О смысле жизни

Предисловие составителя

Уважаемый читатель, перед вами сборник статей, объединенных общей темой — поиском смысла жизни. Человек по своей природе двойственен, в нем сочетаются материальное и духовное, причем именно духовное определяет его материальную жизнь, а не наоборот. А какова духовная жизнь современного человеческого общества? Чем живет каждый конкретный человек?

С точки зрения современных представлений о строении Мироздания, человек как носитель неповторимого духовного мира с его помощью может влиять на Мироздание. Неправильно осознанными понятиями, порожденными мыслями и, как следствием из этого, неверными поступками, человек может вызывать изменения в структуре биосферы и Космоса.

Человечество, по выражению В.И.Вернадского, нуждается в «гигиене мысли». Мы все слышали о гигиене тела, но о гигиене ума и мысли или чистоте сердца, может быть, слышали от учителя в нашем далеком школьном детстве. Как важно для ребенка встретить на своем пути мудрого педагога, способного помочь ему ответить на самые главные вопросы, на которые, по словам Л.Н.Толстого, только и должно отвечать образование, «первый — что я такое, какое отношение мое, моей отдельной жизни ко всему бесконечному миру; и второй — как мне сообразно с этим моим отношением к миру жить, что делать и чего не делать» («О воспитании»).

Как важно, чтобы любимый школьный учитель мог убедительно, словами Григория Сковороды, сказать своим ученикам, ищущим счастье: «Не ищи счастья за морем, не проси его у человека, не странствуй по планетам, не волочись по дворцам, не ползай по шару земному, не броди по Иерусалимам… Золотом можешь купить деревню, вещь трудную, как обходимую, а счастие как необходимая необходимость туне везде и всегда даруется. … Многие телесные необходимости ожидают тебя, и не там счастие, а для сердца твоего едино есть на потребу, и там Бог и счастие, не далече оно. Близ есть. В сердце и в душе твоей» («Начальная дверь к христианскому добронравию»).

Уважаемый читатель, если Вы учитель или готовитесь им стать, или воспитатель своих детей и внуков, неужели в воспитании ребенка будете уделять внимание только гигиене тела и передаче конкретных знаний, умений и навыков?

Может быть, словами Ш.А.Амонашвили, захотите рассказать о скрытой реальности, которая находится внутри каждого: «Когда глаза человека не достигают звездных далей, он придумывает телескоп и приближает к себе Звездное Небо. Когда телескоп тоже оказывается бессильным, а человеку хочется заглянуть еще вглубь Космоса, он придумывает радиотелескоп и исследует Дальние Миры. Но когда и этого недостаточно, он закрывает глаза и созерцает Беспредельность внутри самого себя. И тогда он открывает в себе самую важную Истину — суть Творца. Вот тогда и начинает он объяснять себе все»[1].

Человек отличается от других живых существ тем, что нуждается в продолжительном периоде детства и юности. Ему необходим этот период для обучения, приобретения жизненного опыта, освоения культурных и духовных традиций. Можно сказать, что детство — это дар Природы человечеству для того, чтобы оно впитало в себя культуру и духовный опыт всех предыдущих поколений и смогло познавать саму Природу на нравственных основах.

В обществе при любых обстоятельствах должны оставаться люди-носители лучшего духовного и культурного опыта, накопленного человечеством. Такими носителями являются учителя, чья внутренняя духовная жизнь соответствует тем идеалам, которым они учат. Трагедия современного учительства заключается в том, что многие из нас больше не верят в то Светлое, чему учат, поэтому наш образ мысли перестает быть убедительным для наших учеников. Двойные стандарты нашей жизни делают неубедительными нас, и дети не хотят перенимать лживый духовный опыт.

Ребенок нуждается в искреннем носителе нравственного идеала, потому что в самых глубинах его души живет росток светлой веры в добро и справедливость. Мы, взрослые, всеми силами стараемся вырвать его оттуда, называя этот процесс приобретением ребенком жизненного опыта.

«Я всею душой желал быть хорошим; но я был молод, у меня были страсти, а я был один, совершенно один, когда искал хорошего. Всякий раз, когда я пытался выказывать то, что составляло самые задушевные мои желания: то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли. Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, любострастие, гордость, гнев, месть — все это уважалось. Отдаваясь этим страстям, я становился похож на большого, и чувствовал, что мною довольны»[2], — пишет Лев Николаевич Толстой в «Исповеди».

Если ребенок, пока он еще растет, не будет приобщаться к культуре через носителей образов культуры, то он вырастет тем, кто эту культуру будет разрушать.

Школьные предметы лишены одухотворения, в них все беспроблемно и заранее предопределено. Субъект познания, ученик, главное действующее лицо процесса обучения, в действительности воспринимается как пассивный объект. Знания подаются как некая данность, не подлежащая пересмотру. Они отделены от личности ученика. Ребенок в учебном процессе, в лучшем случае, рассматривается как личность, все этапы развития которой описаны и предопределены с точки зрения возрастной психологии. При обучении в школе отсутствует подход к ребенку как к носителю духовных принципов. Это происходит потому, что школьный учитель сам не задумывается над своей духовной природой.

Однако духовная природа дает о себе знать, об этом напишет Лев Толстой в «Исповеди»: «…На меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?»[3]

Духовная сущность человека пробуждается через необходимость осознания человеком своего предназначения, своего смысла жизни. Осознание смысла жизни озаряет саму его жизнь и «включает в себя требование объяснения конечного бесконечным и наоборот». «…Я не мог не признать того, — писал Лев Толстой, — что вера одна дает человечеству ответы на вопросы жизни и, вследствие того, возможность жить»[4].

Школьный учитель не может не переживать пробуждение своей духовной сущности, потому что каждый день в лице учеников сталкивается с многообразным миром детских душ, которые так нуждаются в понимании. Учитель, устремленный к поиску собственного смысла жизни, торит дорогу для подобных исканий своим ученикам. В.И.Вернадский в своем дневнике отмечал: «Надо, чтобы в народе имелись значительные группы людей, которые не ломаются бурей, но творят и созидают» (16.03.1918). Творить и созидать при любой буре можно только, если ты знаешь, во имя чего это творчество и созидание. Павел Флоренский о ценности духовных достижений каждого человека писал своим близким так: «Все проходит, но все остается. Это мое самое заветное ощущение, что ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится. Ценность пребывает, хотя мы и перестаем воспринимать ее. И подвиги, хотя бы о них все забыли, пребывают как-то и дают свои плоды. … Мне кажется, все люди, каких бы они ни были убеждений, на самом деле, в глубине души ощущают так же. Без этого жизнь стала бы бессмысленной и пустою»[5].

Современный учитель — должен быть героем духа, потому что продолжать творить и созидать при бесконечной буре может только герой. А еще и потому, что на него с надеждой и верой смотрят глаза его учеников. Где же брать силы школьному учителю? В жизненном опыте тех, кто смог выстоять бурю, в их духовном свете. Л.Н.Толстой, П.А.Флоренский, Г.С.Сковорода, Н.К.Рерих, В.И.Вернадский, Н.И.Пирогов — это те люди, чей опыт не пропадает, а хранится не только в их произведениях, но и где-то в копилке человеческого опыта, помогая нам в Пути, освещая его.

Рост и развитие ребенка не есть просто физиологический процесс. Он идет одновременно со становлением и раскрытием его духовных качеств. Что же может узнать об этом ученик из школьных учебников тогда, когда у него возникнут вопросы: «кто он такой» и «для чего он пришел в эту жизнь»?

Если мы обратимся к учебнику биологии (9 класс), то в нем возрастное развитие объясняется как закономерный анатомо-морфологический процесс, в котором последовательность стадий предопределена и проходится одинаково всеми людьми от рождения до смерти. В учебнике рассматриваются 12 возрастных периодов от новорожденного до старческого возраста и возраста долгожителей. «В основу периодизации индивидуального развития положены биологические признаки или социальные принципы»[6], — утверждают авторы этого пособия.

Человек, в изложении материала учебника, развиваясь биологически, лишен духовных особенностей, он не переживает трудностей внутреннего роста. В его развитии все определяется анатомией и физиологией.

Если исходить из такого упрощения, то подросток получает для себя информацию о человеке только как о биологическом существе. Однако небольшой личный опыт старшеклассника уже подсказывает ему, что развитие человека гораздо более сложный процесс и связан он не только с телом, но и с духом человека. В учебнике биологии, как и в других школьных учебниках, нет места духу человека. Между тем, юноши и девушки вступают в период бурных переживаний, они учатся любить, дружить, определять свои устремления в жизни. Они мучаются, страдают, радуются, хотят понять и объяснить мир, переживают потери, крах иллюзий и строительство «воздушных замков», падение в бездну и взлеты на великолепные вершины.

Уважаемые коллеги, разве в подростковый период вы не переживали чувство покинутого одиночества, не страдали из-за того, что вас никто не любит и не понимает, не плакали ночью из-за боли мира, потому что вдруг открыли для себя, что в мире не все так хорошо, как казалось раньше? Как хотелось услышать ответы, на мучавшие вас вопросы, но ответы не обычные, а глубокие, как хотелось ощутить помощь и поддержку тех, кто сильнее и мудрее. Был ли рядом с вами этот кто-то сильный и мудрый или трудный путь пробуждения и роста духа приходилось проходить в одиночку?

Школьному учителю, объясняя физические, биологические или химические законы, обязательно нужно найти время для разговора о душе человека, ее развитии и становлении. Если учитель принимает основные допущения Гуманной Педагогики — Ребенок — явление Духа и Ребенок — носитель своей Миссии, то он не должен ограничиться на уроке только односторонней подачей учебного материала. Учитель не может «закрывать глаза» на духовные терзания и мучения своих учеников, отворачиваться от них и объяснять только привычками, нездоровым образом жизни, нарушением режима дня или плохим пищеварением?

Вот как описывает Павел Флоренский духовный кризис, который он пережил в 16 лет: «Хорошо помню, как в жаркий полдень я укрылся в лес на склоне горы по ту сторону Куры. Это был довольно крутой склон, и можно было соскользнуть вниз к реке. Я пытался собраться с мыслями, чтобы продумать какой-то научный вопрос; но мысль была вялою и расплывалась. Вдруг из-под этого рыхлого покрова выставилась, как острие кинжала, иная мысль, совсем неожиданная и некстати: „Это — вздор. Этот вопрос — вздор, и совсем он не нужен“. Тогда я спросил в удивлении и в испуге у этой, другой, чем мне привычная моя мысль, как же это может быть вздором, когда оно тесно сцепляется с такими-то и такими-то вопросами, уже явно признанными. И через несколько секунд получил ответ, что и они, эти вопросы, тоже вздор и тоже ни для чего не нужны. Тогда я снова поставил вопрос о всех подобных вопросах, своею связанностью и взаимной обусловленностью образующих ткань научного мировоззрения. И опять тот же ответ, что и все научное мировоззрение — труха и условность, не имеющая никакого отношения к истине, как жизни и основе жизни, и что все оно ничуть не нужно. Эти ответы другой мысли звучали все жестче, определеннее и беспощаднее… В какую-нибудь минуту пышное здание научного мышления рассыпалось в труху, как от подземного удара, и вдруг обнаружилось, что материал его — не ценные камни, а щепки, картон и штукатурка. Когда я встал со склона, на котором сидел, то мне нечего было взять даже из обломков всего построения научной мысли, в которое я верил и над которым или около которого сам трудился, не щадя сил. Не только опустошенный, но и с полным отвращением убежал я от этого мусора»[7].

Это состояние Павел Флоренский описывает как обвал. «Произошел глубинный сдвиг воли, и с этого момента смысл умственной деятельности поменял знак»[8].

Обвал — это есть духовное пробуждение. Душа человека говорит ему о своих задачах, она напоминает о существовании иной жизни, которую человеку суждено воплотить на Земле в своей жизни. Старые рамки прежнего мышления раздвигаются, открываются новые горизонты и важно не испугаться их, поверить в новые возможности и измениться изнутри. «Результат кризиса — проявление нового содержания психики, которое прежде было бессознательным, прорыв к высшей надличностной сущности, скрытой в каждом из нас»[9].

Принято считать, что духовный кризис наступает у людей от 30 до 50 лет, однако наблюдения за современными детьми показывают, что период внутреннего надлома, пересмотра своих взглядов на жизнь, поиска смысла жизни у многих из них наступает уже в подростковом возрасте. Часто молодые люди совершенно не понимают, что с ними происходит, они теряют все прежние ориентиры, не хотят жить. Нужно, чтобы в минуту обвала в нашем жестком материальном мире нашелся бы кто-то, кто объяснил бы им, что такое состояние переживали и переживают многие люди и происходит это потому, что человек существо духовное.

Обращаясь к опыту других людей, запечатленному в стихах, прозе, дневниках, духовных и религиозных учениях, можно сказать, что период духовного кризиса проходили: Будда, Христос, Сергий Радонежский, Данте, Пушкин, Достоевский, Лев Толстой, Блаватская, Пирогов, Вернадский, Флоренский,

Сиддхартха (Будда), сын царя, живя в благополучии и роскоши, соприкоснувшись с человеческим страданием, навсегда покидает дворец, желая постичь в уединении джунглей, как можно преодолеть страдание.

Христос уединяется в пустыню, чтобы победить искушения и стать духовно сильнее.

Сергий Радонежский на горе Маковец проводит два года в уединении и беспрестанной молитве, он переживает «страхования» в одиночестве и обретает душевное спокойствие, бесстрашие, непоколебимую веру и силу внушать эту веру другим.

Пушкин в знаменитом «Пророке» описывает душевные терзания, которые, без сомнения, переживал сам, результатом этих терзаний становится обретение пути поэта — «глаголом жечь сердца людей».

Лев Толстой, признанный писатель с мировым именем, окруженный почетом и уважением, пишет «Исповедь». В ней он публично отказывается от своей прежней жизни, обнажает ее перед всем миром, кается и принимает решение жить жизнью духа.

Федор Достоевский в мгновения, проведенные в ожидании смерти перед казнью, многое понял для себя. Его жизнь после несостоявшейся казни в корне изменилась. Отныне его путь — это путь с Богом и путь искания Бога. В романе «Идиот» писатель опишет последние мгновения жизни осужденного к смерти, явно списанные с него самого. Осужденный в последние минуты своего существования смотрел на церковь, вершина которой «с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он… ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними…»[10]

Владимир Иванович Вернадский в 57 лет переживет «воспоминание о будущем», отобразит его в дневнике, и с этого момента вся его жизнь будет посвящена осуществлению этих «воспоминаний».

Николай Иванович Пирогов в конце жизни начинает писать «Дневник старого врача, писанный исключительно для самого себя, но не без задней мысли, что может быть когда-нибудь прочтет и кто другой». В дневнике он, признанный врач, всегда работавший с плотью человека, спасавший эту плоть, серьезно будет размышлять о существовании Высшего, Мировой мысли и о проявлении их посредством человека. В тишине парка его усадьбы в селе Вишня, прогуливаясь тихими аллеями, Пирогов будет переживать минуты пробуждения собственного духа и осознания себя как существа духовного.

«…Для меня не менее неоспоримо, — запишет он в дневнике, — то, что высшая мировая мысль, избравшая своим органом вселенную, проникая и группируя атомы в известную форму, сделала и мой мозг органом мышления. Действительно, его ни с чем нельзя лучше сравнить, как с музыкальным органом, струны и клавиши которого приводятся в постоянное колебание извне, а кто-то, ощущая их, присматриваясь, прислушиваясь к ним, сам приводя и клавиши, и струны в движение, составляет из этих колебаний гармоническое целое. Этот кто-то, приводя мой орган в унисон с мировой гармонией, делается моим „я“; тогда законы целесообразности и причинности действий мировой идеи делаются и законами моего „я“, и я обретаю их в самом себе, перенося их проявления извне в себя и из себя в окружающую природу»[11].

В период духовного кризиса душа видит себя среди несовершенства и опустошения, кажется, что внутри царит полный хаос, и выхода из него нет. Этот период кризиса называют «темной ночью души».

«В поисках за ответами на вопрос жизни я испытывал совершенно то же чувство, которое испытывает заблудившийся в лесу человек, — пишет Л.Н.Толстой. — Вышел на поляну, влез на дерево и увидал ясно беспредельные пространства, но увидал, что дома там нет и не может быть; пошел в чащу, во мрак, и увидал мрак, и тоже нет и нет дома.

Так я блуждал в этом лесу знаний человеческих между просветами знаний математических и опытных, открывавших мне ясные горизонты, но такие, по направлению которых не могло быть дома, и между мраком умозрительных знаний, в которых я погружался тем в больший мрак, чем дальше я подвигался, и убедился, наконец, в том, что выхода нет и не может быть»[12].

Для того чтобы за хаосом увидеть новый порядок, человеку нужно осознавать, что он существо духовное, что в своем развитии душа проходит определенные этапы, в том числе и этап кризиса и, что кризис преодолим и означает выход на совершенно новый уровень мышления.

Может ли все это знать школьный учитель? Может ли помочь ученику в его исканиях истины и нужно ли это? Думаем, что да. Учитель, ученик, любой другой человек, — все мы люди, все мы духовные существа, поэтому проходим в своем развитии общие этапы. По выражению Л.Н.Толстого: «Для того чтобы понять человеку, что он такое, человек должен прежде понять, что такое все это таинственное человечество, состоящее из таких же людей, как и он сам, не понимающих самих себя»[13].

В копилке человечества есть духовный опыт, отображенный в стихах, литературных произведениях, мемуарах, и он может помочь другим людям. Павел Флоренский в «Воспоминаньях прошлых дней», в главе «Обвал», запишет: «С Толстым, Соломоном и Буддою я ощущал надежность своей безнадежности, и это давало удовлетворение и какой-то род спокойствия»[14].

Лев Толстой, описывая в «Исповеди» свои «сумерки души», после внутренних обвалов и падений приходит к единственно верному выводу: «Я вернулся во всем к самому прежнему, детскому и юношескому. Я вернулся к вере в ту волю, которая произвела меня и чего-то хочет от меня; я вернулся к тому, что главная и единственная цель моей жизни есть то, чтобы быть лучше, т. е. жить согласнее с этой волей; я вернулся к тому, что выражение этой воли я могу найти в том, что в скрывающейся от меня дали выработало для руководства своего все человечество, т. е. я вернулся к вере в Бога, в нравственное совершенствование и в предание, передававшее смысл жизни. Только та и была разница, что тогда все это было принято бессознательно, теперь же я знал, что без этого я не могу жить»[15].

Переживания человека в период кризиса бесценны, проходя через них, человек должен чувствовать себя рядом с Христом, Сергием Радонежским, Достоевским, Толстым и кто-то должен открыть ему это. Пусть это будет школьный учитель, осознавший свое единство со Львом Николаевичем Толстым в момент его размышлений над «Исповедью» или с Павлом Флоренским в минуты его уединенных прозрений над крутым склоном Куры. Пусть наши ученики на уроках биологии, математики, химии узнают не только то, что обязывает программа, пусть через нас, школьных учителей, они соприкоснутся с образами, которые окажутся спасительными в кризисные этапы пробуждения их духа.

Возможность духовного перерождения заложена в каждом из нас, но далеко не все могут ее реализовать. Если бы все люди в ходе духовных поисков приходили к общечеловеческим истинам и выше всего ценили доброту, любовь, красоту, гармонию, единство мира, то мир стал бы иным.

Дорогие коллеги, каждый день мы заходим в класс к мальчикам и девочкам, чтобы дать им урок. Они разные эти мальчики и девочки. Но каждый из них — это целый духовный мир, о глубине которого мы можем и не подозревать. «Нет человека без духовной жизни. Нет человека без своего собственного, скрытого от всех других внутреннего мира, в котором он живет духовной жизнью… Тот образ жизни, который существует в духовном мире, каким бы скудным он ни был, гораздо шире и многограннее, чем жизнь во внешнем мире. Это потому, что во внутреннем мире нет условностей и ограничений, жизнь там вольная… Духовная жизнь есть матерь внешней жизни, внешняя — тень духовной жизни»[16].

Может ли учитель, ограниченный рамками урока и программы, помнить, что перед ним не просто дети, а носители духовной жизни и миссии и поэтому насыщать урок питанием для души? Конечно, может, если сам будет относиться к себе как существу духовному и отвечать за свой урок не перед школьным начальством и родителями, а перед совестью и Богом. В мире все взаимосвязано мы приходим в класс для учеников, но и они приходят в класс для нас. «Люди рождаются друг для друга, и каждый со своей миссией есть ступенька для другого, и все мы, все-все, кто жил когда-либо, кто живет сейчас и кто будет жить в будущем, являемся единым целым для более высокого единого целого»[17].

Каждый из Вас сам для себя будет открывать это, но самое главное, чтобы Вы не останавливались в своем Пути, и в новом дне не повторяли дня прошедшего. Чтобы в конце своего трудового дня, мысленно подводя итоги, не говорили себе: «Да, день был пропащий, потому что все прекрасное и нежное на свете не существовало для меня. Птички не пели мне, цветы не радовали мою душу и не благоухали мне. Я не видел ни одной детской улыбки. Я совсем не мечтал о красоте. Я даже не помню, было ли вчера солнце на небе. И самое внутреннее пение мое, вечно поющее во мне о далях и глубинах, смолкло, и ручей его иссяк. Мир как нежная тайна, мир как живой гимн, мир как чудо Божие — не существовал для меня. Нет, это была не жизнь; я не жил в этот день…» (И.А.Ильин «Пропащий день»).

Великий принцип гласит: как вверху — так и внизу. Люди, звезды, планеты и галактики подчиняются единым законам. Проживая свою жизнь, мы летим в космическом пространстве вместе с планетой Земля. Она, вращаясь вокруг своей оси, никогда не возвращается в начальную точку, потому что одновременно с ее движением двигается Солнечная система и Галактика. Наш мировой остров пролагает для себя в Космосе новый путь ежесекундно. Будем ли мы повторять старое, учить только тому, о чем говорит учебник и совершать движение по кругу, когда сама жизнь устремляет нас вперед? Школьный учитель, он ведь тоже как звезда, освещает путь ученика, чтобы в его свете ученик мог увидеть красоту мира и своей души. «Ибо человек строит свою жизнь не делами, а деяниями; он дышит сверхчеловеческими веяниями; он живет близкими лучами, приходящими из священной дали; он живет дыханием Божиим» (И.А.Ильин «Пропащий день»).


В.Ф.Бак.

Ш.А.Амонашвили О смысле жизни

Перед тем как прийти к вам, я долго думал над этой проблемой. Думал, как построить лекцию, чтобы было интересно. Тем не менее, не обошелся без тех путей, которые уже проложены в философии и по которым исследуется этот феномен, эта самая большая задача — смысл жизни. Я свою лекцию назвал так: «О смысле жизни», ибо назвать вам смысл жизни я не могу, но какой может быть субъективный подход к поиску смысла жизни — по этому поводу я осмелюсь с вами поделиться некоторыми мыслями и, конечно, при этом пользовался теми источниками, которые мы издавали в серии «Антологии гуманной педагогики»[19], да и не только этими.

Свои размышления построю в такой последовательности.

Вначале я хотел бы вспомнить случай, который недавно произошел со мной в Кирове, где я проводил семинар.

Потом я попытаюсь проанализировать судьбу трех личностей, среди которых будут Владимир Иванович Вернадский, Лев Николаевич Толстой, и, с вашего позволения, расскажу о своей судьбе тоже.

Я пришел к выводу, изучая философскую литературу, что смысл жизни складывается в биографии человека. Иногда смысл жизни люди ищут поздно, как это произошло с Вернадским и Толстым, потому что они поздно осознали свою суть. Одному было более 50 лет, другому более 40 лет, когда они вплотную занялись философией жизни и смыслом своей жизни.

Заранее хочу извиться и попросить у вас прощения. Не думайте, что я хочу приравнять себя к таким величайшим именам. Дело в том, что любой из вас, кто только захочет искать свое предназначение, может сравнивать себя, свою судьбу, свои поиски с теми, которые уже сложились в истории и остались для нас как реликвии, как высочайшие познавательные источники. Вот только с этой целью.

После того, как я изложу эти истории, попытаюсь сделать возможные обобщения, но будут они, конечно, весьма субъективные, ибо в поиске философии жизни мы можем только исходить из субъективных начал. То есть, смысл жизни не есть такая вещь, которую можно купить, можно найти, можно вычитать в книгах, можно подарить кому-либо, попросить, одолжить у кого-то. Здесь этого нет. Здесь действует лишь субъективная реальность, которая принуждает нас искать смысл жизни внутри самих себя. Вот логика, по которой я хотел бы предложить вам свои размышления.

Итак, случай, который произошел совсем недавно. Я только что вернулся из Кирова, где проводил семинар с учителями. На сцену, где я, как обычно, провожу уроки, чтобы учителя увидели процессуальность гуманной педагогики, — ибо словами объясняешь, а им хочется еще увидеть, как это делается, — я пригласил детей пятого класса. Урок был посвящен теме мудроречия. Я записывал на доске много разных мудрых высказываний: «В начале было Слово», или же пословицы и поговорки, над которыми надо было размышлять. Затем предложил детям расшифровать записи с помощью рунного алфавита и применить расшифрованные слова в мудрых высказываниях. Это был урок развития речи, духовности, утверждения личности. После того как урок закончился, я попрощался с детьми, всем пожал руку, они сошли со сцены, а на ней оставил троих. Я им сказал, что они на этом уроке восхитили меня. Сказал, что мечтаю сейчас о том, чтобы спустя десять, пятнадцать лет, когда я буду очень старым, если, конечно, буду жив, встретиться с ними, с одаренными, мыслящими людьми, которые несут мудрость в себе и дарят мудрость другим. Я пожал каждому руку, двое ушли сразу, а третий остался на сцене. Вот на этом случае я останавливаю ваше внимание. Спрашиваю мальчика: «А в чем дело?» А он мне говорит: «Я вам что-то хочу сказать». Я держу в руке микрофон и говорю: «Давай, скажи». «Нет, без микрофона», — говорит он. И потом, сунув свои губы прямо мне в ухо, шепчет: «Спасибо вам, на этом уроке я нашел смысл жизни». Само слово: смысл жизни, это словосочетание, вообще на уроке не произносилось. И об этом не говорили, я и не думал, что веду детей к познанию смысла жизни. Он сказал это, сам пожал мне руку, спустился и ушел. Я даже не успел спросить: «А каков твой смысл жизни, о чем идет речь?» Зная многих детей, многих людей, так же как, наверное, и вы тоже, убеждаюсь в том, что действительно иногда человеку может открыться свой смысл жизни в раннем возрасте, а может открыться в очень позднем возрасте, а можно так уйти из жизни, что вообще не найти свой смысл жизни. Бывает и то, и другое, и третье. Но бывает и более драматичное.

А теперь рассказ в том порядке, который я предложил.

Вначале расскажу о себе. Повторяю еще раз, дорогие мои друзья, рассказываю о себе не потому, что воображаю себя кем-либо, — вовсе нет. Я полагаю, что каждый из вас мог бы воспользоваться этим, ибо мы ищем судьбу в себе, ищем смысл жизни в самом себе, а своя биография есть лучший источник поиска смысла жизни. Кстати, если кто-то находится в поиске смысла жизни, именно ваша биография во многом в этом вам поможет. Только надо очень дотошно восстанавливать все: и узловые события, и «малозначимые» моменты, свои устремления, все, что к вам приходило и отходило от вас, отношения с людьми — как вы относились к ним и как они относились к вам. Все это надо осмыслить трезво, без всяких пристрастий. И, может быть, мы найдем то, что могли бы назвать смыслом своей жизни.

Итак, что я хочу о себе сказать. В молодые годы, будучи еще школьником, я не задумывался о смысле жизни, а задумывался о профессии. Я выбрал для себя профессию журналиста, но, к сожалению, выбор не состоялся. Когда я пришел в университет и хотел поступить на этот факультет (у меня была золотая медаль, и меня должны были принять без экзаменов), — мне сказали, что список медалистов уже заполнен и мест больше нет. Как будто случайность. Тогда это была для меня случайность, притом такая, которая разрушала всю мою жизнь, ибо мечтал об этом, начиная с седьмого класса. И вот ничего не получается. А у меня не было покровителей, которые могли бы помочь мне.

Стою в холле университета, растерянный и обреченный. В это время ко мне подходит мой одноклассник и, узнав о моей беде, говорит: «А какая тебе разница, на какой факультет поступать, давай на востоковедческий поступим». Слово «востоковедческий» я услышал впервые, что это за факультет не знал. Но махнул рукой и сказал (само слово мне понравилось: востоковедческий): «Ну, хорошо». Подошли к окошку, сдали свои документы, и меня зачислили. Как будто опять свершилась случайность. Сейчас, конечно, верю, смотря на все эти события с сегодняшнего дня, — мне уже семьдесят пять лет, — что никаких случайностей не бывает. Таким путем «рука ведущая» вела меня к тому, к чему, как я сейчас понимаю, призывало скрытое от меня предназначение.

Отец погиб на войне, была у меня младшая сестра, она еще училась в школе, а мама болела сердцем и не могла работать. На пенсию матери мы жили, и спасала еще моя маленькая стипендия. А на втором курсе мне вообще сняли стипендию — я не владел русским языком и не смог сдать экзамен по военному делу. Если бы экзамены принимали на грузинском языке, я бы сдал. Но по-русски я просто не мог многое объяснить. Зато я выучил в течение года персидский язык, прекрасно выучил, мог переводить Омара Хайяма и делать сообщения. А мне нужно было поддерживать семью. Я пошел в райком комсомола и попросил дать мне какую-нибудь работу. Мне было все равно какую работу… Но там сказали: «Освободилось место пионервожатого в школе. Будешь пионервожатым?» «А зарплата какая?» — спросил я. Сказали: «45 рублей». Это было хорошо. Стипендии нет, но буду получать зарплату чуть больше стипендии. Так я, студент второго курса, начал работать в школе.

Школу я недолюбливал, свою родную школу. В школе меня постоянно сопровождал неуспех. Это только после того, как ко мне пришла «моя» учительница Варо Вардиашвили, я выпрямился, а до этого был просто отстающим учеником. Еле-еле, условно, меня переводили из класса в класс, и бывали случаи, когда давали переэкзаменовку на осень по химии, по физике. И мне приходилось скрывать это от матери и от близких тоже. Находясь в деревне, я прятался в виноградниках и там зубрил эти предметы. В общем, школу недолюбливал, недолюбливал своих многих учителей. Была только одна единственная учительница, которую я очень полюбил, но стать учителем я в своей жизни не мечтал и не мог мечтать.

Так случайно меня направили в школу. Но была ли это случайность? Я пионервожатый, в школе 800 пионеров, огромная школа. Я хожу с пионерским галстуком, потому что так было велено нам, а по вечерам бегаю в университет, где проходят лекции, и забываю снять пионерский галстук. Меня высмеивали девушки; неловко было, но надо было выдержать.

Был такой случай: я поднимался на четвертый этаж, я — «генерал» пионеров, а наверху вдруг появился мальчик. Он несся, облокотившись на перила, никого и ничего не замечая перед собой, и навалился на меня, чуть не сбросив с лестницы. Я возмутился и дал мальчику пощечину. Вы помните, Антон Семенович Макаренко в «Педагогической поэме» тоже рассказывает, как дал пощечину колонисту. Но потом, в других сочинениях, он говорил, что этого не было, он это просто придумал, чтобы было с чего начинать. Он, правда, этого не делал, а я, вот, ударил мальчика. Мальчик посмотрел на меня с удивлением, сжал кулаки и процедил сквозь зубы: «О-ох, о-ох». Это означало: «Я бы дал тебе сдачи, но нельзя, потому что нельзя». Он ушел прочь, а озлобленное лицо мальчика лишило мне покоя. Начал искать причину в себе. Всю ночь не мог заснуть. Утром рано иду в школу и ищу этого мальчика. У меня 800 пионеров, но не знаю, кто он. Захожу в один класс, в другой, третий. Спрашиваю у детей: «Вот такой мальчик?» И в одном шестом классе мне говорят: «А, вы ищете Ачико Гогелия, его вчера взяли на сборы, ведь он у нас спортсмен!» Спустя несколько дней в газете «Советский спорт» я прочел сообщение о том, что этот мой пионер, Ачико Гогелия, занял первое место, стал чемпионом Советского Союза по фехтованию среди юниоров. И это тоже вроде бы случайность.

Понимаете, хорошие мои друзья, я исследую свою биографию и ищу там те причины, которые меня примагничивали к школьной жизни. Притом так, что я до сих пор отойти от нее не то что не могу, а просто не хочу. Но тогда о смысле жизни я не задумывался. Какой там смысл жизни: надо было как-нибудь помогать семье, закончить университет… И весь день, с утра до поздней ночи, я был занят этими заботами. Я начал читать педагогические книги, чтобы для себя понять, почему я ударил мальчика. Меня самого никогда никто не ударял, ни отец, ни мать, и никто другой. Этого со мной никогда не было. А я посмел. Читал в первую очередь Макаренко. Я пристрастился к его книгам и многое для себя познал. И самое главное: мне понравилась сама жизнь Макаренко и та система, которую он предлагал.

Опять происходит некий случай. В университете начинается курс педагогики и мне читает лекции известный профессор, академик тогдашней Академии педагогических наук России Давид Онисимович Лордкипанидзе[20]. Я начал с ним обсуждать некие проблемы. То есть, имея опыт (я студент-практик) и зная теорию, я задавал ему некие вопросы, то и дело возражал против его теории. Он иногда возмущался из-за моих вопросов, но, тем не менее, терпел. И в этой дискуссии опять возникает случай. Я узнаю, что та школа, в которой я работаю, есть полное отражение той теории, которую излагает профессор. А во мне бунтует опыт моей школьной жизни, тот опыт, через который прошел сам, будучи учеником, и опыт, который я набираю теперь в роли пионервожатого в той же самой школе, где я учился. Тот же самый авторитаризм и в теории, и в практике. И я задумался над тем, могу ли, должен ли я так же поступать со своими пионерами, как со мной когда-то поступали мои учителя — властно, начальственно.

Прошел всего год, и я понял, что, оказывается, этих детей очень люблю. За время работы пионервожатым мне не раз предлагали более высокооплачиваемую должность в райкоме комсомола — отказывался, в университете — отказывался. Не знаю, что меня тогда удерживало в школе. Это же была более сложная работа, чем кабинетная, там я мог быть начальником и продвигаться дальше. Но почему-то мне хотелось работать именно здесь. Теперь я не могу назвать точную дату, когда именно и в связи с чем возникла во мне такая сложная привязанность к детям. И когда мне предложили стать аспирантом по педагогике, я согласился с радостью. Будучи аспирантом, я пристрастился к чтению классиков — Ушинского, Песталоцци, Коменского, Локка, Руссо, Квинтилиана, Макаренко, Гогебашвили, Дистервега, Монтессори, Пирогова… Они восхищали и удивляли меня своей простотой, ясностью, глубиной понимания ребенка. Тогда имя Сухомлинского еще не было известно. Классики педагогики дали мне понять, в чем мудрость воспитания: не в том, что детей надо любить, а в том, как их надо любить. И они показывали мне путь — путь духовного гуманизма. В начале это напугало меня — что это за духовность? Когда я читал, скажем, Коменского или Песталоцци, я то и дело отбрасывал некую духовность и выписывал из них те приемы и способы, которые укладывались в рамки советской педагогики и материалистического восприятия педагогического мира. Дальше — защита диссертации. До сих пор я не могу признать свою кандидатскую диссертацию. Я никогда не называю эту книгу среди моих трудов, потому что это было сплошное подтверждение той диктатуры пролетариата в школе, в условиях которой мы все тогда жили, хотя авторитаризм и императивность до сих пор не отходят от нашей школы.

И вот, став более свободным, я узнал о Давыдове[21], об Эльконине[22], и, в первую очередь, о Занкове[23]. Приехал специально в Москву, чтобы их увидеть, узнать, кто они такие. Занков подружился со мной, потом и Давыдов с Элькониным. Я возвращался домой каждый раз как окрыленный, и возглавил вместе со своими коллегами массовую экспериментальную практику в школах Грузии. О смысле жизни я еще не задумывался. Этот смысл жизни как понятие для меня не существовало. Я просто жил и увлеченно трудился.

Не знаю, в который раз я перечитываю работы Толстого: «О жизни», «Исповедь», «В чем моя вера?», и каждый раз нахожу в них некое описание своей бытности. Он тоже не задумывался, а просто жил. И как будто это «просто жить» и было для него педагогическим смыслом жизни. Но в той мере, в какой мы со своими коллегами вместе утверждали свои педагогические ценности, я чувствовал, что во мне прямо изнутри вырастает некая идея. Я то и дело боялся ее, отгонял от себя, прятал в подтекстах, но вот пишешь что-нибудь, и она сама садится на бумагу. Это меня пугало. Идея объединяла в себе смысл духовности, доброты, свободы, любви. А ни один советский учебник педагогики о доброте, о любви, о духовности, о таких вещах ни слова не молвил. Я боялся этого и, конечно, знал, что меня печатать никто не будет. Тем не менее, попробовал. Но из Москвы от очень мною уважаемого, ныне покойного, академика Скаткина[24] и других специалистов я получал отрицательные отзывы. Академик Скаткин был очень деликатным человеком и, видимо, понимал меня. Спустя годы мы с ним подружились, и он даже ссылался иногда на меня в своих книгах. А в Грузии вовсе не принимали моих статей. Я научился искусно закладывать их в подтексты. И увидел: кто-то закрывает глаза, кто-то не догадывается. Так появились первые статьи и книги.

Был у меня такой случай, когда… Опять случай… Когда я взял своих пионеров и повел в церковь Кашуэти[25]. Это старинная церковь в Тбилиси, очень интересная, древнейшая. И даже не думал, почему повел, наверное, потому, чтобы показать культурную ценность детям, — в центре Тбилиси стоит этот великолепный храм. Но на другой день меня пригласили в райком комсомола и сказали: «На этот раз мы тебя прощаем, но больше детей туда не води, ты — коммунист».

Так я прожил до 1972-73 года. А дальше начал разбираться в своей педагогике. И находился в длительном поиске: писал дневники, общался и беседовал с классиками, изучал школьную действительность. Особенно перед сном любил долго размышлять: «А что я, в конце концов, ищу? Какое хочу предложить ребенку воспитание? Что есть для меня педагогика? Что я в ней должен сделать?» Эти вопросы не давали мне покоя. И постепенно вырисовывалась идея духовности и гуманности. Эту идею я еще не понимал в полной мере, но устремился к ней всей своей сущностью.

Шли годы, и когда в 1989 году меня избрали членом Верховного Совета СССР, и я был вынужден жить в Москве, тогда в мои руки попали источники, которые помогли мне понять самого себя. Кто-то передал мне книгу «Зов». Я по опыту убедился, что книги умеют находить того, кто в них нуждается. Со мною это часто происходит, что случайностями уже не назовешь. Мне было непонятно, что это за зов, кто меня зовет, кто этот Учитель. В Верховном Совете я сидел в третьем ряду, передо мной в президиуме сидела вся власть, а я читал. Кстати говоря, А.И.Лукьянов[26], который председательствовал на Верховном Совете, не раз меня спрашивал: «А что ты там читаешь, нельзя ли мне тоже почитать?» Он был очень общительным человеком. Я ему показываю — «Зов». «Да, — говорил он, — это не похоже на мои стихи». Он был поэтом. А когда я получил ксерокопию книги «Община»[27], вот тогда я был весьма озадачен. Это потому, что в «Общине» излагаются те же самые идеи, мысли, которые я стараюсь утверждать в книгах «Здравствуйте, дети!», «Как живете, дети?», «Единство цели». Эти книги, которые прославили меня в российском пространстве, вышли большими тиражами в начале восьмидесятых годов. Иногда я в этих текстах выделяю жирным шрифтом некие мысли. И вот эти некие мысли часто совпадают с теми, что я вычитывал в «Общине». Я никогда в жизни не занимался плагиатом, а если бы даже и занимался, то я впервые узнал об этой книге и впервые ее видел. Вы сами знаете, мало кто был осведомлен тогда об этих книгах. Так определилась во мне идея гуманно-личностного подхода, идея духовного гуманизма в педагогике.

Я пытаюсь определить свой смысл жизни, заглядывая в свою биографию, анализируя пройденный путь. Шестидесятые, особенно семидесятые годы, были в моей жизни весьма драматическими временами, когда я или должен был бросить все и уйти из педагогического мира насовсем, или должен был выстоять. Давление со стороны высших партийных и правительственных органов было мощным. Каждую неделю меня вызывали в разные инстанции писать опровержения на доносы, давать пояснения на те статьи, которые публиковались в газетах.

В партийных газетах меня называли «буржуазным педагогом» и считали, что эти идеи противоречат советской, то есть, партийной педагогике. А какие это были буржуазные идеи? Просто тогда речь шла о развитии. И даже идеи развития и безотметочного обучения воспринимались как буржуазные. Вот каким образом авторитаризм господствовал в нашей действительности. Были и такие сложные, критические периоды, когда министерство закрывало лабораторию. Я тогда был на грани, хотел бросить все и уйти вообще. В семье возник конфликт. «Как ты можешь уйти из школы!» — возмущалась жена. Все: семья, мои дети, коллеги — требовали, чтобы я вернулся обратно и сделал все, чтобы восстановить лабораторию. Я рискнул сделать это с помощью моих московских друзей — Давыдова, Фельдштейна[28], Матятина[29]. Они через Президиум Академии педагогических наук, через газету «Правда» сделали все, чтобы не допустить закрытия лаборатории. И случилось невероятное: приказ министра был аннулирован, лаборатория была восстановлена, нас опять допустили в школу. После таких критических периодов передо мной возникал вопрос: какая сила сдерживала меня, чтобы не бросить начатое дело, не отойти от идеи. Ведь было очень сложно, и речь шла не только об идеях, но и о жизни семьи.

А теперь для меня смысл жизни уже определен, я знаю, чего хочу. Другого, наверное, никогда не захочу. Хочу развивать эти идеи вместе со своими коллегами. Знаю, что один этого не сделаю, надо, чтобы и другие поддержали. Хочу развить духовный аспект педагогического сознания, ввести в педагогическое сознание четвертое измерение. Конечно, я говорю: хочу это сделать, но не думаю, что один это делаю и первым начал делать.

Классика педагогики давно это начала делать, я просто последователь классики педагогики, стараюсь ее ценности привнести в нынешнее педагогическое сознание. Я ни перед чем теперь не отступлю, что бы там в моей жизни ни было. Во-первых, уже имею опыт, глубочайшую веру в то, что я делаю, и это — могущественнейшая сила, а не просто чувствознание. Это скорее собиратель всех войск внутри нас. Если в нас что-то есть, какое-либо войско, верьте, и вера соберет его, и человек станет мощным, сильным, даже физически, не говоря уже о духовном мире. Такова моя история и мой поиск смысла жизни.

А теперь я хочу рассказать вам о Вернадском, об этом удивительном человеке. На днях здесь проходила презентация новой книги Людмилы Васильевны Шапошниковой[30], где даются прекрасные описания историй нескольких величайших мыслителей, в том числе и Вернадского. Автор приводит почти полный дневник Вернадского о тех видениях, которые были у него, когда он тяжело болел. Об этом дневнике я знал и раньше, они публиковались в сочинениях Вернадского, а я любил Вернадского — его идеи очень созвучны с педагогикой, он очень много внимания обращал на образование — и знал Вернадского. Тем более что я недавно выпустил в «Антологии» том о Вернадском и сам комментировал этот том.

И вот какая история случилась с ним. Это было в 1920 году, а он родился в 1863 году. Он тяжело заболел. Приплыл в Ялту на теплоходе. Там было много народу, грязь, жара… Видимо, он схватил инфекцию и заболел тифом. Было тяжелое состояние, высокая температура, и он долго лежал в постели. Он находился в том состоянии, которое он сам назвал параллельной жизнью. То есть: вот — реальная жизнь, он в постели, у него температура, он при смерти, но вот — другая жизнь, в которой он находится. А что это за жизнь? Он видит себя, точнее, не видит, а действует: создает институты; разъезжает по странам — в Америке иногда гуляет с женой по берегу океана, переписывается с женой, встречается с друзьями в Англии, в Италии, в Германии, в других странах; издает и переиздает свои книги, редактирует эти книги; в нем зарождаются некие новые идеи, совершенно новые идеи, научные ценности; проводит различные совещания и симпозиумы, — ведет по всему миру мощнейшую деятельность, именно деятельность. Он подчеркивает: «Это не был сон, я в любой момент мог бы отключиться от этого. Я все это видел в бодрствующем состоянии и в любой момент мог бы поговорить с женой или с кем-либо угодно». Но, тем не менее, это не была та реальная жизнь, которая земная, это была другая жизнь. И именно в этой другой жизни он иногда говорит: «Мне было указано, мне было дано», но не уточняет, кем было указано, что указано. И тут же, в одном месте, он говорит буквально следующее: «Мне предписано, это моя миссия, я должен открыть и развить науку о живом веществе. Я открыл в себе свою миссию, я почувствовал в себе даймона Сократа». И называет: это — живое вещество, которое он должен утвердить и развить в связи с этим в целую науку. И раз он открыл это в себе, то потом и начинается его параллельная жизнь, когда он уже едет в Америку, чтобы создать там специальный институт, там уже деньги собирают, пожертвования, ему дают возможность разыскать ученых, которые вместе с ним будут работать, он имеет право приглашать любого ученого. Это все в параллельной жизни. И там же он говорит: «Я буду жить до 80–84 лет, до такого возраста, а потом уйду из жизни. И в конце своей жизни я уединюсь и напишу книгу под названием „Диалог со смертью“». Он пишет эту книгу, и потом, как будто, оставляет завещание, как издать эту книгу, кому доверить издать, как переводить, чтобы весь перевод был очень точным, и беспокоится, чтобы это было сделано очень красиво. «И так ухожу из жизни», — говорит он и затем прослеживает судьбу своих дел в течение двух или нескольких лет. Вот такую жизнь он видел в себе. Что дальше происходит? Как описывает Людмила Васильевна в своей книге, он практически все это выполнил. Все, что было там задумано или прожито им. Если возьмете Большой энциклопедический словарь и найдете там фамилию Вернадского, то увидите достаточно пространное, по сравнению с другими мыслителями, описание тех дел, которые он совершил в России и вне России: какие он открывал институты, лаборатории — иногда сам руководил, иногда другие руководили, что он издавал и сколько направлений развил — дал основу разным направлениям в науках, во многих науках, в том числе зародилась и новая философия, и понятие «ноосферы» — это, конечно, сплошная и философия, и сугубо материалистическая наука. Такова биография Вернадского. С одной стороны, реальная биография, с другой стороны, та параллельная жизнь, где он постигает свою суть: зачем он находится в земных условиях, почему он родился; причина своего рождения ему открывается в этой параллельной жизни. Вот такая другая история. И он не раз размышляет. Он не говорит о смысле жизни, но то, что он говорит: почему так надо делать, а не так, что надо издавать и что не надо издавать, кого надо защищать и кого не надо защищать, как он видит образование или управление страной, и т. д. и т. п., — если все это осмыслить, конечно, есть утверждение некоего возвышенного смысла жизни. А самым главным смыслом жизни для него была наука. Учредить, утвердить науку, ее ценности, новые идеи, беречь науку и способствовать тому, чтобы именно наука руководила людьми, — наука, которая не знает ничего, кроме истины. Он мечтал еще о том, чтобы во власть пришли ученые и ученым сознанием правили страной. Вот таковы ценности и смысл жизни у Вернадского.

