одержимым до кучи манией свой непогрешимости. Нарколог для меня — не человек. Так будет до тех пор, пока меня и подобных мне не перестанут называть наркоманами. Чтобы постичь смысл наркомании, чтобы попробовать (всего лишь попробовать) понять причины, побуждающие принимать ПАВ, мне недостаточно пятнадцатилетнего стажа экспериментов с пресловутыми веществами и нескончаемой вереницы часов, потраченных на размышления. А какие-то умники, напялив на себя белые халаты и пройдя трехмесячные курсы, считают себя сверхлюдьми и берут на себя ответственность ставить диагнозы и разрабатывать программы реабилитации от того, о чем они не имеют ни малейшего представления, и для тех, в ком видят особей низшего вида.

Человек начинает употреблять наркотики сам. Бросает он их тоже сам. Иногда случаются совпадения — решив подвязать, человек ложится в клинику. Выйдя оттуда, он не употребляет потому, что не хочет. Он сам не хочет. А если вдруг захочет, то никакая клиника его не остановит.

Разошелся я что-то не на шутку. Критикую, критикую… а что взамен? Нельзя же только дерьмом швыряться. Надо предлагать позитивные тезисы какие-нить, пути решения указывать. Что ж — можно и тезисы предложить.


АНТИДВЕНАДЦАТЬ ШАГОВ


(программа, по которой рекомендуется работать группам Анонимных наркологов и каждому наркологу индивидуально)

о шаг первый: полное признание своей неполноценности и невменяемости;

о шаг второй: осознание неспособности самостоятельно избавиться от недуга стяжательства, принятие программы, как единственного способа вернуться к полноценной жизни;

о шаг третий: понимание того, что докторские диссертации иногда ничего не значат, а авторитетные имена — зачастую, блеф;

о шаг четвертый: признание того, что каждый человек имеет право думать за себя и самостоятельно принимать решения;

о шаг пятый: с помощью самоанализа необходимо вспомнить все свои заблуждения с самого детства и всех обманутых пациентов;

о шаг шестой: эксперименты с ПАВ (психо-активные вещества), позволяющие на собственной шкуре понять, как плюсы так и минусы тех или иных веществ, а также почувствовать, наконец, разницу между героином и гашишем;

о шаг седьмой: признание того, что декриминализация легких наркотиков неизбежна и кроме позитива ничего в себе не несет;

о шаг восьмой: обретение своего собственного взгляда на мир;

о шаг девятый: первая попытка этот взгляд изложить (хотя бы устно и при помощи наводящих вопросов);

о шаг десятый: отдача долгов всем пациентам, даже тем, кому, по мнению выздоравливающего нарколога, деньги могут принести зло;

о шаг одиннадцатый: полный отказ от наркологии, как от лженауки, тождественной экспериментам нацистских врачей над заключенными в концлагерях образца Второй мировой войны;

о шаг двенадцатый: новое осмысление своего места в мире.

Да пребудет с тобой Великая Сила!

Достаточно пока, пожалуй. Слишком много говорить о том, что не стоит разговора, дело неблагодарное. Вернемся к барыгам в белых халатах попозже, а пока — картинки с выставки. Из частной коллекции меня любимого. А ты — мальчик-бананан, решивший вдруг в одно прекрасное утро научиться варить винта — читай и впитывай.

3. Ремистика

И пополам придирки.
Все здесь с бухты-барахты.
Это уже не дырки,
их называют — шахты.

Тут я не буду изобретать велосипед, и просто-запросто предложу тебе, мой полный здоровья и желания это здоровье поскорей загубить деятель, прочитать статейку, которую по прошедшей зиме написали мы вместе с Лерой Архиповой. Впоследствии пытались мы эту статью тиснуть куда-нить в журнальчики или газетки, но ничего почти из этой затеи не вышло, поскольку наши СМИ рассматривают проблему совершенно под иным углом — выгодным тем самым платным клиникам, которые с удовольствием тратят немалые деньги на покупку рекламных площадей, через которые заманивают к себе новых и новых клиентов, несущих им новые и новые барыши, на которые покупаются новые и новые рекламные площади. Это я называю круговоротом дерьма в природе. Статью, которую ты сейчас будешь читать, в конечном счете опубликовал журнал «Мозг», что не может не радовать. Хоть кому-то ко двору пришлось. Написан этот материал от лица Архипа Рафинадова — собирательного персонажа, получившегося благодаря продуктивному сотрудничеству меня — Леши Рафиева, и ее — Леры Архиповой.


ПЯТЬ ВИДОВ РЕМИССИ В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ


(Отчет из Интерзоны)


Ремиссия

— это когда ты принимаешь ПАВ (психо-активные вещества) с удовольствием.

Архип Рафинадов



РЕМИССИЯ

— (от лат. Remissio — ослабление), временное ослабление (неполная Р) или исчезновение (полная Р) проявлений болезни.

СОВЕТСКИЙ ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ,


М. «Советская энциклопедия», 1989 год, стр. 1129, справа в углу


Там, где без ПАВ никак — ремиссия заканчивается. Многие из нас уже рождены ремиссионерами. Не секрет, что нашим мамам, зачастую, при родах вкалывали кетамин. Наш друг Мик, слывущий в кетаминовом вопросе экспертом, показывал документальные свидетельства того, как кетамином ставили и грудных детей. Невольно вспоминаются «Прирожденные убийцы» Олевера Стоуна. Помнишь, читатель, строчку из песенки Мелори: «Мы рождены мертвыми»? Очень может быть, что Мелори Нокс права — она как раз из того поколения, которое зачиналось в угаре кислото-психоделических проповедей Тимати Лири, Кена Кизи, Аллена Гинзберга и прочих космонавтов. Конец 60-х.

Во как, понимашь, случается.

А у нас во как бывало — нет вообще никаких веществ в жизни, а прет — как от веществ, конкретных веществ, чисто конкретных. Нечеловечески прет. Месяцами прет. Потом перестает переть и наступает момент, когда хочется… Чего-нибудь из излюбленного. Чешется, хочется… — а тут бабушка надвое сказала. Можно принять, да и успокоиться еще на долгую Р. А можно начать принимать. И полный П нашей гребанной Р надолго.

Почему мы начинаем потреблять? Нам сейчас (только сейчас!), кажется — чтобы быть лепыми и казистыми для себя самих. И кайфу ради, блин. Мы — Архип Рафинадов — любим вспоминать свое детство. Вот где был кайф. Бывало, брали мы с собой в лес бабушку и собирали там грибы. Вот видите — все начинается с раннего возраста. Прав старина Фрейд — хотя бы иногда. Тогда мы собирали осенние опята, а теперь луговые, псилоцибиновые. Первые затяжки «Герцеговины флор» в последнем классе школы отзеркалились килограммами скуренного гашиша, которые плавно перетекли в реки опиума и озера винта, которые закончились килограммами все того же гашиша, который помог нам придти к тому, что ты, читатель, теперь видишь. Мы — Архип Рафинадов — протрезвели. У нас ремиссия… самое обычное дело… подумаешь… как два пальца… торчал, торчал — да и бросил… проще не бывает… И теперь — с высоты птичьего полета мы хотим поведать тебе, читатель, рецепты ремиссии от Рафинада Архипова. Тьфу, — от Архипа Рафинадова. Да уж — редкий русский не долетит до середины Днепра. Какая же птица не любит быстрой езды. Без пизды.

Итак…

Архип Рафинадов различают несколько видов ремиссии.


Вид первый (устойчивый, но недолгий).

Ничего не принимаешь столько, сколько сможешь. Если при этом еще и не насилуешь себя — вообще молодец. Но, как правило, неизбежно входишь в низшие миры…J)))


Вид второй (неустойчивый, но многолетний).

Когда живешь в относительной гармонии со своими желаниями. Засыпая, кладешь под подушку заряженный баян, чтобы прямо с просыпу — не чистя зубы, как в полузабытые времена — раздуплиться в приходе. Если же это с тобой происходит каждое утро на протяжение недели — есть повод задуматься. Если две недели — стоит подвязывать. Если — три недели — все очень запущено. Если месяц и более — то это уже не ремиссия, а ремистика какая-то.


Вид третий (осторожно-паразитивный, вынужденный).

Когда кончается бабло — торчишь на чужие. Весьма и весьма нерегулярно. Да чего уж там — все реже и реже торчишь. Зато часто надоедаешь окружающим. Грузишься по этому поводу неимоверно, но торчать не перестаешь. Стоит оговориться — существует особый подвид третьего вида. Давай назовем их «беручки». Это такие люди, которые каждое утро открывают с первой буквы свою записную книжку и до самого вечера ищут тех, кому необходимо помочь намутить. Работы бывает непочатый край. Чем больше работы — тем меньше ремиссии.


Вид четвертый (мой самый последний из последних разов).