А теперь этот удивительный Толстой. Меня поражает особенно одна его работа — «Исповедь». Поражает, знаете, почему? Там он до такой степени открытый, до такой степени, что дальше нельзя. Иногда даже боишься за него, как он осмелился так открыто говорить о себе, о своей жизни, о тех мыслях, которые когда-то были в нем, и о тех делах, которые он свершал и, может быть, скрывал до поры до времени. В этой исповеди он открыт до последней грани.

Как складывалась его биография в связи с поиском смысла жизни? Она складывалась примерно следующим образом. Его крестили в раннем детстве, и он был воспитан в христианском духе, в православной духовности. Он молился, ходил в церковь, читал соответствующие книги и был в этом плане порядочным мальчиком. Когда ему было одиннадцать лет, к ним пришел некий Володя, гимназист, который сообщил старшим братьям Льва Николаевича, — его тоже пригласили старшие братья послушать, что тот говорит, — что, оказывается, в гимназии открыли новость, что Бога нет. Это так ошарашило их, и они так живо обсуждали этот вопрос, — правда это или неправда, — что на каждого из них произвело глубокое впечатление. Один из братьев, Дмитрий, остался после этого, тем не менее, глубоко верующим, даже — более верующим. Но потом молодым ушел из жизни, скончался от чахотки.

Однако сам Лев Николаевич Толстой после этого перестал ходить в церковь, молиться, как-то охладел к церкви. Еще открывается нам: он говорит, что «я и раньше не верил в Бога, я не знал этого, это была не вера, а это было, скорее всего, доверие к чему-то, чем была вера». И с легкостью отошел от этого. Будучи восемнадцатилетним, он уже начал кое-что писать, и одновременно поставил перед собой вопрос смысла жизни. Вот что он говорит: «Моим смыслом жизни стало совершенствование». Совершенствование в чем? И он, так как отошел от Бога, то есть, суть Бога уже в нем не присутствовала, — признавал Бога, но не воспринимал Его как смысл жизни, — то смысл своего становления он видел только в физическом и умственном совершенствовании. Он изощрялся во всех этих сферах, чтобы много читать и заниматься физическим трудом. И он был, кстати сказать, хорошим тружеником. Вместе с крестьянами работал, так же, как и они, не уставая. И он совершенствовался в этом. То есть, это стало для него смыслом жизни.

Потом Толстой оказался в Санкт-Петербурге. Кстати говоря, он бросил университет в Казани, где учился. Ушел со второго курса. Шесть месяцев или один год проучился в группе востоковедения, потом — на юридическом факультете, а затем бросил все и уехал в Санкт-Петербург, и там оказался среди богемских братьев, то есть среди молодых людей, поэтов, художников, у которых была своя философия. А эта философия была такая: жизнь развивается, общество развивается, но развивают их люди-интеллектуалы, а среди интеллектуалов самыми важными являются художники и поэты. «Поэты и художники — это мы, которые ведем народ, а для этого мы должны писать». А в чем была для них теория и смысл жизни? Она была в том, как он говорит, «мы писали о том, о чем сами не знали, и воспитывали людей так, как сами не знали, как надо воспитывать», то есть давали людям то, о чем сами не знали. Это такой странный подход. Чем это объясняется? Тем, что «это все вдохновение, а откуда берется вдохновение, мы не знаем, вот ты — вдохновляешься, пишешь, а это даешь народу», как будто ты не зависим от своего произведения. Эту теорию он вынашивал долго.

Но там же признавался, что ему не нравилось сообщество этих людей. Это были пакостные, мелкие люди, иногда предавали друг друга, спорили между собой. И то, что они спорили между собой, заставило задуматься: значит, нет истины, раз такой возникает спор между якобы поэтами и художниками. «Мои писания, — говорил он, — тогдашнего времени были такие: они отчасти и насмешливые, отчасти я хотел показать себя, хотел прославиться, иметь деньги, и я это имел, мне аплодировали, мне доставались большие гонорары, я жил вольготно, у меня были женщины, было все»…

А потом участвовал в войне. Эта война тоже породила в нем некий смысл жизни. Я не знаю, назвать это, опять-таки, желанием прославиться, возвыситься над кем-то, потому что он сам об этом так говорит: «Хотел возвыситься, хотел жить лучше, чем другие, иметь больше, чем другие, прославиться даже больше, чем Пушкин, чем Шекспир, чем Мольер»… Прославиться больше — он к этому стремился! Совершенствование, в этом плане, уже проходило в нем. «Это становится, — говорил он, — смыслом жизни». И вот то, что он вспоминает в связи с этим, когда он уже как будто далек от Бога, — для него материальные блага становятся высшими ценностями, — когда он вспоминает уже в сорокалетнем возрасте об этом прошлом, он открывает нам удивительную свою тайну, жуткую тайну, от которой дрожь пробирает. Он говорил: «Я убивал, я насиловал, я отнимал, я воровал, я делал все это. А теперь мне очень трудно, жутко все это вспоминать». Он насиловал своих крестьян, а на войне убивал людей. Он сам говорил эту правду, он не мог лгать.

Это — исповедь, а не литературное произведение. Это есть исповедь, открытый текст его души. Но потом видит, что оказывается это не жизнь. И после того, как он женился, — а тогда ему уже было 28–29 лет, — вдруг на него нападают некие минуты, когда он просто не знает, где находится и чем занимается. Перед ним возникает большой вопросительный знак: «Зачем?» Он до этого хотел расширить свое большое имение в Самаре. У него 600 голов лошадей, а хочет иметь больше. Но вдруг возникает вопрос: «А зачем мне все это?» — «Хорошо, буду иметь больше, много буду иметь, а дальше, зачем?» Он любит жену. — «А дальше, а зачем?» Он воспитывает детей. — «А дальше, а зачем?» Пишет книги. — «А дальше, а зачем?» Вот этот вопрос: «Зачем я должен это делать?» — все больше и больше довлеет над ним.

И он не может найти ответа, а раз не может, приходит к выводу: или надо сунуть голову в петлю, или же застрелиться. Или одно, или другое. Он, кстати, часто носил с собой веревку для того, чтобы это свершить, или выходил в лес с охотничьим ружьем. И он был близок к этому, очень близок, как он это описывает, а мы просто должны верить, ведь он слова не говорит без правды. В поисках ответа на вопрос: «А зачем, зачем?» он открывает вдруг в себе, в себе, подчеркиваю, Бога, то есть он возвращается к тому, от чего начал отходить, открывает смысл Бога, ибо другого ответа на вопрос: «Зачем?» — нет. «Ведь, — говорит он, — меня кто-то породил, я же не птенчик, который выбросился из гнезда, лежит в глубокой траве и там пищит. Ведь кто-то меня любил, кто-то породил, кто-то кормил, кто-то вынашивал? А кто это?» — спрашивает он и дает ответ: «Никто другой — Бог. Другой не может быть. И у Бога тоже свой смысл жизни, нам надо догадаться, постичь или постараться познать смысл жизни Творца. Если мы на этом пути будем находиться, то нам достанется смысл нашей личной жизни».

И он всячески устремился к этому. Как только он вернулся к прошлому, точнее, обновил это прошлое, конечно же, в другом смысле, — тогда он бессознательно верил в Бога, а сейчас он пришел к Богу сознательно, — это было уже другое состояние, ему скоро уже будет пятьдесят лет, — как только он это открыл в себе и сказал: «Сейчас предо мной уже свет, уже путь открывается», — он делает резкий отход от прежней жизни. Резкий, повторяю, очень резкий, до такой степени, что окружающие удивляются, что же с ним происходит, что это такое.

Он уже не признает свое общество, не признает общество своего уровня, стремится быть как крестьяне, любит с ними быть, хочет раздать всем свое имение, свое имущество, только жена, члены семьи противятся, потому что говорят: «А нам тоже необходимо наследство». «Раздашь, — спрашивают они, — а потом что с нами будет?» Он хочет все это сделать. Ему этого не позволяют, и в связи с этим возникает драма в семье. Повторяю, эта позиция осталась в нем до конца жизни. Может быть, потому он бросил семью, а, в конце концов, и ушел. Об этом я уже не знаю, об этом не пишется. Может, это и было причиной семейного конфликта. Изменяешь образ жизни — и возникает иной смысл жизни.

Мой смысл жизни дальше гуманной педагогики не идет, этого достаточно для утверждения. Смысл жизни Вернадского — наука, и хотя он говорил: «Я глубоко верующий человек, верю в Бога»… И хотя у него свое понятие о Боге, но он дальше не идет, Бога не ищет в своей науке, допускает, но не ищет. А Толстой ищет Высшее, от Которого и наука рождается, и все остальное рождается. И сознание наше досталось нам от Него. И высший смысл жизни, который преподнес нам Толстой — это смысл Бога и путь Бога, открытие в себе Бога.

Но вот что еще произошло с ним. Приняв Бога, он задумался над тем, каковы источники для веры. Эти источники есть Благовестие, Евангелие. И он ставит такой вопрос: «В Евангелии (которое он называет Благовестием, когда переводит Евангелие, именно так называет, от этого слова), в Благовестии воистину есть истина, это действительно есть истина, там есть истина, но есть и неправда, ложь. А мне нужно разобраться, что в этом — правда, а что — ложь». И начинает этим заниматься. Тогда и происходит большой конфликт с церковью, когда он, пересматривая Евангелие, отводит некие тексты, дает толкования неким текстам, чистит этот текст, исходя уже из истинных принципов самого Христа, скажем: непротивление злу, любовь… Это доводит до полного совершенства, до полного восприятия, как самый высший смысл жизни. Эти ценности им кладутся в основу, и получается у него другой текст, другое Святое Писание.

Почему эти величайшие книги не печатались? Мне представляется, дорогие мои друзья, и где-то я вычитал, что Россия не имеет своего высшего мудреца. Россия не имеет, и многие страны не имеют. Восток имеет: Конфуций, Лао-Цзы, Будда — это величайшие мыслители мира. Платон, Сократ, Аристотель — вот это мыслители мира.

Если мы будем искать мудреца в России — это Толстой. Это только Толстой. Беда вот в чем: его самые величайшие творения, которые не литературные (не «Война и мир», не «Анна Каренина», не «Воскресенье»), где он философ, мыслитель, сущность совершенно иного склада, — вот эти творения нам неизвестны. Все читают, скажем, «Анну Каренину», а «Исповедь» не знают. Не знают также «О жизни». Это удивительное философское эссе, в котором он очень близко подходит или даже опережает идеи, которые заложены в буддизме. Он принимает ценности буддизма, идеи Конфуция, ведет эти ценности и идеи дальше: совершенствует Новый Завет.

Он идет к священникам, допытывается: «А в чем вера?» И знаете, получилась вот такая странность. Он говорит: «Я советую некоему священнику: зачем нам делить разные направления христианства, там евангелисты, там католики… Пусть, что нас разделяет, пусть разделяет, но есть то, что нас объединяет, есть семь таинств, скажем, или что-то другое, давайте в этом будем едины. Там, где мы едины, останемся едиными, чтобы не видеть друг в друге врага». Но они так объясняли ему это разделение. «Мы не может этого делать, — сказали они, — ибо нам, начиная с Никейского собора, завещали, чтобы так держаться, и мы должны уважать наших предков».

И Толстой делает вывод: получается, не вера главное, а уважение к предкам. А в уважении к предкам нет истины, то есть, нет религиозной истины. А истина в другом, и эту истину трогать не хотят, ибо тем самым будет некое опровержение того, что нам досталось от предков, скажем, от разных Вселенских соборов или от разных религиозных догматов.

Отсюда, повторяю, весь трагизм Толстого. Его отлучают от церкви, его книги сжигают. Когда он выпустил в 50 экземплярах книгу «В чем моя вера?», то ее конфисковали, прямо из типографии забрали, ему даже ни один экземпляр не достался, — позже он эту книгу в рукописях распространял, — и забрали ее из Москвы в Санкт-Петербург. Но там вместо того, чтобы книгу сжечь, ее забрали читать министры, они ею заинтересовались. И он даже радовался: «Пусть они хоть что-нибудь поймут, пусть прочтут это мое произведение». И, как пишут в неких источниках, ни один из этих экземпляров не пропал, все они хранятся или в частных библиотеках, или же где-то еще. Люди их берегли, даже делали им прекрасные обложки, чтобы сохранились книги о поиске смысла жизни.

Как видите: и Вернадский, и Толстой, находясь уже в зрелом возрасте, устремляют свой взор на свое прошлое, переживают это прошлое странным образом, переживают даже будущее. Может быть и Толстой переживал будущее, ибо он видел сон, которым завершается его «Исповедь». Сон странный. Он лежит на кровати, некие помочи держат его. Ему неуютно, неудобно, и думает, что упадет. И вдруг смотрит вниз и видит бездну. Его охватывает дрожь. Если упасть, то, значит, совсем пропасть. И не знает, что делать. Он в возбуждении, в страхе. И в это время устремляет свой взор ввысь. И вдруг — успокоение. Ибо там он видит некую точку, точнее, чувствует, что есть точка, и та точка не обманет его, будет держать. «Кроме того, из моей головы, — говорит он, — исходит столб, очень надежный столб, у этого столба нет опоры и нет конца. И слышу голос: „Вот видишь, так держись“».

Эти великие люди оборачиваются в очень зрелом возрасте к своему прошлому и там ищут путь в дальнейшее. То есть, задаются вопросом: «Что делать завтра?», и поиск на этот вопрос происходит в прошлом. И именно биография наша, если изучить нашу собственную биографию, может подсказать нам некие подходы к самому себе.

Если мы ищем нашу судьбу, — я перехожу к обобщениям в моих размышлениях, — то мы, в первую очередь, должны кое-что допустить в самом себе. Где искать эту судьбу, точнее, смысл жизни? Искать можно во внешнем мире, как искал Толстой. Находил, ему доставались и деньги, и хорошие кушанья, как он говорит, и женщины, и богемная жизнь, и слава, и все остальное, — все доставалось. Жизнь была прекрасна для него. Но зато в этой жизни у него появилась некая беспощадность, некая гордыня, даже чувство зависти, злобы… Вот такие чувства появляются, когда ищет человек смысл жизни вне себя, где-то там, как лотерейный выигрыш. Ищем там, как будто это есть судьба, это есть смысл жизни. И внешний мир снабжает нашу будущность.

Но есть другой путь: искать смысл жизни в некой внутренней чаше или в неком таинстве, как говорит Толстой. Есть в нас некая тайна, и там мы должны искать смысл жизни. Итак, или внутри нас или вне нас. В первую очередь, мы должны в этом определиться. Человек должен сам определиться в этом: «А где мне искать? В себе или вне себя?»

В этом никто не поможет вам, мои советы вам не помогут, ничьи советы не помогут. У вас есть ваше сердце, а в сердце — чувства, а чувствах — знания. У вас есть ваш разум, а в разуме свои предназначения. Все это в вас есть. Это ваше, личное. И поэтому, весь мой рассказ для вас лишь пример: или будете его брать, или же ваш разум, ваше сердце скажет: «Это не для меня», и пройдете мимо.

Я лично глубоко уверен, что смысл жизни не лежит вне нас. Об этом прекрасно размышляет Мамардашвили[31]: «Люди ищут судьбу там, где ее нет, ищут свою судьбу вне самих себя. Тогда как надо искать судьбу именно внутри самого себя. А так как они ищут судьбу там, где ее нет, то они сталкиваются друг с другом, и возникает злоба, зависть, раздражение и все остальное, что так не украшает нас. Именно потому, — повторяет он, — что мы ищем себя там, где мы не находимся. А если ищем в себе, тогда все оборачивается по-другому».

Я выбираю путь для своих обобщений, исходя от Толстого, Вернадского. Можно к этому присовокупить Пушкина и всех высших мыслителей. Все они внутри себя открывали свое призвание, свое предназначение и все остальное.

Хочу подтвердить эту идею мыслями, которые вычитал в Живой Этике. Там сказано: «Люди перед воплощением определяют свою задачу жизни». Перед тем, как мы воплощаемся, каждый из нас определяет свою задачу жизни. Но беда в том, что, воплотившись в тело, люди забывают об этом или редко обращают свой взор на то, что в них изначально заложено. Это я называю миссией, предназначением. Миссия, смысл жизни — это одна суть, даже судьба — то же самое. Значит, это нечто внутри человека уже присутствует.

Там же сказано: «Люди это сознательно выбирают и уже заранее знают, с какими трудностями будут сталкиваться и какую ношу берут на себя». Это будет тяжелая ноша. Кстати, если кто-то уже выбрал, вернее, определил в себе свой смысл жизни, этот смысл жизни сразу порабощает нас. Если я нашел смысл жизни, я уже раб своего смысла жизни, я по-другому уже не могу жить. Или так, или никак. Как у Толстого, или умереть, или найти ответ на вопрос: «А почему, а почему?» Вот такое дело. Это не просто: поиск всегда благое дело. Не нашли сегодня, найдем завтра, послезавтра.

Ниже попытаюсь предложить вам некие советы, которые самому себе дал; возможно, и вам пригодятся в поиске смысла жизни.

А теперь сделаем пару выводов такого рода.

Я открываю себе свой смысл жизни, и что этот смысл жизни делает во мне?

Во-первых, я уже не могу не нести служение. Я уже не работаю. Моя жизнь переходит в служение. Да, я за свою работу получаю зарплату и очень хорошую зарплату, но везде, где бы я ни находился, я просто несу служение, я делаю то, что мне самому и так хочется делать. Это — первое.

Второе, я не в состоянии отойти от этого Пути, я уже становлюсь не человеком, а человеком Пути, как сказал Конфуций. Во мне уже Путь присутствует, осознанный Путь. Я уже не могу, даже если бы и захотел, отойти от этого Пути. Сам Путь меня не отпускает. Если все же я это сделаю, тогда зарождается самое неестественное в человеке — предательство, предательство не только другого, но самого себя. Если же я отхожу от своего Пути, то отхожу от людей, потому что мой Путь нужен вам, каждому. Ваш Путь мне нужен. Если вы нашли свой Путь, то мы не столкнемся друг с другом, никогда не будем вредить друг другу, ибо каждый будет выполнять то, что нужно всем остальным.

Что еще делает смысл жизни? Смысл жизни, если он откроется во мне, то прокладывает предо мной тропинку. В этом потоке жизни у меня уже есть своя тропинка жизни. Правда, вокруг моей жизни много чего происходит. Эта жизнь, эти события жизни или вредят мне, или благоприятствуют, но, тем не менее, я ищу эту тропинку, иду по ней и ищу обходные пути, чтобы не сбиться с тропинки. То есть я облагораживаю свою маленькую тропинку. Можно и по-другому сказать. Я нахожусь в общей жизни, но начинаю облагораживать эту жизнь, исходя из своего смысла жизни.

Кстати, если говорить о самом себе, в гуманной педагогике есть процесс облагораживания того, что есть. Если это авторитарная педагогика, то надо, чтобы она была облагорожена, то есть, чтобы там было больше тепла, больше доброты, больше чуткости, больше уважения, больше сострадания, больше всего этого, чем сейчас есть. Если больше будет, а потом еще больше будет, нарастая, то постепенно будут вытеснены те негативные процессы, которые сейчас происходят в образовании. Постепенно, со временем, ибо революционно, приказами ничего тут не сделаешь. Значит, смысл жизни облагораживает пространство вокруг себя: безобразное, как сказано в источниках, направляет на прекрасное.

А теперь, смысл жизни и счастье. Несет ли смысл жизни человеку счастье? Однозначно об этом сказать нельзя; все зависит от того, что для меня является счастьем. Ибо при исполнении того предназначения, которое во мне, при служении со мной всегда будут происходить сложные трудности, очень многие коллизии. Это будут болезни, предательства и все тому подобное, много чего будет, но если во мне не будет устойчивости, то я не раз стану спрашивать себя — почему я все же выбрал этот путь? Иначе говоря, нельзя утверждать, что смысл жизни делает человека счастливым, что не будет никаких трудностей перед ним. Истинная трудность начинается для меня, для моей личности при выборе смысла жизни. Потому и сказано: «Да здравствуют трудности, мы ими растем».

Есть трудности, есть преодоления, есть, значит, выполнение смысла жизни. Нет трудностей, нет преодоления, значит, смысл жизни спит, его просто нет, или, как говорил Толстой, «я в эти минуты не жил, а жил тогда, когда смысл жизни возвращался ко мне. Я тогда жив, когда смысл жизни во мне, и уже не живу, как только смысл жизни покидает меня. Прихожу к Богу — живу, отхожу от Бога — уже теряю жизнь».

Смысл жизни несет не столько счастье в материальном понимании этого слова, сколько счастье в духовном понимании слова: я свершаю служение, осуществляю предназначение, которое я взял на себя, это предназначение утверждается мною, даже через трудности, даже через препятствия, даже через невзгоды. Я, возможно, нищим стану, обанкрочусь или что-то со мной произойдет, но, тем не менее, я принимаю эти удары судьбы. Таким образом, смысл жизни не есть обретение спокойной и счастливой жизни, а даже наоборот — это самая беспокойная жизнь. Толстой, открыв в себе смысл жизни, навлек на себя самую беспокойную жизнь. Он отошел от церкви, его отлучили от церкви, сжигали книги, семья восставала против него. Что это такое? А он уже не может отойти от этого Пути.

Смысл жизни питается верой. Почему верой, потому что у нас нет никаких доказательств и ни одна наука не скажет нам, что именно то, что я считаю для себя смыслом жизни, это действительно есть мой смысл жизни. Нет никакой науки, которая бы объяснила мне это. Ни психология, ни биология, ни генетика — никакая наука этого объяснить не в состоянии. Наука, может быть, откроет во мне склонности к тому или к другому, форму деятельности, эту деятельность или другую, талант может во мне открыть, но все это не есть смысл жизни, а есть условие утверждения смысла жизни. А сам смысл жизни — это черный ящик. И никто не волен заглянуть в этот ящик, даже мне самому трудно будет это сделать, а как заглянет другой? Он где-то во мне глубоко, даже не знаю, в каком месте.

Без веры тут не обойдемся. Верить во что, во что верить? Я поверил в гуманную педагогику. Вот на этом моя вера останавливается. Вернадский верит в науку, на этом его вера останавливается. Толстой верит в Бога, а дальше уже вера не идет. Верить во что? Вера должна сама наполнить мое сознание, мое сердце должно это принимать. Но чтобы мое сознание, мое сердце приняли это, я должен быть открытым миру, жизни, ибо оттуда идут искры, искры, которые освещают мой внутренний мир, сам жизнь рождает постоянные искры, которые могут зародить во мне некое пламя, и тогда я пойму, зачем я здесь. Встречаясь с вами, скажем, я вдруг осознаю, что, оказывается, это нужно было делать. Это я назвал случайностью, но по сути своей это не есть случайность. Если я открою свою истину, то мой смысл жизни обретет силу обустраивать среду вокруг меня.

Приведу пример. Чайковский закончил юридический колледж и начал работать в министерстве юстиции. Он был молод, но для музыки — уже ушедший возраст. В это время открываются Музыкальные классы недалеко от министерства; и он начинает там заниматься. Эти Музыкальные классы спустя год преобразуются в консерваторию, и он поступает туда. Я для себя вполне серьезно допускаю: некие силы открывают консерваторию, чтобы миссия этого великого творца состоялась, ибо эта консерватория — прошло сколько лет? — уже не выпускает других Чайковских. Да, выпускает великолепных композиторов, исполнителей, будет выпускать, и когда-нибудь в ней родится более мощный творец, чем Чайковский. Дай Бог, чтобы так было, ибо это нам всем принесет только счастье. Но родился Чайковский, и он обязательно должен состояться. Если он не состоится, эпохи пройдут, пока еще кто-то воплотится в тело, придет с этим предназначением, чтобы нести культуру, без которой вряд ли можно представить сейчас Россию… Без культуры Чайковского, без культуры Пушкина…

Если я открыл в себе свою миссию, открыл в себе веру в эту миссию, то вокруг меня обустраивается мир. Приходят люди, которые тебе начинают помогать, или ты идешь к людям, которые нуждаются в твоей помощи. Даже материально жизнь обустраивается, кто-то пригласит и предложит работу, и начнешь работать, как будто случайно. Нет таких случайностей при нащупывании смысла жизни: вокруг тебя, еще раз повторяю, складываются обстоятельства в пользу того, чтобы твое предназначение было исполнено. Вот так. Я выбираю для обсуждения второй путь, путь духовный. В моей логике это поясняется именно так.

А теперь о возможных советах для себя. Не осмеливаюсь сказать: я вам так советую делать. Ибо еще раз повторяю: поиск смысла жизни — сугубо личностное, субъективное состояние духа, ибо моя миссия, мое предназначение, мой смысл жизни не повторяется во всей Вселенной, а не только на земле. Это — только я. Может быть, этот смысл жизни отчасти и зависит от кармы. Во мне есть что-то такое, я должен от чего-то освободиться. Чтобы от чего-то освободиться, развязать этот узел, беру на себя такое свершение и начинаю это утверждать. Может быть. Но все это в рамках веры.

Как можно искать смысл жизни?

1) Постоянные размышления.

У нас, конечно, хватает дел, которые отнимают время, наша мысль там тоже поглощается. Но насколько необходимо оторваться от насущных, таких земных проблем, — ибо сказано, кто ищет ответ на земные проблемы, тот ответ о Высшем не получит, — настолько важно мыслить об этом: почему я здесь? что я должен делать? ради чего, ради кого? Одна студентка, прослушав весь курс семинара, подходит ко мне, плачет и говорит: «Я вынуждена огорчить вас, я никогда учителем не стану». Я говорю: «Ты меня не огорчаешь, а в чем дело?» — «У меня другая мечта. Я обязательно осуществлю эту мечту. Я хочу трех мальчиков растить». Может, она потому родилась, чтобы принимать мальчиков? А почему няня Пушкина родилась? Чтобы Пушкина принимать, это же ясно. А у студентки эта мечта, значит, в этом она видит свою миссию. Значит, размышлять, как можно чаще размышлять о себе, о своих отношениях с людьми, о деле, о своих устремлениях, что вас больше волнует, что огорчает, и почему это так происходит, от чего можете отказаться, от чего никак не можете отказаться. И еще заглядывать в свою биографию. А какой была прожитая жизнь? Люди, которые ко мне приходили, с которыми я сталкивался, общался, с которыми подружился, с которыми рассорился, которые ушли из жизни, события, которые происходили в моей жизни, которые доставляли мне и радости и огорчения, — что все это было? И если мы выстроим эту линию, то обязательно поправим свой завтрашний день. Предполагаю, что многие из вас, наверное, уже соприкоснулись с этими вопросами.

2) Писать дневники.

Даже в моем возрасте, в вашем возрасте, особенно в молодости, необходимо писать дневники. Что нам стоит в неделю раз посидеть, уединится, в месяц раз, в конце концов. И писать дневники не о том, какой я хороший, а о том, какие складывались обстоятельства вокруг меня и с моей помощью, что это за обстоятельства, и кому что принесут они. Ведь отзвук тех обстоятельств, которые я складываю сейчас, будет очень отдаленный. Я даже не знаю когда, может, меня не будет в живых, тогда отзвуки будут отзываться. Значит, обсуждать для себя эти обстоятельства. Если я вижу, что некоторые люди меня смущают, некоторые задевают мою совесть, то я должен решить, чтобы таких людей больше не было в моей жизни. И чем больше я буду отсекать те явления, которые сердце не принимает, совесть восстает, тем ближе подойду к своей истине. Нам это очень трудно становится делать. Мы иногда набрасываемся на жизнь: что, мол, жизнь такая, она не дает нам покоя, она дергает нас. Она всегда нас будет дергать. Всегда это так будет. А мы от точки рождения дойдем до конечной точки, и жизнь так будет дергать, если мы не оторвемся от жизни и не постараемся увидеть свою жизнь в этой жизни. Ведь вот сколько нас, каждый из нас несет свою жизнь, мою жизнь никто не несет, это я один свою жизнь несу. Но если эти «свои жизни» будут истинными нашими жизнями, тогда жизнь не будет нас дергать. Дергает или не дергает, все равно, я отрываюсь от этой жизни и задумываюсь над тем, что я должен делать, где мой Путь, где этот мой Путь лежит. И задумываюсь не вообще когда-то, а вот, когда утро наступит. Ибо смысл жизни — это не цель. Цель где-то в конце лежит, их может быть много. Для молодого человека закончить университет — цель, устроиться на работе — это цель. И я для этого складываю обстоятельства, чтобы эти цели свершились. Но смысл жизни — это процесс, это постоянная жизнь, она как река течет. Смысл жизни — это не цель. Цель — точка, а смысл жизни — течение: может быть, к этой точке приплыву, может быть, к более высокой точке.

3) Общение с людьми.

У Маркса есть очень хорошее высказывание: «Когда Петр хочет познать себя, он в первую очередь вглядывается в глаза Павла. И там, через него узнает себя». Как можно чаще общаться с разными людьми, общаться, но тут же знать: есть люди, которые не для меня. Они могут быть хорошие, но не для меня. Сказано: «От потухшего сознания надо отойти». Там, где вы чувствуете очень большую неловкость, надо извиниться и пройти. Но необходимо общаться с людьми, общаться со знакомыми и незнакомыми, на улице и дома, всюду, — через людей мы познаем самих себя. Они знают о нас, они читают нас, так же, как мы читаем их. Иногда кто-то может сказать такое слово, которое тебя заденет за самое живое, за самое страстное, и вдруг откроется: это же мое, этого же я сам хотел. Но необходимо утончать общение. Сказано для этого: «Никто тебе не друг, никто тебе не враг, каждый для тебя учитель». Вот видите, сколько у нас мудрости, чтобы пытаться искать смысл жизни.

4) Чтение.

Чтение с умением выбирать книги. Книги, как говорят, мимолетные мысли людей. А эти мысли бывают и противные, и хорошие, и мысли-саранча, и великие мысли. Есть книги, которые открывают Путь, есть книги, которые закрывают этот Путь. Мне очень жалко нашу молодежь, которая сейчас так безалаберно читает ту литературу, которая именно закрывает им Путь. А мы не можем достучаться до них и объяснить: этого не надо делать. Слушают музыку, которая закрывает Путь. Опять не можем объяснить: не надо этого делать. Видимо, сейчас время такое, когда мы погружены, не хочу сказать, в некое очень плохое, но тьма нас пока одолевает. И нам трудно выбраться из этого, а молодежь тем более не может. Только наша забота может им, молодым, помочь. Особенно книги, которые сейчас издаются, фильмы, зрелища — все это надо выбирать. Что выбираете для зрелища, для того, чтобы слушать, воспринимать, о чем лучше решаете беседовать, говорить с кем-либо, нет ли ссоры в вашей жизни? Все это надо выбирать. Если отсекаю все отрицательное, я уже поправляю свой Путь. Если этого не хочется, и даже не думаю об этом, тогда я просто нахожусь в потоке жизни без своей жизни.

5) Творческая деятельность.

6) Отказ от соблазнов.

7) Чистота сердца и помыслов.

Чистота сердца чистит свои мысли. А это самое трудное дело — держать мысли в чистоте. Философы знают это, мыслители знают об этом, и ученые тоже знают это, как трудно хотя бы в течение нескольких секунд проветривать внутри сознание, ничего не держать, просто чистота и больше ничего. Очень трудно это выдерживать. Но, тем не менее, надо стараться это делать.

8) Чувство любви и доброты.

Друзья мои, как сказано в Живой Этике: «Даже с точки зрения эгоизма, с этой точки зрения, мы должны быть добрыми». Если даже не хочешь, чтобы ты сам был здоров, ты сам был чистым духом, ты сам возвышался, ты сам не думаешь о других, — делай доброе дело. А если еще о других думаешь, тогда вдвойне благо. А любовь — это вершина всех вершин. Об этом написана книга Иоанна Лествичника «Лествица»[32]. Тридцатая ступенька высшего уровня человеческого развития — это любовь. Но любовь в том понимании, как это в христианских заветах излагается.

9) Опыт.

10) Ценности.

Какие ценности мы выбираем себе?

Все это вместе, может быть, поможет нам открывать в себе смысл жизни и принимать случайности. Принимать случайности как предназначенные явления для вас, как уроки для вас. Сказано: «Урок. Но урок не сам есть урок, а урок, когда из урока извлекается урок». Вот это есть урок. А сам урок начнется и закончится, а потом спрашиваю у детей, а что было на уроке? «Ничего, — скажут они, — ничего не было». Значит, извлекать из урока урок. Сама жизнь — это великий урок, великий опыт.

И в заключение моих размышлений приведу такие слова: «Давайте, в конце концов, поймем: истинный смысл нашей жизни на земле — это есть накопление духовного опыта, и больше ничего».

Г.С.Сковорода Начальная дверь к христианскому добронравию

Преддверие

Благодарение блаженному Богу о том, что нужное сделал нетрудным, а трудное ненужным.

Нет слаже для человека и нет нужнее, как счастие; нет же ничего и легче сего. Благодарение блаженному Богу.

Царствие Божие внутри нас[34]. Счастие в сердце, сердце в любви, любовь же в законе вечного.

Сие есть непрестающее вёдро и незаходящее солнце, тьму сердечной бездны просвещающее. Благодарение блаженному Богу.

Что было бы тогда, если бы счастие, пренужнейшее и любезнейшее для всех, зависело от места, от времени, от плоти и крови? Скажу яснее: что было бы, если бы счастие заключил Бог в Америке, или в Канарских островах, или в азиатском Иерусалиме, или в царских чертогах, или в соломоновом веке, или в богатствах, или в пустыне, или в чине, или в науках, или в здравии?.. Тогда бы и счастие наше, и мы с ним были бедные. Кто б мог добраться к тем местам? Как можно родиться всем в одном коем-то времени? Как же и поместиться в одном чине и стати? Кое же то и счастие, утвержденное на песке плоти, на ограниченном месте и времени, на смертном человеке? Не сие ли есть трудное? Ей! Трудное и невозможное. Благодарение же блаженному Богу, что трудное сделал ненужным.

Ныне же желаешь ли быть счастливым? Не ищи счастия за морем, не проси его у человека, не странствуй по планетам, не волочись по дворцам, не ползай по шару земному, не броди по Иерусалимам… Золотом можешь купить деревню, вещь трудную, как обходимую, а счастие, яко необходимая необходимость, туне везде и всегда даруется.

Воздух и солнце всегда с тобою, везде и туне; все же то, что бежит от тебя прочь, знай, что оно чуждое, и не почитай за твое, все то странное есть и лишнее. Что же тебе нужды? Тем-то оно и трудное. Никогда бы не разлучилось с тобою, если бы было необходимое.

Благодарение блаженному Богу.

Счастие ни от небес, ни от земли не зависит. Скажи с Давидом: «Что мне есть на небеси?[35] И от Тебе что восхотел на земли?»

Что же есть для тебя нужное? То, что самое легкое. А что же есть легкое? О друг мой, все трудное, и тяжелое, и горькое, и злое, и лживое есть. Однако что есть легкое? То, друг мой, что нужное. Что есть нужное? Нужное есть только одно: «Едино есть на потребу»[36].

Одно только для тебя нужное, одно же только и благое и легкое, а прочее все труд и болезнь.

Что же есть оное едино? Бог. Вся тварь есть рухлядь, смесь, сволочь, сечь, лом, крушь, стечь, вздор, сплочь и плоть, и плетки… А то, что любезное и потребное, есть едино везде и всегда. Но сие едино все горстию своею и прах плоти твоей содержит.

Благодарение ж блаженному Богу за то, что все нас оставляет и все для нас трудное, кроме того, что потребное, любезное и единое.

Многие телесные необходимости ожидают тебя, и не там счастие, а для сердца твоего едино есть на потребу, и там Бог и счастие, не далече оно. Близ есть. В сердце и в душе твоей.

В сей ковчег ведет и наша десятоглавая беседа, будто чрез десять дверей, а я желаю, дабы душа твоя, как Ноева голубица[37], не обретши нигде покоя, возвратилась к сердцу своему, к тому, кто почивает в сердце твоем, дабы сбылося оное Исаиино: «Будут основания твоя вечная родом родов, и прозовешися здатель оград, и стези твоя посреди упокоиши»[38].

Сего желает Григорий, сын Саввы Сковороды.

Твердь беседы

«Истина Господня пребывает вовеки»[39].

«Вовек, Господи, Слово Твое пребывает»[40].

«Закон Твой посреде чрева моего»[41].

«Слово плоть бысть и вселися в ны»[42].

«Посреди вас стоит, Его же не весте»[43].

Глава 1-я

О Боге

Весь мир состоит из двух натур: одна — видимая, другая невидимая.

Видимая натура называется тварь, а невидимая — Бог.

Сия невидимая натура, или Бог, всю тварь проницает и содержит; везде всегда была, есть и будет. Например, тело человеческое видно, но проницающий и содержащий оное ум не виден.

По сей причине у древних Бог назывался Ум Всемирный. Ему ж у них были разные имена, например: натура, бытие вещей, вечность, время, судьба, необходимость, фортуна и проч.

А у христиан знатнейшие ему имена следующие: Дух, Господь, Царь, Отец, Ум, Истина. Последние два имени кажутся свойственнее прочих, потому что ум вовсе есть невеществен, а истина вечным своим пребыванием совсем противна непостоянному веществу. Да и теперь и в некоторой земле называется Бог иштен[44]. Что касается до видимой натуры, то ей также не одно имя, например: вещество, или материя, земля, плоть, тень и проч.

Глава 2-я

О вере вселенской

Как теперь мало кто разумеет Бога, так не удивительно, что и у древних часто публичною ошибкою почитали вещество за Бога и затем все свое богопочитание отдали в посмеяние.

Однако же в то все века и народы всегда согласно верили, что есть тайная некая, по всему разлившаяся и всем владеющая сила.

По сей причине для чести и памяти Его по всему шару земному общенародно были всегда посвящаемы дома, да и теперь везде все то же. И хотя, например, подданный может ошибкою почесть камердинера вместо господина, однако ж в том никогда не спорит, что есть над ним владелец, которого он, может статься, в лицо не видывал. Подданный Его есть всякий народ, и равно каждый признает пред Ним рабство свое.

Такова вера есть общая и простая.

Глава 3-я

О промысле общем

Сия-то блаженнейшая Натура, или Дух, весь мир, будто машинистова хитрость часовую на башне машину, в движении содержит и, по примеру попечительного Отца, Сам бытие есть всякому созданию. Сам одушевляет, кормит, распоряжает, починяет, защищает и по Своей же воле, которая всеобщим законом, или уставом, зовется, опять в грубую материю, или грязь, обращает, а мы то называем смертию.

По сей причине разумная древность сравнила Его с математиком или геометром[45], потому что непрестанно в пропорциях или размерах упражняется, вылепливая по разным фигурам, например: травы, деревья, зверей и все прочее; а еврейские мудрецы уподобили Его горшечнику[46].

Сей промысл есть общий, потому что касается благосостояния всех тварей.

Глава 4-я

О промысле, особенном для человека

Сей чистейший, всемирный, всех веков и народов Всеобщий Ум излил нам, как Источник, все мудрости и художества, к провождению жития нужные.

Но ничем Ему так не одолжен всякий народ, как тем, что Он дал нам самую высочайшую Свою Премудрость, которая природный Его есть портрет и печать.

Она столько превосходит прочие разумные духи, или понятия, сколь наследник лучше служителей.

Она весьма похожа на искуснейшую архитектурную симметрию, или модель, которая, по всему материалу нечувствительно простираясь, делает весь состав крепким и спокойным, все прочие приборы содержащим.

Так слово в слово и она, по всем членам политического корпуса, из людей, не из камней состоящего, тайно разлившись, делает его твердым, мирным и благополучным.

Если, например, какая-то фамилия, или город, или государство по сей модели основано и учреждено, в то время бывает она раем, небом, домом Божиим и прочее. А если один какой человек созиждет по нему житие свое, в то время бывает в нем страх Божий, святыня, благочестие и прочее. И как в теле человеческом один ум, однако разно по рассуждению разных частей действует, так и в помянутых сожительствах, сею премудростию связанных, Бог чрез различные члены различные в пользу общую производит действа.

Она во всех наших всякого рода делах и речах душа, польза и краса, а без нее все мертво и гнусно. Родимся мы все без нее, однако для нее. Кто к ней природнее и охотнее, тот благороднее и острее, а чем большее кто с нею имеет участие, тем действительнейшее, но не понятое внутри чувствует блаженство или удовольствие. От нее одной зависит особенный в созидании рода человеческого промысл. Она-то есть прекраснейшее лицо Божие, которым Он со временем, напечатуясь на душе нашей, делает нас из диких и безобразных монстров, или уродов, человеками, то есть зверьками, к содружеству и к помянутым сожительствам годными, незлобивыми, воздержными, великодушными и справедливыми.

А если уже она вселилась в сердечные человеческие склонности, в то время точно есть то же самое, что в движении часовой машины темпо (tempo), то есть правильность и верность. И тогда-то бывает в душе непорочность и чистосердечие, как бы райский некий дух и вкус, пленяющий к дружелюбию.

Она различит нас от зверей милосердием и справедливостью, а от скотов — воздержанием и разумом; и не иное что есть, как блаженнейшее лицо Божие, тайно на сердце написанное, сила и правило всех наших движений и дел. В то время сердце наше делается чистым источником благодеяний, несказанно душу веселящих; и тогда-то мы бываем истинными по душе и по телу человеками, подобны годным для строения четвероугольным камням, с каковых живой Божий дом составляется, в котором Он особливою царствует милостию.

Трудно неоцененное сие сокровище проникнуть и приметить, а для одного сего любить и искать ее нелегко.

Но сколько она снаружи неказиста и презренна, столько внутри важна и великолепна, похожа на маленькое, например, смоквинное зерно, в котором целое дерево с плодами и листом закрылось, или на маленький простой камушек, в котором ужасный пожар затаился. Для оказалости намечали ее всегда признаками, и она, будто какой-то принц, имела свои портреты, печати и узлы, разные в разных веках и народах. Ее-то был узел, например змий, повешенный на колу пред жидами[47].

Ее герб — голубь с масличною во устах ветвию[48]. Являлась она в образе льва и агнца[49], а царский жезл был ее ж предметом и прочее.

Таилась она и под священными у них обрядами, например, под едением пасхи, под обрезанием и прочее.

Закрывалась она, будто под разновидным маскарадом, и под гражданскими историями, например под повестью о Исаве и Иакове, о Сауле и Давиде[50] и проч., и одним тайным своим присутствием сделала те книги мудрыми.

А в последовавшие уже времена показалась она во образе мужском, сделавшись Богочеловеком[51].

Каковым же способом Божия сия Премудрость родилась от отца без матери и от девы без отца, как-то она воскресла и опять к своему Отцу вознеслась[52] и прочее, — пожалуй, не любопытствуй. Имеются и в сей, так как в прочих науках, праздные тонкости, в которых одних может себе занять место та недействительная вера, которую называют умозрительною. Поступай и здесь так, как на опере, и довольствуйся тем, что глазам твоим представляется, а за ширмы и за хребет театра не заглядывай. Сделана сия занавесь нарочно для худородных и склонных к любопытству сердец, потому что подлость, чем в ближайшее знакомство входит, тем пуще к великим делам и персонам учтивость свою теряет.

На что тебе спрашивать, например, о воскресении мертвых, если и самый дар воскрешать мочь ничего не пользует бездельной душе — ни воскрешающей, ни воскрешаемой? От таковых-то любопытников породились расколы, суеверия и прочие язвы, которыми вся Европа беспокоится. Важнейшее дело Божие есть: одну беспутную душу оживотворить Духом Своих заповедей, нежели из небытия произвести новый земной шар, населенный беззаконниками.

Не тот верен государю, кто в тайности его вникнуть старается, но кто волю его усердно исполняет.

Вечная сия Премудрость Божия во всех веках и народах неумолкно продолжает речь свою, и она не иное что есть, как повсеместного естества Божия невидимое лицо и живое Слово, тайно ко всем нам внутрь гремящее. Но не хотим слушать советов ее, одни за лишением слуха, а самая большая часть — по несчастному упрямству, от худого зависимые воспитания.

Прислушивались к нетленному сему гласу премудрые люди, называемые у жидов пророками, и со глубочайшим опасением повелеваемое исполняли.

Она начало и конец всех книг пророческих; от нее, чрез нее и для нее все в них написано. По сей причине разные себе имена получила. Она называется образ Божий, слава, свет, Слово, совет, воскресение, живот, путь, правда, мир, судьба, оправдание, благодать, истина, сила Божия, имя Божие, воля Божия, камень веры, Царство Божие и проч. А самые первейшие христиане назвали ее Христом, то есть царем, потому что одна она направляет к вечному и временному счастию все государства, всякие сожительства и каждого порознь. Да и, кроме того, у древних царственным называлось все, что верховным и главнейшим почиталось.

Провидел, было, Авраам блаженнейший свет ее и, на ней уверившись, сделался со всею фамилиею справедливым, а с подданными благополучным. Однако она и прежде Авраама всегда у своих любителей живала. А Моисей, с невидимого сего образа Божия будто план сняв, начертил его просто и грубо самонужнейшими линиями и, по нему основав жидовское общество, сделал оное благополучным же и победительным. Он по-тогдашнему написал, было, его на каменных досках и так сделал, что невидимая Премудрость Божия, будто видимый и тленный человек, чувственным голосом ко всем нам речь свою имеет.

Сия речь, понеже от него разделена на десять рассуждений, или пунктов, потому названа десятословием.

Глава 5-я

О десятословии

I.

«Аз есть Господь Бог твой, да не будут тебе бози иныи!..» и прочее.

Яснее сказать так:

Я глава твоего благополучия и свет разума. Берегись, чтоб ты не основал жития твоего на иных советах, искусствах и вымыслах, хотя б они из ангельских умов родились. Положись на Меня слепо. Если ж, Меня минув, заложишь век твой на иной премудрости, то она тебе будет и богом, но не истинным, а посему и счастие твое подобно будет воровской монете.

II.

«Не сотвори себе кумира!..» и проч.

А как на подлых камнях, так еще больше не велю тебе строиться на видимостях. Всякая видимость есть плоть, а всякая плоть есть песок, хотя б она в Поднебесной родилась; все то идол, что видимое.

III.

«Не приемли имени!..» и проч.

Смотри ж, во-первых, не впади в ров безумия, будто в свете ничего нет, кроме видимостей, и будто имя сие (Бог) пустое есть. В сей-то бездне живут клятвы ложные, лицемерия, обманы, лукавства, измены и все тайных и явных мерзостей страшилища. А вместо того напиши на сердце, что везде всегда присутствует тайный суд Божий, готов на всяком месте невидимо жечь и сечь невидимую твою часть, не коснясь ни точки, за все дела, слова и мысли, в которых Меня нет.

IV.

«Помни день субботний!..» и проч.

Сие ты повсюду и внутри тебя кроющееся величество Божие с верою и страхом в день воскресный прославлять не забывай, а поклоняйся не пустыми только церемониями, но самым делом, сердечно ему подражая. Его дело и вся забава в том, чтоб всеминутно промышлять о пользе всякой твари, и от тебя больше ничего не требует, кроме чистосердечного милосердия к ближним твоим.

А сие весьма легко. Верь только, что сам себя десятью пользуешь в самое то время, как пользуешь других, и напротив того.

V.

«Чти отца твоего!..» и проч.

Прежде всех отца и мать почитай и служи им. Они суть видимые портреты того Невидимого Существа, которое тебе столько одолжает.

А вот кто отец твой и мать: будь, во-первых, верен и усерден государю, послушен градоначальнику, учтив к священнику, покорен родителям, благодарен учителям твоим и благодетелям. Вот истинный путь к твоему вечному и временному благоденствию и к утверждению твоей фамилии. Что же касается прочих общества частей, берегись следующего:

VI.

«Не убий!»

VII.

«Не прелюбодействуй!»

VII.

«Не воруй!»

IX.

«Не свидетельствуй ложно, или не клевещи!»

Осуждаем винного, а клевещем невинного. Сия есть страшнейшая злоба, и клеветник по-эллински — диавол.

Х.

«Не пожелай!..»

Но понеже злое намерение семенем есть злых дел, которым числа нет, а сердце рабское неисчерпаемый есть источник худых намерений, для того по век твой нельзя быть тебе честным, если не попустишь, дабы вновь Бог переродил сердце твое. Посвяти ж оное нелицемерной любви. В то время вдруг бездна в тебе беззаконий заключится… Бог, Божие Слово, к Его Слову Любовь — все то одно.

Сим троеличным огнем разожженное сердце никогда не согрешает, потому что злых семян или намерений иметь не может.

Глава 6-я

Об истинной вере

Если б человек мог скоро понять неоцененную великого сего совета Божиего цену, мог бы его вдруг принять и любить.

Но понеже телесное, грубое рассуждение сему препятствует, для того нужна ему вера. Она закрытое всем советом блаженство, будто издали в зрительную просматривает трубку, с которою и представляется.

При ней необходимо должна быть надежда. Она слепо и насильно удерживает сердце человеческое при единородной сей истине, не попущая волноваться подлыми посторонних мнений ветрами. По сей причине представляется в виде женщины, держащей якорь[53].

Сии добродетели сердце человеческое, будто надежный ветер корабль, приводит, наконец, в гавань любви и ей поручает.

В то время, по открытии глаз, тайно кричит в душе Дух Святой следующее:

«Правда Твоя, правда вовек, и закон Твой — истина»[54].

Глава 7-я

Благочестие и церемония — разнь

Вся десятословия сила[55] вмешается в одном сем имени — любовь. Она есть вечный союз между Богом и человеком. Она огонь есть невидимый, которым сердце распаляется к Божиему слову или воле, а посему и сама она есть Бог.

Сия Божественная любовь имеет на себе внешние виды, или значки; они-то называются церемония, обряд, или образ благочестия. Итак, церемония возле благочестия есть то, что возле плодов лист, что на зернах шелуха, что при доброжелательстве комплименты. Если же сия маска лишена своей силы, в то время остается одна лицемерная обманчивость, а человек — гробом раскрашенным.

Все же то церемония, что может исправлять самый несчастный бездельник.

Глава 8-я

Закон Божий и предание — разнь

Закон Божий пребывает вовеки, а человеческие предания не везде и не всегда.

Закон Божий есть райское древо, а предание — тень.

Закон Божий есть плод жизни, а предание — листвие. Закон Божий есть Божие в человеке сердце, а предание есть смоковный лист, часто покрывающий ехидну. Дверь храма Божия есть закон Божий, а предание есть приделанный к храму притвор. Сколько преддверие от алтаря, а хвост от головы, столь далече отстоит предание [от закона Божия].

У нас почти везде несравненную сию разность сравнивают, забыв закон Божий и смешав с грязью человеческою воедино, даже до того, что человеческие враки выше возносят; и, на оные уповая, о любви не подумают, да исполнится сие: «Лицемеры! За предания ваши вы разористе закон»[56]. Все же то есть предание, что не Божий закон.

Глава 9-я

О страстях, или грехах

Страсть есть моровой в душе воздух. Она есть беспутное желание видимостей, а называется нечистый или мучительный дух. Главнейшая всех есть зависть, мать прочих страстей и беззаконий. Она есть главный центр оной пропасти, где душа мучится. Ничто ее не красит и не пользует. Не мил ей свет, не люба благочинность, а вред столь сладок, что сама себя десятью съедает.

Жало адского сего дракона есть весь род грехов, а вот фамилия его: ненависть, памятозлобие, гордость, лесть, несытость, скука, раскаяние, тоска, кручина и прочий неусыпаемый в душе червь.

Глава 10-я

О любви, или чистосердечии

Противится сей бездне чистосердечие. Оно есть спокойное в душе дыхание и веяние Святого Духа.

Оно подобно прекрасному саду, тихих ветров, сладкодышащих цветов и утехи исполненному, в котором процветает древо нетленной жизни.

А вот плоды его: доброжелательство, незлобие, склонность, кротость, нелицемерие, благонадежность, безопасность, удовольствие, кураж и прочие неотъемлемые забавы.

Кто таковую душу имеет, мир на нем, и милость, и веселие вечное над головою сего истинного христианина!

Аминь.

1768 г.

Н.В.Гоголь Светлое Воскресенье

В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресенья. Он это чувствует живей, если ему случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других странах день этот почти не отличен от других дней, — те же всегдашние занятия, та же вседневная жизнь, то же будничное выраженье на лицах, — он чувствует грусть и обращается невольно к России. Ему кажется, что там как-то лучше празднуется этот день, и сам человек радостней и лучше, нежели в другие дни, и самая жизнь какая-то другая, а не вседневная. Ему вдруг представятся — эта торжественная полночь, этот повсеместный колокольный звон, который как всю землю сливает в один гул, это восклицанье «Христос Воскрес!», которое заменяет в этот день все другие приветствия, это поцелуй, который только раздается у нас, — и он готов почти воскликнуть: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться!» Разумеется, все это мечта; она исчезнет вдруг, как только он перенесется на самом деле в Россию или даже только припомнит, что день этот есть день какой-то полусонной беготни и суеты, пустых визитов, умышленных незаставаний друг друга, наместо радостных встреч, — если ж и встреч, то основанных на самых корыстных расчетах; что честолюбие кипит у нас в этот день еще больше, чем во все другие, и говорят не о Воскресенье Христа, но о том, кому какая награда выйдет и кто что получит; что даже и сам народ, о котором идет слава, будто он больше всех радуется, уже пьяный попадается на улицах, едва только успела кончиться торжественная обедня, и не успела еще заря осветить земли. Вздохнет бедный русский человек, если только все это припомнит себе и увидит, что это разве только карикатура и посмеянье над праздником, а самого праздника нет. Для проформы только какой-нибудь начальник чмокнет в щеку инвалида, желая показать подчиненным чиновникам, как нужно любить своего брата, да какой-нибудь отсталый патриот, в досаде на молодежь, которая бранит старинные русские наши обычаи, утверждая, что у нас ничего нет, прокричит гневно: «У нас все есть — и семейная жизнь, и семейные добродетели, и обычаи у нас соблюдаются свято; и долг свой исполняем мы так, как нигде в Европе; и народ мы на удивленье всем».

Нет, не в видимых знаках дело, не в патриотических возгласах и не в поцелуе, данном инвалиду, но в том, чтобы в самом деле взглянуть в этот день на человека, как на лучшую свою драгоценность, — так обнять и прижать его к себе, как наироднейшего своего брата, так ему обрадоваться, как бы своему наилучшему другу, с которым несколько лет не видались и который вдруг неожиданно к нам приехал. Еще сильней! еще больше! потому что узы, нас с ним связывающие, сильней земного кровного нашего родства, и породнились мы с ним по нашему прекрасному небесному Отцу, в несколько раз нам ближайшему нашего земного отца, и день этот мы — в своей истинной семье, у Него Самого в дому. День этот есть тот святой день, в который празднует святое, небесное свое братство все человечество до единого, не исключив из него ни одного человека.

Как бы этот день пришелся, казалось, кстати нашему девятнадцатому веку, когда мысли о счастии человечества сделались почти любимыми мыслями всех; когда обнять все человечество, как братьев, сделалось любимой мечтой молодого человека; когда многие только и грезят о том, как преобразовать все человечество, как возвысить внутреннее достоинство человека; когда почти половина уже признала торжественно, что одно только христианство в силах это произвесть; когда стали утверждать, что следует ближе ввести Христов закон как в семейственный, так и в государственный быт; когда стали даже поговаривать о том, чтобы все было общее — и дома и земли; когда подвиги сердоболия и помощи несчастным стали разговором даже модных гостиных; когда, наконец, стало тесно от всяких человеколюбивых заведений, странноприимных домов и приютов. Как бы, казалось, девятнадцатый век должен был радостно воспраздновать этот день, который так по сердцу всем великодушным и человеколюбивым его движеньям! Но на этом-то самом дне, как на пробном камне, видишь, как бледны все его христианские стремленья и как все они в одних только мечтах и мыслях, а не в деле. И если, в самом деле, придется ему обнять в этот день своего брата, как брата — он его не обнимет. Все человечество готов он обнять, как брата, а брата не обнимет. Отделись от этого человечества, которому он готовит такое великодушное объятие, один человек, его оскорбивший, которому повелевает Христос в ту же минуту простить, — он уже не обнимет его. Отделись от этого человечества один, несогласный с ним в каких-нибудь ничтожных человеческих мненьях, — он уже не обнимет его. Отделись от этого человечества один, страждущий видней других тяжелыми язвами своих душевных недостатков, больше всех других требующий состраданья к себе, — он оттолкнет его и не обнимет. И достанется его объятие только тем, которые ничем еще не оскорбили его, с которыми не имел он случая столкнуться, которых он никогда не знал и даже не видел в глаза. Вот какого рода объятье всему человечеству дает человек нынешнего века, и часто именно тот самый, который думает о себе, что он истинный человеколюбец и совершенный христианин! Христианин! Выгнали на улицу Христа, в лазареты и больницы, наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы, под родную крышу свою, и думают, что они христиане!

Нет, не воспраздновать нынешнему веку Светлого праздника так, как ему следует воспраздноваться. Есть страшное препятствие, есть непреоборимое препятствие, имя ему — гордость. Она была известна и в прежние веки, но то была гордость более ребяческая, гордость своими силами физическими, гордость богатствами своими, гордость родом и званием, но не доходила она до того страшного духовного развития, в каком предстала теперь. Теперь явилась она в двух видах. Первый вид ее — гордость чистотой своей.

Обрадовавшись тому, что стало во многом лучше своих предков, человечество нынешнего века влюбилось в чистоту и красоту свою. Никто не стыдился хвастаться публично душевной красотой своей и считать себя лучшим других. Стоит только приглядеться, каким рыцарем благородства выступает из нас теперь всяк, как беспощадно и резко судит о другом. Стоит только прислушаться к тем оправданьям, какими он оправдывает себя в том, что не обнял своего брата даже в день Светлого Воскресенья. Без стыда и не дрогнув душой, говорит он: «Я не могу обнять этого человека: он мерзок, он подл душой, он запятнал себя бесчестнейшим поступком; я не пущу этого человека даже в переднюю свою; я даже не хочу дышать одним воздухом с ним; я сделаю крюк для того, чтобы объехать его и не встречаться с ним. Я не могу жить с подлыми и презренными людьми — неужели мне обнять такого человека как брата?» Увы! позабыл бедный человек девятнадцатого века, что в этот день нет ни подлых, ни презренных людей, но все люди — братья той же семьи, и всякому человеку имя брат, а не какое-либо другое. Все разом и вдруг им позабыто: позабыто, что, может быть, затем именно окружили его презренные и подлые люди, чтобы, взглянувши на них, взглянул он на себя и поискал бы в себе того же самого, чего так испугался в других. Позабыто, что он сам может на всяком шагу, даже не приметив того сам, сделать то же подлое дело, хотя в другом только виде, — в виде, не пораженном публичным позором, но которое, однако же, выражаясь пословицей, есть тот же блин, только на другом блюде. Все позабыто. Позабыто им то, что, может, оттого развелось так много подлых и презренных людей, что сурово и бесчеловечно их оттолкнули лучшие и прекраснейшие люди и тем заставили пуще ожесточиться. Будто бы легко выносить к себе презренье! Бог весть, может быть, иной совсем был не рожден бесчестным человеком; может быть, бедная душа его, бессильная сражаться с соблазнами, просила и молила о помощи и готова была облобызать руки и ноги того, кто, подвигнутый жалостью душевной, поддержал бы ее на краю пропасти. Может быть, одной капли любви к нему было достаточно для того, чтобы возвратить его на прямой путь. Будто бы дорогой любви было трудно достигнуть к его сердцу! Будто уже до того окаменела в нем природа, что никакое чувство не могло в нем пошевелиться, когда и разбойник благодарен за любовь, когда и зверь помнит ласкавшую его руку! Но все позабыто человеком девятнадцатого века, и отталкивает он от себя брата, как богач отталкивает покрытого гноем нищего от великолепного крыльца своего. Ему нет дела до страданий его; ему бы только не видать гноя ран его. Он даже не хочет услышать исповеди его, боясь, чтобы не поразилось обонянье его смрадным дыханьем уст несчастного, гордый благоуханьем чистоты своей. Такому ли человеку воспраздновать праздник небесной Любви?

Есть другой вид гордости, еще сильнейший первого, — гордость ума. Никогда еще не возрастала она до такой силы, как в девятнадцатом веке. Она слышится в самой боязни каждого прослыть дураком. Все вынесет человек века: вынесет названье плута, подлеца; какое хочешь дай ему названье, он снесет его — и только не снесет названье дурака. Над всем он позволит посмеяться — и только не позволит посмеяться над умом своим. Ум его для него — святыня. Из-за малейшей насмешки над умом своим он готов сию же минуту поставить своего брата на благородное расстоянье и посадить, не дрогнувши, ему пулю в лоб. Ничему и ни во что он не верит; только верит в один ум свой. Чего не видит его ум, того для него нет. Он позабыл даже, что ум идет вперед, когда идут вперед все нравственные силы в человеке, и стоит без движенья и даже идет назад, когда не возвышаются нравственные силы. Он позабыл и то, что нет всех сторон ума ни в одном человеке; что другой человек может видеть именно ту сторону вещи, которую он не может видеть и, стало быть, знать того, чего он не может знать. Не верит он этому, и все, чего не видит он сам, то для него ложь. И тень христианского смиренья не может к нему прикоснуться из-за гордыни ума. Во всем он усумнится: в сердце человека, которого несколько лет знал, в правде, в Боге усумнится, но не усумнится в своем уме. Уже ссоры и брани начались не за какие-нибудь существенные права, не из-за личных ненавистей — нет, не чувственные страсти, но страсти ума уже начались: уже враждуют лично из несходства мнений, из-за противуречий в мире мысленном. Уже образовались целые партии, друг друга не видевшие, никаких личных сношений еще не имевшие — и уже друг друга ненавидящие. Поразительно: в то время, когда уже было начали думать люди, что образованьем выгнали злобу из мира, злоба другой дорогой, с другого конца входит в мир, — дорогой ума, и на крыльях журнальных листов, как всепогубляющая саранча, нападает на сердце людей повсюду. Уже и самого ума почти не слышно. Уже и умные люди начинают говорить ложь противу собственного убеждения, из-за того только, чтобы не уступить противной партии, из-за того только, что гордость не позволяет сознаться перед всеми в ошибке — уже одна чистая злоба воцарилась наместо ума.

И человеку ли такого века уметь полюбить и почувствовать христианскую любовь к человеку? Ему ли исполниться того светлого простодушия и ангельского младенчества, которое собирает всех людей в одну семью? Ему ли услышать благоухание небесного братства нашего? Ему ли воспраздновать этот день? Исчезнуло даже и то наружно добродушное выраженье прежних простых веков, которое давало вид, как будто бы человек был ближе к человеку. Гордый ум девятнадцатого века истребил его. Диавол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своем виде. Почуя, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми. С дерзким бесстыдством смеется в глаза им же, его признающим; глупейшие законы дает миру, какие доселе еще никогда не давались, — и мир это видит и не смеет ослушаться. Что значит эта мода, ничтожная, незначащая, которую допустил вначале человек как мелочь, как невинное дело, и которая теперь, как полная хозяйка, уже стала распоряжаться в домах наших, выгоняя все, что есть главнейшего и лучшего в человеке? Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа и между тем боится не исполнить ее малейшего приказанья, дрожа перед нею, как робкий мальчишка. Что значит, что даже и те, которые сами над нею смеются, пляшут, как легкие ветреники, под ее дудку? Что значат эти так называемые бесчисленные приличия, которые стали сильней всяких коренных постановлений? Что значат эти странные власти, образовавшиеся мимо законных, — посторонние, побочные влияния? Что значит, что уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божий помазанники остались в стороне? Люди темные, никому не известные, не имеющие мыслей и чистосердечных убеждений, правят мненьями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его не уважающего человека. Что значат все незаконные эти законы, которые видимо, в виду всех, чертит исходящая снизу нечистая сила, — и мир это видит весь и, как очарованный, не смеет шевельнуться? Что за страшная насмешка над человечеством! И к чему при таком ходе вещей сохранять еще наружные святые обычаи Церкви, небесный Хозяин которой не имеет над ними власти? Или это еще новая насмешка духа тьмы? Зачем этот утративший значение праздник? Зачем он вновь приходит глуше и глуше скликать в одну семью разошедшихся людей и, грустно окинувши всех, уходит как незнакомый и чужой всем? Всем ли точно он незнаком и чужд? Но зачем же еще уцелели кое-где люди, которым кажется, как бы они светлеют в этот день и празднуют свое младенчество, — то младенчество, от которого небесное лобзанье, как бы лобзанье вечной весны, изливается на душу, то прекрасное младенчество, которое утратил гордый нынешний человек? Зачем еще не позабыл человек навеки это младенчество и, как бы виденное в каком-то отдаленном сне, оно еще шевелит нашу душу? Зачем все это и к чему это? Будто не известно зачем? Будто не видно к чему? Затем, чтобы хотя некоторым, еще слышащим весеннее дыхание этого праздника, сделалось бы вдруг так грустно, так грустно, как грустно ангелу по Небе. И, завопив раздирающим сердце воплем, упали бы они к ногам своих братьев, умоляя хотя бы один этот день вырвать из ряду других дней, один бы день только провести не в обычаях девятнадцатого века, но в обычаях Вечного Века, в один бы день только обнять и обхватить человека, как виноватый друг обнимает великодушного, все ему простившего друга, хотя бы только затем, чтобы завтра же оттолкнуть его от себя и сказать ему, что он нам чужой и незнакомый. Хотя бы только пожелать так, хотя бы только насильно заставить себя это сделать, ухватиться бы за этот день, как утопающий хватается за доску! Бог весть, может быть, за одно это желанье уже готова сброситься с Небес нам лестница и протянуться рука, помогающая возлететь по ней.

Но и одного дня не хочет провести так человек девятнадцатого века! И непонятной тоской уже загорелася земля; черствей и черствей становится жизнь; все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила повсюду. Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!

Отчего же одному русскому еще кажется, что праздник этот празднуется, как следует, и празднуется так в одной его земле? Мечта ли это? Но зачем же эта мечта не приходит ни к кому другому, кроме русского? Что значит в самом деле, что самый праздник исчез, а видимые признаки его так ясно носятся по лицу земли нашей: раздаются слова: «Христос Воскрес!» — и поцелуй, и всякий раз так же торжественно выступает святая полночь, и гулы всезвонных колоколов гудят и гудут по всей земле, точно как бы будят нас? Где носятся так очевидно призраки, там недаром носятся; где будят, там разбудят. Не умирают те обычаи, которым определено быть вечными. Умирают в букве, но оживают духе. Померкают временно, умирают в пустых и выветрившихся толпах, но воскресают с новой силой в избранных, затем, чтобы в сильнейшем свете от них разлиться по всему миру. Не умрет из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно русского и что освящено Самим Христом. Разнесется звонкими струнами поэтов, развозвестится благоухающими устами святителей, вспыхнет померкнувшее — и праздник Светлого Воскресенья воспразднуется, как следует, прежде у нас, чем у других народов! На чем же основываясь, на каких данных, заключенных в сердцах наших, опираясь, можем сказать это? Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней всех их. «Хуже мы всех прочих» — вот что мы должны всегда говорить о себе. Но есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это пророчит. Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя все, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней. Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону Христа, — доказательство тому уже то, что без меча пришел к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собой Его слово, что есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей было у нас родней даже и кровного братства, что еще нет у нас непримиримой ненависти сословья противу сословья и тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской любви между ними, что есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, все позорящее высокую природу человека, то с болью собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванется у нас все сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды — все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия — один человек. Вот на чем основываясь, можно сказать, что праздник Воскресенья Христова воспразднуется прежде у нас, чем у других. И твердо говорит мне это душа моя; и это не мысль, выдуманная в голове. Такие мысли не выдумываются. Внушеньем Божьим порождаются они разом в сердцах многих людей, друг друга не видавших, живущих на разных концах земли, и в одно время, как бы из одних уст, изглашаются. Знаю я твердо, что не один человек в России, хотя я его и не знаю, твердо верит тому и говорит: «У нас прежде, чем во всякой другой земле, воспразднуется Светлое Воскресенье Христово!»

Н.И.Пирогов Философско-педагогические письма

А.А.Бистром

12 апреля.

[1850 г. Петербург.]


Христос Воскресе! Милая Саша!

Прошу тебя, прочти это письмо с большим вниманием. …

Теперь вот тебе для дня твоего Ангела мой идеал женщины: он для тебя должен быть интересен, потому что ты знаешь, я в тебе люблю мой идеал. Вот тебе зеркало. Смотрись.

Да будет девизом нашей жизни с тобою отныне: молись и трудись. Лучшего принципа, который бы соответствовал всем требованиям нравственной и практической жизни, не придумаешь. Я уже писал, какие условия считаю необходимыми, чтобы выполнить наставление: трудись. Посмотрим теперь, как женщина должна трудиться и молиться, чтобы выразить собою мой идеал. Ты, может быть, спросишь меня, где же: люби? Неужели, может быть, скажешь ты, твой идеал не должен знать: люби?Душка, душка, можно ли мне было не ожидать этого замечания? Разве ты не угадала, что я нарочно, как будто, позабыл самое главное, и именно для того, чтобы ты мне его напомнила, чтобы слышать от тебя это сладкое слово: люби и люблю: нарочно, чтобы дать твоим устам произнести его: ах! оно так чудно, так мелодически звучит тогда! И так, ты прибавила к двум требованиям твое сладкое мелодическое третье, и вышло:

«Молись, люби и трудись».

1. Молись.

Молись, так как ты молишься теперь, одна: с чистою Верою, с Упованием, с Любовью, просто и умиленно. Молись и призывай мужа и детей к той же молитве. Это дело доброй, идеально доброй жены. Муж, развлеченный земными заботами и трудами, дети, увлеченные легкомыслием возраста, не всегда радеют о молитве; но долг жены, которая должна блюсти за чувствами мужа и детей, есть призвать их нежным голосом сердца к умилению, и, усладив заботы мужа своею любовию, одушевить его и вдохновением молитвы. Но чтобы призвать к молитве, чтобы одушевить вдохновением озабоченного и утомленного, чтобы поселить умиление в легкомысленной душе ребенка, о! для этого нужно быть женщине поэтом: нужно глубоко и искренно веровать, твердо уповать и горячо любить. Моя Саша, я знаю, поэт в душе. Я знаю, она свято исполнит этот долг моего идеала, будет тщательно блюсти за чувством к Высокому и Святому и в сердце мужа, и в сердце детей.

«К Нему, к Нему! — произнесет она, обнимая вечером озабоченного и утомленного. — Ему, Ему! милый друг сердца, посвяти минуту вдохновения». «А вы, дети! — скажет она, призвав их утром и вечером, — становитесь на колени пред Небесным Отцом, просите, чтобы Он дал вам Волю на добрые дела, благодарите Его за благо, которым от Него пользуетесь, просите от Него насущного хлеба, просите, чтобы избавил вас от зла, любите Его и исполняйте Его святую Волю».

А в дни отдохновения, в дни торжества, в дни печалей и скорбей, она же, все она, призовет и мужа, и детей и вкупе, преклонив колена, с умилением произнесет молитву и с благоговением прочтет или выслушает поучительное слово Откровения.

Так всегда на ней останется святая обязанность блюсти за религиозными чувствами ее семейного круга. Без напыщенной восторженности, без всяких утонченностей пиетизма, с чисто Евангельскою простотою, с взглядом светлым, идеальным, поэтически-высоким, она исполнит свое высокое призвание — быть хранилищем и рассадником религиозно-святых чувств своей семьи.

Ты видишь, друг души, милая Саша, какую высокую обязанность я поручаю тебе, моему Идеалу жены и матери. Я облекаю тебя в священнодействие и, по моему убеждению, это не может и не должно быть иначе. То, что в целом обществе поручается и всегда поручалось избранным людям, известным своею нравственностью, глубиною своих религиозных убеждений, даром слова и знанием, образованном наукою, то в семейном кругу должно быть поручено женщине. В обществе мы ищем укрепиться в наших религиозных убеждениях, ищем утешения и совета в трудных случаях жизни евангелическим учением, ищем одушевления и вдохновения в священнодействии избранных духовных отцов. Немногие, даже редкие из них удовлетворяют настоящим образом этим вопиющим требованиям человечества. В семейной жизни для большей части из нас, занятых практическою деятельностию, эта обязанность лежит на женщине. Материальные и умственные заботы, в которых мы должны проводить большую часть дня, чтобы совестливо исполнять наше призвание и доставать насущный хлеб, нередко заглушают в нас вдохновение, необходимое для молитвы, мысли о земном преследуют нас с утра и до ночи, и во время отдыха, и в недрах семьи, а когда мы и себя не в силах осенить благоговейным умилением, то что же мы можем сделать в этом отношении для наших детей?

И так, кто же, как не любимая женщина, может одушевить нас чувством святого, когда мы возвращаемся усталые на наше пепелище; кто, как не она, может блюсти за развитием и хранением этого чувства в наших детях? И так, жена и мать есть священник семьи, по крайней мере, в нашем практическом быту. Ты видишь из этого, каких я мыслей о призвании женщины. Только унижая, а не возвышая ее идеал, общество породило в ней грустную потребность к эмансипации.

Я ни на минуту теперь не сомневаюсь (я сейчас прочел еще раз все твои письма до 1-го апреля), что моя милая Саша, мой милый друг, точно мой идеал. Надобно быть камнем, чтобы не обожать тебя, не восхищаться чудной твоею душою, которая теперь сделалась и моим счастьем, и моим утешением, и моею отрадой. Да, мы будем вместе молиться, я чувствую, что ты, — и верно ты одна на свете, — твоим присутствием, твоим искренним, сердечным умилением можешь всегда и во всякое время поселить во мне вдохновение к молитве. Ты мой идеал. Недаром я просил живописца, чтобы он, снимая твой портрет, вник в главное выражение черт лица твоего, напоминающих серьезно и глубоко вдохновенные изображения Бенвенуто.

Да, милая Саша, сделаем храм святыни из нашей скромной обители, в ней будем отправлять наши обычные богослужения, упражняя в них и детей наших, одушевляя и их нашим примером. «Где соберутся двое во имя Мое, там и Я буду посреди них»[58].

Но не суждением, не доводами ума должна священнодействовать женщина в семейном кругу, это слабое орудие в руках ее против скептицизма и сомнений; не заимствованною восторженностью пиетизма должна она поддерживать и развивать религиозное чувство в мужчине и детях, — на большую часть мужчин, и именно наклонных к сомнению, эта восторженность производит совсем противное действие, а на детей она остается без глубокого впечатления, потому что они ее не понимают. Голосом сердца, взглядом простым, но поэтически-высоким и утешительным на учение Христа, не тщась дерзновенно проникнуть посредством этой восторженности в то, что навсегда должно для нас остаться сокровенным и недоступным в христианском учении, как появление Искупителя на свет, самое искупление и Воскресение, — должна действовать женщина.

Сила и Воля Божия олицетворилась в необъяснимом для нас появлении на свет Искупителя, в Его делах, в Его земной жизни, в которой Он жил и существовал подобно сынам человеческим, осуществлял идеал земной жизни верою и любовию к Отцу, беспредельною преданностию к Его воле и беспредельною любовию к человечеству, — в котором Он видел детище Общего Отца, — ознаменовав ее жертвою жизни, оконченной в страданиях за истину, наконец, Откровение истинной жизни, к которой должно стремиться человечество и мыслью, и делом, — вот мой идеал христианского учения. Стараться, по возможности и по крайнему разумению, подражать жизни земной Искупителя, вот идеал моего стремления в жизни.

А идеал призвания моей жены состоит в том, чтоб она меня укрепляла и одушевляла на этом поприще и в этом стремлении теплым чувством и благоговейною молитвою, произнесенною голосом сердца, поэтически и младенчески простого и горячо и нежно любящего.

Саша поймет, она уже поняла этот идеал, а любовь даст ей средства поддержать теплое религиозно-высокое чувство в муже в духе, сообразном с его убеждениями. Саша — мой идеал, моя душа, моя жизнь, которая меня снова привязала к жизни, сделала уже теперь и выше и чище. Ей мои объятия, ей мой поцелуй, ей клятвы в вечной и неизменной любви до гроба, с ней моя молитва, от нее мое вдохновение.

К попам, какого бы то ни было исповедания я, признаюсь откровенно, не имею большого доверия. Я знаю из опыта, как трудно найти совестливых и искусных врачей тела: а во сколько раз труднее найти искусных врачей души! Признаюсь, я еще имею более доверия к тем из них, которые просто верят, без восторженности и без различных богословских тонкостей.

Я сам после сомнений, тревоживших душу, после безутешного безверия, наконец, и дай Бог навсегда, составил себе идеальный взгляд на христианское учение, один, единственный, который меня предохраняет от сомнения и безверия; я боюсь теперь дотрагиваться до материально исторической стороны христианского учения, чтобы опять не впасть в сомнения. Проповедей боюсь, потому что они у меня расшевеливают эту безутешную сторону моего нравственного быта и поэтому-то, как я уже тебе писал, принимаю для себя только один род церковных поучений, именно тот, который ты найдешь в «Stunden der Andacht»[59], взятый из практической жизни и изложенный просто, с показанием, как должно поступать в этом или другом трудном случае. Но чтобы не заснуть, слушая такую проповедь в храме, нужно, чтобы она была произнесена устами человека, одаренного большим даром слова, опытного в жизни, красноречивого без восторженности и нравственно доброго.

Всю остальную часть богослужения полагаю в молитве умиленной и сердечной, возбужденной чрез вдохновение. Из этого ты видишь, что храм священнодействия я хочу найти в моем доме и не ходя в церковь: один час, проведенный в кругу семьи в умиленной молитве и поучительном чтении с женой и детьми для меня благодатнее, выше, назидательнее и утешительнее нескольких часов, проведенных вместе с толпою, к которой не имею сочувствия в церкви. И для этого мне нужна жена, или лучше идеал жены такой, как ты, моя Саша; в кругу твоем и наших детей я несравненно глубже буду проникнут благочестием, верою, упованием и любовью, нежели в храме, среди чужих моему сердцу. Будем священнодействовать в нашей семейной обители мира, любви и тишины.


2. Люби.


Люби так, как ты теперь любишь, чисто, нежно, горячо и глубоко. Ты, опять ты, моя Саша, и в этом отношении мой идеал женщины. Ты любишь теперь именно так, как я требую от женщины, чтобы она любила, чисто, глубоко, бескорыстно; ты любишь во мне меня; также, как я люблю в тебе тебя; это значит — мы любим друг в друге идеал наш; ты — идеал мужа, который ты себе составила; я — идеал жены.

Теперь еще есть только сомнение во мне, которое с помощию Божию будет с каждым днем слабее и слабее; сомнение это состоит в том, точно ли я соответствую твоему Идеалу, и потому останется ли твоя любовь такою, какова она теперь; о себе же я уверен, что никто, кроме тебя, не в состоянии так осуществить моего идеала жены, как ты теперь осуществляешь. Верное ручательство за семейное счастие мы можем найти только тогда, когда уверены, что любим не материальную сторону друг в друге, но другую, неизменчивую, чистую и ненарушимую — идеальную. Для меня было все равно, кто бы ты ни была, покрытая ли рубищем или шелковою тканью, стара или молода, даже черты твоего лица мне было не нужно рассматривать; я знал, я был уверен, что они выражали твою душу; мне нужна была твоя душа, ее люблю, и так как не могу ее отделить даже и мысленно от тела, то люблю тебя всю, как осуществление моею идеала. Я не знаю, так ли это для тебя ясно, как для меня, но я уверен, что и ты любишь меня также, хотя, может быть, и не так отчетливо, как я тебя. Ты — мой идеал!

В таком же роде я имею идею о любви к Богу, о любви к Искупителю, даже о любви к ближнему и даже к самым врагам, заповеданной Откровением. Такая идеальная любовь чиста, свята, высока и непоколебима. — Так я люблю и мое призвание. Мне часто удивляются близорукие, как я могу хладнокровно слышать вопли и стенания страдающих, оказывая им помощь, как могу заниматься с таким рвением и самоотвержением предметами, вселяющими обыкновенно отвращение. Не будучи в состоянии объяснить себе настоящих мотивов, привязывающих меня к своему призванию, они придумывают свои; зная из опыта, что я исполняю мое призвание не из любостяжания и не из суетности, они предполагают во мне-то какую-то зверскую жестокость, которая наслаждается страданиями других, то грубое сердце, то необузданное стремление к славе. Близорукие! вы меня считаете материалистом, между тем как вы сами самые грубые материалисты, потому что не в состоянии понять идеального направления, не в состоянии понять, что можно любить в предмете не предмет, а идею!

В призвании моем, по-видимому, грубом, жестоком и материальном, я вижу материал высокого; в моей науке, в моем искусстве я чту этот идеал, основанием которого есть: благо человечества, утоление страданий. Что мне тогда отвращение, вопли, кровь, когда я им подвергаюсь с любовью к моему идеалу, с желанием осуществить его с полным убеждением в него? Так, мой несравненный друг, моя бесценная жена, мы будем любить, мы должны любить всегда друг друга тою любовью, которая привязывает нас и к нашим ближним и примиряет нас с врагами, и влечет нас туда, туда, высоко и далеко, к Верховному и Милосердному Подателю всех благ. Без любви к идеалу нет ни настоящей любви к Богу, ни настоящей любви к ближнему.

Но нельзя мужу и жене любить друг друга идеально, не любя себя и телесно; тело это осуществленный идеал жизни и творческой мысли; но телесная любовь должна быть подвластна духовной и идеальной; без этого она — прах, вселяющий отвращение. Ни женщина, ни мужчина никогда не должны друг друга любить телесно до пресыщения: пресыщение оковывает дух и делает его неспособным ни к чему высокому; самое тело начинает страдать и утомляться и ослабевать. В этом отношении супруги должны себе дать верный обет воздерживаться от пресыщения в телесных наслаждениях, блюсти за здоровьем и крепостью тела, необходимых для исполнения их высшего призвания, для их семейного счастия, особливо, если они хотят исполнять ревностно, совестливо и отчетливо это призвание, — для этого нужна и душевная, и телесная крепость, несовместная с пресыщением и эксцессом. Кто любит идеально, как мы любим друг друга, кто супружество не рассматривает как источник только одних чисто материальных наслаждений в любви, кто открывает в нем идею, призывающую нас к исполнению высших обязанностей человеческого общества и нравственного быта, тому не так трудно победить избыток влечения к материальному наслаждению в любви и избегнуть пресыщения. Моя Саша, мой идеал, поймет меня и в этом отношении. Взаимная любовь наших душ охранит и телесную любовь от избытка наслаждений.

Но люби моего идеала не ограничивается любовью к одному мужу; есть еще существа, которые требуют любви его. Мой несравненный идеал, моя милая, моя чудная Саша мне клялась любить всех моих и наших детей одинаково; я верю этой клятве, потому что верю чистоте ее сердца, верю в ее добродетель также искренно, как верю в любовь ее ко мне. Но она не могла мне иначе произнести свою клятву, как судя по настоящим ее чувствам. С новою жизнию, с новыми отношениями родятся и новые чувства, которые дотоле были нам неизвестны, таились в самых глубоких рудниках души: они появляются неожиданно и изумляют нас своим появлением. Так и с любовью матери к детям. Женщина, покуда у нее нет своих детей, может быть привязанною и даже любить и любить нежно, исполняя долг христианского учения, чужих детей и детей своего мужа; но Бог посылает ей своих детей, и чувство переменяется, родятся новые, неведомые ей дотоле отношения; она видит, например, что дитя первого брака лучше, красивее, умнее, добрее и более снискивает привязанность и любовь других людей; у матери рождается ревность, ребенок первого брака, которого она до сих пор точно любила по долгу и даже может быть по чувству, начинает терять любовь ее и проч., и проч., и проч., — не хочу доканчивать изображения раздора, ненависти, злобы и нарушения семейного счастия, которые бывают следствиями появления этого нового чувства, — ревности матери[60].

Мой идеал, моя Саша, конечно, не может судить по опыту, она не может ручаться, чтобы у нее не могли появиться новые, ей доселе неведомые чувства; ожидала ли, могла ли она предвидеть, например, что она будет любить своего жениха и мужа так, как она теперь его любит, т. е. также, как он ее любит, более всего на свете; она прежде думала, как сама мне писала, что будет любить мужа только, как друга, как брата, даже она утверждала прежде, что кузину свою будет любить больше или наравне с мужем: скажет ли это же она теперь? Так и с любовью к детям. Не испытав, нельзя собственно произносить клятвы, что будешь так или иначе чувствовать. Но это нельзя я отношу не к жене, не к моему Идеалу; она имела полное право полюбить своего жениха и мужа более всего на свете, потому что эта любовь не противна долгу, хотя и совершенно нова для нее; а в ревности и ненависти к невинным существам, которым она решилась быть матерью, лежит противное долгу совести, противное учению Христа, противное чувству души высокой и добродетельной. А я верю в добродетель моего Идеала, моей несравненной Саши, верю в высокость ее души, точно так же, как верю в ее любовь ко мне, точно так же, как верю в святость и ненарушимость моей любви к ней. Прочь низкое сомнение! Моя Саша выше сомнения; моя любовь к ней и ее любовь ко мне стоит порукой за ее любовь к моим детям, которые с этой минутой перестают быть моими и делаются нашими. — Саша, мой Идеал!


3. Трудись.


Условия, необходимые для того, чтобы трудиться, я уже разбирал в одном письме к тебе. Прочти их снова, чтобы понять, что я теперь буду требовать. Как скоро женщина составила себе ясную идею о высокости и святости ее призвания, как скоро она одушевилась любовию и рвением к ее призванию, она непременно должна обратить внимание на собственное свое воспитание и решить, прежде всего, вопрос откровенно, совестливо и беспристрастно: таково ли оно, достаточно ли оно, чтобы соответствовать вполне высокости и святости ее призвания быть рассадницею добра и истины в будущем поколении, порученном ее материнскому попечению?

Если нет, если ее собственное воспитание, по стечению различных обстоятельств, по близорукости бывших ее наставников и воспитателей, по собственному нерадению и пр., было недостаточно для достижения этой цели, то долг совести и уважения к святости ее призвания требуют, чтобы она перевоспитала или довоспитала самую себя. Быть рассадницей добра и истины в будущем поколении поручено ей самим Богом, мужем и обществом, значит следующее:

1. Ей нужно вкоренить в юные умы и сердца детей понятие о Верховном Существе, истинную любовь к Нему, представив сколько можно сообразнее с детским понятием идеальный взгляд на Него.

Для этого нужно, чтобы она наставила детей узнавать и любить Бога из Его творений, из всего их окружающего. И так, ей нужно самой иметь ясное, хотя и неподробное понятие о Вселенной. Ничто не может поразить так юный ум и сердце Величием Творческой Силы и Благости и приучить его боготворить и искренно любить Идеал Творца, чтить Мудрость и Милосердие Создателя, как взгляд на Вселенную. Самый необразованный, самый юный ум ребенка поймет легко это безмерное Величие, эту неисповедимую Мудрость, когда мать укажет ему на звездное небо и объяснит, что значат эти мириады светил, вращающихся в неизменном порядке на твердыне небесной, когда она даст ему простое, но ясное понятие о месте, назначенном нашей родимой планете в этой бесконечной системе миров, когда, гуляя, она привлечет взор ребенка на заходящее солнце, объяснит день и ночь, лето и зиму. Ни один школьный катехизис после не может столько развить в ребенке понятие о могуществе Мудрости и Воли Творца, не заставит так благоговеть пред Ним, так искренно любить Его, как простое, но смышленое созерцание дел Его в дивной Вселенной.

2. Ей нужно вперить в сердце ребенка, что он связан неразрывными узами с этой Вселенной и Его Творцом. «Сколько Высок и Велик Творец Вселенной, должна учить она дитятю, но по неизмеримой Своей Благости, Он соединил тебя с Собою чрез мысль и чувство, которыми ему удобно было одарить тебя. Пользуйся же этим даром, благодари Его, люби Его, как сын любит отца. Это Отец твой и мой и всех нас Небесный и, чтобы показать нам неисповедимое Свое Милосердие, чтобы обнаружить людям эту связь, Он проявил нам Откровение чрез Своего Сына, в котором Творческий Дух Его принял образ смертного человека».

3. Непосредственным следствием этого объяснения связи, существующей между человеком и Творцом, будет истолкование основных истин Откровения, столь же простых, ясных, высоких для ребенка, как и для нас. Понятие о любви к ближнему, о бессмертии ребенок удивительно легко постигает, я знаю это из опыта, Теперь мать начинает рассказывать ему притчи из Евангелия и Библии простым детским языком, объясняя нравственный смысл этих иносказаний. И с каким вниманием ребенок будет слушать из уст матери притчу о сеятеле и о блудном сыне! Сколько поучительного на целую жизнь сохранится в его сердце, перешед однажды в него из уст его матери. Ах! это счастие, неоцененное счастие, быть воспитанным в первых годах детства образованною матерью, знавшею и понимавшею всю высокость, всю святость своего призвания; это сокровище дороже всех сокровищ земли!

Но, чтобы женщина и мать могла положить эти три коренные основы воспитания детей, ей самой необходимо иметь следующее: 1) Ей нужно иметь, хотя не глубокие, но ясные общие понятия об устройстве Вселенной, о нашей солнечной системе, наконец, о нашей родимой планете. Женщины обыкновенно пугаются этого. Грешно и совестно. Грешно и совестно со стороны мужчин, когда они думают, что женщинам этого не нужно; грешно и совестно со стороны женщин, когда они думают, что это не интересно и также не нужно. Они забывают, что в слове женщина заключается не один индивидуум только, не одно только настоящее и прошедшее; женщина — это целое поколение, это будущее. И так, можно ли же ее унижать так сказав: это слишком высоко для нее, это ей не нужно.