Однажды увидев любимое вещество, вдруг понимаешь, что это — твой последний раз. Пока уделываешься — укрепляешься в этой уверенности. Пока прет — уверенность крепнет еще круче. Во время отходняков ты уверен, как никогда, что больше этого с тобой не случится. Да — это действительно последний раз… самый последний. И так случается от раза к разу.


Вид пятый (самый надежный, он же — золотая муха).

Предумышленный передоз. В полном одиночестве. Чтоб наверняка.

Волк ушел умирать в лес.

Вот вроде бы и вся ремиссия, как нам кажется.

Банды наркологов, выходящие на охоту за потенциальными клиентами их клиник, разумеется, начнут опровергать нашу точку зрения. Они будут настаивать на других видах ремиссии — придуманных ими.


Вид первый (стационарный или несуществующий).

Это когда Яков Бранд устраивает в телевизоре перформанс с участием представителей самых преуспевающих клиник, чтобы их клиники и впредь не бедствовали.

Пусть бросит в нас камень тот, кто ни разу не уделался после больнички — хотя бы на протяжении лет трех. За высокими каменными стенами клиник, бывает, тоже нередко торчат. Известны даже случаи, когда пациенты некоторых творческих лабораторий умудрялись в процессе излечивания от наркомании разогнать себе дозу. Во какая ремиссия!


Вид второй (амбулаторный или виртуозный).

Это когда Яков Бранд устраивает в телевизоре перформанс с участием представителей тех же самых преуспевающих клиник, на базе которых, само собой, есть амбулаторная поддержка торчков. По мнению многих преуспевающих наркологов — торчки должны их поддерживать и после выписки со стационара. Очень ловко придумано.

Мы — Архип Рафинадов — в телячьем восторге от незаурядных специалистов, гармонично совместивших медицину и бухгалтерию, не нарушив при этом ни один закон, кроме клятвы Гиппократу. Остапу Бендеру это тоже понравилось бы.


Вид третий (сектантский — наркодианетический).

Если тебя лишили всей информации, кроме той, которая по мнению наркодианетиков тебе может пригодиться для скорейшего и необратимого выздоровления, если тебе дают спать не более шести часов в сутки, если на протяжении дней и недель тебя непрерывно окучивают со всех сторон странные люди с блестящими от осознания своей правоты и, главное, трезвости глазами — значит ты попал. Стоит аккуратно оглядеться — и валить на все четыре стороны. Ты в секте. Еще немного — и твои глазки заблестят без каких-либо наркотиков. Саентология, Двенадцать шагов, Монар, Империя Мунна… много в мире разного дерьма, на которое подсаживают трезвеющих наркоманов.


Вид четвертый (религиозно-назидательный).

Имеет много общего с предыдущим. Практикуется на базе церковных приходов и монастырских общин. Запираешься на пару месяцев или больше в келье или бараке со всеми мыслимыми и немыслимыми лишениями, и лечишься — раз в неделю (не чаще) моешься, более чем скромно кушаешь, зачем-то пашешь в огороде, круглосуточно молишься, при каждом удобном случае каешься… Короче говоря, церковный приход на долгое время отбивает у некоторых злостных потребителей ПАВ охоту до любого другого прихода. Не приходнешься — не покаешься.


Вид пятый (самый надежный, легкодоступный, практически бесплатный и самый реальный из навязываемых обществом).

Тюрьма. Но даже там умудряются торчать. Впрочем, лет этак двенадцать подобной ремиссии протрезвят кого угодно. Да и пять тоже протрезвят. Иным и трех дней достаточно для годичного воздержания.

Хотели еще что-нибудь написать, но решили кончить — бурно и быстро.

А-ааааааа, кончаем!

--

Такая вот телега у нас как-то раз получилась. Перечитывая ее теперь, я подумал, что неплохо бы кое-что добавить к уже сказанному. Начну с конца. Как человек, повидавший аж три тюрьмы — Бутырку, Пресненскую пересылку и Нижегородский централ, и одну зону — «Пятерочку» в черте Нижнего Новгорода, я могу кое-что разъяснить по поводу того, как выправляют наркоманов места лишения свободы.

Говорю точно — в тюрьмах можно не только подтарчивать, но и торчать по полной программе. Бизнес остается бизнесом везде и всегда. Чем тяжелее достать необходимое — тем дороже это будет стоить. Все дело в цене — и только. При наличии необходимой суммы бабла за крепкими для непосвященного тюремными воротами можно вымутить все. Вообще все. Даже водку, которая занимает много места, и которую мутить сложнее всего. Менту ведь куда легче сунуть в жопу пару граммов белого порошка, чем пронести под полой пару литров алкоголя. Так что — наркотики для арестанта оказываются значительно доступнее легальной на воле водочки.

Львиную долю смертей, которые заботливые тюремные доктора, нередко причастные к барыжным движения, констатируют, как сердечная недостаточность — составляют передозы героином. Можешь, мой юный друг, мне верить, можешь — не верить. Мне-то похуй. Я свое уже отмотал, и надеюсь больше не залипать в долгосрочные командировки. А если даже и залипну (в нашей стране ведь каждый четвертый мужчина каким-то образом оказывается хоть на короткое время за решеткой), то, скорее всего, от инъекций воздержусь. Оно и дорого, и небезопасно. Главная угроза даже не овердоз. В связи с наличием наркотиков и отсутствием одноразовых баянов — многие колются по кругу одним шприцем, перекочевывающим, как эстафетная палочка, из камеры в камеру иногда месяцами. Если игла становится тупой настолько, что ей нереально даже оцарапаться — можно подточить. Обычно это делается при помощи спичечного коробка — о чиркаш сбоку. В переполненных камерах наверняка внедрены стукачи, думающие только о том, как бы слинять оттуда побыстрее, и по сему стучащие беспрерывно — работа у них такая. Если стукач вынюхивает, что у сокамерников появились наркотики — он тут же стучит. Если к барыжному движению причастен тот, кому стучит стукач — все будет ок. Но если вдруг информация доходит до конкурента, мечтающего отбить под свою собственную движуху как можно больше пространства — могут возникнуть серьезные проблемы. По сему — решившие заторчать — шифруются. Следовательно, шприцы кипятятся далеко не каждый из разов, когда ими пользуются. Пока любимого вещества нет перед глазами — перекумарившийся нарик остается вполне вменяемым. Он чистит зубы, моет по вечерам ноги, старается правильно (по возможностям, конечно) питаться, вспоминает оставшихся на воле близких и родных, мечтает поскорей попасть в уютный вольный мир на вольные хлеба… Но лишь только поступает информация о том, что на тюрьме появился вожделенный препарат — всем честолюбивым помыслам приходит конец. Получив желаемое, арестант уже и не вспоминает порой о том, что кроме раствора в баяне могут оказаться гепатит, ВИЧ, сифон, тубик и черт знает что еще. Опытные зеки, конечно, предохраняются, дезинфицируют. Но вот первоходы иной раз даже понять не успевают, как оказываются втетененными. Да и бывалых тоже сносит порой.

В зоне, где я скоротал около года, был специальный барак для ВИЧ-положительных. Уж и не знаю, что говорят их медкарты, но сами они (многие из них) считают, что хапнули диагноз, уже находясь за решеткой.

За полторашку срока я вмазался всего дважды — один раз «несвежим» баяном. Не знаю уж, что говорит моя медицинская карта, но мне мнится, что гепатит я принес именно оттуда — из УЗ 62/5, в которой уже бодяженный раствор гердоса лился прямо из родников оперчасти. Если бы не моя природная брезгливость — мог бы, пока сидел, торчать по полной программе. Деньги были — и с воли, и выигрывал иногда. Если бы так же, как стиральный порошок, перед глазами мельтешил любимый мой винт — то слетел бы, скорей всего. А так пронесло. Не люблю я героин. Раз тридцать или больше пробовал его, и так и не понял, на чем там люди торчат? Сидишь втыкаешь, даже телек толком не посмотришь, даже трахаться особенно не хочется. Еще и подсадка очень скорая — да такая, что все время надо. Когда винтиться перестаешь — крыша сильно стекает, но хоть этих жутких ломаков нет. Про тюрьмы-зоны долго можно гнать по бездорожью. Но толку-то? Пока есть места лишения свободы и те, кто их охраняет за нищенское жалование — наркоторговля в этих «зонах отдыха» не прекратится.