Не значит ли это сказать: это слишком высоко для будущего поколения моего, это ему не нужно. Близорукие! подумайте, что все идет вперед и то, что вам казалось бесполезным, ненужным и недоступным, то будет необходимо для вашего поколения, если хотите, чтобы оно шло наряду с человечеством, не блуждая и ясно видя пред собою цель, к которой оно должно стремиться на пути совершенства. И притом эти сведения о вселенной, которые должны быть каждому из нас, мужчине ли, женщине ли, ребенку ли, не только интересны, но и необходимы, эти сведения приобретаются при теперешних способах образования совсем не трудно.

Только леность, беспечность, суетность и глупая идиотическая праздность представляют их трудными. Разумеется, чтобы получить их, надобно сосредоточить внимание несколько, надобно несколько подумать и заняться чтением или послушать наставление знающих: но какое же истинное наслаждение в жизни приобретается без труда? То, что нетрудно, то и не может нам принести наслаждения. Та женщина, которая проникнута, и проникнута глубоко, так как я требую от моего Идеала женщины, важностию ее призвания, которая убеждена, что она должна дать отчет пред Богом и пред совестью в строгом и точном исполнении обязанностей ее вечного призвания, — такая женщина верно с радостию, с внутренним удовольствием примется трудиться и довоспитывать себя, если ей чего недоставало, чтобы сделаться ревностною рассадницею добра и истины в грядущем поколении.

2) Ей нужно знать и ясно понимать глубокий смысл Откровения, чтобы передать его основные начала простым и удобопонятным образом ее ребенку. Она не должна забывать, что дети, несмотря на их легкомысленность, задают иногда такие вопросы, которые ставят в тупик самых образованных и мыслящих людей; от них не так легко скрыть непоследовательность; они хотят понять по-своему, что им толкуют, и не прежде удовольствуются, покуда действительно поняли то, что от них требуют, чтобы они знали. И так, чтобы сделать, как отвлеченные, так и простые житейские истины, заключающиеся в Священном Писании, понятными для детей, чтобы проложить этим истинам прямой путь к их юному сердцу, нужно женщине-воспитательнице самой хорошо знать, ясно понимать и глубоко чувствовать эти истины; особливо ей нужно понимать идеальную сторону Откровения, самую важную, которая для всех наций, для всех возможных видов христианской религии должна быть одна и та же.

Передать эту-то высокую, непреложную, ненарушимую, утешительную и вечно истинную сторону Откровения понятно, ясно и просто ребенку, — о! это требует от женщины-матери труда, — труда нематериального, но умственно-душевного; надобно обдумать изложение предмета, который она хочет перенести в нравственный быт ребенка, надо быть ей готовой на его наивные вопросы, отвечать на них не сбиваясь, ясно и последовательно; от ребенка не утаится ее слабая сторона!

3) Ей нужно иметь, кроме глубокого знания этого предмета, кроме чувства, проникнутого истиной этого учения, еще и способность толковать, объяснять и выражаться просто и ясно. Не всякой дана эта способность, но всякая женщина трудом, воспитанием и наблюдением за собою и за детьми может прибрести ее, упражняясь и вникая. Приучившись излагать свои мысли на бумаге, например, читая книги, писанные об этом предмете, она может достигнуть и способности ясного изложения своих мыслей и чувств и приноровиться в изложении к понятиям детского возраста.

Вместе с этими основами воспитания соединено приспособление к практической жизни ребенка, к основным истинам Откровения. Руководствуя и направляя его поступки и дела по этим началам, кладется краеугольный камень и его будущности, его взглядов на земную жизнь и ее деятельность. Этим приспособлением женщина-мать решает столбовой вопрос жизни будущего человека в его практическом и нравственном быте; решается вопрос, к чему он будет стремиться, какое будет иметь понятие, какой взгляд на счастье и несчастье, его ожидающие. Женщины, поймите же, наконец, повторяю еще раз и повторю еще тысячу и тысячу раз, поймите всю важность, всю святость вашего призвания!

В ваших руках лежит будущность человека, вы первые должны дать ответ перед Богом и перед человечеством, пред грядущим поколением, пред собственной совестию, в какой мере вы достигли, в какой степени вы стремились к достижению Высокого Идеала вашего назначения на земле. Подумайте, то, что вы однажды основали в сердце, в уме и в душе человека, когда он, мягкий, как воск, и удобный к принятию всех возможных форм, находился в ваших теплых руках, то после, когда время и опыт жизни сделают его твердым и жестким, уже нельзя будет ни переменить, ни искоренить, ни радикально исправить. Победите же, из любви к Богу и Его чудесному созданию, вашу суетность, ваше легкомыслие!

Вам дал Господь большую способность к самоотвержениям и пожертвованиям, нежели мужчине, Он вас одарил чувством нежным и теплым, дал вам ум, хотя менее глубокий, но более гибкий и емкий, развил ощущение прекрасного; воспользуйтесь этими дарами Милосердого Нашего Отца, употребите их на пользу человечества ваших же детей, трудитесь, образуйте, воспитывайте себя для этой высокой цели. Бог благословит ваши труды и намерения.

Приспособление и направление поступков ребенка по началам Откровения, совершаемое женщиною-матерью, должно состоять в том, чтобы идея о будущей жизни всегда, беспрестанно и, во всяком случае, руководствовала его; детям не должно сделать ни одного шага без этой мысли. Эта мысль и развитие совести одно и то же; нет настоящей совести, нет этого внутреннего живого голоса души без мысли о бессмертии и будущей жизни.

Но, чтобы руководствовать поступки дитяти в этом направлении, нужны также заботы и труды со стороны матери; прозорливым и наблюдательным оком она должна замечать его действия, его склонности, данные ему от Природы, врожденные и зависящие от его темперамента; то развивать их, то удерживать их развитие и давать им другое направление, смотря по тому, каковы эти склонности, — вот ее труд. После, когда дитя, особливо мальчик, вступит в какое-нибудь учебное заведение, если обстоятельства жизни этого будут требовать (чего я не желал бы), наставникам нет ни времени, ни возможности следовать за каждою индивидуальностию: в этих заведениях, обыкновенно, сердятся и стригут под одну гребенку, не смотрят на особенности каждого, разве только они уже сами так проявятся, что невольно обратят на себя внимание. Но в домашнем воспитании и именно того возраста, когда есть еще возможность изменять и руководить эти различные склонности каждого ребенка, заботясь вместе и о сохранении его телесного здоровья, на женщине-матери лежит святой долг блюсти за всем этим. Опять таки труд, опять таки знания, опять наука, опять искусство, опять добродетель.

От развития идеи о будущей жизни в ребенке, от направления всех его поступков и действий к этой основной мысли христианского учения зависит решительно вся будущая участь ребенка. Правда, случается, что дети самых благожелательных родителей, воспитанных совершенно в духе христианского учения, делались развратными и негодными; но что из этого следует? Следует ли, что воспитание детей нужно предоставить произволу? Нет, из этого следует только то, что наука воспитания, как и всякая другая, имеет свои трудности и несовершенства, а искусство и ревность воспитателей встречают нередко трудности и препятствия во врожденных склонностях ребенка, которые ему не всегда удается преодолеть. В этом несчастном случае матери-воспитательнице остается, по крайней мере, то утешение, что она исполнила по крайнему разумению и по силам свой долг: «Fair ce qu’il devra, advienne ce qu’il pourra»[61].

Но и то нужно опять заметить: часто мы думаем, что воспитываем детей наших в духе христианской религии, часто полагаем, что мы сами проникнуты этим духом, а между тем, если дело разберем глубже и подробней, то увидим, что мысль о будущей жизни, ведущая нас непосредственно к рассматриванию здешней земной жизни, как одного только приготовительного перехода, знаменующегося борьбой, — еще далеко не проникла ни внутренний, нравственный быт наших питомцев, ни наш собственный. Мы верим и наставляем верить в эту мысль, как в самое высшее утешение; но как скоро приходится что-нибудь принести в жертву из благ земных для этой утешительной мысли, то мы готовы тотчас же, под тем или другим предлогом отступить шаг назад. Так ли нужно верить в бессмертие? Верить в загробное будущее, значит быть всегда готовым жертвовать, когда мы убеждены, когда Откровение гласит нам, что этой жертвы требует вечное, истинное благо. К этой-то победе в борьбе, к этим-то пожертвованиям мы должны приготовлять и укреплять юное сердце детей, открывая пред их глазами превратность настоящего и верховное, неизменное, вечное блаженство непостижимого будущего.

После наставления детей в этих основных истинах христианского учения на женщине-матери лежит также не менее важная обязанность доставить им также начатки реального или практического образования. Хотя под руководством матери остаются обыкновенно дети только до 10 или 12-летнего возраста, но в этом-то именно возрасте и важно положить твердую и правильную основу реального образования. Это неоцененное пособие для дальнейшего его развития. В ребенке весьма рано развивается уже множество различных способностей к реальному образованию; понятие, например, о форме и других чувственных физических свойствах предметов развивается уже в нем очень рано. Воспользовавшись этим понятием и приноровив к ним игры детей, можно положить уже прочное основание к образованию. Как близоруки наши воспитатели видно из того, что самый важный, самый сильный рычаг первоначального образования — детские игры — остается почти в совершенном бездействии в руках матерей и воспитателей.

Что казалось бы естественнее и проще, как не воспользоваться этой склонностию детской натуры к играм, и вместо глупых игрушек, портящих и детский вкус, и детское воображение, окружить их смышленными играми, которые бы послужили к развитию в них множества новых и необходимых для них сведений. Так, главные основания географии, астрономии, истории и арифметики, геометрии и натуральной истории можно бы было легко и играючи сообщить детям 7-10-летнего возраста. Стоило бы только изобразить в чувственных и привлекательных формах предметы, входящие в состав этих наук, и в течение самого короткого времени память и воображение ребенка без всякого ущерба и вреда здоровью во время игр были бы обогащены запасом самых разнообразных, привлекательных и необходимых сведений. Но для всего этого нужно, чтобы женщина-мать сама была знакома с главными основами этих наук, умела бы объяснить легко трудную их сторону, умела бы завлечь внимание детей, — а для этого опять нужен труд и занятие. Женщина, желающая из суетности блистать своими реальными сведениями в обществе мужчин и других женщин, называется в насмешку bas bleu[62]; но кому бы пришло в голову насмехаться, чей святотатный сарказм мог бы коснуться той женщины-матери, которая запаслась этими сведениями для распространена блага и истины в будущем поколении. Это значило бы смеяться над матерью, над святыней.

Ты видишь, прав ли я был, прося тебя заняться всем этим, и права ли ты была согласиться с твоим горячим, нежным участием на мою просьбу. Ты даже ее предупредила. Ты мой идеал, ты моя милая, несравненная Саша! — Что говорить о музыке, пении и других искусствах, возвышающих дух, образующих и мысль, и сердце, и вкус! А кто опять, как не женщина-мать, может заохотить детей к этим занятиям?

Вот, что значит трудись. Скажи же теперь сама, не завидна ли эта семейная, тихая жизнь, девизом которой будет служить для супругов: молись, люби и трудись. Какие сокровища земли могут заменить счастие такой жизни, так живо напоминающей другую, лучшую. Будем молиться, друг души, неоцененная, милая Саша, будем молиться, мой чудесный идеал, чтобы Бог дал нам Волю и Силу стремиться к достижению нашей идеальной цели — жить, молясь, любя и трудясь, и воспитать детей наших в этом же направлении, и, завещая им то же для будущих их детей: молитесь, любите, трудитесь.

Разобрав мой идеал женщины, можно подумать, что я требую слишком много, предаюсь мечтам и утопии, требую, чтобы женщина жила не для себя. Да, я требую этого. Но жить и трудиться не для себя составляет, по-моему, принадлежность идеала не одной только женщины, но человека вообще, т. е. женщины и мужчины вместе, — тот и другая взятые порознь, составляют только одну половину человека. Тебе, моему Идеалу, предоставляю составить теперь твой Идеал мужчины и заключу мое письмо на день твоего Ангела тем же, чем начал было письмо на день твоего рождения:

Быть счастливым счастьем других, — вот счастье прямое, вот жизни земной Идеал[63]. …[64]

А.А.Бистром

20-23 апреля.

[1850 г. Петербург.]


… Что касается до мира души, и до средства, предлагаемого пиетистами, водворить этот мир, — молитвы, то я ни того, ни другого не принимаю в их смысле. Не потому, чтобы я отвергал утешительное действие молитвы; нет, ты найдешь довольно и в моих письмах доказательств, что я также ищу в ней утешения и нахожу, как и все в мире земном, мгновенное. Но считать молитву за главное в жизни и искать в ней одно утешение — это не мое убеждение; нет, это не мои идеи о христианском учении; я со дня на день более и более вникаю в его смысл, и более и более убеждаюсь и внутренне чувствую, в чем, впрочем, и прежде уже был убежден и прежде чувствовал: дела, не молитва; вера дел, а не вера, выраженная одним помыслом и молитвою, — вот моя вера.

И покуда я не убедился, что делаю доброе и делаю без всякого другого, постороннего намерения, а только с одним внутренним убеждением, что необходимо делать доброе и делать его с любовью, с наслаждением, ища именно наслаждения только в том, что делаешь доброе из любви, — до тех пор я не христианин; и никакая молитва на свете до тех пор не может меня утешить в мгновение скорби; и еще бы было лучше, если бы добрых (истинно добрых) дел было столько в моей жизни, чтобы они мне не давали времени и молиться; тогда бы вся жизнь моя была — молитва, в настоящем, глубоком христианском смысле, этого слова, — т. е. вдохновенная, богоугодная жертва любви в земной жизни.

Прочти в главе Х у Матфея, что заповедал Иисус своим 12 ученикам: «Больных исцеляйте, — говорил Он им, — прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте: даром получили, даром и давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в пояса ваши. Ни суму на дорогу, ни двух одежд, ни сапогов, ни посоха. Ибо трудящийся достоин пропитания (10, 8, 10). Остерегайтесь людей (17). Будьте мудры, как змии и незлобивы, как голуби (16). Когда будут предавать вас, не заботьтесь (19). И будете ненавидимы за Имя Мое; претерпевший же до конца спасется (22). Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой (23)».

Все дела и дела. Да дела, Саша. И так, ты должна бы была мне сказать в утешение, если бы ты знала мои убеждения и мысли о христианстве, вполне основанные, как ты видишь, на Евангелии, не это: «По мере того, как ты будешь больше и чаще молиться, то покров Всевышнего осенит нас, и доколе не будет мира душевного, мы еще не вполне христиане». Ты должна бы была сказать мне: «По мере того, как ты будешь более и чаще делать дела в духе христианского учения, то покров Всевышнего осенит нас; мира же душевного не ищи ни в чем другом на земле».

«Не думайте, — сказал Спаситель, — что Я пришел принести мир на землю. Я пришел не мир принести, но меч. Ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью, и невестку с свекровью ее. И враги человеку домашние его. И кто не возьмет креста Моего и не последует за Мною, тот не достоин Меня. Берегущий душу свою, потеряет ее, а потерявший душу свою за Меня, обретет ее» (Матф. 10, 34–38).

И так, борьба и деятельность с убеждением, что бороться и действовать необходимо, что это цель. Мгновения, в который выражается пред тобою мой разлад со мною, не должны бы собственно существовать; они должны бы были быть посвящены христианской деятельности; также как мгновения вдохновения — молитве; но только одни мгновения вдохновения, оставшиеся свободными от деятельной, христианской, практической борьбы. Вот как я постигаю жизнь.

И так, главное — учредить, чтобы наша деятельность была направлена в духе учения Христа; вот главное. Позаботься об этом, направляй мои все дела для этой цели, молись со мною в минуты вдохновения и будешь верной спутницей человека, верующего в идеал. Раскаяние он будет находить в делах, направленных с этой целью, мгновенное утешение — в этих же делах, жертвоприношение Всевышнему — в делах, любовь и упование — в делах, веру — в делах, все — в делах. Дела, совершаемые в христианской борьбе, усладят горечь и трудности борьбы. Вдохновение подкрепит.

Стремление и чувство, что деятельно бороться, сделают Идею недосягаемости Идеала более сносною и даже приятною. А не такое утешение: «Ты домогаешься недосягаемого совершенства»!! Нет, «домогайся, Николай, борись, я борюсь с тобою, я твоя верная спутница, бодрствуй, действуй, стремись к недосягаемому», — вот что бы должна говорить мне, если бы поняла меня совершенно; греть, оживлять, укреплять; не холодить, не ослаблять. (Вот здесь мы должны так действовать, вот здесь так).

Мне деятельная нужна жена, деятельная в смысле более идеальном, поэтическом. Не одна только Марфа, — Мария. Вот почему я так и взошел в подробности, разбирая: молись, люби и трудись. Без дел нет спасения, нет осуществления любви, нет осуществления веры, нет борьбы, нет цели. Главное, повторяю, и готов повторять тысячу раз, направить дела в духе христианского учения не для самолюбия, не для суеты, не для земных благ, — для высшей цели, для стремления к Вечной Истине, с любовью в сердце, с желанием благого.

Сделай это, и молитва, и вдохновение тогда придут сами по себе, как торжественный гимн, как выражение души, борющейся и устремленной туда, туда, высоко и далеко! И так, если хочешь истинно меня утешить, говори мне в твоих письмах: как мы будем действовать, как мы должны направить наши дела, а не об одной молитве и чувствах.

Молитва и чувства невыразимы, необъяснимы, их на бумагу не поймаешь; я знаю, что я говорю тебе жестко, но говорю то, в чем убежден. Описывая мои тяжелые мгновения, мой разлад, как ты думаешь с собою, — я не жаловался тебе, я не выплакивал твоего сожаления, не искал утешения в словах; я писал, чтоб тебе[65] представить внутренний быт души в некоторые мгновения жизни; но никогда не говорил, что вся моя жизнь составлена из этих одних мгновений, что я желаю от них теперь же, во что бы то ни стало, освободиться. Они необходимы, я это знаю; они должны быть; они выражение борьбы, — в которой полагаю и цель жизни. …

И так, моя Саша, Веру, т. е., по словам Св. Павла, «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом», докажем делами, т. е. самым трудным путем.

Любовь нашу к ближним докажем делами, а любовь нашу к Богу осуществим чрез искреннюю бескорыстную любовь к ближним, следовательно, также самым трудным путем.

Упование наше осуществим делами, показав наше терпение, стойкость и твердость в терпении.

Молитву нашу осуществим чрез вдохновение.

К счастью мирскому постараемся быть хладнокровными.

В борьбе постараемся искать наслаждения и счастья.

Вот моя Религия. …[66]

Ф.М.Достоевский Великий инквизитор

— Ведь вот и тут без предисловия невозможно, то есть без литературного предисловия, тьфу! — засмеялся Иван, — а какой уж я сочинитель! Видишь, действие у меня происходит в шестнадцатом столетии, а тогда, — тебе, впрочем, это должно быть известно еще из классов, — тогда как раз было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы. Я уж про Данта не говорю. Во Франции судейские клерки, а тоже и по монастырям монахи давали целые представления, в которых выводили на сцену Мадонну, ангелов, святых, Христа и самого Бога. Тогда всё это было очень простодушно. В «Notre Dame de Paris»[68] у Виктора Гюго в честь рождения французского дофина, в Париже, при Людовике XI, в зале ратуши дается назидательное и даровое представление народу под названием: «Le bon jugement de la très sainte et gracieuse Vierge Marie»[69], где и является она сама лично и произносит свой bon jugement[70]. У нас в Москве, в допетровскую старину, такие же почти драматические представления, из Ветхого Завета особенно, тоже совершались по временам; но, кроме драматических представлений, по всему миру ходило тогда много повестей и «стихов», в которых действовали по надобности святые, ангелы и вся сила небесная. У нас по монастырям занимались тоже переводами, списыванием и даже сочинением таких поэм, да еще когда — в татарщину. Есть, например, одна монастырская поэмка (конечно, с греческого): «Хождение Богородицы по мукам», с картинами и со смелостью не ниже дантовских. Богоматерь посещает ад, и руководит ее «по мукам» архангел Михаил. Она видит грешников и мучения их. Там есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так, что уж и выплыть более не могут, то «тех уже забывает Бог» — выражение чрезвычайной глубины и силы. И вот, пораженная и плачущая Богоматерь падает пред престолом Божиим и просит всем во аде помилования, всем, которых она видела там, без различия. Разговор ее с Богом колоссально интересен. Она умоляет, она не отходит, и когда Бог указывает ей на прогвожденные руки и ноги ее Сына и спрашивает: как Я прощу Его мучителей, — то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без разбора. Кончается тем, что она вымаливает у Бога остановку мук на всякий год от великой пятницы до Троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят Господа и вопиют к нему: «Прав Ты, Господи, что так судил». Ну вот и моя поэмка была бы в том же роде, если б явилась в то время. У меня на сцене является Он; правда, Он ничего и не говорит в поэме, а только появляется и проходит. Пятнадцать веков уже минуло тому, как Он дал обетование прийти во Царствии Своем, пятнадцать веков, как пророк Его написал: «Се гряду скоро»[71]. «О дне же сем и часе не знает даже и Сын, токмо лишь Отец Мой Небесный»[72], как изрек Он и Сам еще на земле. Но человечество ждет Его с прежнею верой и с прежним умилением. О, с большею даже верой, ибо пятнадцать веков уже минуло с тех пор, как прекратились залоги с небес человеку:

Верь тому, что сердце скажет,
Нет залогов от небес[73].

И только одна лишь вера в сказанное сердцем! Правда, было тогда и много чудес. Были святые, производившие чудесные исцеления; к иным праведникам, по жизнеописаниям их, сходила сама Царица Небесная. Но дьявол не дремлет, и в человечестве началось уже сомнение в правдивости этих чудес. Как раз явилась тогда на севере, в Германии, страшная новая ересь. Огромная звезда, «подобная светильнику» (то есть церкви) «пала на источники вод, и стали они горьки»[74]. Эти ереси стали богохульно отрицать чудеса. Но тем пламеннее верят оставшиеся верными. Слезы человечества восходят к Нему по-прежнему, ждут Его, любят Его, надеются на Него, жаждут пострадать и умереть за Него, как и прежде. И вот столько веков молило человечество с верой и пламенем: «Бо Господи явися нам»[75], столько веков взывало к Нему, что Он, в неизмеримом сострадании Своем, возжелал снизойти к молящим. Снисходил, посещал Он и до этого иных праведников, мучеников и святых отшельников еще на земле, как и записано в их «житиях». У нас Тютчев, глубоко веровавший в правду слов своих, возвестил, что.

Удрученный ношей крестной.
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный.
Исходил благословляя.

Что непременно и было так, это я тебе скажу. И вот Он возжелал появиться хоть на мгновенье к народу, — к мучающемуся, страдающему, смрадно-грешному, но младенчески любящему Его народу. Действие у меня в Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во славу Божию в стране ежедневно горели костры и.

В великолепных автодафе.
Сжигали злых еретиков[76].

О, это, конечно, было не то сошествие, в котором явится Он, по обещанию Своему, в конце времен во всей славе небесной и которое будет внезапно, «как молния, блистающая от востока до запада»[77]. Нет, Он возжелал хоть на мгновенье посетить детей Своих и именно там, где как раз затрещали костры еретиков. По безмерному милосердию Своему Он проходит еще раз между людей в том самом образе человеческом, в котором ходил три года между людьми пятнадцать веков назад. Он снисходит на «стогны жаркие» южного города, как раз в котором всего лишь накануне в «великолепном автодафе», в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei[78]. Он появился тихо, незаметно, и вот все — странно это — узнают Его. Это могло бы быть одним из лучших мест поэмы, то есть почему именно узнают Его. Народ непобедимою силой стремится к Нему, окружает Его, нарастает кругом Него, следует за Ним. Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного сострадания. Солнце любви горит в Его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей Его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от прикосновения к Нему, даже лишь к одеждам Его, исходит целящая сила. Вот из толпы восклицает старик, слепой с детских лет: «Господи, исцели меня, да и я Тебя узрю», и вот как бы чешуя сходит с глаз его, и слепой Его видит. Народ плачет и целует землю, по которой идет Он. Дети бросают пред Ним цветы, поют и вопиют Ему: «Осанна!» «Это Он, это сам Он, — повторяют все, — это должен быть Он, это никто как Он». Он останавливается на паперти Севильского собора в ту самую минуту, когда во храм вносят с плачем детский открытый белый гробик: в нем семилетняя девочка, единственная дочь одного знатного гражданина. Мертвый ребенок лежит весь в цветах. «Он воскресит твое дитя», — кричат из толпы плачущей матери. Вышедший навстречу гроба соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови. Но вот раздается вопль матери умершего ребенка. Она повергается к ногам Его: «Если это Ты, то воскреси дитя мое!» — восклицает она, простирая к Нему руки. Процессия останавливается, гробик опускают на паперть к ногам Его. Он глядит с состраданием, и уста Его тихо и еще раз произносят: «Талифа куми» — «и восста девица»[79]. Девочка подымается в гробе, садится и смотрит, улыбаясь, удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с которым она лежала в гробу. В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту самую минуту, вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал великий инквизитор. Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится, как огненная искорка, блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов римской веры, — нет, в эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и «священная» стража. Он останавливается пред толпой и наблюдает издали. Он всё видел, он видел, как поставили гроб у ног Его, видел, как воскресла девица, и лицо его омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять Его. И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на Него руки и уводят Его. Толпа моментально, вся как один человек, склоняется головами до земли пред старцем инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража приводит пленника в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании святого судилища и запирает в нее. Проходит день, настает темная, горячая и «бездыханная» севильская ночь. Воздух «лавром и лимоном пахнет»[80]. Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы, и сам старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму. Он один, дверь за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо Его. Наконец тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит ему: «Это Ты? Ты?» — Но, не получая ответа, быстро прибавляет: «Не отвечай, молчи. Да и что бы Ты мог сказать? Я слишком знаю, что Ты скажешь. Да Ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано Тобой прежде. Зачем же Ты пришел нам мешать? Ибо Ты пришел нам мешать и Сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто Ты, и знать не хочу: Ты ли это или только подобие Его, но завтра же я осужу и сожгу Тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал Твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к Твоему костру угли, знаешь Ты это? Да, Ты, может быть, это знаешь», — прибавил он в проникновенном раздумье, ни на мгновение не отрываясь взглядом от своего пленника.

— Я не совсем понимаю, Иван, что это такое? — улыбнулся всё время молча слушавший Алеша, — прямо ли безбрежная фантазия или какая-нибудь ошибка старика, какое-нибудь невозможное qui pro quo[81]?

— Прими хоть последнее, — рассмеялся Иван, — если уж тебя так разбаловал современный реализм и ты не можешь вынести ничего фантастического — хочешь qui pro quo, то пусть так и будет. Оно правда, — рассмеялся он опять, — старику девяносто лет, и он давно мог сойти с ума на своей идее. Пленник же мог поразить его своею наружностью. Это мог быть, наконец, просто бред, видение девяностолетнего старика пред смертью, да еще разгоряченного вчерашним автодафе во сто сожженных еретиков. Но не всё ли равно нам с тобою, что qui pro quo, что безбрежная фантазия? Тут дело в том только, что старику надо высказаться, что наконец за все девяносто лет он высказывается и говорит вслух то, о чем все девяносто лет молчал.

— А пленник тоже молчит? Глядит на него и не говорит ни слова?

— Да так и должно быть во всех даже случаях, — опять засмеялся Иван. — Сам старик замечает Ему, что Он и права не имеет ничего прибавлять к тому, что уже прежде сказано. Если хочешь, так в этом и есть самая основная черта римского католичества, по моему мнению по крайней мере: «всё, дескать, передано Тобою папе и всё, стало быть, теперь у папы, а Ты хоть и не приходи теперь вовсе, не мешай до времени по крайней мере». В этом смысле они не только говорят, но и пишут, иезуиты по крайней мере. Это я сам читал у их богословов. «Имеешь ли Ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого Ты пришел? — спрашивает Его мой старик и сам отвечает Ему за Него, — нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую Ты так стоял, когда был на земле. Всё, что Ты вновь возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явится как чудо, а свобода их веры Тебе была дороже всего еще тогда, полторы тысячи лет назад. Не Ты ли так часто тогда говорил: „Хочу сделать вас свободными“[82]. Но вот Ты теперь увидел этих „свободных“ людей, — прибавляет вдруг старик со вдумчивою усмешкой. — Да, это дело нам дорого стоило, — продолжает он, строго смотря на Него, — но мы докончили наконец это дело во Имя Твое. Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, по теперь это кончено, и кончено крепко. Ты не веришь, что кончено крепко? Ты смотришь на меня кротко и не удостаиваешь меня даже негодования? Но знай, что теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль Ты желал, такой ли свободы?»

— Я опять не понимаю, — прервал Алеша, — он иронизирует, смеется?

— Нимало. Он именно ставит в заслугу себе и своим, что наконец-то они побороли свободу и сделали так для того, чтобы сделать людей счастливыми. «Ибо теперь только (то есть он, конечно, говорит про инквизицию) стало возможным помыслить в первый раз о счастии людей. Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми? Тебя предупреждали, — говорит он Ему, — Ты не имел недостатка в предупреждениях и указаниях, но Ты не послушал предупреждений, Ты отверг единственный путь, которым можно было устроить людей счастливыми, но, к счастью, уходя, Ты передал дело нам. Ты обещал, Ты утвердил своим словом, Ты дал нам право связывать и развязывать[83] и уж, конечно, не можешь и думать отнять у нас это право теперь. Зачем же Ты пришел нам мешать?»

— А что значит: не имел недостатка в предупреждении и указании? — спросил Алеша.

— А в этом-то и состоит главное, что старику надо высказать.

«Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия, — продолжает старик, — великий дух говорил с Тобой в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы „искушал“ Тебя[84]. Так ли это? И можно ли было сказать хоть что-нибудь истиннее того, что он возвестил тебе в трех вопросах, и что Ты отверг, и что в книгах названо „искушениями“? А между тем если было когда-нибудь на земле совершено настоящее громовое чудо, то это в тот день, в день этих трех искушений. Именно в появлении этих трех вопросов и заключалось чудо. Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в книги, и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю мира и человечества, — то думаешь ли Ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены Тебе тогда могучим и умным духом в пустыне? Уж по одним вопросам этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. Ибо в этих трех вопросах как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле. Тогда это не могло быть еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда прошло пятнадцать веков, мы видим, что всё в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя более.

Реши же Сам, кто был прав: Ты или тот, который тогда вопрошал тебя? Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: „Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за Тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что Ты отымешь руку Свою и прекратятся им хлебы Твои“. Но Ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил Ты, если послушание куплено хлебами? Ты возразил, что человек жив не единым хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на Тебя дух земли, и сразится с Тобою, и победит Тебя, и все пойдут за ним, восклицая: „Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!“[85] Знаешь ли Ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные. „Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!“ — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым разрушится храм Твой. На месте храма Твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня, и хотя и эта не достроится, как и прежняя, но всё же Ты бы мог избежать этой новой башни и на тысячу лет сократить страдания людей, ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей башней! Они отыщут нас тогда опять под землей, в катакомбах, скрывающихся (ибо мы будем вновь гонимы и мучимы), найдут нас и возопиют к нам: „Накормите нас, ибо те, которые обещали нам огонь с небеси, его не дали“. И тогда уже мы и достроим их башню, ибо достроит тот, кто накормит, а накормим лишь мы, во Имя Твое, и солжем, что во Имя Твое. О, никогда, никогда без нас они не накормят себя! Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут оставаться свободными, но кончится тем, что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: „Лучше поработите нас, но накормите нас“. Поймут наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою! Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты обещал им хлеб небесный, но, повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным? И если за Тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать — так ужасно им станет под конец быть свободными. Но мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во Имя Твое. Мы их обманем опять, ибо Тебя мы уж не пустим к себе. В обмане этом и будет заключаться наше страдание, ибо мы должны будем лгать. Вот что значил этот первый вопрос в пустыне, и вот что Ты отверг во имя свободы, которую поставил выше всего. А между тем в вопросе этом заключалась великая тайна мира сего. Приняв „хлебы“, Ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску человеческую как единоличного существа, так и целого человечества вместе — это: „пред кем преклониться?“ Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что уже бесспорно, столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все вместе. Вот эта потребность общности преклонения и есть главнейшее мучение каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков. Из-за всеобщего преклонения они истребляли друг друга мечом. Они созидали богов и взывали друг к другу: „Бросьте ваших богов и придите поклониться нашим, не то смерть вам и богам вашим!“ И так будет до скончания мира, даже и тогда, когда исчезнут в мире и боги: всё равно падут пред идолами. Ты знал, Ты не мог не знать эту основную тайну природы человеческой, но Ты отверг единственное абсолютное знамя, которое предлагалось Тебе, чтобы заставить всех преклониться пред Тобою бесспорно, — знамя хлеба земного, и отверг во имя свободы и хлеба небесного. Взгляни же, что сделал Ты далее. И всё опять во имя свободы! Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. С хлебом Тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо Тебя — о, тогда он даже бросит хлеб Твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом Ты был прав. Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы. Это так, но что же вышло: вместо того чтоб овладеть свободой людей, Ты увеличил им ее еще больше! Или Ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — Ты взял всё, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял всё, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: Тот, Который пришел отдать за них жизнь Свою! Вместо того чтоб овладеть людскою свободой, Ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобою, прельщенный и плененный Тобою. Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве Твой образ пред собою, — но неужели Ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и Твой образ и Твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут наконец, что правда не в Тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал Ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач. Таким образом, сам Ты и положил основание к разрушению Своего же Царства и не вини никого в этом более. А между тем то ли предлагалось Тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, — эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье и Сам подал пример тому. Когда страшный и премудрый дух поставил Тебя на вершине храма и сказал Тебе: „Если хочешь узнать, Сын ли Ты Божий, то верзись вниз, ибо сказано про того, что ангелы подхватят и понесут его, и не упадет и не расшибется, и узнаешь тогда, Сын ли Ты Божий, и докажешь тогда, какова вера Твоя в Отца Твоего“, но Ты, выслушав, отверг предложение и не поддался и не бросился вниз. О, конечно, Ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это — они-то боги ли? О, Ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение броситься вниз, Ты тотчас бы и искусил Господа, и веру в Него всю потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух, искушавший Тебя. Но, повторяю, много ли таких, как Ты? И неужели Ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца? О, Ты знал, что подвиг Твой сохранится в книгах, достигнет глубины времен и последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя Тебе, и человек останется с Богом, не нуждаясь в чуде. Но Ты не знал, что чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и Бога, ибо человек ищет не столько Бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и безбожником. Ты не сошел с креста, когда кричали Тебе, издеваясь и дразня Тебя: „Сойди со креста и уверуем, что это Ты“. Ты не сошел потому, что опять-таки не захотел поработить человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут Ты судил о людях слишком высоко, ибо, конечно, они невольники, хотя и созданы бунтовщиками. Озрись и суди, вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого Ты вознес до Себя? Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал! Может ли, может ли он исполнить то, что и Ты? Столь уважая его, Ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и потребовал, — и это кто же, Тот, Который возлюбил его более Самого Себя! Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче была бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами своими, они сознаются наконец, что создавший их бунтовщиками, без сомнения, хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет богохульством, от которого они станут еще несчастнее, ибо природа человеческая не выносит богохульства и в конце концов сама же всегда и отмстит за него. Итак, неспокойство, смятение и несчастие — вот теперешний удел людей после того, как Ты столь претерпел за свободу их! Великий пророк Твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если было их столько, то были и они как бы не люди, а боги. Они вытерпели крест Твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, Ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во Имя Твое. Но вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть того, что могучие? Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров? Да неужто же и впрямь приходил Ты лишь к избранным и для избранных? Но если так, то тут тайна и нам не понять ее. А если тайна, то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести. Так мы и сделали. Мы исправили подвиг Твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки. Правы мы были, уча и делая так, скажи? Неужели мы не любили человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? К чему же теперь пришел нам мешать? И что Ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу любви Твоей, потому что сам не люблю Тебя. И что мне скрывать от Тебя? Или я не знаю, с Кем говорю? То, что имею сказать Тебе, всё Тебе уже известно, я читаю это в глазах Твоих. И я ли скрою от Тебя тайну нашу? Может быть, Ты именно хочешь услышать ее из уст моих, слушай же: мы не с Тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с Тобою, а с ним, уже восемь веков. Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что Ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав Тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к полному окончанию. Но кто виноват? О, дело это до сих пор лишь в начале, но оно началось. Долго еще ждать завершения его, и еще много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей. А между тем Ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря. Зачем Ты отверг этот последний дар? Приняв этот третий совет могучего духа, Ты восполнил бы всё, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно. Много было великих народов с великою историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению. Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой. Ибо кому же владеть людьми, как не тем, которые владеют их совестью и в чьих руках хлебы их. Мы и взяли меч кесаря, а взяв его, конечно, отвергли Тебя и пошли за ним. О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии[86], потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией. Но тогда-то и приползет к нам зверь, и будет лизать ноги наши[87], и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу, и на ней будет написано: „Тайна!“[88] Но тогда лишь и тогда настанет для людей царство покоя и счастия. Ты гордишься своими избранниками, но у Тебя лишь избранники, а мы успокоим всех. Да и так ли еще: сколь многие из этих избранников, из могучих, которые могли бы стать избранниками, устали наконец, ожидая Тебя, и понесли и еще понесут силы духа своего и жар сердца своего на иную ниву и кончат тем, что на Тебя же и воздвигнут свободное знамя свое. Но Ты сам воздвиг это знамя. У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе твоей, повсеместно. О, мы убедим их, что они тогда только и станут свободными, когда откажутся от свободы своей для нас и нам покорятся. И что же, правы мы будем или солжем? Они сами убедятся, что правы, ибо вспомнят, до каких ужасов рабства и смятения доводила их свобода Твоя. Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: „Да, вы были правы, вы одни владели тайной Его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя самих“. Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших! Ибо слишком будут помнить, что прежде, без нас, самые хлебы, добытые ими, обращались в руках их лишь в камни, а когда они воротились к нам, то самые камни обратились в руках их в хлебы. Слишком, слишком оценят они, что значит раз навсегда подчиниться! И пока люди не поймут сего, они будут несчастны. Кто более всего способствовал этому непониманию, скажи? Кто раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым? Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо Ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать как благодетелей, понесших на себе их грехи пред Богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей — всё судя по их послушанию — и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их совести — всё, всё понесут они нам, и мы всё разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во Имя Твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они. Говорят и пророчествуют, что Ты придешь и вновь победишь[89], придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех. Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и обнажат ее „гадкое“ тело[90]. Но я тогда встану и укажу Тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем пред Тобой и скажем: „Суди нас, если можешь и смеешь“. Знай, что я не боюсь Тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою Ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников Твоих, в число могучих и сильных с жаждой „восполнить число“. Но я очнулся и не захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг Твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных. То, что я говорю Тебе, сбудется, и царство наше созиждется. Повторяю Тебе, завтра же Ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру Твоему, на котором сожгу Тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был кто всех более заслужил наш костер, то это Ты. Завтра сожгу Тебя. Dixi[91]».

Иван остановился. Он разгорячился, говоря, и говорил с увлечением; когда же кончил, то вдруг улыбнулся.

Алеша, всё слушавший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении, много раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживавший, вдруг заговорил, точно сорвался с места.

— Но… это нелепость! — вскричал он, краснея. — Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не хула… как ты хотел того. И кто тебе поверит о свободе? Так ли, так ли надо ее понимать! То ли понятие в православии… Это Рим, да и Рим не весь, это неправда — это худшие из католичества, инквизиторы, иезуиты!.. Да и совсем не может быть такого фантастического лица, как твой инквизитор. Какие это грехи людей, взятые на себя? Какие это носители тайны, взявшие на себя какое-то проклятие для счастия людей? Когда они виданы? Мы знаем иезуитов, про них говорят дурно, но то ли они, что у тебя? Совсем они не то, вовсе не то… Они просто римская армия для будущего всемирного земного царства, с императором — римским первосвященником во главе… вот их идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти… Самое простое желание власти, земных грязных благ, порабощения… вроде будущего крепостного права, с тем, что они станут помещиками… вот и всё у них. Они и в Бога не веруют, может быть? Твой страдающий инквизитор одна фантазия…

— Да стой, стой, — смеялся Иван, — как ты разгорячился. Фантазия, говоришь ты, пусть! Конечно, фантазия. Но позволь, однако: неужели ты в самом деле думаешь, что всё это католическое движение последних веков есть и в самом деле одно лишь желание власти для одних только грязных благ? Уж не отец ли Паисий так тебя учит?

— Нет, нет, напротив, отец Паисий говорил однажды что-то вроде даже твоего… но, конечно, не то, совсем не то, — спохватился вдруг Алеша.

— Драгоценное, однако же, сведение, несмотря на твое: «совсем не то». Я именно спрашиваю тебя, почему твои иезуиты и инквизиторы совокупились для одних только материальных скверных благ? Почему среди них не может случиться ни одного страдальца, мучимого великою скорбью и любящего человечество? Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только материальных и грязных благ — хоть один только такой, как мой старик инквизитор, который сам ел коренья в пустыне и бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы остальных существ Божиих остались устроенными лишь в насмешку, что никогда не в силах они будут справиться со своею свободой, что из жалких бунтовщиков никогда не выйдет великанов для завершения башни, что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии. Поняв всё это, он воротился и примкнул… к умным людям. Неужели этого не могло случиться?

— К кому примкнул, к каким умным людям? — почти в азарте воскликнул Алеша. — Никакого у них нет такого ума и никаких таких тайн и секретов… Одно только разве безбожие, вот и весь их секрет. Инквизитор твой не верует в Бога, вот и весь его секрет!

— Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так, действительно только в этом и весь секрет, но разве это не страдание, хотя бы для такого, как он, человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не излечился от любви к человечеству? На закате дней своих он убеждается ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, «недоделанные пробные существа, созданные в насмешку». И вот, убедясь в этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению, и притом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во Имя Того, в идеал Которого столь страстно веровал старик во всю свою жизнь! Разве это не несчастье? И если бы хоть один такой очутился во главе всей этой армии, «жаждущей власти для одних только грязных благ», то неужели же не довольно хоть одного такого, чтобы вышла трагедия? Мало того: довольно и одного такого, стоящего во главе, чтобы нашлась наконец настоящая руководящая идея всего римского дела со всеми его армиями и иезуитами, высшая идея этого дела. Я тебе прямо говорю, что я твердо верую, что этот единый человек и не оскудевал никогда между стоящими во главе движения. Кто знает, может быть, случались и между римскими первосвященниками эти единые. Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми. Это непременно есть, да и должно так быть. Мне мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны в основе их и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них конкурентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо и един пастырь… Впрочем, защищая мою мысль, я имею вид сочинителя, не выдержавшего твоей критики. Довольно об этом.

— Ты, может быть, сам масон! — вырвалось вдруг у Алеши. — Ты не веришь в Бога, — прибавил он, но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому же, что брат смотрит на него с насмешкой. — Чем же кончается твоя поэма? — спросил он вдруг, смотря в землю, — или уж она кончена?

— Я хотел ее кончить так; когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело Его молчание. Он видел, как узник всё время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы Тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но Он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит Ему: «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!» И выпускает Его на «темные стогна града»[92]. Пленник уходит.

— А старик?

— Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее. …

Л.Н.Толстой

О воспитании (Ответ на письмо В.Ф. Булгакова)

Постараюсь исполнить ваше желание — ответить на ваши вопросы.

Очень может быть, что в моих статьях о воспитании, и образовании, давнишних и последних, окажутся и противоречия, и неясности. Я просмотрел их и решил, что мне, да и вам, я думаю, будет легче, если я, не стараясь отстаивать прежде сказанное, прямо выскажу то, что теперь думаю об этих предметах.

Это для меня будет тем легче, что в последнее время эти самые предметы занимали меня.

Во-первых, скажу, что то разделение, которое я в своих тогдашних педагогических статьях делал между воспитанием и образованием, искусственно. И воспитание, и образование нераздельны. Нельзя воспитывать, не передавая знания, всякое же знание действует воспитательно. И потому, не касаясь этого подразделения, буду говорить об одном образовании, о том, в чем, по моему мнению, заключаются недостатки существующих приемов образования, и каким оно, по моему мнению, должно быть, и почему именно таким, а не иным.

То, что свобода есть необходимое условие всякого истинного образования как для учащихся, так и для учащих, я признаю, как и прежде, т. е. и угрозы наказаний и обещания наград (прав и т. п.), обусловливающие приобретение тех или иных знаний, не только не содействуют, но более всего мешают истинному образованию.

Думаю, что одна такая полная свобода, т. е. отсутствие принуждения и выгод как для обучаемых, так и для обучающих, избавила бы людей от большой доли тех зол, которые производит теперь принятое везде принудительное и корыстное образование. Отсутствие у большинства людей какого бы то ни было религиозного отношения к миру, каких-либо твердых нравственных правил, ложный взгляд на науку, на общественное устройство, в особенности на религию, и все вытекающие из этого губительные последствия — все это порождаемо и большей степени насильственными и корыстными приемами образования.

И потому, для того чтобы образование было плодотворным, т. е. содействовало бы движению человечества к все большему и большему благу, нужно, чтобы образование было свободным. Для того же, чтобы образование, будучи свободно как для учащих, так и для учащихся, не было собранием произвольно выбранных, ненужных, несвоевременно передаваемых и даже вредных знаний, нужно, чтобы у обучающихся, так же как и у обучаемых, было общее и тем и другим основание, вследствие которого избирались бы для изучения и для преподавания наиболее нужные для разумной жизни людей знания и изучались бы и преподавались в соответственных их важности размерах. Таким основанием всегда было и не может быть ничто другое, как одинаково свободно признаваемое всеми людьми общества, как обучающими, так и обучающимися, понимание смысла и назначения человеческой жизни, т. е. религия.