Далее пару слов о церковных приходах, поскольку пройти мимо такого наебалова — преступление, ИМХО. Но здесь начинается очень деликатное поле, на которое с немытым рылом особенно и не заступишь. Объясню сейчас. Русская Православная церковь крайне хитрожопа. Как только начинаешь ее критиковать — тут же обзаводишься многичисленными врагами из числа зазомбированных прихожан. И куда-то ведь молниеносно девается миролюбие и всепрощение этих людей, наследственно уже молящихся прибитому к кресту мертвому инородцу, который настолько добр и светел, если верить отцам церкви, что тут же отправляет в ад всякого, пытающегося вякнуть что-нить супротив его воли. Получается, что Иисус, сакральный смысл жития которого веками замуровывается в толщи эгоистических человеческих наслоений, требует от своих последователей полного подчинения. Получается — секта. А в секте, как в армии, действуют всего два правила — дисциплина и подчинение. И ведь подчиняться надо не Богу, а такому же, как ты, человекообразному существу со слабостями, помноженными до кучи в ряде частных случаев, на многолетнее сексуальное воздержание. В среде священников, как и в любой другой, конечно же, встречаются люди относительно порядочные. Но чаще — самообманувшиеся до того, что никому из них и в голову придти не может попытаться найти в Библии хоть одно упоминание ада, придуманного впоследствии для того, чтобы проще было удерживать в подчинении толпы отступников, не желающих отдавать свою волю на алтарь сомнительного загробного счастья. Встречаются в этой околоцерковной банде и конченые пидоры, продолжающие одновременно проповедовать идеи опять же сомнительного спасения непонятно от чего и подсчитывать дивиденды с продаж «культовой» продукции, поступающие в церковную казну из тысяч больших и малых ларьков и магазинов. А спайка церкви с любой властью! О стукачах-священниках даже газеты одно время писали. Много строчить про это не хочется. Существуют специальные книги по теме. Мое дело — дать возможность человеку задуматься над тем, что вокруг него происходит. Стоит помнить, что многие так называемые батюшки за годы исповеданий и причащений поднаторели не хуже наркологов-психологов в науке подчинять себе волю нуждающегося в защите и помощи. Мне вот очень одна Библейская фраза нравится —

«Это мы, Господи». Во истину — мы.

Лет семь назад мне встретился парень, только что вернувшийся из полугодичной добровольной ссылки в далеком сибирском монастыре. После пары предшествовавших этому лет торча на винте, он просто взял — и слинял. При нашей встрече он долго рассказывал о том, как ему повезло, что он выбрал именно такой путь. Он вещал, сверкая подозрительно лоснящимися зенками, о том, как полгода строил барак, как носил в ведрах воду туда, куда не дотягивался водопровод, как сам себе растил и готовил еду. Из всего этого трепа я сделал тогда вывод — человека шесть месяцев использовали, как бесплатную рабочую силу. Этот парень в скором будущем собирался отправиться обратно в чудо-место, но по каким-то бытовым причинам залип в Москве — и годом позже скончался от передозировки стиральным порошком. В монастыре его научили не торчать, но совершенно не подготовили к возвращению в привычный мир, полный соблазнов и двойных стандартов. Даже искренне преследуя позитивные цели, священники неизбежно трудятся на благо церкви, поскольку являются ее продолжением. А если роптать кто вздумает — пусть «Житие протопопа Аввакума, им же самим написанное» почитает. Меня в свое время очень потряс момент, как у протопопицы по животу душегубы ходили, когда она устала передвигать ножки свои и упала замертво. Главная цель церковного служаки — подчинить неустойчивую психику адепта. А потом — можно и в лоно церкви впустить. Только на хуй оно такое надо, если неизбежно домой возвращаться придется, а дома поджидают кинутые кредиторы, подозревающие во всех грехах сразу родители и наркотики, наркотики, наркотики… которым несть числа, и имя которым — легион. Или что — пожизненно теперь в монастырях сидеть? По любому, на всех места не хватит. Многомиллионную армию российских наркоманов не вместят церковные стены даже если когда-нить православные и католики объединятся, прекратив делить рынки сбыта своих идеологий.

Вот, пожалуй, и все. Но дальше — больше. Не уходи, читатель, от экрана своего телевизора. Я еще не закончил проповедовать. А ведь неплохо звучит — отец Алексий Рафиев. Очень даже соблазнительно звучит… Изыди, лукавый… изыди, сука позорная…J)))

4. Некоторые подробности

За каким нужна мне эта лампа?
И от всех от вас — какие проки?..
Ты пощелочи — иначе амба.
У меня и так пиздец дороги.

Знаешь, как мутят девок на приход? Я тебе в самом начале книжки своей рассказать про это обещал. Пришло, вроде как, времечко выполнить это обещание. Сперва давай попробуем разобраться, что же это за девки такие? Что такое приход, ты помнишь, надеюсь. Испытать его силу у тебя, один черт, не факт, что получится. Я не раз и не сто раз ставился раствором, от которого прихода вообще не было. И винтом-то такую бодягу назвать сложно. А иногда ставился таким, на чем вовсе не понятно, как люди торчать умудряются. И ведь считают себя такие люди тоже винтовыми. Вот только винта ни разу не пробовали. Поэтому и кажется им, что то, на чем они торчат — винт. Дурдом, короче.


Итак — девки на приход.

Между такими девками и хоккеистами есть два глобальных сходства. И те, и другие такими не рождаются, а становятся — это первое. И те, и другие основное время своей жизни тратят на спорт — это второе. Поскольку хоккеисты меня совсем не интересуют, то дальше я буду только про девок рассказывать. Последнее лишь поясню — для хоккеиста спортом является беганье на коньках за шайбой, а для девочки на приход — отсасывание у только что втершегося мужика. Лучше всего, если их несколько, а вас меньше, чем их. С винта бабам башню сносит так, что они ради ебли готовы вообще про все забыть. Если это не так — значит попалась особь, которую девкой на приход назвать нельзя. Скорее всего, это винтовая девочка, видящая в растворе многоярусную субстанцию, состоящую не только из прихода и секса, но и еще из кучи разных векторов, включая тягу, креативный отходняк и множество иных заморочек. Можно, например, прибрать квартиру, приготовить ужин, выбить ковер, помыть окна с посудой, пару-тройку раз между этими делами перепихнуться — и при этом не устать ни капельки. С такими ушлыми и знающими тетками на приходе ловить особенно нечего. Это уже потом — спустя какое-то время, приходит понимание того, что с такими женщинами винтиться намного круче, поскольку они способны удерживать в равновесии хоть каком-то не только свою собственную крышу, но и ставить на место крышетеки окружающих лохов, перебравших по незнанке с дозняком и расплачивающихся на выходе из взвинченности недетскими побочками. Но понимание такое приходит далеко не ко всем. Однажды подвиснув на сексе, тяжело соскочить с темы. Думаю, не ошибусь, если скажу так — почти все винтящиеся поддельными суррогатами мальчики и мужи мечтают, чтоб у них на приходе отсосала девка. А лучше, чтоб еще и не одна. Так уж устроен этот чертов винт — до понимания его сути можно и не дорасти, заблудившись в бесконечных коридорах собственных комплексов, общественных запретов, эти комплексы усиливающих, и кожвендиспансеров.

Девку на приход наметанный глаз видит за версту. При слове «винт» она обязательно оживляется и начинает кокетничать или проявлять интерес как-нить по иному. В ее лице появляется нечто совершенно блядское — до такой степени, что кажется, будто она вот-вот вцепится тебе в член. Если на вопрос «хочешь ли ты винтануться?», она отвечает «да, очень» — значит тебе улыбнулась удача, и ты на верном пути. Такую даже уговаривать, скорее всего, не потребуется. Такие сами после инъекции раздвигают ноги и просят, чтоб им засадили. Они часто очень позволяют делать с собой все, что угодно, кайфуя от того, что с ними обращаются, как с конченными шлюхами. Иногда это бывают семейные дамы лет от двадцати до тридцати с маленькими детьми, которые остаются дома под присмотром бедолаг-мужей, не способных, скорее всего, даже вообразить то, что вытворяют их благоверные вторые половины, слинивающие пару раз в месяц из дома под каким-нить очень даже лепым и казистым предлогом. На месте женихов, я бы обязательно спрашивал будущих жен — «винтилась ли ты в жизни, Дездемона»? Если винтилась, значит ее надо будет все последующие годы трахать что есть мочи, иначе обязательно попрется за любимым экстримом, вкус к которому достаточно почувствовать хоть разок единственный, на сторону. Если скажет, что не винтилась, то ведь может и сбрехать. Если способен обманывать ты — значит могут врать и тебе.

Лучше, чем Баян Ширянов, никто пока винтовых и приходных девиц не описал. Если вдруг тебя, мой начинающий нарик, которого и нариком-то пока называть как-то неловко, заинтересуют подробности винтового секса — почитай книги этого писателя. И прежде, чем восторгаться их содержанием и крутизной, представь себе, что все, происходящее на страницах Баяновской литературы — происходит лично с тобой. Не с лирическим героем, а именно с тобой, мой розовый ангелочек. Представь себе, что это именно тебя трахают в задницу, что это именно ты средь бела дня видишь в кустах ебущихся на шестах эквилибристов, что это именно ты, протрезвев, обнаруживаешь рядом с собой не красавицу, какая померещилась тебе после вмазки, а пожилую леди. Оно так и бывает порой. Не со всеми, правда. Но разве ты можешь быть уверен, что именно с тобой этого не случится. Примеров ведь — хоть отбавляй.

Году примерно в 1994-м, кажется, по зиме (холодно было точно) мы ехали в машине по Ленинградскому шоссе. Нас было четверо, и на всех имелось что-то порядка двадцати кубов. Тогда мы все торчали нерегулярно, и такое кол-во раствора, в принципе, было ни к чему. Я никогда не любил секс с проститутками. Мне их всегда было жаль, и не получалось кайфовать с бабой, которая видела во мне средство обогащения, а не сексуального партнера. Но мои товарищи славились несколько иными взглядами. Имея на кармане столько винта и проезжая мимо рядов недорогих, относительно наших тогдашних нехилых доходов, блядей, ребятишки решили прихватить одну с собой. Я сразу же отказался вступать в долю, и они разобрались на троих. Девку купили симпатичную и понимающую, куда и зачем она прется. Глядя на четверых героев-любовников (включая меня), она нетерпеливо ерзала, явно предвкушая будущие удовольствия, которые еще и денег принесут. Попав на хату, она тут же потребовала свои два куба. Мой приятель Сашка (человека звали по-другому, разумеется) выбрал почему-то в пятикубовый баян ее дозняк, и удалился с ней в одну из пустовавших комнат. Вернулся он быстро — тоже очень хотел ведь втетениться. На вопрос, зачем он поставил нашу даму пятикубовым шприцем, он ответил вполне здраво — «от крупных иголок дырки заживают быстрее». Какое-то время мы выбирали, потом ставились, потом приходовались… Где-то час спустя, мы снова встретились на кухне. Не было лишь нашей девахи. Я предположил, что с ней может что-то произойти, но Сашка успокоил меня, сознавшись в том, что втер ее четырьмя кубиками. Мы тогда, помню, все тут же ломанулись в комнату, где лежала эта телка. Включили свет и увидели совершенно голую девушку с раздвинутыми ногами, которая, не раскрывая глаз, простонала: «Дайте мне хоть пососать». У меня тогда голова закружилась, и я, как ошпаренный кипятком, выскочил из квартиры, а мои сотоварищи спокойно драли ее больше суток подряд, периодически спрыскивая раствором свой и ее темперамент. Это была, ИМХО, настоящая девочка на приход. Они после не раз ее покупали. И все бы ничего, если бы не один эпизод, приключившийся следующим после описываемой выше зимы летом. Многое мне объяснило то, что я сейчас вспоминаю. Итак, пресловутым летом я как-то зашел по делу в ту же квартиру, где происходили периодические наши марафоны, начавшие уже носить не только ритуальный характер, но и вполне осмысленный наркоманский оттенок — вмазка ради вмазки. Очень хорошо помню свою тогдашнюю философию. Я никогда не стану наркоманом хотя бы уже потому, что употребляю наркотики несколько лет, и до сих пор держу руку на пульсе. Очень распространенная обманка, затянувшая петлю не на одном горле. С того зимнего случая вся компания была в сборе и трезвой чуть ли не впервые. Когда встречались полным составом, то обязательно или бухали, или винтились. В доме гостила незнакомая мне девчонка — улыбчивая самка-послешкольница с блядским огоньком в глазах. Ее определенно радовало такое количество заботливых и дорого одетых ухажеров. Как вышло, что девушка оказалась с одним из нас наедине в спальне, я, честно говоря, не знаю, поскольку за всеми этими беспорядочными совокуплениями моих товарищей никогда не следил. Что они там делали — тоже, само собой, не интересно. Постепенно с кухни в спальню переместились все, кроме меня. Поскучав какое-то время, я все-таки поперся взглянуть, что же там происходит. Войдя в комнату, я обнаружил стоящую на коленях, одетую и совершенно зареванную девушку, вокруг которой сгрудились мои три товарища, у каждого из которых были приспущены штаны.

— Ты прикинь, — сказал мне один из них. — У этой сучки месячные.

После этой истории я несколько лет не заходил в ту квартиру. Потом сидел. И лишь после освобождения стал опять туда наведываться — с головой уже нырнув в винтовое варево.

На сегодняшний день из нас четверых я один остался в обойме. Один из нас сейчас мотает девять лет. У него гепатит и ВИЧ, и, скорее всего, он на волю больше не выйдет. Второй сошел с ума, когда годы спустя снимался с героина метадоном. Он так и не вернулся к людям. Пока я наезжал в ту местность, о которой сейчас рассказываю, иногда встречал его на улице — он гулял с собакой, и никого не узнавал, тупо улыбаясь лужам и деревьям. Третий мой корефан отсидел четверину, и теперь совсем плох. Сифилис, пожалуй, самое незначительное, что с ним случилось. Круг общения этого моего товарища замкнулся на таких же, как он, безвременно состарившихся торчках. Я иногда заезжал к нему первое время после соскока с системы, но почти всегда не выдерживал и вмазывался его продуктом, который был довольно плох, чтобы им втираться и после не сожалеть о содеянном, зомбируя по ночным или утренним улицам в полных непонятках. Так вот, мой здоровенький пока мальчуган, запомни еще одну аксиому — за все приходится платить. Если я тебе скажу, что бесплатный сыр только в мышеловке — я тебе не скажу ничего. Вступая на путь винтоварения, ты неизбежно становишься героем тех историй, которые только что прочитал. Ты даже можешь не успеть понять, что меняешься — так иногда быстро происходит мутация. Представь себе человека, бьющего до обморока не желающую ему отдаться малолетку только за то, что у нее менструха. А теперь представь на месте этого человека себя. Так оно и будет, скорее всего. Хотя бы один разок, но будет что-нить в этаком духе. А знаешь ли ты, как подобные истории меняют личность, что они делают с тем, кому потом годами снится это зареванное личико ни в чем не провинившейся девочки? А способен ли ты представить себе, как сильно изменится после такого та самая зареванная девочка? Не знаю, к счастью или к сожалению, но многие, находящиеся в глухом торче люди, даже не пытаются думать о подобном. Они просто действуют — и живут дальше, сполна получая от ебучей суки-житухи за каждый неверный шаг. Если бы Максим Горький жил сегодня — он наверняка бы описал все это, потому что на дне происходит именно так. И если уж чего-то и стоит по настоящему опасаться, так это не передозов и болячек, а подобных воспоминаний… или полной потери памяти. Думаю, беспамятство — это такая ложная дверь лабиринта. После того, как в нее заходишь — обратно уже никак. Сказочное везение нужно, чтобы пережив несколько лет подобного бардака, случайно наткнуться на замаскированный выход. Мало кому удается. Мне вот удалось — и именно поэтому я считаю, что должен все это тебе рассказать. Если ты когда-нить сподобишься встать со мной рядом, то очень даже хорошо поймешь меня. Хватит ли только у тебя нервов и здоровья твоего немеряного, как тебе кажется, пережить то, о чем я рассказываю? Да и откуда гарантии, малыш, что ты, как я, выскочишь из комнаты, а не пристроишься четвертым и не скинешь свои штанишки, чтобы тыкнуть хуем в зареванное личико? Я-то остался один. А их было аж трое. Пропорции, однако. Вечная философия неравенства.

Фуф… Нагнал морали. Ну, чем не русский писатель?..J)))

Ведь с какого-то момента невозможно читать многочисленные идиотизмы, написанные людьми, не имеющими маломальского представления о том, о чем я теперь пишу сижу. Никогда не забуду исповедь какой-то дуры, зачитанную мной вслух множеству знакомых. Всю кашицу переносить в свою книгу не буду, дабы поменьше засерать зрение читательское. Лишь начальное предложение приведу в качестве примера — «Вначале мой брат курил анашу, а потом он начал ей колоться». Во как, оказывается, иных колбасит.

Но это еще не самое глупое из написанного. Здесь хоть посмеяться есть, над чем. Настоящее тупорылие начинается там, где за него дают научные степени. Там уже не до смеха. Там рулит жесткая конкуренция за место под Солнцем, за право «лечить» от наркомании, «реабилитировать» после неправильно прожитой, по мнению реабилитологов, жизни. Там, где рождается индустрия — смеяться не над чем. Плакать тоже не стоит. Отстреливать надо — каждого, вместе с семьями и учениками. В моей стране сейчас нет ни одного сколько-нибудь известного специалиста в области наркологии, ни одного добившегося реального успеха доктора, который не заслужил преждевременной могилы. Так и вертится на языке последнее слово революционера Петра Алексеева: «Но поднимется кулак многомиллионного рабочего класса, и деспот империализма, огражденный мощными штыками, распадется в прах». Если когда-нить многомиллионная армия наших наркоманов перестанет швырять друг друга на точках и кроить друг от друга по мелочам — наступит конец наркологии. Но, увы, этого никогда не случится. А жаль. Мне вот очень жаль. Слишком уж иногда душа просит отмщения за всех тех, из кого выкачали последнее, дав взамен пустоту фуфловых обещаний. Очень многие мои товарищи перед тем, как хлопнуть дверью, пытались обращаться за помощью. А вместо помощи получали сбитый дозняк, отправляющий на тот свет каждого, кто хотел по природной своей наркоманской жадности до кайфа поставиться прежним количеством дряни. Этого я простить не смогу никогда — никому.