Так это было прежде, так это и есть теперь там, где люди соединены одним общим религиозным пониманием жизни и верят в него. Так это было и сотни лет тому назад в христианском мире, когда все люди, за малыми исключениями, верили в церковную христианскую веру. Тогда у людей было твердое, общее всем основание для выбора предметов знания и распределения их, и потому не было никакой нужды в принудительном образовании.

Так это было сотни лет. Но в наше время такой общей большинству людей христианского мира веры уже нет; в наше время самое влиятельное сословие людей науки, руководящее общественным мнением, не признавая христианства в том виде, в котором оно преподается церквами, не верит уже ни в какую религию. Мало того, так называемые эти передовые люди нашего времени вполне уверены в том, что всякая религия есть нечто отсталое, пережитое, когда-то бывшее нужным человечеству, теперь же составляющее только препятствие для его прогресса, и старательно прямыми и обходными приемами уверяют в этом слепо верящее им молодое поколение, стремящееся к образованию. Так что в наше время и в нашем мире, при отсутствии какой бы то ни было общей большинству людей религии, т. е. понимания смысла и назначения человеческой жизни, т. е. при отсутствии основы образования, невозможен какой бы то ни было определенный выбор знаний и распределения их. Вследствие этого-то отсутствия всякой разумной основы, могущей руководить образованием, и, кроме того, вследствие возможности для людей заставлять молодые поколения обучаться тем предметам, которые им кажутся выгодными, и находится среди всех христианских народов образование в таком превратном и жалком, по моему мнению, положении.

Количество предметов знания бесконечно, и так же бесконечно то совершенство, до которого может быть доведено каждое знание.

Сравнить область знания можно с выходящими из центра сферы бесконечного количества радиусами, могущими до бесконечности быть удлиненными.

И потому совершенство в деле образования достигается не тем, чтобы учащиеся усвоили очень многое из случайно избранной области знания, а тем, чтобы, во-первых, из бесконечного количества знаний прежде всего были переданы учащимся знания о самых важных и нужных предметах, а во-вторых, тем, чтобы знания эти были доведены до относительно одинаковой степени, так чтобы преподаваемые знания, подобно одинаковой длины и одинаково равномерно друг от друга отделенным радиусам, определяющим сферу, составляли гармоничное целое.

Такой выбор знаний и такое распределение их были возможны в европейском мире, пока люди верили в ту какую бы то ни было форму христианской религии, которая соединяла их. Теперь же, когда у большинства веры этой уже нет, вопрос о том, какие знания вообще полезны, какие могут быть вредны, какие нужны прежде, какие после и до какой степени должны быть доводимы те или другие, уже не имеет никакого основания для своего решения и решается как попало и совершенно произвольно теми людьми, которые имеют возможность насильственно передавать те или иные знания, — вопрос решается так, как это для них в данное время наиболее удобно и выгодно.

Вследствие этого-то и произошло в нашем обществе то удивительное явление, что, продолжая сравнение со сферой, в нашем обществе знания распределяются не только не равномерно, но в самых уродливых соотношениях; некоторые радиусы достигают самых больших размеров, другие же вовсе не обозначены. Так, например, люди приобретают знания о расстояниях, плотности, движениях на миллиарды верст от нас отстоящих звезд, о жизни микроскопических животных, о воображаемом происхождении организмов, о грамматике древних языков и тому подобном вздоре, а не имеют ни малейшего понятия о том, как живут и жили их братья — люди, не только отделенные от них морями и тысячами миль и веками, но и люди, живущие сейчас с ними рядом, в соседнем государстве: чем питаются, как одеваются, что работают, как женятся, воспитывают детей, каковы их обычаи, привычки и, главное, верования. Люди узнают в школах все об Александре Македонском и Людовике XIV и его любовницах, знают о химическом составе тел, об электричестве, радии, о целых так называемых науках, о праве и теологии, подробно знают о повестях и романах, написанных разными, считающимися великими писателями и т. п., знают о совершенно ни на что не нужных и, скорее, вредных пустяках, а ничего не знают о том, как понимали и понимают смысл жизни и какие признавали и признают правила жизни миллиарды живших и живущих людей нехристианского мира, т. е. две трети всего человечества.

От этого-то и происходит в нашем мире то удивительное явление, что люди, считающиеся среди нас самыми образованными, суть, в сущности и, люди самые невежественные, знающие множество того, что никому не нужно знать, и не знающие того, что прежде всего нужно знать, всякому человеку. И мало того, что люди эти грубо невежественны, они еще и безнадежно невежественны, так как вполне уверены, что они очень ученые, образованные люди, т. е. знают все то, что, по их понятиям, нужно знать человеку.

Происходит это удивительное и печальное явление от того, что в нашем, называемом христианским, мире не только опущен, но отрицается тот главный предмет преподавания, без которого не может быть осмысленного приобретения каких бы то ни было знаний. Опущена и отрицается необходимость религиозного и нравственного преподавания, т. е. передачи молодым поколениям учащихся тех, с самых древних времен данных мудрейшими людьми мира ответов на неизбежно стоящие перед каждым человеком вопросы: первый — что я такое, какое отношение мое, моей отдельной жизни ко всему бесконечному миру; и второй — как мне сообразно с этим моим отношением к миру жить, что делать и чего не делать.

Ответы же на эти два вопроса — религиозное учение, общее всем людям, и вытекающее из него учение нравственности, тоже одинаковое для всех народов, ответы эти, долженствующие составлять главный предмет всякого образования, воспитания и обучения, отсутствуют совершенно в образовании христианских народов. И еще хуже, чем отсутствуют: заменяются в нашем обществе самым противным истинному религиозному и нравственному обучению собранием грубых суеверий и плохих софизмов, называемых Законом Божиим.

В этом, я полагаю, главный недостаток существующих в нашем обществе приемов образования. И потому думаю, чтобы в наше время образование было не вредно, каково оно теперь, в основу его должны непременно быть поставлены эти два самых главных и необходимых, отсутствующих в нашем образовании предмета: религиозное понимание и нравственное учение.

Об этом самом предмете я писал в составленном мною «Круге чтения» следующее:

«С тех пор как существует человечество, всегда у всех народов являлись учителя, составлявшие науку о том, что нужнее всего знать человеку. Наука эта всегда имела своим предметом знание того, в чем назначение и потому истинное благо каждого человека и всех других людей.

Эта-то наука и служит руководящей нитью в определении значения всех других знаний.

Предметов наук бесчисленное количество; и без знания того, в чем состоит назначение и благо всех людей, нет возможности выбора в этом бесконечном количестве предметов, и потому без этого знания все остальные знания и искусства становятся, как они и сделались у нас, праздной, а если праздной, то и вредной забавой».

«Единственное объяснение той безумной жизни, противной своему сознанию, которую ведут люди нашего времени, заключается именно в том, что молодые поколения обучаются бесчисленным самым сложным, трудным и ненужным предметам, не обучаются только тому, что одно нужно, — тому, в чем смысл человеческой жизни, чем она должна быть руководима и что думали об этом вопросе и как решили его мудрейшие люди всех времен и всего мира».

Скажут: «Нет такого общего большинству людей религиозного учения и учения нравственности». Но это неправда, во-первых, потому, что такие общие всему человечеству учения всегда были, и есть, и не могут не быть, потому что условия жизни всех людей во все времена и везде одни и те же, во-вторых, потому, что во все времена среди миллионов людей всегда мудрейшие из них отвечали людям на те главные жизненные вопросы, которые стоят перед человечеством.

Если некоторым людям нашего времени кажется, что таких учений не было и нет, то происходит это только оттого, что люди принимают те затемнения и извращения, которыми во всех учениях скрыты основные религиозные и нравственные истины, за самую сущность умений. Стоит только людям серьезно отнестись к вопросам жизни, и одна и та же — и религиозная, и нравственная истина во всех учениях, от Кришны, Будды, Конфуция до Христа, Магомета и новейших религиозных мыслителей, откроется им.

Только при таком разумном, религиозно-нравственном учении, поставленном и основу образования, может быть и разумное, и не вредное людям, а разумное образование. При отсутствии же такой разумной основы образования не может и быть ничего другого, как только то, что и есть теперь, — нагромождение пустых, случайных, ненужных знаний, называемых наукой, которые не только не полезны, но приносят величайший вред людям, скрывая от них необходимость одних нужных человеку знаний. Нравится нам это или не нравится, разумное образование возможно только при постановке в основу его учения о религии и нравственности. <…>

И потому я полагаю, что первое и главное знание, которое свойственно прежде всею передавать детям и учащимся взрослым, — это ответ на вечные и неизбежные вопросы, возникающие в душе каждого приходящего к сознанию человека. Первый: что я такое и каково мое отношение к бесконечному миру? И второй, вытекающий из первого: как мне жить, что считать всегда, при всех возможных условиях, хорошим и что, всегда и при всех возможных условиях, дурным?

Ответы на эти вопросы всегда были и есть в душе каждого человека; разъяснения же ответов на эти вопросы не могло не быть среди миллиардов прежде живших и миллионов живущих теперь людей. И они действительно есть в учениях религии и нравственности — не в религии и учении нравственности какого-либо одного народа известного места и времени, а в тех основах религиозных и нравственных учений, которые — одни и те же — высказаны всеми лучшими мыслителями мира, от Моисея, Сократа, Кришны, Эпиктета, Будды, Марка Аврелия, Конфуция, Христа, Иоанна-апостола. Магомета до Руссо, Канта, персидского Баба, индусского Вивекананды, Чаннинга, Эмерсона, Рескина, Сковороды и других.

И потому думаю, что до тех пор, пока эти два предмета не станут в основу образования, не может быть никакого разумного образования.

Что же касается дальнейших предметов знания, то думаю, что порядок их преподавания выясняется сам собой при признании основой всякого знания учения о религии и нравственности. Весьма вероятно, что при такой постановке дела первым после религии и нравственности предметом будет изучение жизни людей самых близких: своего народа, богатых, бедных классов, женщин, детей, их занятий, средств существования, обычаев, верования, миросозерцании. После изучения жизни своего народа, думаю, что при правильной постановке дела образования столь же важным предметом будет изучение жизни других народов, более отдаленных, их религиозных верований, государственного устройства, нравов, обычаев.

Оба эти предмета, точно так же как религиозно-нравственное учение, совершенно отсутствуют в нашей педагогике и заменяются географией — изучением названий мест, рек, гор, городов — и историей, заключающейся в описании жизни и деятельности правителей и преимущественно их войн, завоеваний и освобождений от них.

Думаю, что при постановке в основу образования религии и нравственности изучение жизни себе подобных, т. е. людей, что называется этнографией, займет первое место и что точно так же соответственно своей важности для разумной жизни займут соответствующие места зоология, математика, физика, химия и другие знания.

Думаю так, но не берусь ничего утверждать о распределении знаний. Утверждаю же я только одно: что без признания основным и главным предметом образования религии и нравственности не может быть никакого разумного распределения знаний, а потому и разумной и полезной для обучаемых передачи их.

При признании же основой образования религии и нравственности и при полной свободе образования все остальные знания распределяются так, как это им свойственно, сообразно тем условиям, в которых будет находиться то общество, в котором будут преподаваться и восприниматься знания.

И потому полагаю, что главная и единственная забота людей, занятых вопросами образования, может и должна состоять прежде всего в том, чтобы выработать соответственное нашему времени религиозное и нравственное учение и, выработав таковое, поставить его во главе образования. В этом, по моему мнению, в наше время состоит первое и, пока оно не будет сделано, единственное дело не только образования, но и всей науки нашего времени, не той, которая вычисляет тяжесть той звезды, вокруг которой вращается Солнце, или исследует происхождение организмов за миллионы лет до нашего времени, или описывает жизни королей, полководцев, или излагает софизмы теологии или юриспруденции, а той одной, которая есть точно наука, потому что действительно нужна людям. Нужна же людям потому, что, наилучшим образом отвечая на те одни и те же вопросы, которые везде и всегда ставит себе всякий разумный человек, вступающий в жизнь, она содействуем благу как отдельного человека, так и всего человечества.

Вот все, что имел сказать. Буду рад, если что пригодится вам.


1909 г.

Любите друг друга Обращение к кружку молодежи

Мне хотелось бы на прощание (в мои годы всякое свидание с людьми есть прощание) вкратце сказать вам, как, по моему понятию, надо жить людям для того, чтобы жизнь наша не была злом и горем, какою она теперь кажется большинству людей, а была бы тем, чего желает Бог и чего мы все желаем, то есть благом и радостью, какою она и должна быть.

Всё дело в том, как понимает человек свою жизнь. Если понимать свою жизнь так, что жизнь эта дана мне в моём теле, Ивану, Петру, Марье, и что всё дело жизни в том, чтобы добыть как можно больше всяких радостей, удовольствий, счастья этому своему «я», Ивану, Петру, Марье, — то жизнь всегда и для всех будет несчастна и озлобленна.

Несчастная и озлобленная жизнь будет потому, что всего, чего хочется для себя одному человеку, того же самого хочется и всякому другому. А так как каждому хочется всякого для себя добра как можно больше и добро это одно и то же для всех таких людей, то добра этого для всех никогда не достаёт. А потому, если люди живут каждый для себя, то не миновать им отнимать друг у друга, бороться, злиться друг на друга, и от этого жизнь их не бывает счастливою. Если же временами люди и добудут себе того, чего им хочется, то им всегда мало, и они стараются добыть всё больше и больше, и кроме того, ещё и боятся, что у них отнимут то, что они добыли, и завидуют тем, которые добыли то, чего у них нет.

Так что если люди понимают свою жизнь каждый в своём теле, то жизнь таких людей не может не быть несчастною. Такая она и есть теперь для всех таких людей. А такою, то есть несчастною, жизнь не должна быть. Жизнь дана нам на благо, и так мы все и понимаем жизнь. Для того же, чтобы жизнь была такою, людям надо понимать, что жизнь наша настоящая никак не в нашем теле, а в том духе, который живет в нашем теле, и что благо наше не в том, чтобы угождать и делать то, чего хочет тело, а в том, чтобы делать, чего хочет этот дух один и тот же, живущий в нас, так же как и во всех людях. Хочет же этот дух блага себе, духу. А так как дух этот во всех людях один и тот же, то и хочет он блага всем людям. Желать же блага всем людям — значит любить людей. Любить же людей никто и ничто помешать не может; а чем больше человек любит, тем жизнь его становится свободнее и радостнее.

Так что выходит, что угодить телу человек, сколько бы он ни старался, никогда не в силах, потому что то, что нужно телу, не всегда можно добыть, а если добывать, то надо бороться с другими, угодить же душе человек всегда может, потому что душе нужна только любовь, а для любви не нужно ни с кем бороться, не только не нужно бороться с другими, а напротив, чем больше любишь, тем больше сближаешься с другими людьми. Так что любви ничто помешать не может, и всякий человек, что больше любит, то всё больше и больше не только сам делается счастливым и радостным, но и делает счастливыми и радостными и других людей.

Так вот это-то, милые братья, мне хотелось вам на прощание, сказать то, чему учили вас все святые и мудрые люди и Христос и все мудрецы мира, а именно тому, что жизнь наша бывает несчастна от нас самих, что та сила, которая послала нас в жизнь и которую мы называем Богом, послала нас не затем, чтобы мы мучились, а за тем, чтобы имели то самое благо, какого мы все желаем, и что не получаем мы это предназначенное нам благо только тогда, когда понимаем жизнь не так, как должно, и делаем не то, что должно.

А то мы жалуемся на жизнь, что жизнь наша плохо устроена, а не думаем того, что не жизнь наша плохо устроена, а что делаем мы не то, что нужно. А это всё равно, как если бы пьяница стал жаловаться на то, что спился он оттого, что много завелось трактиров и кабаков, тогда как завелось много трактиров и кабаков только оттого, что много развелось таких же, как он, пьяниц.

Жизнь дана людям на благо, только бы они пользовались ею, как должно ею пользоваться. Только бы жили люди не ненавистью друг к другу, а любовью, и жизнь была бы неперестающим благом для всех. Теперь вот со всех сторон говорят только одно: жизнь, говорят, наша дурная и несчастная оттого, что она дурно устроена, — давай переделаем дурное устройство на хорошее и жизнь наша будет хорошая.

Милые братья, не верьте этому, не верьте тому, что от такого или иного устройства жизнь ваша может быть хуже или лучше. Не говорю уже о том, что все те люди, которые заботятся об устройстве лучшей жизни, — все не согласны между собою, все спорят промежду собою: одни предлагают одно устройство, считая его самым лучшим, другие же говорят, что это устройство самое дурное, а что хорошо только то, которое они предлагают. А третьи забраковывают и это и предлагают своё самое лучшее, и т. д. Но если бы даже и было такое, самое лучшее устройство, — если даже согласиться с тем, что придумано самое лучшее устройство, то как же сделать, чтобы люди жили по этому устройству, как удержать это хорошее устройство, когда люди привыкли и любят жить дурно? А то мы теперь привыкли и любим жить дурно, за что ни возьмёмся, всё гадим, а говорим, что хорошо станем жить, когда будет устройство хорошее. Да как же быть хорошему устройству, когда люди плохие?

Так что если и есть такое самое лучшее устройство жизни, то для того, чтобы добиться его, надо людям становиться лучше. Вам же обещают хорошую жизнь после того, как вы, кроме вашей теперешней дурной жизни, будете ещё бороться с людьми, насиловать людей, даже убивать их, чтобы ввести это хорошее устройство, то есть вам обещают хорошую жизнь после того, как вы сами сделаетесь ещё хуже, чем теперь.

Не верьте, не верьте этому, милые братья! Для того, чтобы жизнь была хорошая, есть только одно средство: самим людям быть лучше. А будут люди лучше, и сама собою устроится та жизнь, какая должна быть среди хороших людей.

Уже давно живёт среди людей обман о том, что посредством хорошего устройства можно из плохих людей сделать хорошую жизнь (как из гнилого зерна испечь хороший хлеб), и обман этот много сделал и теперь делает зла людям. Прежде обманом этим занимались одни правители. Они старались (по крайней мере говорили, что стараются) и теперь стараются посредством разных насилий — отобрания имущества, заключениями, казнями — сделать из недобрых людей доброе и мирное общество. Теперь это самое стараются сделать революционеры и вас призывают к этому. Милые братья, не поддавайтесь этому обману. Пускай правители, цари, министры, стражники, урядники делают своё дурное дело; вы же, как были чисты от него, так и старайтесь оставаться чистыми. Точно так же старайтесь быть чистыми и от участия в тех делах насилия, к которым вас призывают революционеры.

Спасение ваше и всех людей никак не в греховном, насильническом устройстве жизни, а в устройстве своей души. Только этим, таким устройством души, добудет каждый человек и себе и другим людям самое большое благо и самое лучшее устройство жизни, какого могут только желать люди. Истинное благо — то, какое ищет каждое сердце человеческое, — дано нам не в каком-либо будущем устройстве жизни, поддерживаемом насилием, а сейчас, всем нам, везде, во всякую минуту жизни и даже смерти, достигаемом любовью.

Благо это дано нам из века; но люди не понимали его и не брали его. Теперь же пришло время, когда нам нельзя уже не принять его, нельзя не принять первое, потому что безобразия и страдания нашей жизни довели нас до того, что жизнь наша становится непереносимо мучительной. Второе то, что всё более и более раскрывающееся нам истинное учение Христа стало теперь так ясно, что нам уже для нашего спасения нельзя не признать и не принять его. Спасение наше теперь в одном: в признании того, что истинная жизнь наша не в теле нашем, а в том Духе Божьем, который живёт в нас, и что поэтому все те усилия, которые мы клали прежде на улучшение нашей телесной, как отдельной, так и общественной жизни, мы можем и должны класть на одно единственно нужное и важное для человека дело, на то, чтобы каждому в самом себе воспитывать и утверждать любовь не только к любящим нас, а, как говорил Христос, ко всем людям, и в особенности к чуждым нам людям, к ненавидящим нас. Жизнь наша теперь так далека от этого, что в первую минуту такое перенесение всех своих усилий, вместо заботы о мирских делах, на одно невидное, непривычное нам дело — на любовь ко всем людям — кажется невозможным.

Но это только так кажется: любовь ко всем людям, даже к ненавидящим нас, гораздо больше свойственна душе человека, чем борьба с ближними и ненависть к ним. Перемена понимания смысла жизни не только не невозможна в наше время, но напротив, невозможно продолжение той озлобленной всех против всех жизни, которую мы ведём теперь. Перемена эта не только не невозможна, но напротив, только она одна может вывести людей из тех бедствий, от которых они страдают, и потому перемена эта неизбежно рано или поздно должна совершиться.

Милые братья, зачем, за что вы мучаете себя? Только поймите, что вам предназначено величайшее благо, и возьмите ею. Всё — в вас самих. Это так легко, так просто и так радостно. Но, может быть, люди страдающие, бедные, угнетённые скажут: «Да, это может быть хорошо для богатых и властвующих; легко богатым и властвующим любить врагов, когда враги эти во власти их. Но это трудно для нас, страдающих и угнетённых». Но это неправда. Милые братья, изменить своё понимание жизни одинаково нужно и властвующим, и богатым, и подчинённым, бедным. И подчинённым и бедным это легче, чем богатым. Подчинённым и бедным нужно только, не изменяя своею положения, не только не делать дел противных любви, но не принимать участия в этих делах, как дела насилия, полиции, стражи, войска, и всё это враждебное любви устройство падёт само; властвующим же гораздо труднее принять и исполнить умение любви. Для того чтобы им исполнить это учение, им надо отказаться от обладающих ими соблазнов власти, богатства; и это труднее им; бедным же и подчинённым надо только не делать новых насилий и, главное, не принимать участия в старом.

Как растёт человек, так растёт и человечество. Сознание любви росло, растёт в нём и доросло в наше время до того, что мы не могли не видеть, что оно должно спасти нас и стать основой нашей жизни; Ведь то, что теперь делается, это последние судороги умирающей насильнической, злобной, нелюбовной жизни.

Ведь теперь уже не может быть не ясно, что все эти борьбы, вся эта ненависть, все эти насильственные устройства, отстаивания властей, государств разных народов, что всё это бессмысленные, ни к чему, кроме как к всё увеличивающимся бедствиям, не ведущие обманы. И не может не быть ясно, что единственное, самое простое и лёгкое спасение от всего этого есть сознание основного начала жизни всех людей — любви — того начала, которое неизбежно, без всякого усилия заменяет величайшее зло величайшим благом.

Есть предание о том, что апостол Иоанн, достигши глубокой старости, был весь поглощён одним чувством и всё одними и теми же словами выражал его, говоря только одно: «Дети, любите друг друга». Так выразилась старость, то есть дожившая до известного предела жизни жизнь одного человека. Так точно должна выразиться жизнь человечества, дожившая до известного предела.

Ведь это так просто, так ясно: ты живёшь, то есть родился, растёшь, мужаешь, стареешься и вот-вот умрёшь. Неужели цель твоей жизни может быть в тебе? — наверное, нет. Что же такое, спрашивает себя тогда человек, — что я такое? — И ответ один: я что-то такое любящее — в первое время кажется, что любящее только себя, но стоит немного пожить, немного подумать, чтобы увидать, что любить себя, проходящего через жизнь, умирающего, нельзя, незачем. Чувствуешь, что я должен любить и люблю себя. Но, любя себя, я не могу не чувствовать, что предмет моей любви недостоин её; но не любить я не могу. В любви — жизнь. Как же тут быть? Любить других, близких, друзей, любящих. Сначала кажется, что это удовлетворяет потребности любви, но все эти люди, во-первых, несовершенны, во-вторых, изменяются, главное умирают. Что же любить? И ответ один: любить всех, любить начало любви, любить любовь, любить Бога. Любить не для того, кого любишь, не для себя, а для любви. Стоит понять это, и сразу уничтожается всё зло человеческой жизни и становится ясным и радостным смысл её.

«Да, это хорошо бы было. Чего же лучше? — скажут люди. — Хорошо бы было любить и жить для любви, если бы все так жили. А то я буду жить для любви, отдавать всё другому, а другие будут жить для себя, для своего тела; что же будет со мною, да ещё и не со мною одним, а с семьёй, с теми, кого я люблю, не могу не любить. Разговоры о любви давно говорятся, да никто им не следует. Да и нельзя следовать. Отдать свою жизнь любви можно бы было только тогда, когда все люди сразу каким-то чудом переменят жизнь мирскую, телесную на жизнь духовную, божескую. Но чуда этого нет, и потому всё это слова, а не дело». Так говорят люди, успокаивая себя в своей ложной, привычной жизни. Они говорят так, но в глубине души они знают, что они не правы. Они знают, что рассуждения эти неверны. Они неверны, потому что только для выгоды мирской, телесной жизни нужно, чтобы люди сразу изменили свою жизнь; но не то для духовной жизни; любви, любви к Богу и людям. Любовь даёт благо человеку не в своих последствиях, а в самой любом, даёт ему благо совершенно независимо от того, как поступают другие люди и что вообще совершается во внешнем мире. Любовь даёт благо тем, что человек, любя, соединяется с Богом и не только ничего не желает для себя, но желает отдать всё, что имеет, и свою жизнь другим, и в этом отдавании себя Богу находит благо. И потому всё то, что делают другие люди, всё то, что может совершиться в мире, не может иметь влияние на его поступки. Любить — значит отдаться Богу, делать то, чего хочет Бог, а Бог есть любовь, то есть хочет благо всем и потому не может хотеть того, чтобы человек погибал, исполняя его закон. Любящий человек и один среди нелюбящих не погибает. А если и погибает среди людей, как Христос погиб на кресте, то и смерть его — и радостная для него и значительная для других, а не отчаянная и ничтожная, каковы бывают смерти мирских людей.

Так что отговорка о том, что я не отдаюсь любви потому, что не все сделают то же и я останусь один, — и неправильная и нехорошая. Это то же, как если бы человек, которому нужно работать для того, чтобы кормить себя и детей, не брался бы за работу потому, что другие не работают.

Да, милые братья, положим нашу жизнь в усилении в себе любви и представим миру идти, как он хочет, то есть как определено ему свыше. Поступим так, и поверьте мне, что мы получим наибольшее благо себе, сделаем всё то добро другим людям, какое мы только можем сделать.

Ведь это так просто, так легко и так радостно. Только люби каждый человек, люби не одних любящих, а всех людей, особенно ненавидящих, как учил Христос, и жизнь — неперестающая радость, и все вопросы, которые заблудшие люди так тщетно пытаются разрешить насилием, не только разрешаются, а перестают существовать. «И мы знаем, что перешли от смерти в жизнь, если любим братьев. Не любящий брата не имеет жизни вечной. Только любящий брата своего имеет жизнь вечную, пребывающую в нём».

Ещё одно слово, милые братья. Ни про одно дело нельзя узнать, хорошо ли оно, или дурно, если не испытать его на деле в жизни. Если земледельцу говорят, что хорошо сеять рожь рядами, или пчеловоду, что хорошо ульи делать рамочные, то разумный земледелец и пчеловод, чтобы верно узнать, правда ли, что ему говорят, сделает опыт, и следует или не следует тому, что ему предлагали, смотря по тому, насколько он находит подтверждения в опыте.

То же и во всём деле жизни. Для того чтобы верно узнать, насколько применимы в жизни поучения о любви, испытайте их.

Попробуйте: возьмите на себя на известный срок следовать во всём требованиям любви: жить так, чтобы во всех делах прежде всего помнить, чтобы со всяким человеком, с вором, пьяницей, с грубым начальником или подчинённым не отступить от любви, то есть, имея с ним дело, помнить о том, что нужно ему, а не о себе. И прожив так положенный срок, спросите себя: тяжело ли вам было и испортили ли вы себе или улучшили жизнь, и смотря по тому, что даст вам опыт, решайте уже, правда ли то, что исполнение любви даёт в жизни благо, или это только одни слова. Испытайте это, постарайтесь вместо того, чтобы отплатить злом за зло обидчику, вместо того, чтобы осудить за глаза человека, живущего дурно, и т. п., — вместо этого постарайтесь отвечать добром на зло, ничего не сказать дурного о человеке, не обойтись грубо даже со скотиной, с собакой, а с добротой и с лаской, и проживёте так день, два или больше (для опыта) и сравните ваше за это время душевное состояние с тем, какое бывало прежде. Испытайте это, и вы увидите, как вместо хмурого, сердитого и тяжёлого состояния вы будете светлы, веселы, радостны. А живите так и другую и третью неделю, и вы увидите, как душевная радость ваша всё будет расти и расти, и дела ваши не только не будут разлаживаться, а будут всё только больше и больше спориться. Только испытайте это, милые братья, и вы увидите, что учение о любви не слова, а дело — самое, самое близкое, всем понятное и нужное дело.


1907 г.

Верьте себе Обращение к юношеству

Верьте себе, выходящие из детства юноши и девушки, когда впервые поднимаются в душе вашей вопросы: кто я такое, зачем живу я и зачем живут все окружающие меня люди? и главный, самый волнительный вопрос, так ли живу я и все окружающие меня люди? Верьте себе и тогда, когда те ответы, которые представятся вам на эти вопросы, будут не согласны с теми, которые были внушены вам в детстве, будут не согласны и с той жизнью, в которой вы найдёте себя живущими вместе со всеми людьми, окружающими вас. Не бойтесь этого разногласия; напротив, знайте, что в этом разногласии вашем со всем окружающим выразилось самое лучшее, что есть в вас, — то божественное начало, проявление которого в жизни составляет не только главный, но единственный смысл нашего существования. Верьте тогда не себе, известной личности, — Ване, Пете, Лизе, Маше, сыну, дочери царя, министра или рабочего, купца или крестьянина, а себе, тому вечному, разумному и благому началу, которое живёт в каждом из нас и которое в первый раз пробудилось в вас и задал вам эти важнейшие в мире вопросы и ищет и требует их разрешения. Не верьте тогда людям, которые с снисходительной улыбкой скажут вам, что и они когда-то искали ответов на эти вопросы, но не нашли, потому что нельзя найти иных, кроме тех, которые приняты всеми.

Не верьте этому, а верьте только себе, и не бойтесь несогласия со взглядами и мыслями людей, окружающих вас, если только несогласные с ними ответы ваши на представляющиеся вам вопросы основаны не на ваших личных желаниях, а на желании исполнить назначение своей жизни, исполнить волю той силы, которая послала вас в жизнь. Верьте себе, особенно когда ответы, представляющиеся вам, подтверждаются теми вечными началами мудрости людской, выраженной во всех религиозных учениях и в наиболее близком вам учении Христа в его высшем духовном значении.

Помню, как я, когда мне было 15 лет, переживал это время, как вдруг я пробудился от детской покорности чужим взглядам, в которой жил до тех пор, и в первый раз понял, что мне надо жить самому, самому избирать путь, самому отвечать за свою жизнь перед тем началом, которое дало мне её. Помню, что я тогда, хотя и смутно, но глубоко чувствовал, что главная цель моей жизни это то, чтобы быть хорошим, в смысле евангельском, в смысле самоотречения и любви. Помню, что я тогда же пытался жить так, но это продолжалось недолго. Я не поверил себе, а поверил всей той внушительной, самоуверенной, торжествующей мудрости людской, которая внушалась мне сознательно и бессознательно всем окружающим. И моё первое побуждение заменилось очень определёнными, хотя и разнообразными желаниями успеха перед людьми, быть знатным, учёным, прославленным, богатым, сильным, то есть таким, которого бы не я сам, но люди считали хорошим.

Я не поверил себе тогда, и только после многих десятков лет, потраченных на достижение мирских целей, которых я или не достиг, или которых достиг и увидал бесполезность, тщету, а часто и вред их, я понял, что то самое, что я знал 60 лет тому назад и чему не поверил тогда, и может и должно быть единственной разумной целью усилий всякого человека.

А какою иною, более радостною для себя и более полезной людям могла бы быть моя жизнь, если бы я тогда, когда голос истины, Бога, в первый раз заговорил в не подвергшейся ещё соблазнам душе моей, поверил бы этому голосу и отдался бы ему?

Да, милые юноши, искренно, самостоятельно, не под влиянием внешнего внушения, а самостоятельно и искренно пробудившиеся к сознанию всей важности своей жизни, да, не верьте людям, которые будут говорить вам, что ваши стремление только неисполнимые мечты молодости, что и они так же мечтали и стремились, но что жизнь скоро показала им, что она имеет свои требования и что надо не фантазировать о том, какая бы могла быть наша жизнь, а стараться наилучшим образом согласовать свои поступки с жизнью существующего общества и стараться только о том, чтобы быть полезным членом этого общества.

Не верьте и тому особенно усилившемуся в наше время опасному соблазну, состоявшему в том, что высшее назначение человека — это содействие переустройству существующего в известном месте, в известное время общества, употребляя для этого всевозможные средства, даже и прямо противоположные нравственному совершенствованию. Не верьте этому; цель эта ничтожна перед целью проявления в себе того божественного начала, которое заложено в душе вашей. И цель эта ложна, если она допускает отступления от начала добра, заложенного в душе вашей.

Не верьте этому. Не верьте тому, что осуществление добра и истины невозможно в душе вашей. Такое осуществление добра и истины не только не невозможно в душе вашей, но вся жизнь, и ваша, и всех людей, только в одном этом, и только это осуществление в каждом человеке ведет не только к лучшему переустройству общества, но и ко всему тому благу человечества, которое предназначено ему и которое осуществляется только личными усилиями каждого отдельного человека.

Да, верьте себе, когда в душе вашей будут говорить не желание превзойти других людей, отличиться от других, быть могущественным, знаменитым, прославленным, быть спасителем людей, избавителем их от вредного устройства жизни (такие желания часто подменивают желания добра), а верьте себе, когда главное желание вашей души будет то, чтобы самому быть лучше; я не скажу: совершенствоваться, потому что в самосовершенствовании есть нечто личное, удовлетворяющее самолюбию, а скажу: делаться тем, чем хочет тот Бог, который дал нам жизнь, открывать в себе то вложенное в нас, подобное ему, начало, жить по-Божьи, как говорят мужики.

Верьте себе и живите так, напрягая все свои силы на одно: на проявление в себе Бога, и вы сделаете всё, что вы можете сделать и для своего блага, и для блага всего мира.

Ищите Царства Божия и правды его, а остальное приложится вам. Да, верьте себе в то великой важности время, когда в первый раз загорится в вашей душе свет сознания своего божественного происхождения. Не тушите этот свет, а всеми силами берегите его и давайте ему разгореться. В этом одном, в разгорании этого света — единственный великий и радостный смысл жизни всякого человека.


1906–1907 гг.

Н.Н.Неплюев Опыт дела любви

С раннего детства я носил глубоко в сердце религию любви и был в некотором смысле фанатиком любви. Там, где я не чувствовал любовь, я буквально болел от скуки, буквально замерзал от духовной стужи. В этом отношении я был болезненно чуток. Не только присутствие человека, грубо недоброжелательного, но даже присутствие человека равнодушного, холодного доставляло мне тяжелое, иногда почти невыносимое страдание; я чувствовал, как дух мой коченеет, как овладевает им паралич, мучительный, как смерть. И природу я мало любил, и она казалась мне равнодушною, холодною, и она леденила мне сердце до тех пор, пока я не понял ее как отражение мысли и любви, пока не разобрал на ней печать высшего разума и высшей любви. Только проявления любви утешали меня, озаряли душу мою тихим светом, согревали ее нежною ласкою, были чем-то родным, дающим смысл бытию. Так воспринимал я впечатления внешнего мира, так относился я и к тому, что происходило в тайнике собственной души моей. Любить было для меня такою потребностью, что все остальное казалось мне скучным, пошлым, мелким, низким, холодным, черствым, жестоким. Сердце жаждало любви и в то же время еще не умело любить, даже любовью жалости, что-либо кроме любви. В отсутствии любви я коченел, замирал, сердце наполнялось тоскою и ужасом, и жизнь становилась невыносимым, бесцельным страданием. Это настолько верно, так мало преувеличено, что еще в раннем детстве, слишком часто соприкасаясь с мучительным для меня недоброжелательством и равнодушием, я изнывал от скуки и горячо желал смерти, молился о ней, инстинктивно боясь той жизни, в которой постоянно приходилось соприкасаться с тем, что наполняло душу скорбью и мукой. Только тогда я и жил, и чувствовал себя счастливым, когда во сне видел бесконечно дорогие, неземные существа, говорившие мне любовь свою, когда наяву я чувствовал свет и тепло нежной любви матери и няни. Во все остальное время я страдал, чувствуя, как вливается в мою душу холод равнодушия, грязь жестокости и озлобления. Я рано начал думать, вдумчиво относиться к явлениям окружающей жизни, многое не по-детски понимать, но самый рассудочный процесс еще не был приведен в гармонию с любовью и, предаваясь ему, я не чувствовал себя удовлетворенным им, напротив, сам он ощущался мною чем-то холодным, чуждым любви. Это спасло меня от гордости ума; не только я не гордился пестрыми гирляндами, сплетаемыми мыслью, постыдился перед самим собою, инстинктивно сознавая, что работа ума, не согретая любовью, в сущности измена любви, нечто холодное, грубо-эгоистичное.

Эта постоянная жажда любви, эта неспособность удовлетворяться чем-либо, кроме любви, это ежеминутное ощущение глубокого разлада между самою природою души моей и явлениями земной жизни были главною причиною инстинкта живой веры моего детства. Всем существом своим я чувствовал, что кроме этого земного мира есть мир иной, более естественный, более сродный природе души моей. В этот мир я верил бесконечно больше, чем в тот мир, который я видел глазами, но который для души моей был чем-то чуждым, призрачным, как тяжелый кошмар, с которым помириться нельзя, от которого надо проснуться. И я погрузился в восторженную религиозность. Ежедневно утром и вечером я подолгу молился, доходя в детской молитве моей до блаженства экстаза, когда я совершенно терял сознание земного бытия и всем существом своим чувствовал реальность причастия высшей любви. Каждый раз перед молитвою я читал Евангелие и чувствовал, как свет любви со страниц святой книги тихим светом озаряет ум, нежною ласкою согревает и утешает сердце.

Братья по любви, вы, которых жизнь научила бояться суеверий, считать все непонятное для ума мистическими бреднями и знать, как грубо эксплуатируют враги человечества его наклонность к мистицизму! Прочтите без гнева и презрения искреннюю исповедь души моей. Теперь я на склоне дней, может быть, приближаюсь к концу земной жизни своей. Путем тяжелых нравственных страданий я пришел к более устойчивой любви даже и к тем, кто не любит, хотя по-прежнему они леденят мне душу и общение с ними доставляет мне не меньшее страдание. Говорить правду — потребность любви моей, я не могу лгать, скрывая истину, чтобы заслужить ваше одобрение. Не пугайтесь: я не человек враждебного вам лагеря, не меньше вас отвращаюсь от суеверия и тех, кто его эксплуатирует во вред человечеству, но не могу скрыть святая святых жизни моей только потому, что ум мой не умеет объяснить эти явления.

Прошло детство, прошли годы юношества, пришло время серьезных занятий. Меня дома подготовляли к поступлению в университет. Учителя гимназий давали мне уроки по разным предметам. Воспитателем моим состоял много лет человек высокообразованный. Закон Божий преподавал мне ученый богослов. Воспитатель подсмеивался над моим чрезмерным увлечением религией, говоря, что, конечно, религия вещь прекрасная и необходимая в жизни, но что все хорошо в меру, а мера в том, чтобы прилично относиться к обряду, не впутывая религию в чуждые ей области жизни. В этом правоверие и практичное к нему отношение. Такие взгляды моего воспитателя удивляли и огорчали меня, но не колебали веры во мне; я просто не принимал их, чувствуя непримиримый разлад между ними и живою любовью живой веры. Пока Закон Божий преподавали мне по наивным детским учебникам, я часто скучал при изучении этой бессистемной хрестоматии чудес, ничего не говоривших ни уму, ни сердцу. Все же это не колебало веры моей. Не то сталось, когда с мертвенною сухостью и фанатичною жестокостью схоластики меня стали обучать грамматике веры. Передо мною развернулась такая страшная картина чудовищного принижения религиозного чувства, такого чудовищного и сплошного игнорирования любви Божией и значения любви в экономии жизни мира и для блага земной жизни человека, на меня пахнуло таким мертвящим духом мрачного аскетизма и мрачного человеконенавистничества, что я с ужасом отшатнулся от всего этого. В тайнике души жила та же вера, но то, что прежде было для меня делом любви, перестало им быть. Верность любви и вера в любовь временно сделали меня совершенно равнодушным к религиозной жизни окружающего общества. Даже молиться я не мог, самая идея о Боге была принижена, поругана, и самое обращение к этому Богу, к этому жестокому и могучему божеству, стало казаться мне чем-то позорно корыстным, кощунством, изменою любви. По-прежнему я не только верил и думал, но всем своим существом чувствовал, переживал, как живую правду, что Бог — любовь, что в одной любви правда, что она одна — абсолютная истина, вечная красота, нравственность, чистота и святость.

Потребовалось много времени и много нравственных страданий, чтобы высвободить веру из этих пут, высвободить понятие о Боге истинном из пут этой клеветы.

Жить без веры я не мог: без нее любовь утрачивала непреходящий разумный смысл, становилась неразумным инстинктом альтруизма и слащавою сентиментальностью; я не мог не сознавать этого и не мог изменить любви, помириться с жизнью, не только чуждой любви, но и допускающей на равных правах с любовью что-либо иное. Все существо мое возмущалось против этого как против чудовищного, безобразного и постыдного кощунства. Именно эта верность любви оградила меня от многого в жизни, заставляя сторониться от всех тех явлений ее, которые, по отсутствию святыни любви или по крайнему несоответствию факта с живою правдою степени любви, представлялись мне ложью, низостью, пошлостью и грубою грязью.

Размеры этой статьи не позволяют мне подробно описать, какими путями я пришел к сознательной, определенной православной вере в Бога — любовь и первенствующее значение любви, вечный разумный смысл любви во всем Его творении, в судьбах мира и человечества. Повторяю, я пришел к тому путем тяжелых нравственных страданий. В этот тягостный период моей жизни я на опыте испытал всю скорбь разума, поруганного суеверием, всю скорбь любви, поруганной сомнением и отрицанием. Только верность любви и спасла меня от полного отчаяния, дала силу, когда во сне мне было указано дело любви, воспрянуть духом, пойти по указанному пути, приняться за дело любви и на этом деле многое понять и воспитаться в той истинно православной вере, которая все благословляет, ничего не проклиная, которая не требует ни распинания разума, ни распинания любви, ни распинания природы человеческой, а все приводит к стройной гармонии, утоляя одновременно и разум, и любовь, любя, уважая и благословляя все сущее: и разум, и природу, и любовь, и свободу. Вот почему я считаю себя вправе обратить речь мою ко всем тем, кто любит и страдает, к верующим и неверующим — без различия, прося их выслушать меня без гнева и недоверия. Каждому я брат какою-либо страницею жизни моей. И во мне возмущался ум насилием суеверия. И во мне возмущалась любовь насилием отрицания. Я понимаю тех, кто боится слова вера, зная, как часто под этим святым словом скрывают чудовищные, грубые и глупые суеверия, как часто во имя этого святого слова проповедуют систематичное идиотизирование человечества, мертвенный застой, грубое человеконенавистничество, кощунство самодовлеющего аскетизма, мрак, рабство и духовное насилие. Я понимаю и тех, которые духовно замерзают в холоде и мраке неверия и отрицания, понимаю неудовлетворенность ума и сердца их, отчаяние любящей души, потерявшей твердую почву веры в разумный, непреходящий смысл любви, готовых, чтобы перестать коченеть от духовной стужи, броситься в крайность суеверий, лишь бы отогреть душу. Придя к вере, утоляющей одновременно и разум, и любовь, я считаю долгом любви, поделиться с ближними моими этим сокровищем. Пусть же не пугает верующих буква слов моих, когда я буду говорить неверующим на языке, для них понятном, — я верю и в вере моей остаюсь верным сыном церкви православной. Пусть не пугает неверующих, когда я употребляю слово вера: в моих устах слово это не заключает в себе ничего опасного для человечества, ничего враждебного его природе, его разуму, его духовной свободе, его бесконечному прогрессу. Если даже вы не уверуете вместе со мною, вы полюбите веру мою, вы убедитесь, что она чужда всему, что вас пугает, возмущает, отталкивает в ходячих представлениях о вере, религии, церквах и клерикализме: вы убедитесь, что вера не только признает, но не может обходиться без признания прав природы, разума и духовной свободы, всего, что вам дорого как необходимые элементы бесконечного прогресса человечества все к лучшему и лучшему, от того, что есть, к тому, что быть должно.

Невозможность жить без любви, невозможность, любя, обходиться без сознательной веры в абсолютную истину и правду любви, не приступая к разумному делу любви, заставила меня ухватиться, как за якорь спасения, за мысль отдать всю жизнь на воспитание детей народа в привычках любви, подготавливая для них возможность стройно организовать жизнь и все роды труда на основе братолюбия. Эта мысль была дана мне сновидением, в котором я видел себя в избе, в обществе крестьянских детей, с которыми беседовал. Лица их были как будто преображенными, просветленными гармоничным сочетанием света разума и вдохновения любви. Среди них я дышал дорогою, родною атмосферою любви. Этот сон дал толчок мыслям моим и воле моей в новом направлении: я понял, где выход, в чем спасение для бедного, мятущегося, близкого к отчаянию, разъединенного в злобе и глубоко несчастного в своем озлоблении человечества, понял и то, каков и главный долг совести интеллигентных представителей живой любви, что они могут и должны сделать для детей народа, умственный и нравственный уровень которого был бы совсем иной, если бы предки наши в течение веков не были бы так чужды любви и на живых людей смотрели не как на рабочую силу, а как на братьев, способных любить и достойных любви.

И я приступил к тому делу любви, которому служу в течение 20 лет (с 1881 года), делу, которое в настоящее время принимает размеры и приводит к результатам, которых предвидеть было невозможно. Отношение к этому делу всего окружающего общества и богатый опыт пережитого представляет громадный интерес и высоко поучительно для общечеловеческого самосознания. Историю этих отношений и этого опыта я постараюсь изложить возможно подробнее в отдельном сочинении и сделать это считаю для себя особенно обязательными. Здесь могу только кратко перечислить самое главное.

С каждым днем передо мною все более и более ярко обрисовывалась страшная картина отрешенности человечества не только от привычек устойчивой, торжествующей любви, но и от самого сознания ее жизненного значения, страшная картина невероятной закоренелости в привычках страха и корысти, при твердой вере в разумность, силу и целесообразность насилия, палок страха и приманок корысти. Громадное большинство человечества, воспитанное веками рабства и биржи, и думает, и чувствует, как рабы и торгаши, даже и тогда, когда они, как гирляндами цветов, разукрашивают жизнь свою мечтами об идеалах, любви и красоте. Громадное большинство даже фанатиков различных религиозных и философских идеалов только утешают себя, как детскою игрушкою играя данным идеалом, пока он остается в области отвлеченной теории; осуществления его в жизни они совсем не желают, недоверчиво сторонясь и даже становясь врагами тех, кто делает малейшую попытку в этом направлении, потому что на деле все эти идеалы одни цветы, долженствующие разукрашать праздники, литературу, поэзию, искусство и науки, но не составляют живой правды жизни духа и совсем не соответствуют ни духовным привычкам, ни сердечным потребностям будничной жизни. Вся разница сводится к тому, что одни — рабы мирные, другие — рабы крамольные, одни — торгаши расчетливые и практичные, другие — безалаберные и сентиментальные, но у всех одинаковы привычки страха и корысти, идеал анархии в двух ее разновидностях: самодурства властных или крамольной анархии подвластных. И вся дисциплина современного общества одна иллюзия, потому что и она — дисциплина страха и дисциплина корысти: эта призрачная дисциплина чисто внешняя, требующая постоянного воздействия палки страха и приманки корысти, без чего неминуемо проявится анархия как единая живая правда настроения душ миллионов рабов и торгашей. Вот что делает неизбежным разорительное и позорное явление вооруженного мира в семье, в обществе, в государствах и жизни международной. Властные анархисты утешают себя тем, что это нормальный порядок вещей, что это и быть не может иначе. Подвластные анархисты утешают себя тем, что это грех буржуа и сильных мира сего, что они знают верный рецепт от всех зол человеческих и все исправят, когда станут властными или осуществят правду анархии.

Тяжелый опыт убедил меня, что причины зла гораздо более всеобщи, гораздо глубже и устойчивее, чем думают. Никакая внешняя организация, никакие внешние перевороты не могут спасти человечество. Зло не в формах, а в живой правде настроения, в живой правде направления воли. Формы — только внешние проявления внутренней правды. Любовь, истина и добро — синонимы. Пока нет духовных привычек живой, торжествующей любви, нет возможности осуществить добро, ребячески наивно мечтать об его осуществлении. Только устойчивая и последовательная любовь и может водворить гармонию в душах и жизни, постоянно оставаясь сама собою, никогда себе не изменяя, ничего не проклиная, ничего не распиная, все любя, все благословляя, все объединяя, гармонизируя и природу, и разум, и любовь. Пока миллионы людей не будут воспитаны в привычках устойчивой, торжествующей, последовательной любви, они не будут иметь в себе инстинкты единой внутренней, не внешней дисциплины, живой правды сознательной, добровольной дисциплины любви, без которой не может быть и сознательного, добровольного самоограничения, без которой и общество, и государство всегда будут нуждаться, для поддержания хотя бы внешнего порядка, в палках страха и в приманках корысти, под страхом немедленного проявления живой правды анархии в умах и сердцах миллионов рабов и торгашей.

Вот что громко говорила мне жизнь, говорила мне все громче и громче по мере того, как я шаг за шагом подвигался в деле духовного перевоспитания детей народа к привычкам любви, к дисциплине любви, к делу любви.

Это громко говорили мне те охранители, которые, проповедуя порядок в жизни, считали опасным новшеством и вредным социализмом это дело мира, любви и порядка. Это громко говорили мне и благочестивые христиане и ученые богословы, которые, приближаясь устами своими к Богу, считали за доказательство ереси и измены традициям церкви осуществление в жизни того, что они в теории боготворят и в храмах проповедуют, отчего по праздникам приходят в умиление. Это громко сказали мне те, гордые умом представители науки и интеллигенции, которые, мечтая и много говоря о благе народном, с нескрываемым презрением и недоброжелательством отнеслись к этому реальному делу любви и свободы, подготовляющему возможность в жизни добровольной дисциплины любви без цепей страха и корысти. Это громко сказали мне те родители из простого народа, которые не могли взять в толк побудительных причин моей деятельности, объясняли ее самыми позорными побуждениями корысти и честолюбия и в то же время охотно отдавали мне детей своих на воспитание, всячески стараясь меня обмануть, внушить детям нелюбовь, неуважение и недоверие ко мне, советуя им воспользоваться выгодами образования и аттестата с эгоистичными, корыстными целями, ревниво охраняя себя от нравственного воздействия школы. Это всего громче сказали мне те из воспитанников моих, которые, имея ум, чтобы понять, и сердце, способное любить, остались совершенно чужими, в течение многих лет отвергая услуги моей опытности, отвечая холодным равнодушием на настойчивые призывы к братолюбию, предпочитая по выходе из школы идти торговать на ярмарку жизни, вместо того чтобы совместно со мною созидать честную радость братства трудового, того дела мира и любви, к которому они из всего человечества наиболее специально и систематично подготовлялись.

Вот тяжелый опыт жизни моей. Вот страшное отражение в зеркале отношения к живому делу любви, искаженного злобою и корыстью духовного лица современного человечества.

Опасность дальнейшего прозябания человечества в этой духовной тине стала для меня еще более очевидною. Обязанность всех людей доброй воли энергично приняться за воспитание детей и самовоспитание в направлении привычек любви и дисциплины любви, приступить немедля к делу стройной организации добра в жизни путем организации всей жизни и всех родов труда на основе братолюбия — еще более несомненною. Рядом с тяжелым опытом, о котором говорил, я счастлив, что могу поделиться и радостным опытом практической возможности, несмотря на все эти неблагоприятные обстоятельства, не только дела любви, но и благоприятных в этом деле результатов, открывающих такие светлые горизонты, о которых при начале дела казалось трудно и мечтать.

В настоящее время в моем имении пять школ для детей дошкольного возраста, большая сельская школа, общежитие при ней, мужская и женская сельскохозяйственные школы. Система воспитания в школах наших выработалась по необходимости совершенно своеобразно. Находя невозможным соединять дело воспитания с делом дрессировки и необходимым для воспитания привычек любви, логики любви и по отношению к воспитанникам, мы совершенно отказались от всяких наказаний и наград, как от палок страха, так и от приманок корысти. Желая подготовить к делу организации добра в жизни, мы и в школьную жизнь детей ввели организацию добра, способствующую постепенному закреплению в духе добрых навыков единения в братолюбии. Постепенно школа духовно крепла, обращаясь в одну дружную семью, быстро ассимилирующую вновь поступающих. Грустные явления, бывшие прежде нормальными, стали исключением, и грубые умом и сердцем люди, составлявшие прежде большинство, являются теперь чужаками, возмущающими нравственное чувство, любовь и совесть большинства.

Пять лет жизни в атмосфере любви в мужской сельскохозяйственной школе и четыре года — в женской, оказалось достаточным для того, чтобы для многих организация жизни на началах братолюбия стала не только делом посильным, но и потребностью совести и любящего сердца. Не все устояли на этом пути, многих жизнь заманила своими пестрыми игрушками, многих духовная дань заставила искать спокойного прозябания там, где можно было не бороться с антисоциальными привычками старого человека, во многих любовь к общему делу не осилила личных антипатий и придирчивой требовательности по отношению к отдельным пионерам этого нового и по новости во многих отношениях непривычного, трудного дела. Не все, изменившие делу любви, изменили вполне и принципу любви. На дело любви, кроме сознания первенствующего значения и живой правды любви, необходимы еще самоотвержение, великодушие, добрые навыки устойчивой, торжествующей любви, необходимо, чтобы братолюбие было высшею потребностью, которой сознательно и радостно подчинялись все остальные потребности, с которою настойчиво все остальные потребности примирялись бы, приводились в гармонию. Без этого фатальна измена делу любви, даже и при ясном сознании всего ее значения. Даже те, которые не захотели отдать себя и жизнь свою на дело любви или изменили ему, остаются иногда теоретиками любви, признающими за позорную слабость воли свою непоследовательность в практической жизни. Таким образом, они остаются все же проповедниками любви, хотя и в несравненно меньшей степени и несравненно менее убедительными, чем те, которые проповедуют не словом, а делом организации жизни на началах братолюбия. Иногда, оставаясь холодными и недоверчивыми среди любящих, более того, доходя до грубого озлобления в чуждой для них атмосфере любви, они, сами того не замечая, воспринимают благие семена, которые прорастают и иногда роскошно развиваются при иных обстоятельствах, путем тяжелого, скорбного личного опыта. Так, много раз я в этом убеждался, что не верю больше обманчивой букве внешней неудачи. Истина, правда, добро, любовь — все это гораздо более естественно, убедительно и дорого для человека, чем кажется. Самое озлобление является не чем иным, как животным страхом рутины перед убийственною для него силою света и вдохновения. Человек рутины отстаивает покой своего прозябания, излюбленную анархию ума и сердца своего. Хаос пугается труда своего преображения в стройную гармонию, еще не понимая, что труд этот радость, что иго это — благо и бремя это легко, когда они являются делом любви. Психологический процесс, происходящий при этом, так интересен и поучителен, что я не могу не поделиться более подробно этим опытом жизни.

Любовь — высшее сокровище, самая дорогая жемчужина жизни, но она так затеряна, так загрязнена в навозной куче злобы и пошлости, что мало кто понимает ее действительную ценность. Самая ценность любви зависит не оттого, сколько нас любят, а от того, сколько мы любим. Незначительная ласка со стороны любимого нами существа имеет для нас громадную цену, и, напротив, безграничное самоотвержение любви может быть даже тягостным для нас со стороны тех, кого сами мы не любим. Душа холодная или озлобленная, а позор духовной атмосферы жизненной биржи так велик, что даже между детьми это явление не редкость, попадая в чуждую себе среду любви, проникается недоверием и придирчивым недоброжелательством. Мы неизменно судим о других по себе. То, что для нас естественно, мы считаем естественным и для других. Пока сами мы не любим, нам кажется естественным не любить, неестественным любить. Всех любящих и высказывающих любовь свою мы склонны подозревать в неискренности и притворстве. При таких обстоятельствах озлобление неизбежно. Даже в самих себе мы склонны относиться с крайним недоверием к первым проблескам зарождения нового чувства. Когда мы долго жили злобою и недоверием, первые робкие шаги на путях любви мы, естественно, делаем с неловкостью начинающего ходить ребенка, мы часто спотыкаемся и падаем, шаги наши неловки и самим нам кажутся смешными. Оставаться в привычной нам позе злобы и недоверия для нас проще. И вот старая рутина нам кажется простотою и искренностью, а любовь — смешным, лживым притворством. Осудив любовь в себе, мы, естественно, осудим ее и в других. Людей распущенных и грубых, не стесняющихся проявлять свою духовную анархию, мы признаем симпатичными, искренними, прямыми, а тех, которые любят, которые дисциплинированны любовью, — презренными комедиантами любви. Как не озлобиться против них, — и озлобление доходит до чудовищных размеров, до необходимости полного разрыва. Именно этот разрыв и необходим, и спасителен. Только попав в среду простых искренних людей, свободно проявляющих свою индивидуальность, только тяжелым личным опытом испытав всю прелесть хаоса жизни, соответствующей этому настроению, начинают понимать ценность того, что отвергали, начинают понимать невозможность систематичного ежеминутного притворства в живом деле любви и верить в искренность тех, от кого с недоверием сторонились. Какие горячие письма, полные глубокого сознания значения любви, искренней любви и тоски по делу любви, мне приходилось получать от тех, которые тяжелым личным опытом убедились в том, что, по недостатку любви и доверия ко мне, они раньше отвергли!.. Для людей, замороженных духовною стужей гордости ума и сердечного озлобления, необходимы эти две стадии эволюции в направлении любви. Необходимо испытать на себе действие любви, пожить в атмосфере любви и затем пройти тяжелую школу жизни в пучине моря житейского. По гордости они ни от кого не примут истину, но познав ее, они не будут более в состоянии ее игнорировать и постепенно помирятся с нею, когда она явится им результатом собственного жизненного опыта. По озлоблению они не примут любовь, пока она сама призывает их, пока другие стремятся зажечь святым огнем любви светильник души их; они отвергнут все старания как насилие над собою, как попытку ограничить свободу злобы и равнодушия в них. Но холодная, озлобленная душа их соприкоснулась со святым огнем любви, испытала хотя минутно радость света, нежную ласку животворного тепла; рано или поздно они с любовью и умилением, как о дорогой святыне, вспомнят об этих минутах, и затоскует душа, и возгорится святой огонь и обратит в святой храм холодное, поруганное капище тайника души их. Не пугайтесь же неудач, не верьте лживой букве преходящих фактов в истории дела любви. Не падайте духом даже и тогда, когда грубо отвергнут любовь вашу, когда над святынею дела любви надругаются. Вы не знаете сокровенной силы святого огня любви, вы не знаете, какие семена запали в умы и сердца и когда и при каких обстоятельствах семена эти прорастут.

Вот радостный опыт жизни моей. Отзывчивые, любящие души, как цветки, распускаются и благоухают под животворными лучами любви, в ее живительной атмосфере; холодные и даже озлобленные временно ожесточаются еще более, ожесточение это может принять чудовищные размеры, выразиться в самых уродливых формах, но часто это не что иное, как конвульсии агонии старого человека, муки рождения от совести в совесть, от старой совести в новую совесть. Гораздо страшнее измена любви, когда гордость, духовная лень или какая-либо низкая, грязная страсть, именно потому и низкая и грязная, что не согласована с любовью, подавляет любовь, приводит к кощунству измены и надругательства над тою святынею, к которой приобщились. Инстинктивно чувствуя весь ужас этого преступления, гордая душа не хочет допустить самую мысль о том, что она могла так низко пасть, и предпочитает упорно отрицать самое достоинство любви или уверять себя и других, что никто любви не заслуживает. Гордость неизбежна при отсутствии любви, она антитеза любви. При любви гордость невозможна, по крайней мере по отношению к тем, кого любишь; неизбежно смирение признания, что любимые существа достойны любви нашей. Измена любви в том и состоит, что мы перестаем смиренно признавать достойными любви нашей ближних наших, не только не любим их, но и не стремимся, не хотим любить их, горделиво признаем за собою право быть равнодушными, питать злые чувства, быть жестокими. Вот почему любовь и смирение, с одной стороны, гордость и озлобление, с другой, — синонимы. Есть логика любви и есть логика злобы. Как для любви естественно, логично искать и находить причины любить, что логично, неизбежно приводит к единению в братолюбии, так для злобы логично, естественно искать и находить причины для осуждения, для злобы, что логично, неизбежно приводит к разъединению, борьбе, вооруженному миру. Как для смирения логично, естественно признавать братство, что неизбежно приводит к добровольной дисциплине самоограничения любящей души на пользу тем, кого до ревности любишь и уважаешь, так и для гордости естественно, логично свою личность поставить так высоко, до того заслонить собою весь мир, что станет неизбежным признать за собою неотъемлемое право на безграничное своеволие и внесение в жизнь под тою или другою благовидною маской, под высокоохранительным ярлыком самодурства или под ультралиберальным ярлыком радикализма, все те же ужасы, все тот же беспорядок, все то же безграничное своеволие анархии.

Вот почему так наивны и так безрезультатны все попытки осуществить единение, мир и свободу среди людей, чуждых любви и по отсутствию любви не умеющих относиться смиренно друг к другу и уважать друг друга.

И в школах наших, возрастая в любви, дорастают и до дисциплины любви, дорастают с тем вместе и до потребности единения в братолюбии. Именно настолько и дорастают до способности послужить на дело любви, до устойчивой дисциплины любви, до торжествующей потребности единения в братолюбии, насколько возросла любовь к Богу и к ближним, насколько она стала устойчивою и торжествующею над всеми препятствиями, насколько на ее святом огне сгорела в тайниках души человека грязь гордости, себялюбия и озлобления.

Таких людей, способных на дело любви, оказалось достаточно для того, чтобы стало возможным приступить к осуществлению этого дела в жизни. По выходе из школ наших молодые люди организуют рабочие артели для совместного дружного труда на пользу общую. Молодые девушки, со своей стороны, образуют артели портних, прачек и молочниц. Все эти артели объединены в одно трудовое братство, устав которого был утвержден надлежащими властями. Оно было признано юридическим лицом и ему было высочайше даровано право приобретать и отчуждать недвижимую собственность.

Братство наше задается тремя главными целями: 1) воспитывать детей к сознанию первенствующего значения любви и к добрым привычкам устойчивого торжествующего братолюбия, 2) стройно организовать всю жизнь, все отношения и все роды труда на началах братолюбия и 3) по возможности, и вне братства поддерживать явления жизни, родственные первым двум целям.

Дальнейшая программа деятельности нашей такова: организовав все роды труда, входящие в сферу экономической жизни того имения, в котором братство основано, а жизнь эта очень разнообразна, благодаря соединению в этом имении двух родов экономической деятельности, добывающей и обрабатывающей, мы приступим при первой возможности к основанию профессиональных школ и организации филиальных отделений братства в имениях, принадлежащих нам в двух других губерниях: Петербургской и Нижегородской. Наконец, в одном из больших городов, всего вероятнее в Москве, как наиболее центральном, организуем торговую братскую артель и таким образом докажем возможность организации всех родов труда (земледелия, промышленности и торговли) на братских началах), чуждых тех приманок корысти, которые обращают весь мир в одну биржу, на которой все борются за обладание богатством и теми положениями, которые при наименьшем труде обеспечивают наибольший почет и наибольшие выгоды.

Дело трудовых братств не требует никаких ни политических, ни социальных переворотов, ничего насильственно не разрушает. Это дело кротости, любви и мирной организации, одинаково полезное как для бедных, так и для богатых, как для церквей, так и для государств, для всех, кто искренне желает общего блага, мира и единения в братолюбии.

Для бедных значение таких трудовых братств очевидно как мирного убежища от хаоса грубой борьбы за существование и неизбежных при нем назойливых искушений и всевозможных экономических и нравственных опасностей. Для богатых — это наиболее симпатичный и достойный переход к лучшему, выход из того позорного и грубо эгоистичного положения, которое создано им капиталистическим строем. Пользоваться богатством, сознавая, как мало наши интересы согласованы с интересами рабочих классов, какую зависть и злобу вызывает наше исключительное положение, каким обманчивым, только усыпляющим совесть паллиативом является самая широкая благотворительность, становится все более и более невыносимым для тех, в ком любовь не подавлена холодными расчетами ума или грубым деспотизмом властных ощущений. Мы (семья моя состоит из старушки-матушки и двух сестер моих, совершенно солидарных со мною в убеждениях и стремлениях), не имея детей, можем свободно располагать родовым имуществом нашим. Отказавшись от радостей семейной жизни, я тем сохранил полную экономическую свободу свою. Но и в том случае, если бы у меня была семья и я не мог бы по закону располагать родовым имуществом, передав детям моим вместе с жизнию и исключительное, привилегированное социальное положение, даже и в этом случае ничего лучшего я для них не желал бы и не мог бы придумать, считал бы нравственной обязанностью своею делать то же дело любви, созидать то же трудовое братство и завещать им отдавать этому братству в аренду все земли и заводы, причем возможны бесконечно большая солидарность интересов, бесконечно более нравственно чистоплотные и благородные взаимные отношения, чем в настоящее время, когда все продается и из-за всего происходит ежеминутный торг и борьба взаимно противоречивых интересов. Чтобы не понимать всего этого и не чувствовать скорбь и позор такого положения вещей, нужна такая степень умственной и нравственной тупости, какая встречается не часто в наши дни. Многие чувствуют себя глубоко неудовлетворенными, неспособными на жестокое легкомыслие безмятежного и непробудного пьянства на позорной оргии жизни. Многие томятся, многие тяготятся жизнью, но немногие верят в силу любви, немногие даже только понимают ее жизненное значение, абсолютную, вечную правду ее. Вот почему так мало людей, понимающих, где выход из лабиринта современных осложнений, так мало веры в возможность какого-либо выхода, так мало людей, способных приступить к делу организации добра в жизни. А между тем это дело, все более и более необходимое для блага всех церквей, всех государств, всех народов. Человечество слишком умственно развилось для того, чтобы возможно было с прежней наивностью и недомыслием относиться к вере и жизни. Для народов необходим определенный идеал и определенная программа непрестанного прогресса в направлении к этому идеалу. Народам надоело бессрочно толочься на одном месте, не понимая, где они и куда их ведут. Все представители добра, все сыны света не могут не радоваться тому и не приветствовать этого стремления человечества от мрака и позора прозябания к свету и правде жизни разумной. Всякая церковь признает себя хранительницею истины, правды и добра, хранительницею высочайшего идеала, в этом — животворящий дух самого смысла и права ее на существование. Пока она не организует добро в жизни, пока она не предлагает верующим никакой определенной программы, она не может иметь на жизнь никакого влияния и тем самым утрачивает всякое жизненное значение. Именно это и констатируют неверующие, называя такую веру абсурдом, устарелой утопией, годной разве для утешения больных и слабоумных людей, а верующих такою верою — фарисеями, лицемерами и идиотизированными ханжами. Поставить высоко знамя веры, доказать, что она и теперь — живой светоч, способный удовлетворить умы и сердца, предлагая им заведомо высший идеал, гармонизирующий любовь, разум и природу, все творение Бога, во имя которого говорят церкви, все, что изошло от первопричины бытия и потому имеет разумное право на существование, доказать, что вера заключает в себе и самую разумную программу упорядочения жизни, организации добра — вот священная обязанность для всякой церкви, имеющей веру в саму себя, желающей доказать, что она осталась верна истинному Богу, не желающей подписать себе смертный приговор, сделавшись позорным орудием низменных, своекорыстных целей.

Для всякого государства — это залог мирного развития и единения в братолюбии всех классов общества, принимающих участие в его жизни.

Тем, кому покажется чрезмерным сказанное мною, кто усомнится в основательности моей оценки значения любви и возможных результатов стройной организации дела любви в жизни, — я скажу одно: верьте в искренность моего глубокого убеждения, примите в соображение опыт, вынесенный мною из многолетнего служения на дело любви и выслушайте терпеливо то, что я имею сказать вам о значении любви и необходимости для человечества единения в братолюбии.

В.И.Вернадский Фрагменты из писем и дневников

Представляется мне время иное, время будущее. Поймет человек, что не может он любить человечество, не любя отдельных лиц, поймет, что не любовью будет его сочувствие к человечеству, а чем-то холодным, чем-то деланным, постоянно подверженным сомнениям или отчаянию, что много будет гордости, много будет узости, прямолинейности, невольного зла в его поступках, раз он не полюбит, раз не забудет самого себя, все свои помыслы, все свои мечты и желания в одном великом чувстве любви. И только тогда в состоянии он без сомнений, без тех искушений и минут отчаяния, когда все представляется нестоящим перед неизбежной смертью, только тогда способен он смело и бодро идти вперед, все время и все силы свои направить на борьбу за идею, за тот идеал, какой носится в уме его. Суха и черства всякая религия перед этим чувством, и кажутся ее утешения, ее наставления чем-то таким деланным, если только нет в них любви, любви не умственной, любви не деланной, а любви беззаветной, которой легко принести в жертву все, самого себя, все, все. И для людей, которые не надеются найти лучшую жизнь за гробом, <…> для таких людей необходимо это чувство, необходима поддержка, оказываемая этим чувством, без него невозможна жизнь для них.


Из письма к Н.Е.Старицкой.

2 июня 1886 г. Рускеяла.


Я не могу любить нескольких одной и той же любовью и не думаю, чтобы кто-нибудь мог. Любовь — чувство цельное, она не допускает никаких сделок, никаких разделений. Я не понимаю, как, каким образом можно разлюбить человека, которого раз полюбишь, и мне кажется, что те, которые потом разлюбили, никогда не любили: они увлеклись красотой или молодостью, может быть, иной раз находились под впечатлением минуты, под влиянием целого ряда случайно сложившихся обстоятельств. Но они не любили так, как мне это чувство представляется, когда оно составляет все, перед ним исчезает все, оно обновляет, возрождает человека. И я на себе чувствую это возрождение, я уверен, верю, что не может оно пройти, т. к. слишком большую долю моей души оно задело. <…>

Мне теперь уже выясняется та дорога, те условия, среди каких пройдет моя жизнь. Это будет деятельность ученая, общественная и публицистическая. В разные эпохи разно может она выражаться, может преобладать та или иная сторона, но во всяком случае такая в сильной степени идейная и рабочая жизнь должна исключить все увлечения, все такие семейные драмы, которыми наполняют свои произведения французские и иные беллетристы и которые могут быть и бывают при малой искренности и незанятой голове тех, с кем они случаются. Мне теперь как-то представляется такая моя деятельность в тесной связи с деятельностью Вашей; здесь возможна и должна идти совместная работа и в этом, как я Вам писал, кажется, представляется мне сила и значение семьи.


Из письма к Н.Е.Старицкой.

6 июня 1886 г. Рускеяла.


Мои религиозные воззрения в детстве развивались сильным образом благодаря влиянию детской — няни, детей сторожей банка, с которыми я играл, и затем под влиянием чтения священных книг, причем особенно сильно на меня действовали тогда «жития» и «Ветхий Завет». В семье у нас царил полный религиозный индифферентизм; отец был деистом, мать была неверующая; я ни разу, например, в жизни не был на заутрене перед Светлым Воскресением…

Я любил всегда чудесное, фантастическое: меня поражали образы «Ветхого Завета», и я теперь еще помню то наслаждение, с каким я читал историю Саула, Самуила, Авессалома и Давида: мне очень часто представлялся Авель и Каин и т. д. Эти образы вызывали у меня бесконечный ряд вопросов: я верил существованию рая и задумывался, где он находится, меня интересовали вопросы, как жили Адам и Ева, на каком они говорили языке etc.


Из письма к Н.Е.Старицкой.

[До 21 июня] 1886 г. Вильманстранда.


А propos[94], и относительно меня у домашних сложился взгляд, что я витаю в облаках, что далек от действительной жизни, но это всегдашняя судьба всех, кто стремится устроить себе цель жизни, более или менее приближающуюся к истине, всех, кто только думает, кто только стремится познать правду. И все, что до сих пор ни приобретено людьми, приобретено людьми из того класса, который называли от жизни далеким. И не только научные истины, религиозные обобщения, но и великие промышленные и технические изобретения сделаны ими. Будет время, когда такого наименования не будет — это будет тогда, когда шире и глубже, постояннее и непрерывнее будет образование, когда сильнее будет развита привычка думать.


Из письма к Н.Е.Старицкой.

1 июля 1886 г., Вернадовка.


…Ты волнуешься, моя дорогая, спрашивая, что ты делаешь? И тебе кажется, что ты ничего не делаешь! Тутя, моя родненькая — ведь дело заключается не только в том, что один является чиновником, другой ведет школу, третий — портной или слесарь, ведь дело в нашей сложной жизни заключается и в том широком нравственном тепле, которое так страшно сильно у тебя и которое дает жизнь стольким людям, возбуждая их к хорошему, к доброму, к правде. Ведь дело заключается и в той работе, работе мыслью и сердцем и всем существом твоим, которую ты ведешь по отношению к нашему сынишке: ведь дело заключается и в том, что не тухнет в тебе живой огонь, а все больше и больше разгорается…


Из письма к Н.Е.Вернадской.

7/IV [18]89 г., Париж.


Воспитание может основываться или на религиозной подкладке, или на гуманитарной, или на гражданской. Это потому, что одна из его задач — и самая главная — осмыслить жизнь и цель жизни должна проходить сквозь все воспитание. Эта цель может быть дана религией (в широком смысле), может быть понята в смысле работы на пользу человечества, может быть поставлена гражданским обществом (например, греки). Но какая цель может быть дана естествознанием? В нем цели нет, оно бесстрастно, оно оживляется в наших представлениях лишь вследствие чуждых ему гуманитарных элементов (например, пантеистического мировоззрения на природу, сознания блага от развития науки для человечества, сознания проявления Творца в природе — у разный людей различно). Это и понятно — воспитание готовит людей для жизни, оно должно главным образом создать личность в обществе, а как могут создать это естественные науки, которые само общество и само человечество низводят с того пьедестала, на каком они неизменно должны стоять в жизни. Весь смысл и вся цель такого воспитания может лишь быть дана, когда его ведут люди гуманитарно образованные, преподающие и естествознание с чуждым ему оттенком. Но — каково будет другое поколение учителей, которое само воспитано на «естествознании»?

Мне кажется, должно быть аксиомой: воспитание человека может быть основано только в связи с изучением жизни, идей, истории человека же. Я не отрицаю значения естественных наук и не говорю, что им не надо учиться, — сам занимаюсь тем, что учу им, но думаю, что на них не может быть основано воспитание. …

Знакомство с древней классической жизнью и с произведениями древних классиков (я не говорю о языке) должно лежать среди основ современного воспитания. Это время духовного единства человечества, время зарождения человечества и гражданина — от него исходят все без исключения наши основные идеи, наши общественные учреждения и даже европейские религии (так как христианство, как все более выясняется, тесно генетически связано с греческой философией).

Я глубоко не согласен с тобой, чтобы ребенок жил среди природы, — он живет среди природы как гуманист, он оживотворяет природу, он переносит на природу свои мысли, чувства, и мы все в своем толковании естественных процессов приноравливаемся к такому его пониманию. Но это не будут естественные науки. Я думаю, что великие личности и великие события истории ему еще ближе, и сам <…> все это видел и испытывал.


Из письма к Н.Е.Вернадской.

5. V/1892. Москва.


…Какая важная вещь гигиена мысли. Мне кажется, это важнее всего в жизни, потому что этим достигается стремление к гармонии и чувство гармонии создается человеком этим путем. Надо не позволять себе думать о всем дурном, что пришлось сделать, нельзя отвлекать исключительно в сторону личных, мелких делишек, когда кругом стоят густою стеною великие идеалы, когда кругом столько поля для мысли среди гармонического, широкого, красивого, когда кругом идет гибель, идет борьба за то, что сознательно сочла своим и дорогим наша личность. Я даже стал набрасывать «Наброски о гигиене мысли», если что выйдет, пришлю тебе.


Из письма к Н.Е.Вернадской.

27 мая 1892 г. Москва.


…Одна сила и одна мощь — идея. Я теперь читаю Платона. Пир (или о любви) непременно прочти, я привезу. Мне так дорого, что в тебе сильна, красива гармония мысли и что так много хорошо ты мыслью живешь…


Из письма к Н.Е.Вернадской.

6 июля 1892 г. Москва.


Вдумываясь в окружающую, будничную жизнь, мы можем наблюдать в ней проявление основных идей и верований текущего и прошлого поколений, можем видеть постоянное стремление человеческой мысли покорить и поработить себе факты совершенно стихийного на вид характера. На этой будничной жизни строится и растет главным образом основная сторона человеческой мысли. Быстро исчезает человеческая личность, недолго относительно хранится любовь окружающих, несколько дольше сохраняется память о ней, но часто чрезвычайно долго в круговороте текущей, будничной жизни сказывается ее мысль и влияние [ее] труда. Невольно и часто бессознательно она работает над жизнью, потому что для нее эта работа является необходимым и неизбежным элементом существования. Коллективной работой массы людей жизнь человеческих общин и самого человечества получает стройный характер — постоянно на этой жизни мы можем наблюдать проявление сознания, причем сами явления жизни получают характер непреложных законов, слагающихся как под влиянием сознания отдельной личности, так и сознательной однообразной работы массы мелких человеческих единиц. Такой законообразный характер сознательной работы, народной жизни приводил многих к отрицанию влияния личности в истории, хотяв сущности мы видим во всей истории постоянную борьбу сознательных (т. е. «неестественных») укладов жизни против бессознательного строя мертвых законов.

Влияние идеи и мысли на текущую, будничную жизнь широко и постоянно: и в этом напряжении сознания вся красота исторических явлений, их оригинальное положение среди остальных природных процессов. Этим напряжением сознания может оцениваться историческая эпоха, оно несколько веков становится сильнее и могущественнее. Этот процесс обещает много впереди; сама его продолжительность зависит от неуклонного к нему стремления отдельных сознательных личностей. В явлениях текущей жизни каждая личность тем более имеет влияние на жизнь, тем более ведет к победе мысли (т. е. гармонии и красоты), чем сознательнее постоянно и серьезно она ищет проявления основных идей в окружающей текущей жизни, чем непреклоннее и яснее оценивает каждое явление со стороны общих, дорогих ей принципов и чем более выясняет себе, что именно с точки зрения Мысли и Идеи значит каждое событие текущей, будничной жизни, что надо делать, чтобы оно шло по пути идеи и мысли. Тогда каждая личность в своей жизни является отдельным борцом проникновения сознания в мировые процессы, она своей волей становится одним из создателей и строителей общего закона, общего изменения, изменения сознательного, тех или иных процессов, и этим путем участвует в глубоком процессе переработки мировых явлений в целях, выработанных сознанием. Силы личности и влияние ее, понимание ею жизни (а тут работа над пониманием — есть сама по себе общественное дело великой важности для всякой личности, не живущей на необитаемом острове) увеличиваются по мере вдумывания в процессы будничной жизни.

Вдумывание в эти процессы имеет еще другое значение, так как в них сказывается мысль и других сознательных личностей и на них познается, пробуется всякий принцип, всякая идея другими личностями. Понятно поэтому, что многое новое и отсутствующее в остальных естественных явлениях должно раскрываться и уясняться для всякого человека при вдумывании в совершающуюся вокруг него мелкую, глухую жизнь.

Так ли глуха эта жизнь, как она кажется? Так ли она бесформенна и случайно-бесцельна, как представляется? Так ли бессильна личность противиться уродливым проявлениям жизни, и не есть ли отсутствие ясного понимания и оглашения этой уродливости отдельными личностями самая основная причина и главная сила всех уродливых течений жизни?

Общество тем сильнее, чем оно более сознательно, чем более в нем места сознательной работе по сравнению с другим обществом. Всякий его поступок тем более правилен, т. е. находится в гармонии с «общим благом», с maximum’ом доступного нашей эпохе напряжения сознания в мировой жизни, чем ярче он является результатом работы большего числа людей, могущих мыслить. Когда есть ряд человеческих обществ, и в этих обществах, государствах, в одних широко дана возможность мыслящим единицам высказывать, обсуждать и слагать свое мнение, в других такая возможность доведена до minimum’а, — то первые общества гораздо сильнее и счастливее вторых обществ. Если же в первых, сверх того, необходимые коллективные поступки делаются на основании правильно составленного мнения лучших людей, а во вторых обществах на основании мнения случайного характера людей случайных — то сила первых обществ еще более увеличивается. В таком случае неизбежным образом для вторых обществ ставится на карту вопрос их существования, и жизнь в этих вторых обществах становится труднее и безобразнее. Между тем совершенствование первых обществ возможно лишь при обхвате ими всех людей, живущих в условиях необходимости внешних сношений, и возможно лишь при необходимом усложнении всех сторон будничной жизни. Вследствие этого правильность коллективных поступков общин 2-го типа становится меньше, а следовательно, условия жизни входящих в их состав единиц с каждым годом все менее благоприятны. Жизнь человечества все более усложняется, сношения между людскими общинами увеличиваются, коллективные поступки других общин становятся все правильнее — а потому ошибочность в поступках общин 2-го типа увеличивается и ненормальность их устройства становится яснее и серьезнее. Это естественные враги.

В таком случае является необходимость найти исход из такого ненормального положения. Мыслимы три случая. Или такая община, или такое государство достаточно физически сильно и может направить данную силу дурно, т. е. противно людскому благу и интересам прогресса; или оно не может победить прочих государств и должно медленно или быстро разрушаться; или в нем достаточно людей с сильной волей и ясным сознанием, и эти люди могут изменить ненормальные условия жизни.

Существование таких людей необходимо во всех случаях. Их количество и качество решают судьбу государства. Между тем все условия жизни в таких обществах препятствуют, вообще говоря, их образованию — а потому те, которые почему бы то ни было могли образоваться в таком государстве, должны особенно напрягать свои силы и жить особенно интенсивно и вдумчиво.

В типичном подобном положении находится Россия, и перед нами как раз теперь стоят все эти вопросы, перед каждым из нас лежит обязанность уметь дать ответ в тех трудных обстоятельствах, какие ставятся нам жизнью.

Нет кругом талантов или могучих публицистов, которые могли бы являться передовыми вождями-борцами и вести всех мыслящих, всех сомневающихся к одной великой, беспощадной борьбе со злом, мраком и несчастьем, охватившими нашу родную землю. Нет людей, которые могли бы растолковать и объяснить пагубное течение русской жизни. Является поэтому обязанностью и делом простых русских граждан пытаться публично разбираться самостоятельно самим в сложных явлениях жизни и растолковывать их, обсуждать сообща, пропагандировать их среди русского общества. Рядом таких случайных писателей заменяется недостаток — очень печальный — в нашей жизни сильных и талантливых публицистов и критиков. <…>

Мы поставлены в тяжелое положение, у нас завязан рот, заткнуты уши, мы не имеем почти возможности влиять на поступки того государства, гражданами которого являемся, не можем исповедовать веры, какая нам дорога, и проч., и проч.; но есть и характерная сторона в нашей жизни — это то, что для нас особенно дорог, что нам особенно близок и красив тот идеал свободы, который для наших западных соседей является не предметом желания, а предметом обладания. В нашей русской жизни особенно ясна его красота, гармония и сила.


Из дневника.

Август 1892 г.


Сегодня в газетах извещение, что Третьяковы подарили Москве свои коллекции картин. Сохранение таких коллекций — великое благо для народа. Большая радость — новый важный фактор развития прибавился.


Из дневника.

16 сентября 1892 г. Москва.


Я думаю, есть времена, когда без вреда для самого научного знания нельзя стоять в стороне от кипучих вопросов жизни. Особенно теперь, когда вопросы науки тесно связаны со всем миросозерцанием и даже с самой техникой жизни. Не знаю — подбор ли это в здешних силах? Или это весь уклад жизни?


Из дневника.

25 ноября 1892 г. Москва.


…Был у нас Л.Н.Толстой — с ним продолжительный разговор об идеях, науке etc. Он говорил, что его считают мистиком, но скорее я мистик. И я бы им быть был бы рад, мне мешает скептицизм. Я думаю, что в учении Толстого гораздо больше глубокого, чем мне то вначале казалось. И это глубокое заключается: 1) основою жизни — искание истины и 2) настоящая задача состоит в высказывании этой истины без всяких уступок. Я думаю, это последнее — самое важное, и отрицание всякого лицемерия и фарисейства и составляет основную силу учения, т. к. тогда наиболее сильно проявляется личность и личность получает общественную силу. Толстой — анархист. Науку — искание истины — ценит, но не университет etc.


Из дневника.

29 апреля 1893 г. Москва.


Говорят, что философия представляет из себя особую форму познания — более глубокого и широкого, чем то дается наукой. В таком случае: 1) или научные истины должны быть добываемы и в философских измышлениях помимо науки; 2) не должно быть грубых ошибок философских воззрений и 3) должны быть исходные основы и философии и науки различны. Однако 1) у нас почти нет ни одного такого примера, и философия в сущности представляет из себя ту область человеческой мысли, где всего рельефнее и сильнее оказывается научное мировоззрение толпы и общества определенной эпохи. Мне кажется, что в этом ее сила и значение для развития человеческого сознания… 3) Если основой философских воззрений является разум — и исходя из него возможно познавать мир, — то этот мир должен был бы подтверждаться лишь при изучении его иным путем — научным. Скорее всего иное. В основе философии лежит дальнейшее развитие отдельным человеком нередко великой силы ума доступного ему или распространенного в известном обществе знания. При этом философ исходит а) или из определенных научных дат, или б) из того материала, который сложился из этих научных дат в обществе и вызвал в нем образование определенных понятий, как души, Бога, разума и т. п. Сила философии в критике основных воззрений, которые нередко людьми науки принимаются без проверки. Говорят, теперь возбуждается интерес к философии. Мне кажется, виден интерес к религии, а религия и философия в сущности враги по сути, и лишь слабость мысли наших философов и их рабский дух ставят их в их нынешнее положение. В истории человеческой мысли философия сыграла и играет великую роль: она исходила из силы человеческого разума и человеческой личности и выставила их против того затхлого элемента веры и авторитета, какой рисует нам всякая религия. Одна является попыткой из личности познать сущее, другая берет исторически сложившиеся понятия и исторически выработанные желания и привычки и к ним, как Прокруст к ложу, прилагает человеческую личность и сознание.


Из дневника.

6 июля 1893 г.


…Я глубоко убежден, и все более убеждаюсь, что есть единственная возможность сделать культуру прочною — это возвысить массы, сделать для них культуру необходимостью. Для меня один выход для достижения и развития высших форм сознания — это устройство общества в демократию…


Из письма к Н.Е.Вернадской.

7 июля 1893 г. Вернадовка.


…В русской жизни теперь только один путь — жить самому по себе вне созданных рамок, которые, правда дают почет, «славу» и положение, — но вынимают душу, растрачивают время и силы. И это есть настоящее общественное дело, потому что те люди, которые чувствуют в себе силу идти своим путем к намеченной ими верной цели, делают этим самым общественное служение, ибо только такое общество может быть сильно и не погибнет под напором других в нем растущих организаций — например у нас под влиянием бюрократического правительства…

И теперь для меня ясна цель — твердая научная работа: она по существу не ладит с бюрократическим университетским строем, но не входя и не тратя сил на борьбу, можно создать живую научную работу и провести здесь в жизни — живую струю не только слежения за наукой, ее обладанием или изложением, но настоящей созидательной работы в научной области.


Из дневника.

29 октября 1900 г. Москва.


Нельзя забывать, что самостоятельная творческая научная работа, как всякая духовная творческая работа, накладывая свой отпечаток на весь духовный облик человечества, одновременно неуловимыми путями могущественным образом отражается на окружающих. Нельзя забывать, что духовная сила общества создается только существованием в его среде творческой самостоятельной работы отдельных лиц во всех областях культурной жизни — науки, философии, религии, искусства, общественной жизни. Если бы даже данной личности и не удалось воплотить в жизнь ею созданное, то самое существенное ее творческой работы есть уже акт жизни общества.


Из статьи «Памяти П.К.Алексата».

Русская мысль, 1913, № 12.


Ценность создается не только капиталом и трудом. В равной необходимо для создания предмета ценности и творчество. Его может внести в дело третья категория лиц, различная по своему участию в деле и по своему составу, и от рабочего, и от капиталиста. Результатами ее творчества могут воспользоваться — и обычно пользуются — как рабочие, так и капиталисты. И те и другие могут ее эксплуатировать, как 3-ю силу, с ними равноценную… Если капитал постоянно увеличивается, а рабочий труд его постоянно создает, — это происходит только потому, что они действуют по формам, созданным творчеством. Этим сознательным и бессознательным творчеством проникнута вся экономическая жизнь, и без него она столь же верно обречена на погибель, как без капитала и без труда.

Несомненно, сейчас, в данный момент, если бы прекратилось творчество, экономическая жизнь не замерла бы, продолжалось бы рутинно по прежним рамкам накопление капитала и использование труда: но оно происходит только за счет прежде накопленного и переведенного в формы реальной жизни творчества. Экономическая жизнь не раз давала нам примеры подобного рода.


Из дневника.

18 июля 1916 г. На Иртыше. Павлоград-Омск.


Где искать опоры? Искать в бесконечном, в творческом акте, в бесконечной силе духа.

…Надо, чтобы в народе имелись значительные группы людей, которые не ломаются бурей, но творят и созидают. Необходимо прямо смотреть в глаза происшедшему; пересмотреть все устои своего общественного верования, подвергнуть все критике, ни перед чем не останавливаясь. Продумать все искренно, до конца искренно. Надо то, что найдешь на этом пути смелого и искреннего пересмотра того, чем жив, — громко сказать всем и надо, чтобы слово разбудило мысли и чувства людей, которые до сих пор жили бессознательно.

Нет ничего хуже апатии, нет ничего вреднее и ужаснее безразличия, серой будничной жизни в такой момент.

Надо не оставить ни одного фетиша, ни одного идеала. И в своем несчастии есть черты великого и большого в русском народе.

Различие между народом и нацией.

Народ был фетишем для интеллигенции. Между народом и интеллигенцией, в широком смысле этого слова, огромная рознь. Народ все время стремился не к тому, к чему стремилось государство. Сейчас народ потерял, и думаю, навсегда, великую свою многовековую веру: землицу. Он не понял — и не поняли его руководители, что они могут ему ее дать только тогда, когда и народ свободен, и когда его воля не ограничена внешним игом.

Сейчас катастрофа наступила так неожиданно, что не понимают окружающие, что расчленение, может быть, временное, России произошло. Правы большевики — идет борьба между капитализмом и социализмом. Лучше ли социализм капитализма? Что он может дать народным массам? Социализм неизбежно является врагом свободы, культуры, свободы духа, науки.

Русская интеллигенция заражена маразмом социализма. Народ невежественный. Идеалы чисто материалистические. Стал решать как слепой сложные мировые вопросы с миропониманием XVII века. Результаты такого решения мы сейчас видим. <…>

Слабая разбитая страна должна и будет расплачиваться всем достоянием, в том числе главным — землею.

Странное впечатление дает русская интеллигенция и русский народ. Дряблость и слабость. И нетронутые силы. Все серо. Нет личностей. Но те вожди, которые выступают — из интеллигенции. Она дала мало личностей и ни одной крупной, а народ — и того меньше. <…>

…Надо в корне разобрать и основы и идеалы социализма. Они не научны. Они противоречат свободе человеческой личности. Идеалы жизни Тит Титычей.