Впрочем, личное с общим путать не следует. Поехали дальше.

«Лубянка, все ночи полные огня!» Ох, сколько правды в этом вопле одного моего знакомого, переживающего сейчас не самый лучший период своей жизни. Я эту долбанную Лубянку всегда ненавидел. Хочешь приблизиться вплотную к негативу — ступай туда.

Года два назад журнал «Российские аптеки» заказал мне статью о том, как идут дела у Первой аптеки. Место воистину легендарное. Я туда попал впервые в качестве покупателя запрета больше десяти лет назад. Это была настоящая ярмарка жути. Приобрести у милых бабушек можно было все, что угодно. Оно и сейчас так, но стремов с той поры прибавилось сильно. Я еще в первые визиты сильно удивлялся тому, что никогда бы не подумал, встретив этих бабусь где-нить в сквере, будто они — пожилые женщины эти — в свободные от внуков и правнуков часы приторговывают наркотой. Слишком уж не вяжется в голове. С другой стороны — именно старость и должна торговать смертью. Хуже, когда на подобное уходит молодость. За последние десять лет Лубянские торговые ряды несколько помолодели — иной раз там можно увидеть за работой и теток предпенсионного возраста. И даже студенческого. Молодым ведь везде у нас дорога. Помню, как два года назад я внимательно изучал происходящее, стоя немного в сторонке. До того давненько уже не наезжал — нужды особенной не возникало как-то. Стоял я в сторонке — и наблюдал трезвыми глазками за тем, что творится вокруг. Не буду описывать наблюдений. Ни к чему это. Кому надо — сходит и сам посмотрит. А ты, сопляк, спровоцировавший меня на эту писанину, очень скоро сам там окажешься, если прямо сейчас не тормознешься. Даже и не знаю, как еще мне свой гвоздь поглубже в твою тупую башку вколотить.

Давным-давно — еще до тюрем своих — мы приехали к Первой аптеке вдвоем с лучшим моим другом Деном. Он тогда сильно подвис на гердосе — вплотную уже к грамму приблизился. Стиральный порошок неожиданно вздорожал, и друг мой крепенько призадумался над своим нелегким настоящим. О будущем в такие моменты вообще ведь не соображается. Позвонил он мне в тот день и поделился головной болью. Так, мол, и так — надо бы поехать взять салюта банок пять, выписать варщика нехуёвого, и суток трое подоводить себя до полного измождения, чтоб впоследствии столько же побухать и хоть спьяну выспаться немного. Короче, решил мой друг перекумариться таким вот образом. Лет нам тогда было немного и мы о многом даже не подозревали. О подобной схеме переламывания я уже слышал к тому времени, и ничего в ней криминального не видел. Друзьям, как известно, надо помогать. Вот мы и отправились вместе за скорой помощью. Представив себе майонезную банку, в которой плещется сорок кубиков первоклассного винта, я тоже потек мозгами нехило. Нас — очарованных скорым оттягом — приняли в тот момент, когда совершалась сделка. Забрав все, что у нас было при себе ценного, мусора нас выпустили. А спустя четыре года Ден умер при очень нелепых обстоятельствах, связанных то ли с белым китайцем, то ли с чем-то очень личным. Вот так, пожалуй, выглядит самое мое яркое воспоминание о Лубянке. И хватит на этом. Скажу лишь еще о том, как я тогда, сказавшись корреспондентом «Российских аптек» посетил отдел мусорской, отвечающий за барыжничество лубянское. Дежурила как раз та смена, которая когда-то забрала нас с Деном. Я тут же узнал обувшего нас пидора в погонах. Я спросил в том числе и его (специально — для личного самоудовлетворения), торгуют ли около метро «Лубянка» и чем торгуют?

— Нет, что вы, — ответили мне все до одного менты. — Ничего подобного нет уже очень давно.

— Насколько давно? — был мой следующий вопрос, заданный каждому опрашиваемому менту.

Внятных ответов добиться не удалось. А главшпан отдела встретиться со мной отказался вовсе.

Сегодня наркомания превратилась в настоящую попсню. Произошло это не в один момент, и виню я в этом тех же самых наркологов, которые сейчас учат жизни с экранов телевизоров и газетно-журнальных полос. Впервые меня тряхонуло от докторишек, когда, перемещаясь в середине 90-х в столичном метро, на глаза попался рекламный постер, на котором крупно было написано — «избавление от наркомании за двенадцать часов». Внизу меленько рассказывалось про детоксикацию и значился телефончик чудо-исцелителей. Это как раз было то время, когда в широкие слои населения начали массово впрыскивать героин — поначалу коричневый африканский, продающийся около Лумумбария (института иностранных языков им. Патриса Лумумбы), и бодяженный цыганский. Очень хорошо помню, какие мысли прошмыгнули в моей голове. Значит, решил я, можно хоть обторчаться. Получается очень удобно — бахаешься, сколько влезет, а потом за определенную, пускай и приличную, сумму ложишься на сутки в больничку, и выходишь оттуда здоровеньким и веселеньким. Именно тогда многие начали крепко присаживаться на стиральный порошок. Наркологи лохи только в том, что касается наркотиков. Во всем остальном они ушлые и продуманные — похлеще наркоманов. Разумеется, рынок диктует предложения. Это так, и с этим спорить глупо. Но ведь не менее глупо спорить и с тем, что предложения могут быть сформированы рынком. Процесс-то заимообразный — как сообщающиеся сосуды.

Никогда не поверю, что сраные медики, сколотившие в то время состояния, не понимали, что делают. Ведь именно они своей лживой рекламкой подсадили многих на иглу. Параллельно (и уже чуть раньше) с притоком в страну наркоты и подобной хуйнёй на рекламных щитах, как я рассказал, начали активно читаться и издаваться книжки Тимати Лири, Карлоса Кастанеды, Кена Кизи и многих других «авторитетов». Я ни в коей мере не пытаюсь поставить под сомнение «культовость» и «продвинутость» названных авторов. Но многое зависит от контекста и подготовленности читателя. Одно дело, когда подобную литературу изучает тот, для кого она изначально писалась, и совершенно другой расклад, когда такие книжки подсовываются всем подряд — да еще во время всенародного расколбаса, когда власть занята только тем, что под шумок тырит все, что попадается под руку, и совершенно не думает о каком-то далеком и совсем чужом народе. А расколбас в середине 90-х был еще тот. Как грибы после августовского ливня, появлялись бесконечные клубы, рекламирующие радиостанции и журналы, которые рекламировали эти же самые клубы. Очередной круговорот очередного дерьма. А докторишки, знай себе, потирали руки и радовались нескончаемой веренице идущих к ним на излечение совсем молодых людей, многие из которых тогда так и не смогли дотянуть даже до окончания школы. Охуенное было время! Шальные деньги, непрерывно штампуемые на станках монетного двора, сыпались прямо снеба. Главное — вовремя надо было подставлять руки. Когда тебе еще нет двадцати, а ты уже зарабатываешь за неделю больше, чем оба твоих родителя за полугодие — крышу сорвать может запросто. Какие там институты… Вон — родители учились полжизни. А результат?

И результат не заставил себя долго ждать. Кепочная мода, перешедшая аж на мэра Москвы, победила. Бунт пэтэушников — назвал однажды при мне это явление Олег Гостело. Если бы только пэтэушников.

Хорошо помню, как начал по России победоносное шествие «кислотный» стиль жизни. Кислотные обложки глянцев, кислотные витрины кабаков, кислотные путешествия пионеров, сломя голову ломанувшихся следом за культовыми представителями своей среды, и — марки-таблетки, марки-таблетки, марки-таблетки. Сколько же я пережрал тогда этого дерьма. Уже многим позже, дорвавшись до настоящих западных продуктов, я понял, какой отравой нас пичкали. Докторишки и наркоторговцы тогда плыли в одной лодке — я в этом уверен. Вокруг клубных тусовок создавался ореол таинственности, пожиравший новых и новых представителей золотой молодежи. Винтом тогда шарахались на рабочих окраинах в основном. «Центровые» предпочитали ЛСД и Экстази. Это чуть позже героин уровнял всех. Чуть позже… А пока — продуманные первопроходцы вбрасывали в толпу падких до танцулек подростков очередные партии промокашек, изготовленных в лучшем случае где-нить в Ленинграде. Выдавался этот суррогат за голландосовские продукты. А впрочем — какая на хуй разница? Время танцев и дискотек незаметно опрокинулось в вонючую лужу героиновых кумаров и раскумарок. Тусовка начала постепенно распадаться на более мелкие образования кидаллинг-партнеров. Дозы росли, а вместе с ними взрослело и мое поколение. Сформированный «клубный» круг начал перемешиваться с другими кругами ада. Началась каша, которую теперь еще долго придется расхлебывать. Никогда не забуду, как меня знакомили с «крутыми» представителями клубной тусни.

— А этот лечился целых три раза, — подобострастно говорила мне девушка моих лет, указывая на совершенно высохшего мужика неопределенного возраста. Позже я узнал, что ему было всего-навсего 28. Но от этого знания мужик стал в моих глазах еще круче. Ведь мне, как и почти всем, так хотелось поскорее повзрослеть, побыстрее стать таким же крутым и высохшим, как этот мужик. Что ж — почти получилось…

Сейчас, параллельно с написанием этого текста, происходит очередное судилище над Баяном Ширяновым. Давай, малыш, попробуем разобраться, за что судят этого писателя? Ты читал «Низший пилотаж»? А «Срединный пилотаж»? Если нет — то почитай. Первую книгу стоит прочесть, потому что это — шедевр современной русской литературы, а вторую — потому что именно за нее Ширянова и судят. Книжка получилась так себе — слабенькое подобие первой части. Но все-таки — за что пытаются привлечь писателя? Неужели за то, что он написал книгу? Если так — то дело дрянь. Выходит, что мне тоже, прежде чем что-то накропать — надо тысячу раз подумать, как бы не попасть под молотки нашей противоречивой юстиции. Но нет — линчевание штука идеологическая. Ширянова судят то за пропаганду наркотиков, то за порнографию, хотя ни того, ни другого в его книгах нет. А если и есть, то не больше, чем в графике Обри Бердслея, альбомы которого продаются спокойно во всех книжных магазинах, до которых они добрались. Бердслея, кстати, тоже когда-то судили. Тоже за порно. Так что — аналогия не случайна Мне кажется, что если бы в книгах Баяна содержалось настоящее порно и настоящая реклама наркоты — его все равно нельзя было бы ни за что судить. Прецедент создал не писатель Ширянов, а издатель, «раскрутивший» писателя Ширянова. Именно издатель положил первую книгу этого автора на все книжные лотки и полки всех книжных магазинов. Именно издатель нажил денег на произведении Ширянова. Так почему же так получается в нашей глупой и не собирающейся умнеть стране, что крайними выходят те, кто ни под каким предлогом не должен быть на краю? Наркологи ненавидят Ширянова, а не издателя. Политики ненавидят Ширянова, а не издателя. Мамашам и папашам будущих варщиков внушается, что в склонности их сынков и дочек к пагубным привычкам виноват Ширянов, а не издателя. Так и хочется сказать — тупые свиньи, научитесь, наконец, думать мозгами, а не закупоренным в прямой кишке дерьмом. Ширянов написал книжки, которые представляют интерес для трех категорий граждан — литературоведов, других писателей и людей, погруженных в наркопространство (в том числе и наркологов). В том, что эти книжки попали в руки ко всем без разбора Баян вообще не виноват. По книгам Ширянова наркологи могут хоть немного разобраться в том, что же такое наркомания. Скорее всего, они потому так и ненавидят его книги, что в них содержится не устраивающая официальную наркологию информация. В тех местах, где, по мнению нарколога, надо рыдать горючими слезами, автор смеется. А там, где, как кажется наркологу, необходимо ненавидеть — автор неожиданно проявляет сентиментальность и даже трогательность настолько осязаемую, что хочется обнять его и успокоить. Ширянов — рупор российской наркомании. Его мысли и чувства идут вразрез с наркологической логикой, ставят под сомнение наркологические мнения. Следовательно — он враг. А поскольку именно его тиражи взвинчены до небес — он враг № 1. Именно он, а совсем не тот урод, который взвинтил эти тиражи и после отошел в сторонку.

Не хотят наши наркологи учиться. Ебаться они хотят.

А что до издателя — то не мне его судить. Однажды я видел собственными глазами, как этот пассажир рассказывал литературному агенту из Германии о том, что писатель Стогов заслуживает серьезного внимания немецких читателей. Для меня это стало диагнозом этого издателя. Была, правда, еще и личная обидка, но о ней я и говорить сейчас не хочу. Во-первых — издатель не имеет почти никакого отношения к предмету моего повествования, а во-вторых — не хочу я окончательно втаптывать в грязь имя человека, который, хоть и ради собственной наживы, но все-таки издал выдающийся роман-поэму нашего времени «Низший пилотаж». Да и тебе, мой будущий варщик, читать об этом не слишком-то интересно будет.

5. Хроники хроника

Душа спешила. Прямо по пятам
за ней бескрылой гадиной маньячил
косматый бес. А я хлестал «Агдам»
под завыванья местного марьячи.

Недавно встретил в гостях знакомого перформансиста, перевалившего-таки за сорокету, но выглядящего так себе. Был он изрядно пьян, но не лишен здравомыслия.

— Я типичный наркоман, докатившийся до стакана, — сказал он мне в процессе нашей не сильно трезвой беседы.

— А у меня наоборот, — поразившись неожиданному выводу, ответил я.

Алкоголик, сделавший крепкий заступ в наркотики — вот кто я такой. Не я один. Нас таких почти все, кто немного постарше тебя, малыш. Сейчас, кстати, наметилась очевидная тенденция к новому витку всенародного посинения. Активно рекламируемый даже по центральным каналам ТВ алкоголизм постепенно побеждает все — даже наркоманию. По НТВ уже пару лет кряду, если не больше, еженедельно в одном из ночных эфиров идет программа «Кома», призванная будто бы заниматься профилактикой наркомании и просвещением нашего серого, по мнению наркологов и чиновников, в этом вопросе обывателя. В рекламных паузах эта программа активно рекламирует пиво разных сортов. Вот тебе и альтернатива пагубному пристрастию. Если уж государственная антинаркотическая программа занимается рекламой алкогольной продукции, то чего ждать от остальных борцов за здоровый образ жизни?

С «Комой» вообще проблем много. Одно название чего стоит. А рыло главного ведущего доктора непонятно чего Якова Брандта ты видел? Пока не поздно посмотри на это опойное существо. Можно такому верить? Ему вера и не нужна. Главное, чего добиваются такие, как он — сеяние ненависти вокруг себя. Обыватель должен ненавидеть потребителя веществ из списков — вот чего хочет Яков Брандт. Ненависти он хочет — настоящего, циничного фашизма, еще более рваного расслоения общества, создания новых тюрем, новых карательных отрядов, рождения новых трагедий, на которых ему будет проще зарабатывать новые и новые барыши. Торговля страхом — вообще штука прибыльная. Телеведущий Яшка Брандт и те, кто таких, как он, ангажирует, это знают хорошо. Подобные люди когда-то с радостью исключали из Союза писателей Пастернаков и уничтожали врагов народа вместе с семьями. Таких всегда хватало. Человеческая подлость ведь, как и человеческое благородство, не имеет пределов и берегов. Встав на путь профанации и подлога, сойти с него не менее сложно, чем бросить торчать. Вот только наркоманы это понимают, а Яшки нет. Рекламируя свой любимый алкоголь, они даже не задумываются над тем, сколько мерзотины привносят в мир. Разве можно позволять таким заниматься «профилактикой» чего бы то ни было? К несчастью, позволяют, зачастую, такие же в точности выродки, впитавшие нормативы двойных стандартов еще с молоком матерей. Но самое главное, чего добиваются все эти Яшки — полной потери доверия со стороны наркопотребителей к государственной власти и государству, как таковому. Речь идет о миллионах человек. Яшку Брандта я бы расстрелял первым. И плевать, он заварил эту «комотозную кашу» или кто-то иной. Для показательной казни лучшего кандидата найти сложно — известный, внешне омерзительный, самоуверенный, сытый и очень жирный (промахнуться сложно). Если я доживу до гражданской войны, то обязательно кончу эту гниду. Слово джентльмена… Войны только совсем не хочется. Думаю, Яшка и без меня долго не протянет — столько зла он принес и так безобразно выглядит в последнее время. Но свято место пусто не бывает. Пока профилактикой наркомании и пропагандой здорового образа жизни в России занимаются фашиствующие евреи и абсолютно скомпрометированные «специаличты», которыми всегда набиты «коматозные» студии и сюжеты — народ будет продолжать старчиваться или, как мой товарищ-перформансист, пересаживаться с наркотиков на стакан.


Реклама алкоголизма (именно алкоголизма, а не алкоголя) — это то, с помощью чего власть упрощает контроль за подопечным народом, переводя его в статус подчиненного стада. Достаточно почитать внимательно слоганы на плакатах или вглядеться в счастливые лица актеров рекламных роликов, радостно отплясывающих вокруг синего многообразия, чтобы сделать соответствующие реальному положению дел выводы.