У лучших людей была идеалом любовь к человеку и к страждущему. Во имя этого вырос социализм. Проповедь его проводилась среди тех, которые страдали. Для них элемента любви не было. Осталась только схема лучшей жизни, т. е. такой, которая была недоступна этим людям, а доступна другим. Для искренних и глубоких вождей социализма и для его подвижников жизнь этих людей, которая явилась идеалом их сторонников «социалистов», была чужда и противна. Но именно ее они и проводили своим усилием внедрить социализм.

Любовь к человечеству — маленький идеал, когда живешь в космосе. Он охватывает слишком узкую базу жизни. Им нельзя охватить то, что является самой основой жизни, то. из-за — чего стоит жить. Социализм основан на известном состоянии техники. Ученый стремится зайти за ее пределы. Овладеть источниками энергии, сделать их доступными всем людям, избавить их от элементарного голода и холода можно иным путем.

Нельзя отложить заботу о вечном и великом на то время, когда будет достигнута для всех возможность удовлетворения своих элементарных нужд. Иначе будет поздно. Мы дадим материальные блага в руки людей, идеалом которых будет — «хлеба и зрелищ». Есть, пить, ничего не делать, наслаждаться любовью. Неужели учитель может удовлетвориться, когда он будет воспитывать Скалозубов, Молчалиных, жадных до денег банкиров, обжор, эгоистов. Не то же ли самое делают социалисты в своей работе для масс?


Из дневника.

16 марта 1918 года. [Полтава.]


Первое мая! Как далеко это первое мая от того, которое было в прошлом году! Когда мы все участвовали в первом мае, надеясь, но не веря, что есть что-то твердое, возрождающее в совершавшемся вокруг нас бедламе. Мы хотели верить в русскую революцию, в мировое демократическое движение. Теперь мы верить в нее не можем. А у меня все более и более поднимается презрение!

Чем более я вчитываюсь в давно мне чуждую биологическую литературу и еще более вдумываюсь в природу, тем более я ярко и сильно чувствую условность и мелочность обычных построений общественного и политического убеждения и необходимость и в этой области той же искренности, глубины и беспощадности мысли, какую я всегда считал и считаю в научной области, научном искании. Там я никогда не допускал тех привнесенных извне и нетронутых моей мыслью положений, если сам не считал их идущими в тон с истиной. А в общественной и политической жизни примешивались чуждые истине привычки, боязнь углубления, огорчения близких, выводов, которые были бы мне самому тяжелы своим противоречием с тем, с чем я сжился. Здесь я не был свободен в своих исканиях. И в своих выводах. Иногда мне казалось это правильным, т. к. здесь добиться истины в сложном клубке событий иногда трудно до неимоверности. А теперь? Когда жизнь разбивает старые убеждения и выявляет ошибочность жизненной деятельности! Не должен ли я смело, беспощадно и откровенно [идти] по пути полной переоценки своих убеждений и убеждений близких?

Эти дни невольно и не раз возвращался к мысли о неравенстве. … Равенство людей — фикция и, как теперь вижу, фикция вредная. В каждом государстве и народе есть раса высшая, творящая творческую созидательную работу, и раса низшая — раса разрушителей или рабов. Несчастие, если в их руки попадает власть и судьба народа или государства. Будет то, что с Россией. Нация в народе или государстве состоит из людей высшей расы. Демократия хороша, когда обеспечено ею господство нации. А если нет?

Равенства нет, и надо сделать из этого выводы. Очевидно, в государственной, общественной и экономической жизни при построении прав необходимо добиваться таких условий, при которых обеспечивалась бы нации возможность широкого и полного проявления и при которых наименее была бы опасной деятельность отрицателей и рабов. Мне кажется, при таком построении значительная часть демократических учреждений должна получить свое основание, ибо нация не совпадает ни с сословием, ни с классом. Но не больше ли элементов нации в русском дворянстве, чем в русском народе? Кто производит творческую работу в промышленности? Чей труд должен главным образом оплачиваться? Мне кажется, как правило, это не рабочий и не капиталист. Это организатор и изобретатель. Рабочий и капиталист — оба эксплуататоры, в том случае, если рабочий получает вознаграждение по социалистическому рецепту. Организатор часто совпадает с капиталистом, но далеко не всегда. Промышленность и техника вообще не может свободно развиваться в социалистическом строе, т. к. он весь не приспособлен к личной воле, неизбежной и необходимой для правильного функционирования организаторов и изобретателей. Мне давно хочется развить эти мысли. Можно построить любопытные социальные системы. Никогда нельзя заменить личности организатора и изобретателя коллегиями, хотя иногда и удобно пользоваться этой формой деятельности.


Из дневника.

18. IV/1.V.1918.


Кончил сегодня роман Roger Martin du Gard — Jean Barois[95] — вечный вопрос о смысле жизни и смерти. Вещь сильная и глубокая.

А между тем то общее впечатление, которое я никак не могу никогда выразить в ясных образах.

М[ожет] б[ыть] особенно ясно чувствую.

Мысль изреченная есть ложь.

Но ее я чувствую очень ясно внутренней своей сущностью.

Вся жизнь и все наиболее большие и глубокие ее переживания — мгновенны и далеко не достигают хотения.

В любви, в мысли, в успехах, в достижениях, в глубочайших переживаниях и подъемах личности — всегда, когда начинает подходить разум — чувствуешь мгновенность и недостаточность пережитого по сравнению с внутренней сущностью! То же — величайшее музыкальное произведение, художественное творение, картина природы. Это все только отдаленное эхо того, чего хочешь. И чувствуешь и в нем то же самое всегда неполное и мгновенное отражение чего-то того, к чему стремишься.

И вот, написавши эти строки — видишь, что выразить мысль не удалось. И нет сейчас воли и умения выразить яснее.

Но можно ли выразить это образами и словами?

Страха смерти у меня нет и никогда не было. Чувство мгновенности жизни — чувство вечности и чувство ничтожности понимания окружаюшего! и себя самого!

Смерть приходит всегда, и окружающее полно ею. Это неизбежное, как сама жизнь. И так же бесконечное?

Я считаю себя глубоко религиозным человеком. Могу очень глубоко понимать значение (и) силу религиозных исканий, религиозных догматов. Великая ценность религии для меня ясна, не только в том утешении в тяжестях жизни, в каком она часто оценивается. Я чувствую ее, как глубочайшее проявление человеческой личности. Ни искусство, ни наука, ни философия ее не заменят, и эти человеческие переживания ее касаются тех сторон, которые составляют ее удел.

А между тем для меня не нужна церковь и не нужна молитва. Мне не нужны слова и образы, которые отвечают моему религиозному чувству.

Бог — понятие и образ слишком полный несовершенства человеческого.


Из дневника.

22. VI.1923. Париж.


Опять хочется вести Дневник, и верно, как много раз раньше — быстро брошу. Не хватит терпения, не будет сил и нельзя охватить бесконечную работу мысли в немногих словах.

В сущности та бесконечность и беспредельность, которую мы чувствуем вокруг в природе, находится и в нас самих. В каждом нашем дне или часе, даже если мы попробовали занести словами, что мы испытываем, мыслим, строим образами и мигами впечатлений.

И когда наша логическая мысль попытается уловить и изложить час нашей жизни — сейчас же потянутся бесконечные и безначальные образы, мысли, настроения, которые как бы зарождаются и разрастаются под влиянием нашей мысли, нашей попытки запечатлеть происходящее.

Παντα ρετ[96] — здесь не менее верно, как в окружающем мире. «Час» жизни — как мало времени и как бесконечно много содержания.

И в дневник попадет всегда ничтожный сколок даже той части моего «я», которая и замечается, и запечатлевается, и останавливает мое сознание. <…>

Проверял шаг за шагом достигнутое — думаю, что я подошел к большому обобщению. В истории науки оба случая: и заблуждение исследователя, и непонимание современников.

Мне кажется, я впервые ввожу численные механические приемы в новую, до сих пор не охваченную ими область природы.

Это самое крупное достижение моей жизни. Чем больше пытаюсь проверять себя, тем больше утверждаюсь в этом сознании.


Из дневника.

15. VI.1925. Париж. Bourg la Reine (Seine).


Странное чувство — с одной стороны, как будто очень углубляюсь в новое. В понятии хода жизни уловил принцип, которому придаю большое значение. И хотя я не доволен, как я изложил эти идеи в «Биосфере» — мне представляется, что я достиг обобщений, которые и новы, и должны иметь большое значение.

Как будто мысль моя все углубляется.

С другой (стороны), на каждом шагу чувствую огромные пробелы знаний: несомненно, я не так в курсе минералогической] работы, как был раньше. И это я сегодня очень ярко чувствовал.

Застыла моя мысль? Или начинает застывать? Сегодня в разговоре с Карташевым[97] я почувствовал, что не могу ясно и точно формулировать, проявить вовне мои желания и мое понимание будущего. Точно я перед чем-то остановился. Неужели это уже старение? Или занятый мыслью в одной области и в нее углубление — меня не хватает для другого? И я поэтому отхожу от жизни? То же чувство и при чтении и перечитывании сборника «Les apples d’Orient»[98], который сегодня читал. Тут мне очень близкое чувство тревоги. В то же время я ясно чувствую, что я со всем этим движением в корне различно все понимаю.

Так было со мною почти всегда. Я не входил в гущу движений и в душе был чужд многому, чем жили люди, с которыми я жил.

Так было во всей моей политической] и общественной] жизни.

В религии — я с глубоким интересом и в мелочах интересуюсь религиозным] дв[ижением] — с интересом читаю католиков, «Vie catholique»[99], в частности, и (участвую) в православных разговорах. Напр[имер] с Карташевым.

Но по логическому существу я не с ними. Хотя интерес был у меня с молодости.

Я чувствую, что вне рационализирования я — глубоко религиозный человек. Но всякое выражение божества кажется мне бледным искажением.

Мне его не надо — т[ак] к[ак] оно отдалило, не выражая того, что я в глубине себя чувствую.

Больше выношу, работая над выяснением геохимического] значения жизни, порядка природы.

Если мне теологическое рацонализирование кажется бледным искажением — то еще больше мне представляются таким атеистические «научные» представления.

Вводя матерьял[истическое] объяснение мира и смерти — возвращаются к фетишизму.

В разговоре с Карташевым ясна та сторона трагедии христианства — потеря масс: религия не есть религия Серг[иев] Радонежских — «ее» для них не нужно. Это и я чувствую, и меня интересовала именно эта религия.

Но что дает церковь массам, желающим экономических благ?

Для меня здесь вопрос решается в том подходящем изменении человечества (моя autotrophie de l’humanite[100]).

Надо иметь в руках достаточно силы для производства любого количества матерьяльных ценностей.

Но не сытых свиней, как значительная часть русских ком<м>унистов. Выдержит ли христианство?

Не даст ли человечество новый вид — автотр[офного] человека — в который перейдет малая часть людей? Остальные — как боковые ветви зоологически связанных с общим нам корнем млекопитающих.


Из дневника.

8. VIII.1]925. Париж.


Невольно мысль направляется к необходимости свободы мысли, как основной [составляющей], равноценной основной структуре социального строя, в котором личность не является распорядителем орудий производства. Равенство всех без этого невозможно. Но оно и невозможно без свободы мысли.

Наш строй это ярко показывает, когда мильоны людей превращены — «на время» — в заключенных: своего рода рабство.

В конце концов, великие идеи, [выросшие] в науке, искажаются.

Надо пересмотреть с этой точки зрения Маркса: он ясно видел, что мысль человека создает производительную силу.

Еще больше и глубже это проявляется в ноосфере. Но для этого необходимое условие — свобода мысли.


Из дневника.

16 июня 1941 г. Санаторий «Узкое».


Сегодня я ярко чувствую «мировой» стихийный процесс — зарождение в буре и грозе ноосферы.

<…> Чем больше вдумываюсь, тем яснее для меня становится впечатление, что немцы рухнут — и великие демократические идеи избавятся от временных нарастаний, как ГПУ, фактически разлагающее партию большевиков.

Демократия — свобода мысли и свобода веры (которой я лично придаю не меньшее значение, но которая как будто сейчас — м[ожет] б[ыть] временно исторически? — теряет свою силу в духовной жизни человечества).


Из дневника.

26 августа 1941 г. Боровое.


Странным образом я последнее время очень вдумываюсь в этику и в своей научной работе углубляюсь в представления о религии. Думаю, что мы переживаем сейчас взрыв научного творчества, подходим к ноосфере, к новому состоянию планетной оболочки биосферы, к кризису философскому и религиозному.


Из письма к С.В.Короленко.

15 апреля 1943 г. Боровое.

С.Н.Булгаков Зовы и встречи

Из истории одного обращения

Мне шел 24-й год, но уже почти десять лет в душе моей подорвана была вера, и, после бурных кризисов и сомнений, в ней воцарилась религиозная пустота. Душа стала забывать религиозную тревогу, погасла самая возможность сомнений, и от светлого детства оставались лишь поэтические грезы, нежная дымка воспоминаний, всегда готовая растаять. О, как страшен этот сон души, ведь от него можно не пробудиться за целую жизнь! Одновременно с умственным ростом и научным развитием душа неудержимо и незаметно погружалась в липкую тину самодовольства, самоуважения, пошлости. В ней воцарялись какие-то серые сумерки, по мере того как все более потухал свет детства. И тогда неожиданно пришло то… Зазвучали в душе таинственные зовы, и ринулась она к ним навстречу…

Вечерело. Ехали южною степью, овеянные благоуханием медовых трав и сена, озолоченные багрянцем благостного заката. Вдали синели уже ближние Кавказские горы. Впервые видел я их. И, вперяя жадные взоры в открывавшиеся горы, впивая в себя свет и воздух, внимал я откровению природы. Душа давно привыкла с тупою, молчаливою болью в природе видеть лишь мертвую пустыню под покрывалом красоты, как под обманчивой маской; помимо собственного сознания, она не мирилась с природой без Бога. И вдруг в тот час заволновалась, зарадовалась, задрожала душа: а если есть… если не пустыня, не ложь, не маска, не смерть, но Он, благой и любящий Отец, Его риза, Его любовь… Сердце колотилось под звуки стучавшего поезда, и мы неслись к этому догоравшему золоту и к этим сизым горам. И я снова старался поймать мелькнувшую мысль, задержать сверкнувшую радость… А если… если мои детские, святые чувства, когда я жил с Ним, ходил перед лицом Его, любил и трепетал от своего бессилия к Нему приблизиться, если мои отроческие горения и слезы, сладость молитвы, чистота моя детская, мною осмеянная, оплеванная, загаженная, если все это правда, а то, мертвящее и пустое, слепота и ложь. Но разве это возможно, разве не знаю я еще с семинарии, что Бога нет, разве вообще об этом может быть разговор, могу ли я в этих мыслях признаться даже себе самому, не стыдясь своего малодушия, не испытывая панического страха перед «научностью» и ее синедрионом? О, я был как в тисках в плену у «научности», этого вороньего пугала, поставленного для интеллигентской черни, полуобразованной толпы, для дураков. Как ненавижу я тебя, исчадие полуобразования, духовная чума наших дней, заражающая юношей и детей. И сам я был тогда зараженный, и вокруг себя распространял ту же заразу… Закат догорел. Стемнело. И то погасло в душе моей вместе с последним его лучом, так и не родившись, — от мертвости, от лени, от запуганности. Бог тихо постучал в мое сердце, и оно расслышало этот стук, дрогнуло, но не раскрылось… И Бог отошел. Я скоро забыл о прихотливом настроении степного вечера. И после этого стал опять мелок, гадок и пошл, как редко бывал в жизни.

Но вскоре опять то заговорило, но уже громко, победно, властно. И снова вы, о горы Кавказа! Я зрел ваши льды, сверкающие от моря до моря, ваши снега, алеющие под утренней зарей, в небо вонзались эти пики, и душа моя истаивала от восторга. И то, что на миг лишь блеснуло, чтобы тотчас же погаснуть в тот степной вечер, теперь звучало и пело, сплетаясь в торжественном, дивном хорале. Передо мной горел первый день мироздания. Все было ясно, все стало примиренным, исполненным звенящей радости. Сердце готово было разорваться от блаженства. Нет жизни и смерти, есть одно вечное, неподвижное днесь. Ныне отпущаеши[102]звучало в душе и в природе. И нежданное чувство ширилось и крепло в душе: победы над смертью. Хотелось в эту минуту умереть, душа просила смерти в сладостной истоме, чтобы радостно, восторженно изойти в то, что высилось, искрилось и сияло красотой первоздания. Но не было слов, не было Имени, не было «Христос Воскресе!», воспетого миру и горным высям. Царило безмерное и властное Оно, и это «Оно» фактом бытия своего, откровением своим испепеляло в этот миг все преграды, все карточные домики моей «научности». И не умер в душе миг свидания, этот ее апокалипсис, брачный пир, первая встреча с Софией. Я не знал и не понимал тогда, что сулила мне эта встреча. Жизнь дала новый поворот, апокалипсис стал превращаться во впечатления туриста, и тонкой пленкой затягивалось пережитое. Но то, о чем говорили мне в торжественном сиянии горы, вскоре снова узнал я в робком и тихом девичьем взоре, у иных берегов, под иными горами. Тот же свет светился в доверчивых, испуганных и кротких, полудетских глазах, полных святыни страдания. Откровения любви говорили об ином мире, мною утраченном[103]

Пришла новая волна упоения миром. Вместе с «личным счастьем» первая встреча с «Западом» и первые пред ним восторги: «культурность», комфорт, социал-демократия… И вдруг неожиданная, чудесная встреча: Сикстинская Богоматерь в Дрездене, Сама Ты коснулась моего сердца и затрепетало оно от Твоего зова.

Проездом спешим осенним туманным утром, по долгу туристов, посетить Zwinger[104] с знаменитой его галереей. Моя осведомленность в искусстве была совершенно ничтожна, и вряд ли я хорошо знал, что меня ждет в галерее. И там мне глянули в душу очи Царицы Небесной, грядущей на облаках с Предвечным Младенцем. В них была безмерная сила чистоты и прозорливой жертвенности, — знание страдания и готовность на вольное страдание, и та же вещая жертвенность виделась в недетски мудрых очах Младенца. Они знают, что ждет Их, на что Они обречены, и вольно грядут Себя отдать, совершить волю Пославшего: Она «принять орудие в сердце»[105], Он — Голгофу… Я не помнил себя, голова у меня кружилась, из глаз текли радостные и вместе горькие слезы, а с ними на сердце таял лед, и разрешался какой-то жизненный узел. Это не было эстетическое волнение, нет, то была встреча, новое знание, чудо… Я (тогда марксист) невольно называл это созерцание молитвой и всякое утро, стремясь попасть в Zwinger, пока никого еще там не было, бежал туда, пред лицо Мадонны, «молиться» и плакать, и немного найдется в жизни мгновений, которые были бы блаженнее этих слез…

Я возвратился на родину из-за границы потерявшим почву и уже с надломленной верой в свои идеалы. Земля ползла подо мной неудержимо. Я упорно работал головой, ставя «проблему» за «проблемой», но внутренне мне становилось уже нечем верить, нечем жить, нечем любить. Мною владела мрачная герценовская резиньяция[106]… Но чем больше изменяли мне все новые боги, тем явственнее подымались в душе как будто забытые чувства: словно небесные звуки только и ждали, когда даст трещину духовная темница, мною самим себе созданная, чтобы ворваться к задыхающемуся узнику с вестью об освобождении. Во всех моих теоретических исканиях и сомнениях теперь все явственнее звучал мне один мотив, одна затаенная надежда — вопрос: а если! И то, что загорелось в душе впервые со дней Кавказа, все становилось властнее и ярче, а главное — определеннее: мне нужна была не «философская идея Божества», а живая вера в Бога, во Христа и Церковь. Если правда, что есть Бог, значит, правда все то, что было мне дано в детстве, но что я оставил. Таков был полусознательный религиозный силлогизм, который делала душа: ничего или… все, все до последней свечечки, до последнего обрезка… И безостановочно шла работа души, незримая миру и неясная мне самому. Памятно, как бывало на зимней московской улице, на людной площади, — вдруг загорался в душе чудесный пламень веры, сердце билось, глаза застилали слезы радости. В душе зрела «воля к вере», решимость совершить, наконец, безумный для мудрости мира прыжок на другой берег, «от марксизма» и всяческих следовавших за ним измов к… православию. О, да, это, конечно, скачок, к счастью и радости, между обоими берегами лежит пропасть, надо прыгать. Если придется потом для себя и для других «теоретически» оправдывать и осмысливать этот прыжок, потребуется много лет упорного труда в разных областях мысли и знания, и всего этого будет мало, недостаточно. А для того, чтобы жизненно уверовать, опытно воспринять то, что входит в православие, вернуться к его «практике», нужно было совершить еще долгий, долгий путь, преодолеть в себе многое, что налипло к душе за годы блужданий. Все это я отлично сознавал, не теряя трезвости ни на минуту. И тем не менее в сущности вопрос был уже решен, с того берега смотрел я на предстоящий мне путь, и радостно было сознавать это. Как это совершилось и когда, — кто скажет. Кто скажет, как и когда зарождается в душе любовь и дарит ей свое прозрение. Но с некоторого времени я со всею уверенностью узнал, что это уже совершилось. И от того времени протянулась золотая цепь в душе. Однако шли годы, а я все еще томился за оградой и не находил в себе сил сделать решительный шаг, — приступить к таинству покаяния и причащения, которого все больше жаждала душа. Помню, как однажды, в Чистый Четверг, зайдя в храм, увидел я (тогда «депутат»[107]) причащающихся под волнующие звуки: «Вечери Твоя Тайныя»… Я в слезах бросился вон из храма и плача шел по московской улице, изнемогая от своего бессилия и недостоинства. И так продолжалось до тех пор, пока меня не восторгла крепкая рука…

Осень. Уединенная, затерянная в лесу пустынь. Солнечный день и родная северная природа. Смущение и бессилие по-прежнему владеют душой. И сюда приехал, воспользовавшись случаем, в тайной надежде встретиться с Богом. Но здесь решимость моя окончательно меня оставила… Стоял вечерню бесчувственный и холодный, а после нее, когда начались молитвы «для готовящихся к исповеди», я почти выбежал из церкви, «изшед вон, плакался горько». В тоске шел, ничего не видя вокруг себя, по направлению к гостинице и опомнился… в келье у старца. Меня туда привело: я пошел совсем в другом направлении вследствие своей всегдашней рассеянности, теперь еще усиленной благодаря подавленности, но, в действительности, — я знал это тогда достоверно, — со мной случилось чудо… Отец, увидав приближающегося блудного сына, еще раз сам поспешил ему навстречу. От старца услышал я, что все грехи человеческие как капля перед океаном милосердия Божия. Я вышел от него прощенный и примиренный, в трепете и слезах, чувствуя себя внесенным словно на крыльях внутрь церковной ограды. В дверях встретился с удивленным и обрадованным спутником, который только что видел меня, в растерянности оставившего храм. Он сделался невольным свидетелем совершившегося со мной. «Господь прошел», — умиленно говорил он потом…

И вот вечер, и опять солнечный закат, но уже не южный, а северный. В прозрачном воздухе резко вырисовываются церковные главы, и длинными рядами белеют осенние монастырские цветы. В синеющую даль уходят грядами леса. Вдруг среди этой тишины, откуда-то сверху, словно с неба, прокатился удар церковного колокола, затем все смолкло, и лишь несколько спустя он зазвучал ровно и непрерывно. Звонили ко всенощной. Словно впервые, как новорожденный, слушал я благовест, трепетно чувствуя, что и меня зовет он в церковь верующих. И в этот вечер благодатного дня, а еще более на следующий, за литургией, на все глядел я новыми глазами, ибо знал, что и я призван, и я во всем этом реально соучаствую: и для меня и за меня висел на древе Господь и пролиял пречистую Кровь Свою, и для меня здесь руками иерея уготовляется святейшая трапеза, и меня касается это Евангелие, в котором рассказывается о вечери в доме Симона прокаженною и о прощении много возлюбившей жены — блудницы, и мне дано было вкусить святейшего Тела и Крови Господа моего…[108]

Н.А.Бердяев Первое обращение. Искание смысла жизни

Есть ритмичность и периодичность в жизни каждого человека. В своей жизни я ее особенно замечал. Смена разных периодов связана с тем, что человек не вмещает полноты и не может постоянно находиться в состоянии подъема. У меня бывали периоды больших подъемов, когда я бывал близок к переживанию экстаза, и были времена ослабления творческого горения. Но, обозревая свой духовный путь, я должен сказать, что у меня не было того, что называют в точном смысле «обращением» (conversion). Я не знаю такой даты в своей жизни. У меня не было кризиса обращения, может быть, потому, что моя духовная жизнь слагается из кризисов. Conversion гораздо большую роль играет у католиков и протестантов, чем у нас. Западные христиане очень раздувают conversion. У нас, русских, это менее выражено, более остается в глубине. О своей религиозной жизни я буду говорить в другой части книги. Сейчас для объяснения одного из самых важных событий моей жизни мне нужно сказать следующее. Я не помню в своем детстве традиционных православных верований. Я не отпадал от традиционной веры и не возвращался к ней. У меня нет религиозных воспоминаний, остающихся на всю жизнь, и это имеет огромное значение для моего религиозного типа. В моем детстве отсутствовала православная религиозная среда, которая бы меня питала. Я вижу два первых двигателя в своей внутренней жизни: искание смысла и искание вечности. Искание смысла было первичнее искания Бога, искание вечности первичнее искания спасения. Однажды, на пороге отрочества и юности, я был потрясен мыслью: пусть я не знаю смысла жизни, но искание смысла уже дает смысл жизни, и я посвящу свою жизнь этому исканию смысла. Это был настоящий внутренний переворот, изменивший всю мою жизнь. Я пережил его с энтузиазмом. Я описал этот переворот, но рукопись была взята при первом моем аресте и пропала. Мне хотелось бы сейчас прочесть то, что я тогда написал, приобщиться к огромному подъему, пережитому мной. Это и было мое настоящее обращение, самое сильное в моей жизни, обращение к исканию Истины, которое тем самым было верой в существование Истины. Искание Истины и Смысла я противоположил обыденности, бессмысленной действительности. Но мой переворот не был обращением в какую-либо конфессию, в православие или даже просто в христианство. Это был поворот к Духу и обращение к духовности. Я навеки сохранил убеждение, что нет религии выше Истины, формула, которой злоупотребляли теософы. Это навсегда положило печать на мою духовную и умственную жизнь. У меня образовался, как основа моего существа, коренной для меня спиритуализм. Слово это я употребляю не в школьном и не в доктринальном смысле, а в смысле экзистенциальном. Я в глубине души, в более глубоком слое, чем умственные теории, поверил в первичную реальность духа и лишь во вторичную, отраженную, символически-знаковую реальность внешнего, так называемого «объективного» мира, природного и исторического. Это мироощущение оставалось у меня и в марксистский период. Я думаю, что люди изначального «спиритуализма», никогда не прошедшие через материализм, представляют тип не благоприятный для восприятия в чистом виде какой-либо религиозной ортодоксии. Материалисты, пережившие обращение, легче и охотнее усваивают себе религиозную ортодоксию. Я это всегда замечал. «Спиритуализм» изначально затрудненный в признании реальности духа, принимает его как авторитет. «Спиритуалист» не знает резкого конфессионального обращения, «материалист» же знает его. Это связано еще с тем, что религиозная ортодоксия заключает в себе сильный элемент религиозного материализма, который и есть наиболее авторитарный элемент религиозной жизни. Поэтому я думаю, в противоположность господствующему мнению, что дух есть революционное начало, материя же есть начало реакционное. Меня всегда мучили не столько богословские, догматические, церковные вопросы или школьно-философские вопросы, сколько вопросы о смысле жизни, о свободе, о назначении человека, о вечности, о страдании, о зле. Этим мне близки были герои Достоевского и Л.Толстого, через которых я воспринял христианство.

В результате пережитого мною внутреннего переворота я почувствовал большую душевную крепость. Вся моя жизнь изменилась. Я пережил большой духовный подъем. Я почувствовал большую духовную устойчивость, незыблемую духовную основу жизни не потому, что я нашел определенную истину и смысл, определенную веру, а потому, что я решил посвятить свою жизнь исканию истины и смысла, служению правде. Это объясняется тем, что такого рода искание истины есть в известном смысле и нахождение истины, такого рода обращения к смыслу жизни есть проникновение смыслом. Это понимал Паскаль. Я поверил, что жизнь имеет высший смысл, но в этой вере не было ничего догматического. Я поверил в силу духа, и это осталось навсегда. Меняться могла лишь символика этой силы духа. Переворот или Обращение сопровождались у меня нравственным улучшением, очищением, даже некоторой аскезой. Я сознал независимость духа от оболочек души. Мне стал близок идеал человека, который терпит преследования и гонения за свою идею и свою веру. Я и сейчас хотел бы вновь жить, чтобы вновь и вновь искать истину и смысл. Есть вечная новизна и молодость истины. Я упоминал уже, что у меня есть странное свойство. Я совсем не переживаю развитие по прямой восходящей линии. Истина предстоит мне вечно новой, впервые рожденной и открытой. Даже старая знакомая книга, при перечитывании, представлялась мне новой и по-новому воспринималась мной. Только первичный творческий подъем вызывал во мне энтузиазм. То, что называется «развитием», представлялось мне охлаждением, оно стояло уже под знаком необходимости, а не свободы. Мое мышление интуитивное и афористическое. В нем нет дискурсивного развития мысли. Я ничего не могу толком развить и доказать. И мне кажется это ненужным. Я очень ценю и люблю Канта, считаю его величайшим из философов. Но обрастание мысли Канта школьно-схоластической корой, с осложненными доказательствами, представлялось мне всегда лишним и вредным, затемняющим его гениальную мысль. Смешно думать, что Спиноза добыл свое познание геометрическим методом. В своих истоках философское познание Спинозы так же интуитивно, как и философское познание всякого подлинного философа. Дискурсивное развитие мысли существует не для самого познающего, оно существует для других. Таким способом надеются приобщить других к своему познанию, убедить их. Но и других убеждает совсем не это. Дискурсивное развитие мысли имеет социологическую природу, это есть организация познания в социальной обыденности. Мне всегда казалось, что приобщить к своей мысли, убедить других, я могу лишь остротой и ясностью формулировок своей интуиции. При этом нужно сказать, что моя мысль совсем не отрывочна, не фрагментарна, не направлена на частности и детали. Наоборот, она очень централизована, целостна, направлена на целостное постижение смысла. В ней все со всем связано. Афоризм есть микрокосм, он отражает макрокосм, в нем все. Меня никогда не интересовали темы и проблемы, меня интересовала одна тема и одна проблема. Большим недостатком моим как писателя было то, что будучи писателем афористическим по своему складу, я не выдерживал последовательно этого стиля и смешивал со стилем не афористическим. Нужно сказать, что меня мало интересовал продукт моего творчества, его совершенство. Меня интересовало выразить себя и крикнуть миру то, что мне открывает внутренний голос, как истину. Между мгновением моей юности, когда во мне произошел переворот, и нынешним мгновением моей жизни я не вижу планомерного развития мысли с определенными этапами, с обогащениями вследствие развития. Я скорее вижу ряд озарений, ряд кризисов, определяемых интуициями, ряд пережитых по-новому, в новом свете, старых интуиций. Я, в сущности, не отрицал открывшегося мне в прошлом, не отрекаюсь от него, а или на время отодвигаю его из поля моего сознания, или вижу его в новом для меня свете. Поэтому ценное, заключающееся в прошлом, я могу пережить сейчас, как вечное настоящее.

После происшедшего во мне переворота я начал с большим подъемом, почти восторгом, читать философские книги. Я и раньше много читал, но с меньшей философской сосредоточенностью. Я всю жизнь много читал. Но мысль моя имела не книжные источники, она питалась интуициями жизни. При активном чтении книг мысль моя обострялась, и во мне рождались мысли, иногда совсем непохожие на прочитанные, часто в отрицательной реакции на прочитанное. Только собственный внутренний опыт давал мне возможность понять читаемую книгу. В этом случае то, что в книге написано, есть лишь знаки моего духовного пути. Я думаю, что вообще иначе ничего нельзя понять в книгах. Извне, из «не-я», которому ничего бы не соответствовало в «я», ничего толком понять и узнать нельзя. Понимание и познание возможно лишь потому, что человек есть микрокосм, что в нем раскрывается универсум и что судьба моего «я» есть вместе с тем и судьба универсума. Размышляя над самим собой и пытаясь осмыслить свой тип, я прихожу к тому заключению, что я в большей степени homo mysticus, чем homo religiosus. С этим связан и характер первого обращения моей жизни. Мне свойственно первичное мистическое мирочувствие и по сравнению с ним момент, в собственном смысле организованно-религиозный, уже вторичный. Экхардт, Я.Бёме, Ангелус Силезиус мне ближе, чем многие учителя церкви. Я верю в существование универсальной мистики и универсальной духовности. Мистические книги в собственном смысле я начал читать позже и находил в них много родственного себе. Но мистика гностического и профетического типа мне всегда была ближе, чем мистика, получившая официальную санкцию церквей и признанная ортодоксальной, которая, в сущности, более аскетика, чем мистика. Я позже буду говорить о философах, имевших особенное значение в моем умственном пути. Сейчас отмечу с благодарностью некоторых авторов и некоторые книги. Таковы, прежде всего, Л.Толстой и Достоевский; их читал я очень рано, еще до переворота. С «Войной и миром» связано для меня чувство родины, может быть, единственное чувство родины. Из философов я рано читал и глубоко воспринял Шопенгауэра. В нем я нашел что-то соответствующее пессимистическому элементу моей природы. Шопенгауэр подтвердил мое глубокое убеждение, что мир явлений, окружающий меня эмпирический мир, не есть мир подлинный и окончательный. Впоследствии я отошел от Шопенгауэра, но что-то шопенгауэровское во мне осталось. Шопенгауэровский волюнтаризм мне всегда остался близок. В это же время я читал классическую книгу Ольденбурга о буддизме, и она произвела на меня сильное впечатление. Читал также Макса Мюллера, кн. С.Трубецкого о метафизике в древней Греции. Вспоминаю еще потрясение, которое я испытал при чтении книги Карлейля «Герои и героическое в истории». У меня всегда было поклонение великим людям, хотя я выбирал их не среди завоевателей и государственных деятелей. Я почитал гениев и тогда, когда идейно стал враждебен им. Таков, например, Маркс. Я покупал и читал с увлечением выходившую в то время серию Павленкова «Жизнь замечательных людей», очень неровную и разнокачественную. Великое утешение мне доставляло проникновение в жизнь замечательных, необыкновенных людей, переживание трагизма их судьбы. Я себе говорил, что того, кто сознал свое предназначение, «вопрос куда идти не устрашит, не остановит». В это время я много страдал. Я и сейчас с энтузиазмом читаю жизнь замечательных людей. Печальность их судеб меня трогает и увеличивает веру в возможность человеческого величия. Но я никогда не любил так называемых великих исторических деятелей, деятелей государственной власти, завоевателей. Я никогда не видел в них подлинного величия и отрицал возможность гениальности, связанной с такой низменной сферой, как государство. Только социальные реформаторы могли меня пленить. Я никогда не верил, что власти присущ божественный элемент. Всю жизнь во мне оставался элемент, который называли сектантски-дуалистическим, элемент метафизического анархизма. Что я больше всего любил в мировой литературе? Я любил пророков и книгу Иова, особенно любил греческую трагедию, Сервантеса, Шекспира, Гете, Байрона, Гофмана, Диккенса, Бальзака, В.Гюго за его человечность, более всего любил Ибсена, поэзию Бодлера. Любил также читать исторические романы Вальтер Скотта и А.Дюма. Из русской литературы, кроме Достоевского и Толстого, более всего мне был близок Лермонтов. Пушкина любил мало и оценил его гораздо позже. Очень любил Тютчева. Я никогда не мог выносить риторики, не мог получить вкуса к Цицерону. Я воспитался на русской литературе. Последствием переворота было страстное желание не только познать истину и смысл, но и изменить мир согласно истине и смыслу. Рано почувствовав призвание философа, я никогда не имел желания идти академическим путем, стать почтенным профессором, писать философские диссертации и исследования, далекие от жизненной борьбы. Я прежде всего пошел путем философии, но путь этот привел меня к революции. Более всего меня интересует объяснить связь моего типа философского миросозерцания с типом моей душевной и духовной структуры. Именно в силу этой неразрывной связи философия моя всегда была экзистенциальной. Я начал формироваться во вторую половину [18]80-х годов, когда в России происходила подземная духовная работа.

Н.К.Рерих

Он

В полном безветрии затрепещет ли ветка на дереве, думаете: Он ли? На тихом лугу вдруг завьется, закружится травинка, а движения воздуха не слышно. — Он ли? Из далей протянется зовущий звук, точно бы звучание рога или чей-то призыв. — Он ли? Со скалы покатился камешек. — Он ли? Конь прервал бег и одинокий в степи слушает что-то; поднята голова, ноздри напряжены, грива и хвост развеялись по ветру. — Он ли? Пес вдруг остановился; поднята морда, слегка машет хвостом, глаза устремлены. — Он ли? Зашуршал на скате песок. — Он ли? Человек вышел из юрты, что-то слушает, куда-то глядит. — Он ли? Ветер запел еще неслыханную мелодию, гремит и звенит, в нем слышится какое-то почти внятное слово. — Он ли? Загрохотал гром, молния блеснула, все встрепенулись, обернулись. — Он ли? Все замолкло, так напряглось в молчании и так наполнилось. — Он ли?

Присутствие, Великое Присутствие наполняет природу. С чего бы колыхаться травинке, почему трепетать ветке дерева, откуда хруст валежника, почему срывается песок с горы, почему и куда всматривается напряженно собака? Он идет. Он приближается. Если сосчитать удары сердца, то в их ускоренности, в их наполнении можно понять, насколько сущность знает приближение. Он неслышно идет. Он не испугает. Он обережет и, если даже дотронется в ведении, то и это прикосновение будет непередаваемо земным словом.

Он — всегда жданный, всегда внутренне ощущенный. Он — запечатленный в глазу и все же незримый. Он — всегда слышимый и в буднях невнятный. Он — пламенный и рассеявший тьму. Его прохождение прекрасно. Его ждут и даже не понимают напряженности этого скрытого ожидания. И свет незримый, и гром неслышимый все-таки и зримее, и слышнее самых обыденных звучаний. В глубокой пещере звучат удары барабана. И в другой пещере они слышны. А то, другое, хотя и неслышимо, но заставляет еще сильнее биться сердце.

Можно загрубеть. Можно натереть мозоли на душе и на сердце. Можно намозолить язык паскудными выражениями. Можно дойти до усмешки над тем, что заслуживало бы лучшие почитания. Вот уже и сердце как будто окаменело. Но когда неслышимая поступь коснется близлежащего камня, когда дрогнет под шагом тихим и спешным песчинка, то и самое окаменевшее сердце содрогнется. Как бы ни бахвалилось сердце человеческое, в какую бы мохнатую шкуру оно ни пыталось зашить себя, все-таки от неслышного гласа оно вздохнет о чем-то возможном, о чем-то отогнанном.

Кто же заставил отогнать то, что уже было так близко? Кто же понуждал затыкать уши, когда благий голос взывал и просил опомниться? Ведь одервенение не только происходит в каких-то кровавых преступлениях. Кровь сердца проливается и словами, и помышлением. Изгнана любовь, испугана вера, отброшена надежда, и скорбна отошла София-Премудрость. А ведь она крылом своим уже касалась. Ведь по псалму:

Когда утверждал основание Земли,
Тогда я была при Нем строительницей.
Я была Ему каждый день веселием,
Непрестанно радуясь пред лицом Его.
Теперь послушайте меня, дети,
И блаженные суть хранящие пути мои.
Послушайте наставления.
И сделайтесь мудрыми и не отступайте:
Блажен человек, слушающий меня,
Бодрствующий каждый день при дверях моих,
Ожидающий при столбах у ворот моих,
Потому что нашедший меня нашел жизнь
И получит благословение.
Но согрешивший против меня
Наносит вред душе своей.
Все ненавидящие меня
Любят смерть.

Он всегда заповедует о жизни, о жизни вечной. Он знает Премудрость-строительницу. Он говорит: «Исполните все пути мирные, испытайте всю меру мира, и тогда победа за вами». Он благословит битву после того, как удостоверится, что пути мирные исчерпаны. Он допустит все испытания и в них укажет прочные камни перехода и всхода.

Он никогда не обременит непосильно. Он укажет путь, всегда новый, нежданный в своем несказуемом значении. Он придет в минуту последнюю, там, где вера и под пламенем жара продолжает цвести благоухание. Он знает, как может трепетать сердце. Он никогда не нарушит доброе сердце человеческое. Он оценит каждое сердечное устремление. Он знает, что есть признательность. Он умеет направить на путь кратчайший.

Он дает хорошие пути. Он не считает расстояния, ибо знает меры нездешние. Он скажет идущему на запад: «Поверни к востоку». Он обернет устремленного к северу — на юг. Он шепнет не расседлывать коня на ночь и не закрывать входа шатра. Он указывает наступление там, где по-людскому считается отходом. Он знает лучшее приближение даже там, где люди в стесненности полагают уход. Он говорит отходящему: «Ты приближаешься». Он торопит, не считая меры земные.

Он ведет к поспешению. Он знает невидимые меры времени. Он оборачивает вражьи стрелы. Он проницает тьму Светом незримым. Он всегда недалек. Он пройдет иногда близко и человечески слышимо, чтобы напомнить и обострить ухо человеческое. Он воссияет мгновенно, чтобы просветить и глаз человеческий. Если отемневает глаз, то засияет и просветление — было бы сердце преданно и трепетно.

Он не покинет, если не отринуть руку водящую. Он сказал о вере, о доверии. Он сказал о надежде — знании. Надежда — знание. Творяща вера. И любовь окрыляюща. Он скажет ли: «Иди назад»? Он знает только продвижение, но вехи путей разноличны. Ему сослужил Пламенный. Пламенный сослужил и даже дал себя быть видимым. Кто же может утверждать, что никогда не увидит, и откуда пришло бы такое утверждение, не от смерти ли? Жизнь говорит: Захоти — и увидишь, пожелай — и познаешь.

Он — Воевода ведущий. Он ведет неутомимо и непрестанно. Маловеры, неужели подумаете, что остановитесь? Неужели помыслите об отступлении? Он со знаменем, с утверждением ведет. Он доведет. Он построит. Он уже несет град сложенный.

Он идет неслышно, и ветка не хрустнет. Он проходит, и скалы сокрушаются. Он поспешает — и гром гремит, и сияет молния. Он идет!


1935 г.

Семь святых Предисловие к книге «Фламбо»

Истинно чудесно, поистине прекрасно среди водоворота нашей жизни, среди волн неразрешенных социальных проблем видеть перед собою сияющие Светочи всех веков. Прекрасно изучать жизнеописания этих великих Искателей и Подвижников и находить в них укрепление нашего мужества, неисчерпаемой энергии и терпимости. Прекрасно через этот неисчерпаемый источник любви и всевмещения понимать великие движения утонченных душ, в которых соединяется высшее знание с высшим устремлением.

Так, изучая биографии, мы делаемся действительными сотрудниками эволюции, и от блистающих лучей Вышнего Света нисходят истинные познания. Это утонченное знание основано на истинном понимании терпимости. Только из этого источника приходит всепонимание. От великого всепонимания рождается Высшее Прекрасное, этот просвещенный и углубленный энтузиазм жизни.

Современная жизнь спешно меняется. Знаки новой эволюции стучатся во все двери. Чудесные энергии, могущественные лучи, бесчисленные открытия стирают условные границы и изливаются в трудах великих ученых. Древность выдает нам свои тайны и будущее протягивает свою мощную руку восхождения. В этой истинной науке, вне условностей, мы чувствуем прекрасную ответственность перед грядущими поколениями. Мы постепенно познаем весь вред постоянных отрицаний, мы начинаем ценить просвещенную позитивность и созидательность. В этих условиях мы познаем значение сострадания и терпимости. Так мы можем начать приготовлять для будущего поколения действительное счастье, обращая расплывчатые отвлеченности в благословенную реальность.

Святая Тереза, Святая Екатерина, Святая Жанна д'Арк, Святой Николай, Святой Сергий, Святой Франциск Ассизский, Фома Кемпийский. Эта седьмица Славных, седьмица великих Вестников, великих Учителей, великих Миротворцев, великих Строителей, великих Судей, в них выражен поистине великий земной путь. Они трудились бесконечно. Они были здесь, здесь, на Земле, они встречались с теми же самыми препятствиями, с тем же самым невежеством, суеверием и нетерпимостью. Своим светлым познанием они побеждали тьму; они-то знали вечный закон, что давая, мы получаем. В этом осознании, в этом созидательном труде они стали истинными Светочами. Если мы принимаем название Фламбо — Светочи, это не абстракция, потому что ничто не абстрактно, это есть истинное выражение прекрасного мудрого подвига.


1930 г.

Светочи

«Батюшка завтра придет». При таком сообщении весь дом наполнялся незабываемым торжественным настроением. Значит, что придет о. Иоанн Кронштадтский, будет служить, затем останется к трапезе, и опять произойдет многое необычное, неповторимо замечательное. В зале установлялся престол. От раннего утра и домашние все и прислуга в особо радостном, повышенном настроении готовились встречать почитаемого пастыря. Какие это были истинно особые дни, когда Христово слово во всем вдохновенном речении Великого Прозорливца приносило мир дому. Это не были условные обязанности. Вместе с о. Иоанном входило великое ощущение молитвы, исповедание веры.