У тебя когда-нить был настоящий бодун? А крышу с перепою тебе хоть раз в жизни уже срывало? Но если даже ты еще до такой степени несмышленыш, что не понимаешь, о чем я говорю, то попытаюсь расшифровать. Бодун — это когда клином необходимо срочно вышибать клин, иначе невозможно делать дела. Да и жить невозможно — так болит голова и трясется в конвульсиях тело. Становишься беззащитным и слабым. Аналогия с героиновыми ломками напрашивается сама собой. Что касается сорванной крыши, то тут лучше всего вновь заглянуть за забор с колючей проволокой. В местах лишения свободы таких синих героев называют кухонными боксерами. Для них существуют специальные статьи УК — тяжкие телесные повреждения, хулиганка, разбой. Думаешь, малыш, мало кухонных боксеров ходит вокруг тебя? Пройдись теплым летним вечерком по своему микрорайону. Посмотри, сколько попивающих пивко или что-нить более крепенькое горожан или односельчан тебя окружает. Все они теоретически способны причинить тебе вред только потому, что пьют. А в том случае, если ты проходишься с бутылкой пива в руках — и у тебя подобный расклад не за горами. И еще — однажды упившись до беспамятства, обратно ты уже с этой дорожки не свернешь никогда. Кто-то называет это алкоголизмом, а мне ближе определение пожестче — Путь Великого Мачо (далее — ПВМ). ПВМ имеет начало, но не имеет конца. На нем встречаются свои вершины, но даже вскарабкавшись на Эверест, ты не факт, что увидишь что-нить внизу и сможешь осознать происходящее. Прошлое-то — под густыми грозовыми тучами. А дальше — открытый космос, в котором, не ровен час, слетишь с орбиты и — пиздец. На ПВМ ты встаешь в тот момент, когда твой прадед, которого ты никогда не видел по причине своего рождения после его смерти, впервые в своей жизни напивается до беспамятства. ПВМ ждет тебя с того момента, в который твоя беременная тобой мама случайно путает в праздничной суматохе стаканы и, морщась, отхлебывает крошечный глоток водки вместо своей законной минералки. ПВМ заказан тебе даже в том случае, если ты лет в девять плюс-минус еще какие-то годы приносишь из холодильника уставшему после работы отцу бутылочку его ежевечернего пива. Короче говоря, ПВМ — это то, с чем тебе придется научиться жить почти наверняка. Так уж устроен быт в нашем государстве, тиражирующем рекламные ролики, в которых успешные и преуспевающие хуячат «Тинькофф», а юные и веселые идут за «Клинским». Охуеть ведь, если глянуть в упор.

Чтобы ты и не помышлял рассматривать навязываемый тебе мир через увеличительные стекла, как раз и существует политика алкоголизации общества, практикующаяся в России образца — с крещения Руси до текущего момента. Протрезвевшие имеют нехорошую черту задумываться, почему они пили столько времени. Ответ все тот же — мир недостаточно кайфов и нуждается в подогреве. Холодно жить на свете — и ничего тут запросто не сделаешь. А дальше идут совсем уже крамольные идеи. А почему мир не кайфов? А кто виноват, что он не кайфов? И главное — что же я должен сделать, чтоб вернуть этот потерянный куда-то кайф? И если вдруг веры в навязываемых все тем же государством божков становится недостаточно — наступает страшный кризис. Называется это — кризис власти. Так что — бухай, народ, играй в кухонный бокс, терроризируй природу и самого себя. Но только вопросов глупых не задавай.

Не знаю, как там народ, который, ИМХО, в массе своей не заслуживает никакого пробуждения, потому что его устраивает роль встроенной в матрицу батарейки (иначе давно бы уже и рыжие, и меченые ответили бы и за развал СССР, и за приватизацию, и за ваучерезацию, и за всю остальную мастурбацию), а я вопросы задаю — и не только государству, которое мне давным-давно абсолютно по хую, но и самому себе. И следующий мой вопрос звучит так — кому это выгодно? Ведь точно — не мне, не моей жене и не нашему с ней ребенку, который живет пока в ее животе и для которого, мне все отчетливее кажется, пишется эта книжка. Не помню, кто сказал, но фраза та еще. «Если когда-нибудь наркоторговцы и ликеро-водочные ферзи выдернут из экономики свои деньги — экономика рухнет». Получается, что эти люди, которых ласково зовут олигархами, могут без труда шантажировать не только правительства отдельных стран, но и такие организации, как ООН, Интерпол и прочие образования, созданные по образу и подобию мифов и легенд о вольных каменщиках. Масонство давно уже адаптировалось к современным реалиям. Пожалуй, оно эти реалии и насаждает. Сегодняшнее масонство имеет корпоративные черты. Следовательно — в том, что Россия или любая иная страна скалывается и спивается виноваты корпорации. Вот и ответ, влекущий за собой очередную цепочку рассуждений. Пьянство-то, оказывается, штука сложная какая. Сказать, что женский алкоголизм неизлечим — не сказать ничего. Пословица «пьяная баба пизде не хозяйка» покрасочней будет. Оставлю-ка я наркологам гендерные признаки, а сам попробую увести тебя в другую сторону.

Когда государство объявляет войну с самогоноварением (было и такое — наше государство вообще гораздо на выдумки, лишь бы только повоевать с собственным народом) или несанкционированным производством алкогольной продукции — оно печется не о здоровье собственных граждан, а исключительно о собственных барышах. Поскольку монополия на торговлю синькой находится в государственных руках — устранение конкурентов дело святое. Иногда, правда, случаются ситуации комичные. Недавно московский мэр Лужков запретил на одной из центральных столичных сцен концерт группы «Ленинград». Мотивация проста, как всегда — матом они ругаются и хамят со сцены. Мой кепочный мэр не учел того, что «Ленинград» являет собой прекрасный рекламный плакат синего дела. Большая часть песенок этой суперзвезды ориентирована именно на пьяные угары, которые исторически в нашей стране сопровождаются музыкальным фоном. Если бы Лужков умел думать, а не только выпендриваться перед телекамерами, рассказывая о новых достижениях в области коммунального строительства, то он никогда не запретил бы концерт этого коллектива. Акцизная марка, наклеенная на каждую бутылку, нуждается в рекламе. А группа «Ленинград» — редкий образчик практически бескорыстного внедрения идей Великого Мачизма в широкие слои подрастающего населения. Не случайно песенки Шнура пользуются такой бешенной популярностью вот уже пару лет подряд. А имидж этого исполнителя… Человек он, безусловно, талантливый. Жаль, что такой талант уходит на такую хуйню. Да еще Лужков со товарищи мышей не ловят. Нет бы радоваться. Это даже смешно как-то смотрится — в обклеенной алкогольной рекламой столице запретили концерт рекламирующего алкогольный образ жизни коллектива, потому что этот коллектив со сцены ругается матом. А как еще должен выглядеть пьяный быдлеж? Через «будьте любезны» и «пожалуйста» не разговаривают даже конченые интеллектуалы, если вдруг ненароком опрокидывают лишнего. Во бля…J)))

Путь Великого Мачо — это целая философия, окончательно сложившаяся после того, как в стране развитого социализма начала побеждать дружба народов. За эту дружбу пили много и долго. Не за нее одну, конечно. Так уж — к слову пришлось, красивый образ. Тьфу, блин… безобразный образ. Конечно же, безобразный. Но зато отчетливый. Немногим позже дружба эта выплеснулась на головы бывших сотоварищей многочисленными локальными войнами — одна шестая часть суши сполна вкусила того, что называется бодуном. С бодуна-то наркотики и повалили — именно с бодуна. Не секрет ведь, что они избавляют от похмелья, каким бы тяжелым оно не было. Теперь, похоже, наметился обратный процесс, и, с грехом пополам, переламывающаяся страна старается соскочить с иглы через стакан. Почти как я во времена своих винтовых марафонов.

А теперь, детеныш, самое страшное. Совсем крамольные вещи сейчас скажу. Испытав на собственной шкуре и алкоголизм, и наркоманию, я четко для себя решил, что алкоголизм страшнее. И дело не только в сивушном выхлопе, от которого, если вдруг утро началось не с бутылки пива, как у многих, а с овсяной каши, хочется выйти из трамвая и поблевать. Хотя, и это немаловажно. В ближайшую пятницу мы с женой собираемся поехать на дачу. Самое удобный для нас способ — пятичасовая электричка. Но придется валить раньше, поскольку на пятичасовой возвращаются с работы заводчане, не способные после тяжелого дня лишить себя удовольствия нахуячиться до поросячьего визга прямо в вагоне. И не ебет их нисколечко беременный живот моей жены. И меня б на их месте не ёб. Когда бухал — так оно и было.

Великий Мачизм вообще не предполагает ничего и никого, кроме самого Великого Мачо. Мания величия, свойственная всем людям, включая жуликов, чиновников и бомжей, под воздействием паров алкоголя начинает приобретать катастрофический размах. Люди дерутся, потому что самоутверждаются или защищаются. Если некому самоутверждаться — пропадает нужда в самозащите. Набуханный крендель готов отстаивать свою правоту до последнего. Я об этом особенно и распространяться не хочу — все и так понятно. Когда ты напиваешься, то становишься уязвимым — спровоцировать тебя сможет любой, не разделяющий твою точку зрения. Отсюда и кухонный бокс. Отсюда и последующие раскаяния за пьяную бычку. Встречаются и мачо по жизни, но об этих ущербных существах говорить не стоит вообще. Во что долгое пьянство превращает человека — тоже понятно. На окраинах больших городов почти у каждого магазина есть круг завсегдатаев. Синее братство в нашей стране — мощнейшая субкультура, доводящая многих своих адептов до состояния кекс с изюмом. Я никогда не слышал ни одной истории о том, что человек накурился плана или наелся грибов и после этого кого-то избил. В камерах сидят в основном те нарики, которые употребляют наркотики, и именно этим провинились перед обществом. Ну, барыги изредка встречаются. Совсем крошечный процент тех, кто попался на грабеже или краже, желая вымутить дозу. Откуда мусора берут свою статистику — я не знаю. Я знаю то, что видел своими собственными глазами в 1997–1998 годах, когда тюрьмы были переполнены наркоманами. За что сажают больных людей, я не понимаю до сих пор, и никогда не пойму. Со статистикой тоже, кстати, проблемы. Если ты попытаешься выяснить кол-во наркоманов, населяющий твою Родину, то ничего у тебя не выйдет, потому что сведения эти — даже приблизительные — строго засекречены. По мнению правоохранительных органов, они не нужны никому, кроме самих этих органов, зачастую крышующих наркоторговлю. Потенциал рынка сбыта держится в строжайшем секрете — дабы, ИМХО, конкуренты не воспользовались бесценной инфой. По сравнению с тем гигантским количество наркотиков, которые благополучно перекочевывают через границу и достигают адресата, изымаются крохи. И мне почему-то кажется, что основная масса этих крох принадлежит зарвавшимся конкурентам, не пожелавшим выписать мзду бдительным таможенникам, погранцам или черт знает кому еще. Ощущения мне подсказывают, что так оно и есть — и не только в России. Говоря о государстве, очень важно, малыш, чтоб ты с первых шагов своего погружения в мир, еще до того, как у тебя появится смутное желание научиться варить раствор, понимал — государство это не что-то абстрактное, а конкретные люди. В мире нашем вообще все конкретно. А когда начинается абстракция — происходит мошенничество, жульничество и развод на доверии. Главный символ государственной власти — президент, а не герб, флаг или гимн. Если ты не только не встаешь под звуки гимна, но и не помнишь его слов, значит проблема не в гимне, а в президенте, не способном пробудить в тебе уважения к государственной власти. А каков поп, как известно — таков и приход. А поскольку приход слабоват (да чего уж там — фуфло какое-то вместо прихода двинуть нам пытаются всю дорогу), то необходимо поискать чего-нить поинтереснее…

Пожалуй, хватит о пьянстве. Иначе вместо пособия для начинающего торчка получится еще одна поваренная книга анархиста.

Под конец этой главки попробую проговорить вскользь главный вывод, сделанный мной относительно алкоголя. Спиртные напитки не только ничем не отличаются от тяжелых наркотиков, но и значительно вреднее их — как для самого человека, так и для общества, если, конечно, это общество не заинтересовано в уничтожении собственного народа и не заканчивается на тех, кто по ряду всяких-разных причин попал во власть.

И еще разок… алкоголь и наркотики — одно и тоже… алкоголь страшнее наркотиков.

Много чего можно было бы еще понаписать про это дело, но воздержусь — по причинам личной безопасности и трепетной заботы о ближнем. С беременностью жены я стал несколько осмотрительней. Не шибко молодой и не сильно здоровый, а пожить очень теперь захотелось. Вот ведь подстава. И ничего не поделаешь — при такой государственной политике, какую я наблюдаю вокруг себя, и при том количестве опыта, частью которого я с тобой только что поделился, боязно как-то линять, не увидев, что ребенок понимает и сознает то, о чем я теперь пишу.


PS:

Сейчас 1:42 ночи, 26 июня 2003 года. Я только что, закончив писать то, что ты только закончил читать, сходил на улицу — дабы проветрить мозги, немного скукожившиеся за трое последних суток — именно столько времени потребовалось мне на создание данного текстика. Сегодня выпускной бал, и улицы полным-полны пьяных подростков. Я обычно гуляю дольше, но слишком уж чувствуется повисшая в воздухе синяя агрессия, которая и загнала меня обратно к компу пораньше. На свой выпускной вечер я ухуюжился так, что с железной трубой в руках носился по школьным коридорам в поисках более успешного конкурента-одноклассника, умудрившегося вперед меня захомутать понравившуюся нам обоим девчонку. Дело закончилось ментами и позором. К счастью, я это помню фрагментарно, поскольку был слишком сильно пьян. Это приключилось со мной четырнадцать лет назад. По прошествии четырнадцати лет практически ничего не изменилось, кроме большей доступности всяких героинов-кокаинов-винтов-и пр. Невменяемых подростков тоже стало многим больше того, что застал я, когда проживал их теперешний возраст. Выпускной вечер. Праздник. Значит — надо упиться до скотства. Как я их понимаю! Праздники ведь для того и существуют, чтобы в их канун каждый мог себя почувствовать тем, кто он есть на самом деле — животным быдлом, прячущимся за броней культурных наслоений, религиозных заблуждений, политических взглядов и тому подобной галиматьи. «Только любовь избавит от демонов», — сказал в 1997 году мой любимый киногерой, серийный убийца Микки Нокс в потрясающем фильме Олевера Стоуна «Прирожденные убийцы». Я начинал писать эту книжку для одного человека, а закончил совсем для другого. Получается, что она написана, как минимум, для двоих. Моя жена избавила меня от демонов. Она, само собой, не разрешит мне читать тебе перед сном эти странички (да я и сам не конченый баран все-таки) — долго не разрешит — пока ты не начнешь нормально реагировать на матерную брань, а не смеяться, услышав слово «хуй». Моя жена иногда себя ведет не хуже Лужкова…J))) И тогда, когда она разрешит — я тебе прочту — медленно и настойчиво — с интонациями, не позволяющими отвлечься даже человеку, говорящему на другом языке. Я ведь умею.

ИМХО, эту книжку надо раздавать всем подросткам нашей страны года за два до выпускного бала. В ней нельзя менять ни одного слова. Кое-что осталось не выговоренным, но всего сказать не получится никогда. Писать сегодня толстые книги — признак дурного тона. Их все равно почти никто не читает. Не знаю, но если бы лет в четырнадцать мне в руки попало что-нить подобное — очень может быть, что я не написал бы теперь то, что написал, по причине совершенно по-иному прожитой жизни. Но никто никогда не станет раздавать эту книжку подросткам. Государство не позволит — в первую очередь. Чтобы это случилось — необходимо убрать весь мат и все наезды на властьпредержащих. Это как минимум. Но тогда получится, что книжка писалась не мной и не для тебя. Я еще обещал тебе рассказать о том, как происходит подсадка на доктора. Помнишь?

Надо бы выполнить данное слово, чтоб ты не смог упрекнуть меня в пиздобольстве. Иначе веры мне будет не больше, чем любому наркологу или политику. Когда тебе плохо до такой степени, что хочется помереть, ты должен найти в себе резервы самостоятельно разрулить ситуацию. Только самостоятельно — только так. Резервы эти в тебе есть. Когда до моего освобождения из зоны оставалось несколько дней, и я уже начал считать часы, ко мне подошел один старый зек, просидевший в общей сложности 21 год, и сказал мне: «Запомни, сколько в тебе сейчас сил. Ты думаешь, что сможешь опрокинуть мир, когда окажешься на воле? Не думай, а опрокидывай. В тебе действительно именно столько сил, и даже еще больше. Вспоминай об этом в тяжелые минуты. Как только забудешь — тут же окажешься опять на дне». Этот человек знал, о чем говорил. К сожалению, я не всегда помню его слова. К большому сожалению. Потому что этой аксиомы достаточно для того, чтобы более-менее внятно для самого себя прожить жизнь. Благодаря этим словам старого зека и моей жене, я как-то выкарабкался. А те, кому такие люди не встречаются, попадают к другим представителям человечества — в том числе и наркологам — которые говорят совершенно другое. «Пока ты с нами, пока ты бездумно делаешь то, что мы тебе говорим, с тобой все будет хорошо», — вот что внушают эти другие. И ты делаешь, потому что не знаешь, даже не догадываешься о том, сколько в тебе скрытых сил. И ты тоже неизбежно становишься другим. Это и есть подсадка на нарколога — даже если нарколог носит рясу или ходит в военной форме. Зло многолико. Помни об этом.


26 июня 2003 года

Рафиев Алексей