Мы жили тогда на Васильевском острове, как раз против Николаевского моста. Окна выходили на Неву, а с другого угла была видна набережная до самого Горного института. По этой набережной издалека замечалась заветная, жданная карета, и торопливо-заботливо проносилось по дому: «идет», «приехал». И опять входил благостно улыбающийся, как бы пронизывающий взором о. Иоанн и благословлял всех, сопровождая благословения каждому каким-то особым, нужным словом. Кому-то Он говорил: «Радуйся», кому-то «Не печалуйся», кому-то — «В болезни не отчаивайся». Все эти быстрые слова имели глубочайшее значение, открывавшееся иногда даже через продолжительное время.

Затем говорилось «помолимся». После чего следовало то поразительно возвышающее служение, которое на всю жизнь не забудет тот, кто хоть однажды слышал и приобщался ему. Поистине, потрясающе незабываема была молитва Господня в устах о. Иоанна. Невозможно было без трепета и слез слушать, как обращался этот Высокий Служитель к самому Господу с такою верою, с таким утверждением, в таком пламенном молении, что Священное Присутствие проникало все сердца.

Продолжением того же священного служения бывала и вся трапеза с о. Иоанном. Мы, гимназисты, от самых первых классов, а затем и студенты, навсегда вдохновлялись этим особо знаменательным настроением, которое продолжает жить нестираемо десятки лет — на всю жизнь. Тут же за трапезой происходили самые замечательные указания и прозрения. Часто говорилось: «Пусть ко мне придет такой-то — нужно будет». А затем, через многие недели, слушавшие понимали, зачем это было нужно. Или — «Давно не видал такого-то», и через некоторое время все понимали, почему проявлялась такая забота. Помню, как однажды о. Иоанн подозвал меня, тогда гимназиста младших классов, и, налив блюдечко старого портвейна, дал выпить из своих рук. Когда же моя матушка заметила, что «он у нас вина не пьет», то о. Иоанн сказал: «Ничего, ничего, скоро нужно будет». А через две недели у меня открылся тиф, и при выздоровлении врач предписал мне для подкрепления сил именно этот старый портвейн. Также всегда помню благословение о. Иоанна на изучение истории и художества и неоднократные заботы о болезнях моих, которым я был подвержен в школьные годы. Одно из последних моих свиданий с ним было уже в Академии Художеств, когда теснимый толпою почитаемый пастырь после литургии проходил залами академического музея. Увидев меня в толпе, Он на расстоянии благословил и тут же, через головы людей, послал один из своих последних заветов.

Мой покойный тесть, Ив. Ив. Шапошников, также пользовался трогательным благорасположением о. Иоанна. Он звал его приезжать к нему и, чувствуя его духовные устремления, часто поминал его в своих беседах. Помню также, как однажды на Невском, увидев из кареты своей ехавшую тетку жены моей, княгиню Путятину, Он остановил карету, подозвал ее и тут же дал одно очень значительное указание.

В этой молниеносной прозорливости сказывалось постоянное, неугасаемое подвижничество о человечестве. Известно множество случаев самых необычайных исцелений, совершенных им лично и заочно. А сколько было обращенных к истинной вере Христовой после одной хотя бы краткой беседы с высокочтимым пастырем. Известно, как два гвардейских офицера, по настоятельной просьбе их родственниц, в любопытстве и невежестве поехали в Кронштадт повидать о. Иоанна. При этом в пути они говорили между собою: «Ну что ж, поболтаем». Приехав в Кронштадт, они заявили о своем желании повидать Батюшку. На это келейник вынес им пустой стакан с серебряной ложечкой и сказал: «Батюшка поболтать велел». Конечно, молодые люди были глубоко потрясены, и все их легкомыслие навсегда их покинуло.

Наряду с прозорливостью о. Иоанн отличался и свойственною великим подвижникам широтою мысли. Помню, как при разговоре о том, почему дворниками в Зимнем дворце служат татары, о. Иоанн с доброй улыбкой сказал: «Татары-то иногда лучше бывают». Когда скончался о. Иоанн, то всей Руси показалось, что ушла великая сокровищница русская перед новыми для земли испытаниями. Вследствие отъезда не пришлось быть на погребении о. Иоанна. Так и остался Он как бы неушедшим, а Его светлопрозорливый взор живет навсегда во всех, кто хотя бы однажды видел Его. И в наши времена не обделена земля великими подвижниками, крепкими, светлыми воеводами земли русской.

Незабываемы также встречи и с другими Иерархами, среди которых всегда остаются живыми и встречи с митрополитом киевским Флавианом, и работа по украшению Почаевской лавры с блаженнейшим митрополитом Антонием, и посещения Им совместно с митрополитом Евлогием нашей иконописной мастерской при школе Императорского общества поощрения художеств.

Митрополит Флавиан особенно ценил строгий византийский характер фресковой живописи. В моих эскизах для церквей под Киевом Он отмечал именно это качество. Блаженнейший митрополит Антоний вообще глубоко ценил старинное иконописание, которое, как нельзя более, отвечало и всему богослужебному чину. Помню, как при обсуждении одной из мозаик для Почаевской лавры я предложил избрать сюжетом всех Святых стратилатов Православной церкви, и митрополит вполне одобрил это, подчеркивая и умственность такого образа. Помню, как владыка Антоний, смотря на мою картину «Ростов Великий», проникновенно сказал: «Молитва Земли Небу». Драгоценно и радостно было встречаться с владыкой на путях церковного художества и видеть, как глубоко Он чувствовал священное благолепие русской иконы. А ведь в те времена не так часто еще понималось высокое благолепное художество нашей старинной иконописи и стенописи. В то время покойный император еще с прискорбием замечал: «Если моя бабка могла иметь в Царском селе китайскую деревню, то могу же я иметь там новгородский храм». Глубокая скорбь о несправедливых суждениях сказывалась в этом замечании.

Помню, как мне приходилось представлять на благословение Иерархов и эскизы стенописи Святодуховской церкви в Талашкине под Смоленском, и иконостас Пермского монастыря, и мозаики для Шлиссельбурга, и роспись в Пскове. А иконы нашей иконописной мастерской, писанные как учащимися школы, так и инвалидами Великой войны, широко расходились по Руси и заграницей, внося в жизнь истовые изображения Святых Ликов. Видимо мне, что из учащихся иконописной мастерской некоторые, проникнутые религиозными основами, приняли монашеский чин и подвизаются и ныне в монастырях. Еще не так давно имели мы трогательное письмо от одной нашей бывшей ученицы, сердечно благодарившей за наставление в иконописании, которое ей как монахине особенно пригодилось для украшения ее обители.

Одним из последних благословений на храмостроительство было трогательное благословение покойного митрополита Платона нашей часовни в Нью-Йорке. Сам владыка по причине смертельной болезни уже не мог прибыть на освящение, но он прислал преосвященного Вениамина и весь клир свой, присовокупив свои трогательные благословения и пожелания. Священную хоругвь владыка освятил сам. Моя бытность в Париже одухотворялась еще близостью славного служителя Христова о. Георгия Спасского, одного из последних духовников моих.

И не могу не записать одного из удивительных рассказов его. О. Георгий рассказывал, как однажды он исповедовался одному чтимому иеромонаху Новоафонского монастыря. Продолжу рассказ в Его словах: «Бывает, что во время торжественных событий вторгается в нас посторонняя мысль; так же и тут. Иеромонах уже возложил епитрахиль на меня, а в меня проникла мысль, как же заплатить за исповедь? С одной стороны, он — монах, а я — иерей. С другой же — почему не внести обычную лепту? И вот мучила меня эта мысль, а в это время иеромонах снял епитрахиль, возложил руку мне на голову и говорит: „А за исповедь я вообще денег не беру“».

Такими необычными знаками была наполнена жизнь о. Георгия. Сама кончина Его была завидно необычайная. Во время лекции своей «Единение в Духе Святом» о. Георгий как-то особенно проникновенно произнес слова «объединение и Духи» и затем медленно склонился на кафедру. Все слушатели застыли в ожидании, предполагая напряженный экстаз любимого пастыря. Когда же подошли к Нему, то оказалось, что Он уже отошел. Так необычно светло, в мысли о Духе Святом, отошел светлый пастырь. Необыкновенно вдохновительно вспоминать о пастырях светлых, которые среди тьмы невзгод силою духа своего приносили твердость и мужество и неутомимо направляли к труду и строению.

Как поразительно начинается акафист Преподобному Сергию: «Избранный от Царя Сил Господа Иисуса, данный России Воеводо…»

Воеводы духа, строители жизни, истинные оплоты просвещения всегда живы.


1934 г.

Е.И.Рерих[109] Три ключа

Посвящаю своим.

бывшим,

настоящим.

и будущим.

ученикам.

Дорогие и юные мои друзья!

Эти три великих ключа хранятся не на других планетах, не в иных звездных мирах, а в самом себе. Но, овладевая ими, вы овладеваете тем, что можно сравнить только с мирами. Разумно ли от этих ключей отказаться? Конечно нет. Значит, не теряя часа, пойдем за ними.

Именем своей любви к вам я напомню вам о путях, ведущих к овладению этими ключами. Имена их: Любовь, Красота и Знание. Запомните эти пути, идите по ним и укажите другим.

В каждом поступке проявляй подвижность, любовь и благоразумие. Старайся быть мудрым скульптором в работе над самим собой и другими и бойся быть рыхлой глиной в руках дурного товарищества.

Выбирай хороших друзей и в общении с ними умножай свои добрые качества; читай с ними хорошие книги, делай выводы и все наилучшее постарайся запомнить и провести в жизнь.

Вырабатывай в себе планы и пути для созидания жизни красивой, разумной, лишенной безволия, полной труда и гармонии в отношениях ко всему окружающему.

Знай, что каждой дурной мыслью, словом, поступком ты нарушаешь священные права, коими ты щедро, как всякое творение, награжден природой.

Вырабатывай в себе твердость и постоянство и не развлекай себя во время работы. Если работа скучна, но необходима, сумей ее терпеливо довести до конца.

Это будет легче сделать, если каждую работу будешь выполнять с удовольствием. Ты ведь не заводная кукла или игрушка, механически выполняющая движения, а разумный человек. Поэтому обязан к каждой работе отнестись умно, бережно и с любовью.

Старайся очищать свою речь от пустых и бессмысленных слов. Пусть твоя речь будет ясной, четкой и краткой.

Уходи из того места, где пустая болтовня, где есть злоба и ненависть, где царит раздор, вредные развлечения и глупость.

Если ты решил отдохнуть, то сумей в эти минуты отдыха дать своему уму и телу приятное и не обременяющее их развлечение.

Не будь суетлив. Искорени ложь. Будь честным и приветливым. Шире развивай в себе чувство благородства и в общении с людьми будь вежлив и прост. Чувство страха также должно быть чуждо тебе.

Будь уравновешен в удовольствии и в страдании, в радости и в печали. Всегда прощай и отвечай любовью на ненависть. Лишь этим сможешь победить недоброжелательство.

Твои мысли — это твои дети. Каждую из них ты должен сделать прекрасной. Каждая мысль должна быть созидающей силой, направленной на добро. Всегда помни, что сила мысли очень велика. Готовь ее употребить на помощь миру.

Будь точен во всем и правдив и отчетлив в своих действиях. Иначе тебе нельзя поручить важной работы. Жизнь должна протекать через тебя во всем своем блеске и силе. Не допускай того, чтобы неважные вещи ослабили твою настойчивость в достижении цели.

Жизнь и Любовь — это могущественная сила, благодаря которой все существует во Вселенной. Любовь — это сила, правящая миром: все, что делается ради нее — обладает силой мирового закона. Лишь любовью ко всему ты сможешь победить зло. Неси любовь всюду, куда ты идешь. Ты скоро поймешь, как она тебе поможет на всех твоих путях.

Будь чист, и пусть любовь изливается через тебя, как аромат струится из цветка. Прими твердое и непоколебимое решение стать выражением любви и готовности помогать всюду, где ты можешь делать это. Пусть твоя жизнь будет лучом радости для других. Отыскивай в своей душе алмазы, которые ты мог бы положить в сокровищницу общего блага.

Если имеешь больше знаний, чем некоторые твои товарищи, не гордись слепо этим, не показывай превосходства, а поделись знаниями, если это будет целесообразно в тот момент.

Помни, что каждая минута твоей жизни имеет свое назначение. Умей это понять. Если затрудняешься в выборе работы или профессии, то посоветуйся со старшими.

Бойся пустых минут. Из них прочное гнездо может свить себе лень. Из пустых минут могут составиться часы и дни, а задача настоящего человека велика. Жизнь, безусловно, многогранна и интересна. Из разумно проведенных минут ты можешь соткать настоящую и красивую ткань твоей души.

Поэтому старайся каждую минуту твоей жизни окрасить трудом, знаниями или чистыми мыслями. Пусть неустанный труд будет для тебя радостью и огонь творчества неугасимо освещает твой путь.

Постарайся свои мысли всегда держать в абсолютной чистоте и много думать о том, что ты можешь внести для улучшения жизни людей и для облегчения их страданий.

Природа переполнена священными и чистыми дарами и ищет сосудов. Пусть твоя душа будет сверкающей и кристально чистой для принятия этих даров. Стань лучом света, выйди из мира пустых мечтаний и употреби свою энергию, чтобы непрестанно взбираться вверх.

Пусть твоя душа будет всегда излучающей свет и благость, теплоту и сострадание, бодрость и желание помочь ближнему. Тогда ты почувствуешь, как трудные дела теряют свою тяжесть и мрачные одеяния страдания превращаются в белоснежные покрывала чистой лучезарной радости.

Будь осторожен и снисходителен в суждении о людях, ибо ты сам еще весьма несовершенен. Но будь строг к самому себе и неустанно работай над исправлением своих собственных недочетов.

В жизни тебе предстоит вынести много испытаний. Только через них ты овладеешь несметными сокровищами. Но эти испытания сможешь успешно выдержать, если вооружишься благоразумием, стойкостью и верой в самого себя.

Если постигнет тебя неудача, не падай духом. Уныние лишь ослабит твои силы и замедлит твой внутренний рост. Лучше собери свои силы и подумай: какой мудрый выход найти для дальнейшего действия. Вот этим путем увеличишь свою стойкость и умножишь свои силы. Каждую неудачу и горький опыт преврати в ценнейший урок, который послужит тебе руководством в дальнейшем.

Каждое препятствие на твоем пути тебе скажет, что нужно тебе развить, чтоб быть во всеоружии для дальнейшей борьбы.

Но в борьбе ты всегда должен помнить о благе ближних. Бойся купить себе благополучие ценою страдания этих ближних. Такое благополучие жестоко и непрочно.

Умей бережно и разумно расходовать в любой работе свою энергию. Сумей сделать свое тело сильным, бодрым и выносливым. Не обременяй его пищей в большем количестве, чем это нужно для нормального питания, не обременяй его всем тем, что явно вредит здоровью.

Изучай законы не только для духовного, но и для правильного физического роста. Твое тело — это ближайший инструмент, с которым ты должен обращаться мудро. Таким обращением ты долговечней пронесешь сквозь житейские бури и в путях неустанной работы ценнейший сосуд природных сил и здоровья.

Но этот сосуд дан всему сущему. Поэтому так же бережно отнесись к здоровью людей, животных, птиц и даже растений. Ведь, например, цветы так же, как и ты, черпают свет и тепло от Солнца. Цветы, как и ты, умрут, если их лишить этого. Значит вы — братья. Но ты старше, сильней и разумней. Поэтому более слабому всегда должен оказать посильную помощь и проявить больше внимания. Ты наделен большей силой и мудростью, чем многие, стоящие ниже тебя, поэтому ты всегда должен быть на страже беззащитных и беспомощных. Будь то люди, животные, растения и прочее.

Одно изречение говорит: «Чем ночь темней, тем звезды ярче». Так и ты будь в людской темноте и мирской суете носителем света, любви и знания. Чем больше будет в тебе света, тем больше рассеешь тьмы.

Развивай в себе как можно больше чуткости и любви к окружающей тебя природе — и ты услышишь ее неумолчные голоса, поющие хвалебный гимн животворящему Солнцу.

Люби звездное небо, всматриваясь в его глубины. В тиши ночной обращай свой взор к сверкающим звездам, к неведомым мирам, где так же все живет, где могучей красотой и великим светом преисполнено все окружающее. Но ведь с других миров наша Земля тоже кажется звездочкой. Значит, и на ней выражено много красоты и величия. Пусть твоя душа будет широкой колыбелью, могущей вместить эту красоту и величие. Пусть твоя душа будет зеркалом, могущим отразить щедрость и многогранность творческого гения природы.

Шире открой свое восприятие красоты через искусство. Люби музыку, картины. Всматривайся глубже в игру красок. Вслушивайся внимательней в звуки. Проявляй больше интереса ко всему, в чем проявлен гений творцов красоты. Выбрав себе какую-нибудь специальность, не будь односторонним. Попутно интересуйся всем, что может обогатить твое мировосприятие.

Радуйся всему, в чем выражена красота. Радуйся последним лучам заходящего Солнца. Радуйся первым бодрящим лучам утренней зари. Радуйся — и свет Солнца будет в твоей душе ярче, и далекие миры будут ближе. Будь как Солнце, щедро разливающее вокруг себя свет и бодрость.

Смотри, сколько тропинок к великим источникам ждут своих путников. Но чтобы идти по ним, нужно двигаться всегда вперед. И жизнь сама есть движение. Вперед или назад. Каждой мыслью, поступком, действием ты двигаешься. Если они направлены к добру, ты идешь неизменно вперед. Бойся делать шаги назад.

Нужно овладеть вершиной горы. Но как трудно взбираться и как легко катиться вниз. Разумно ли последнее? Подумай, какое безграничное счастье — овладевать вершиной и указывать туда путь другим.

Сколько с нее ты увидишь тебе еще неведомого, какие великие и необъятные горизонты предстанут тогда перед твоим изумленным взором. Ты поймешь тогда всю ценность пройденного пути. Ты получишь то, что сам упорно искал, невзирая на лишения и побеждая трудности.

И так всегда, каждой минутой своей жизни, поднимайся все выше и выше. Знай, на трудных подъемах получишь Руку Помощи.

А чем больше будет твоя помощь людям, тем значительней и шире будет твой ум, твоя душа, тем легче и для тебя будут тяжелые подъемы.

Поэтому искорени в себе чувство эгоизма. Не будь должником перед природой. Она тебя наградила великими дарами. Она в тебе посеяла великие семена. Она ждет — умножишь ли ее сокровища? Поделишься ли с другими?

Вслушайся чутко в голоса всего сущего. Через это ты постигнешь отдельные его свойства. Поняв — полюби широкой любовью все сущее. Приобрети больше глубоких знаний. Воспитай в себе до предельных размеров понимание гармонии и красоты. С любовью, знанием и красотой иди к людям. Объединяй их. Строй с ними жизнь, светлую, бодрую, полную неустанного труда и радости. В этом великом творчестве ты овладеешь неиссякаемыми новыми источниками сил и знаний. А стремясь познать сокровенные тайны природы во имя общего блага, ты будешь тем самым выплачивать свой долг.

Идя этими путями, ты овладеешь тремя великими ключами Красоты, Любви и Знания. Ими ты откроешь двери входа, ведущего к светозарным источникам Божественной Истины. Сумей овладеть этими ключами.


1930-е гг.

П.А.Флоренский

Особенное

1920.VI.25. Сергиев] Пос[ад] (1916.Х.15). Все особенное, все необыкновенное мне казалось вестником иного мира и приковывало мою мысль, — вернее, мое воображение. Но мысль моя всегда бывала окрылена воображением, которое позволяло забегать ей вперед и затем уже двигаться по намеченному следу. Неведомое было для меня не неизвестным обычным, а скорее, наоборот, известным, но необычным явлением, вторжением в обычное из области трансцендентной, нападением на обычное неведомое — необычного, однако, сладостно ведомого, родимого, откровением из родных глубин. Оно только и казалось заслуживающим познания, достойным предметом познания, тогда как не особенное скользило бледною тенью. Неведомое питало ум, а все не удивляющее, не вызывающее удивления представлялось какой-то сухой мякиной, не содержащей питательных веществ. Впрочем, не удивляющего, не особенного было очень мало; и многое из того, мимо чего равнодушно проходят старшие, затрагивало ум и отпечатлевалось в своем первообразе. Этот Urphaenomenon[111] делался далее орудием познания, категорией, основным философским понятием, около которого все группировалось и координировалось, около которого выкристаллизовывался весь опыт. Таким именно образом уже с самого раннего возраста сложились в моем уме категории знания и основные философские понятия. Позднейшее размышление впоследствии не только не укрепило и не углубило их, но, напротив, сначала, при изучении философии, расшатало и затемнило, не дав ничего взамен, если не считать чувства горечи. Но мало-помалу, вдумываясь в основные понятия общего миропонимания и прорабатывая их логически и исторически, я стал на твердую почву, и когда огляделся, то оказалось, что эта твердая почва есть та самая, на которой я стоял с раннейшего детства: после мысленных скитаний, описав круг, я оказался на старом месте. Воистину я ничего нового не узнал, а лишь «припомнил» — да, припомнил ту основу своей личности, которая сложилась с самого детства или, правильнее говоря, была исходным зерном всех духовных произрастаний, начиная с первых проблесков сознания.

Всю свою жизнь я думал, в сущности, об одном: об отношении явления к ноумену, об обнаружении ноумена в феноменах, о его выявлении, о его воплощений. Это — вопрос о символе. И всю свою жизнь я думал только об одной проблеме, о проблеме символа.

Умственный взор направлялся в разные стороны; много разных предметов прошло предо мною. Однако не я проходил пред ними, ибо искал одного, всегда одного, и внутренно занят был одним, всегда одним. Я искал того явления, где ткань организации наиболее проработана формующими ее силами, где проницаемость плоти мира наибольшая, где тоньше кожа вещей и где яснее просвечивает чрез нее духовное единство. Впрочем, может быть, я не совсем удачно говорю. Дело в том, что для меня отношение высвечивающего и просвечиваемого, вещи и кожи, никогда не было внешним. Никогда я не собирался созерцать это духовное единство вне и независимо от его явления. Кантовская разобщенность ноуменов и феноменов, даже и тогда, когда я еще не подозревал, что существует хотя бы один из перечисленных тут четырех терминов: «кантовская», «разобщенность», «ноуменов» и «феноменов», — она отвергалась всегда всем моим существом. Напротив, я всегда был в этом смысле платоником, имеславцем[112]: явление и было для меня явлением духовного мира, и духовный мир вне явления своего сознавался мною как неявленный, в себе и о себе сущий, — не для меня. Явление есть самая сущность (в своем явлении, подразумевается), имя есть сам именуемый (т. е. поскольку он может переходить в сознание и делаться предметом сознания). Но явление, двуединое, духовно-вещественное, символ, всегда дорого мне было в его непосредственности, в его конкретности, со своею плотью и со своею душою. В каждой жилке его плоти я видел и хотел видеть, искал видеть, верил, что могу видеть, — душу, единую духовную сущность; и сколь тверда была моя уверенность, что плоть не есть только плоть, только косное вещество, только внешнее, столь же тверда была и обратная уверенность — в невозможности, ненужности, самонадеянности видеть эту душу бестелесной, обнаженной от своего символического покрова. Да попросту я стыдился видеть ее обнаженной и не согласился бы смотреть на ее наготу. Гностицизм, так понимаемый, всегда претил мне, и всегда мой ум был занят познанием конкретным. Впрочем, самая мысль о наготе души вещей не приходила мне в голову и была бы для меня тогда, ранее, если бы предложили ее мне, пустой, беззвучной, выдуманной. Мне претил позитивизм, но не менее претила и отвлеченная метафизика. Я хотел видеть душу, но я хотел видеть ее воплощенной. Если это покажется кому материализмом, то я согласен на такую кличку. Но это не материализм, а потребность в конкретном или символизм. И я всегда был символистом. Покровами вещества не сокрывались в моем сознании, а раскрывались духовные сущности; а без этих покровов духовные сущности были бы незримы, не по слабости человеческого зрения, а потому, что нечего там зреть; но все дело в том, как разуметь вещество. Вещи в себе всегда были для меня непознаваемы, но не по скептическо-пессимистической оценке познавательной способности человека, а потому, что там познавать нечего. И повторяю сказанное в начале, что неведомое было таковым не потому, что было неизвестным, а потому, что оно познавалось, и познавалось в своих вторжениях в познаваемое, оставаясь при этом ино-мирным, ино-природным, своеобразным и странным, по обычному пониманию. Но знаком, знамением его неведомости было в моем сознании прочно укоренившееся различие между «кажется» и «есть». Кажется так-то и так-то, но на самом деле обстоит совсем иначе, совсем наоборот, в полной противоположности своему казанию. Однако это противоположение не имело ничего общего с кантианством. В кантианстве противополагается вещь своему явлению. Но как возможно противоположение там, где невозможно сравнение, где нет никакой познаваемости вещи, где один термин противоположения всецело имманентен, а другой — всецело трансцендентен? Мне же представлялось с раннейшего детства, что явление есть именно явление, объявление, проявление вещи, от вещи не отделяется и потому — столь же «здесь», как и «там», А вещь мне казалась являющей себя своими явлениями и потому пребывающей столь же «там», как и «здесь». Противоположность «кажется» и «есть» состояла для меня в самых явлениях, в самых выявлениях. Бывают выявления поверхностные, а бывают и более глубинные. И сами о себе они свидетельствуют как о таковых. Вглядись в явление — и увидишь, что оно есть шелуха другого, глубже его лежащего. И то, глубже лежащее, — есть «ноумен» в отношении первого как «феномена». Когда пристально вглядываешься в явления, то усматриваешь там то, чего ранее вовсе не видел и, более того, чему видел противоположное. Это-то и составляет «есть» в отношении к тому «кажется».

Но есть — ничуть не хуже, нежели кажется, — тоже может быть воспринимаемо каким-то тончайшим восприятием, и тут-то на глубине, когда подойдешь к тому «есть», то видишь не только его, но и то, что «кажется», выражающим свое же противоположное, т. е. подлинное «есть». Таково, по крайней мере, было убеждение мое с раннейшего моего детства. И, повторяю, это убеждение стало с того же времени зерном всех других убеждений. Иначе мыслить я не могу, иной склад мысли отрицается всем моим существом.

Философски, в терминах критицизма, основной вопрос моей жизни может быть назван вопросом о «схематизме чистых рассудочных понятий», конечно, разумея это сочетание терминов расширительно. Как общее сочетается с частным, отвлеченное с конкретным, духовное — с чувственным? В силу чего явление может быть бесконечно значительнее себя самого, открывая перспективы на ряды явлений, само делаясь их типом и вместе возводя ум от явлений к первоявлению? В силу чего чувственное может становиться схемою сверхчувственного? Проблема этого схематизма была моей проблемой, даже когда я не слыхивал имени Канта. Помню, много лет тому назад отец мой, когда я был еще в одном из средних классов гимназии, заметил мне, что сила моя — не в исследовании частного и не в мышлении общего, а там, где они сочетаются, на границе общего и частного, отвлеченного и конкретного. Может быть, при этом отец сказал еще — «на границе поэзии и науки», но последнего я твердо не припоминаю. Тогда я плохо вник в его слова и несколько обиделся на такое суждение обо мне, полагая, что настоящий человек, т. е. пребывающий в мышлении отвлеченном, — это чистый ученый, под каковым разумел я мышление научное. Самое сопоставление моей мысли с областью поэзии мне казалось унизительным. Но папа, помню, настойчиво твердил свое и даже добавлял, что хотел бы в будущем моей работы в этой пограничной области. Тогда я находился и теоретически и психологически в наибольшем отдалении от своего детского мировоззрения, и потому такое суждение обо мне было наименее своевременным. Но, очевидно, и в этом иссякании детства отцовское суждение обо мне было правильным, хотя мне и не хотелось, чтобы это было так. Любивший меня и следивший за мною с волнением, отец должен был знать меня и иметь основание для прогноза. Впрочем, я не могу сказать, чтобы мой протест в данном отношении был внутренним, и в себе я знал правоту отца.

После того разговора отец мой в разные времена, и в частности, когда я был в Университете, говаривал мне то же: он одобрял мои стремления перебросить мост от математических схем теории функций к наглядным образам геометрии и к явлениям природы; он считал, что тут я работаю на своем месте. Неоднократно просил он меня напечатать работу мою о прерывности как элементе мировоззрения. Отец считал, что именно идея прерывности лежит пропастью между мировоззрением его поколения и тем, сказочным, мировоззрением чуда, к которому стремлюсь я. По мнению отца, доказать в явлениях природы прерывность — это и значит разбить позитивизм и провести в жизнь обратное. Он говорил, что эта идея прерывности направлена против того, что защищает он, но что он считает делом величайшей важности сделать попытку обосновать ее и полагает мои приемы, отвлеченно-конкретные, наиболее соответствующими потребностям нашего времени. Хотя я и сознавал правоту его, т. е. в отношении характера своей мысли, однако старался не согласиться с ним, потому что мне чувствовалось в словах его какое-то уничижение чистой мысли, под каковою я разумел исследование понятий и категорий, имеющее предопределить правильную постановку конструкций мысли. Но, конечно, теперь я вижу, что был прав не только отец мой в отношении меня, но и я в своем подозрении, что папа не только устанавливает характер моей мысли, но и одобряет его и, следовательно, — бросает некоторую тень на чистое мышление. Ведь и у него самого мышление было промежуточным между конкретным и абстрактным: не без причины же любимый писатель и мыслитель был у него Гёте. В конце концов, отец мой утверждал наше родовое свойство, ибо таков же был и дед мой Иван Андреевич Флоренский, а другой дед, Павел Герасимович Сапаров, судя по его страсти к тканям, духам, красивым вещам и т. п., отличался еще большею конкретностью мышления. Мною унаследована эта плотскость мысли. Хорошо это или плохо — судить не мне, но отец мой был прав в установке самого свойства. На девять десятых, если не более, содержанием моей внутренней жизни всегда были мои думы, но никогда не тихие, а всегда бурлившие и горевшие, мои интеллектуальные волнения. Мысль моя не протекала систематически, а всегда волновала и поражала меня. Она была всегда прерывистой, то запрятываясь глубоко в область подсознательную, то вспыхивая с ослепительной ясностью, чтобы тут же вновь скрыться в подсознательный мрак. Это была не линия течения, а скорее пунктир, и образ подземных рек, простегивающих земную поверхность, казался мне особенно близким. Предметом же дум и волнений всегда была проблема Символа, то в частных применениях и по частным, но меня всецело захватывавшим поводам, то в ее прямой постановке, так сказать в логический упор, и притом чем далее — тем прямее и тем определеннее.

Да, если говорить о первичной интуиции, то моею было и есть то таинственное высвечивание действительности иными мирами — просвечивание сквозь действительность иных миров, которое дается осязать, видеть, нюхать, вкушать, настолько оно определенно, и которое, однако, всегда бежит окончательного анализа, окончательного закрепления окончательного «остановись, мгновение». Оно бежит, ибо оно живет; оно питает ум и возбуждает его, но никогда не исчерпывается построениями ума. И я любил его именно как живое, мне любо было, когда оно играло под моим взором, и клокотала в сердце исступленная радость, когда удавалось как-то охватить его, разоблачая облачением в новые символы; но никогда в голову не приходило обнажение, никогда мысли не было об умерщвлении, об остановке, об анализе. К тому же, несмотря на всегдашний восторг ума, он был очень трезв и не самообольщался, понимая невозможность такого обнажения. Было ясно мне, что этот анализ был бы самообманом. Но отказ от него был мне не в уныние, не горечью и не скорбью, даже не самообузданием, а просто спокойно-ясным чувством, да, сперва чувством, а потом уже мыслью, что этого не нужно, что это-то и есть отказ от знания, что это — не прискорбный отступ пред неведомым, а напротив — это-то и есть истинное его познание, ибо неведомое — прежде всего есть неведомое, в своей особой качественности, и то познание, которое сделало бы его не неведомым, которое лишило бы его качества неведомости, было бы не познанием, а величайшим заблуждением. Мне хочется, чтобы это основное мирочувствие мое было понятно вам, мои дети. Все дело было для меня в том, чтобы познать мир в его жизни, в его подлинно существующих соотношениях и движениях. Но то, что в мире есть неведомое, было, как я воспринимал, не случайным состоянием моего, еще недоведавшего, ума, а существенным свойством мира. Неведомость — жизнь мира. И потому мое желание было познать мир именно как неведомый, не нарушал его тайны, но — подглядывая за ней, Символ и был подглядыванием тайны. Ибо тайна мира символами не закрывается, а именно раскрывается в своей подлинной сущности, т. е. как тайна. Прекрасное тело одеждами не сокрывается, но раскрывается, и притом прекраснее, ибо раскрывается в своей целомудренной стыдливости. Напротив, тело бесстыдно обнаженное — закрыто познанию, ибо потеряло игру своей стыдливости, а она-то и есть таинственная глубь жизни и свет из глубины. И вот теперь, оглядываясь вспять, я понимаю, почему с детства, с тех пор почти, как научился я читать, у меня был в руках «Гёте и Гёте без конца» — т. е., конечно, не брошюра Дюбуа Реймона, а самый Гёте. Он был моей умственной пищей. Рассудочно я мало его понимал, но определенно чувствовал — это и есть то самое, что сродно мне. А то, к чему я стремился, — было гётевским первоявлением, но, вероятно, в еще более онтологической плотности, по Платону. Это был URPHAFNOMENON.

Пора сказать об этом и облегчить душу.


1920.VII.8. Казанской Божией Матери.

Так было в миропонимании. Что же касается до самого жизненного отношения к миру, то тут определяющими были поиски тех мест его, где мировой пульс нащупывается отчетливее, где внятнее говорят потусторонние голоса природы.

Я никогда не был любопытным; но мое поведение заставляло окружающих считать меня таковым, весьма таковым. Узнать то, что меня не касается, мне никогда не было привлекательным. Но с непреодолимой силой пригвождалось мое внимание всем тем, что сквозило явнее первоявленностью. Необычное, невиданное, странное по формам, цветам, запахам или звукам, все очень большое или очень малое, все далекое, все разрушающее замкнутые границы привычного, все вторгающееся в предвиденное было магнитом моего — не скажу ума, ибо дело гораздо глубже, — моего всего существа. Ибо все существо мое, как только я почувствую это особенное, бывало, ринется навстречу ему, и тут уж ни уговоры, ни трудности, ни страх не способны были удержать меня, — если только мне нечто представилось как первоявление. Желание, расплавляющее пред собою все препятствия, как черный огонь гремучего газа, раз оно возникло, — должно было насытиться зрелищем первоявления. Услышишь, бывало, о чем-нибудь, в чем почуется отверстой тайна бытия, или увидишь изображение — и сердце забьется так сильно, что, кажется, вот сейчас выскочит из груди, — забьется мучительно сильно; и тогда весь обращаешься в мучительно властное желание увидеть или услышать до конца, приникнуть к тайне и остаться так в сладостном, самозабвенном слиянии. Повторяю, это было не возгоревшееся любопытство, которое все же поверхностно, а стремление гораздо более глубокое и сильное, потрясение всего существа, плен и порыв в неведомое. И страшно, и сладко, и истомно — хочется. Мысль о тайне солнечным зайчиком, каким-то световым пятном застревает в мозгу; да, я нарочно говорю в мозгу, ибо это стремление по силе своей и непреодолимости захватывало весь организм как рефлекс, физиологически.

Это была жажда знать, упиться познанием тайны, всецело слить себя с таинственно высвечивающими ноуменами. Пред нею отступали все другие стремления, все другие влечения — страсть всепожирающая — к Природе. То, что обычно называется «секретами» и «тайнами», отношения общественные и вообще человеческие, людская сумятица, загадки истории — все это весьма мало волновало меня. Природа, во всех ее сторонах, во всех событиях своей сокровенной жизни, — она одна держала меня в плену.

Но то, что называют законами природы, мне всегда казалось личиной, взятой временно. Иные силы зиждут миром, и иные причины направляют течение ее жизни, нежели то принимается наукою. Эти силы и эти причины порою приподымают взятую на себя маску и выглядывают из щелей научного миропорядка. Иногда природа проговаривается и, вместо надоевших ей самой заученных слов, скажет иное что-нибудь, острое и пронзительное слово, дразня и вызывая на исследование. Тут-то вот и подглядывай, тут-то и подслушивай мировую тайну, лови этот момент. Где есть отступление от обычного — там ищи признание природы о себе самой. И с раннейшего детства я был прикован умом к явлениям необычным. Когда взор направлен в эту сторону, то в самом сочетании обычного (если бы поверить вообще в окончательную реальность обычного), в нем уже чуется бесспорное вмешательство необычного, чего-то большего обычных свидетельств о себе самой природы. Колосс Мемнона, издающий звук при восходе солнца, поющие пески, пещеры с нависающими сталактитами и торчащими снизу сталагмитами, гейзеры, время от времени воздымающие фонтаны своих вод, огнедышащие горы и грязеизвергающие сопки, человекообразные скалы, ядовитые и ароматические растения и т. д. и т. д. теснилось в уме и непрестанно волновало. Много поводов к трепету отыскивалось в этом смысле в русском журнале «Природа» и во французском «La Nature», который получался у нас со времени его основания Гастоном Тиссандье и до кончины моего отца. Но особенно привлекали мое внимание статьи в «Природе» о великанах и карликах, о метеоритах и более всего — об уродствах.

Физическое уродство, безумие, яды, губительные болезни, всевозможные разрушительные силы естества — все это казалось неизъяснимо интересным и влекущим; если где, то тут уж наверное природа проговаривается, — думалось мне. Она скрывается, молчит или шутит, играет со мною, чтобы пробудить меня к деятельности, и она хочет быть познаваемой мною. Но иногда она поощряет, как будто нечаянно приоткрыв свои завесы. Таковы уродства. В этой области я мало находил и нахожу откликов себе в окружающих, которые брезгливо морщились от рисунков, рассматривавшихся мною бесчисленное количество раз и никогда мне не надоедавших. Мне же они были несказанно привлекательны и сладко волновали таинственным, слегка запретным чувством подглядывания в приоткрывшуюся дверь. Но потом я нашел полное выражение этого своего чувства у своего любимца Т.А.Гофмана, в словах Киприана из «Серапионовых братьев». «Мне всегда казалось, — говорит Киприан, — что в тех случаях, где природа уклоняется от правильного хода, мы легче можем проникнуть в ее страшные тайны, и я нередко замечал, что, несмотря на ужас, который овладевал мною иной раз при таком занятии, я выносил из него взгляды и выводы, ободрявшие и побуждавшие мой дух к высшей деятельности». Просматривая в сотый раз рисунки шестипалых рук и ног, сросшихся близнецов, людей с двумя головами, циклопические уродства с одним глазом на лбу, людей, обросших волосами, и прочих чудищ, я запомнил их столь предельно отчетливо, что и сейчас мог бы воспроизвести любой рисунок. Каждое из таких уродств зияло предо мною как метафизическая дыра из мира в иное, первоосновное бытие, и с колотящимся от волнения сердцем приникал я к этим прорывам мироздания и жадно всматривался в чернеющую за ними ночь. Потом, когда я научился читать и не расставался с едва ли не первой из прочитанных мною книг, сочинениями Пушкина в издании Павленкова, как знакомо звучало во мне пушкинское:

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит.
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог,
И счастлив тот, кто средь волненья.
Их обретать и ведать мог.

1920.VII.9. Вот именно, там, где спокойный ход жизни нарушен, где разрывается ткань обычной причинности, там виделись мне залоги духовности бытия, — пожалуй, бессмертия, в котором, впрочем, я был всегда уверен настолько прочно, что оно меня даже мало занимало, как не стало занимать и впоследствии и подразумевалось само собою.

Весь мир был сказкою, в одних местах притаившегося, в других — открытою. Но и там, где сказка мира казалась спящей, я видел притворство: глаза ее были приоткрыты и сквозь ресницы высматривали ожидательно.

Сказки. Вопреки прирожденному сказочному складу всего моего мирочувствия, родители всячески отделяли меня от мира сказок. Одной из причин к тому была моя чрезмерная впечатлительность; представлялось родителям, что введение меня в мир «фантазии» будет ущербом моему здоровью, и без того слабому, так что мою чересчур возбудимую нервную систему оберегали от впечатлений, в которых не неосновательно предвидели богатую пищу для страхов и чувства таинственности природы. Но, кроме того, родителям казалось необходимо оберегать меня и в смысле мировоззрения, чтобы с детства внедрить мне взгляды естественнонаучные и забронировать доступ мыслям о мире потустороннем.

Отец мой, более матери скептичный и потому более матери терпимый, и в этом отношении был открытее и допустил бы сказки легче. Это он, правда, когда я уже входил в иной возраст, стал покупать мне сказки, несмотря на явное неудовольствие матери. Но мать моя гнала сказки от нас, детей, беспощадно. Сказок нам не рассказывалось и не читалось, книг со сказками тогда не дарилось, и самые понятия народной мифологии должны были остаться чуждыми нам. Такова была программа — воспитать ум чистым от пережитков человеческой истории, прямо на научном мировоззрении. И нам, детям, в особенности мне как старшему, показывались изображения зоологические, ботанические, геологические, анатомические и т. п. Предо мною с пеленок стояли всевозможные явления организованной и неорганизованной природы, запечатлевшиеся в памяти с крайнею резкостью. Отец, тетя Юля, изредка мать рассказывали и объясняли, безжалостно изгоняя все сверхъестественное: на все находилось свое объяснение в духе натурализма, схематически простое и насквозь понятное. При этом подчеркивалась строгая закономерность природы и непрерывность всех ее явлений. Когда же я, всегда возбуждавшийся к концу дня, наконец, укладывался, после всех оттяжек и протестов, спать и долго-долго ворочался в томлении с боку на бок или просматривал, обводя глазом, рисунки ковра и обоев, изученные мною до каждого пятнышка, папа сжаливался надо мною, приходил в спальню и, присев на край кровати, начинал свои рассказы. Это были то какие-нибудь путешествия — Ливингстона, Стэнли или Кука, дикие народы, из которых меня особенно привлекали людоеды, каменный и бронзовый век, добывающая и обрабатывающая промышленность, геологические периоды, строение солнечной и звездной системы, канто-лапласовская гипотеза мирообразования, волновая теория звука и света, основы термодинамики, дарвинизм, суть которого отец видел в непрерывности. «Бесконечно малые причины, действуя веками и накопляясь в течение очень долгих эпох, могут дать конечное изменение — вот что открыл Дарвин», — говорил мне отец. Останавливаюсь на этом потому, что и в понимании отца именно идея непрерывности была оплотом и средоточным скрепом научного мировоззрения, научности, тогда как душою сказочного, по его убеждению, была обратная идея — прерывности.

Едва ли не наибольшее внимание мое привлекали к себе кометы. С томлением, которое можно уподобить разве что сильной жажде, — ею я непрестанно страдал в детстве, — хотелось мне увидеть своими глазами комету, и, за неимением подлинника, я разжигал свое воображение рисунками комет в «Conversations Lexicon» Мейера и в курсах астрономии. Но зато я получал некоторое удовлетворение от рассказов папы, как сам он видел кометы: по чувству единства с отцом, его глаза были для меня почти что моими, и комета, виденная папой, была вроде как бы виденная мною. Папа же говорил об одной комете, виденной им в юности, вероятно, об августовской комете 1876 г., и о другой, бывшей в год моего рождения, сентябрьской комете 1882 года, считавшейся, по словам Нюкомба, «самым замечательным зрелищем в нашем столетии».

Все это и многое подобное рассказывалось не раз и не два. По общему признанию, отец мой отличался большими педагогическими способностями; ясно представляя и понимая все то, что хотел объяснить, он умел и рассказать все так ясно, что даже трудные и скучные предметы сами собою и с интересом укладывались в голову. Он ничего не делал кое-как, нехотя и без вкуса, но за что бы ни взялся, все оживало в его руках и его словах. Все облагораживалось, делалось занимательным и значительным, сам он увлекался каждым делом, освещая его своими отчетливыми знаниями и соотнося с далекими перспективами. При этом он горячо любил нас, а мы — его; а вдобавок самая обстановка ночного полумрака, при ночнике, с предстоящей томительной бессонницей, заставляла впиваться в ночные рассказы отца. И понятно, слова его, вопреки основному складу моему, не проходили бесследно, внедряясь в сознание и производя свою работу. Над моим собственным миропониманием в духе магического идеализма образовывалась пленка, преграждавшая свободу дыхания; это была идея непрерывности, как существенно исключающая чудесное, и она пыталась пронизать мой ум. В душу внедрялись понятия, ей чуждые, существу ее враждебные, и, утесняя ее, в то же время сами преобразовывались в чуждое, как мне думается, намерениям отца. Родители хотели меня уберечь от излишнего нервного подъема; но все эти Млечные Пути и туманные пятна, звездные годы, спектроскопы и телескопы, кольца Сатурна, спутники Юпитера и фазы Венеры, геологические периоды, бесконечно малое и бесконечно большое, бактерии и плезиозавры, коническое лучепреломление и северное сияние и т. д. и т. д. — волновали и возбуждали ум гораздо больше, чем естественные, общие человечеству и всем детям, представления о русалках и леших, и притом противоестественно, нездоровым волнением, ибо отрывали меня от меня самого и направляли душевную жизнь в сторону, ей не свойственную. Факты и фикции науки были для меня гораздо менее естественны, нежели мистическая фауна сказок. Родители, особенно отец, хотели воспитать во мне критическую мысль и решительно отсечь какую бы то ни было возможность религиозного догматизма, а в связи с ним — и фанатизма с нетерпимостью, опаснее чего, по глубочайшему убеждению отца моего, не может быть ни одна страсть. Чтобы пресечь в себе и в других возможность фанатизма, он подрывал жар убеждений аксиомой об относительности всякого знания и всех суждений. «Нет ничего на свете абсолютного», — было его постоянным изречением. Но меня удивляет, как просмотрел он научный протест против относительности наших знаний, в ребенке такой естественный. Вместо общечеловеческого догматизма религиозного и общечеловеческой же нетерпимости религиозной во мне закладывался догматизм научный, катехизис научного миропонимания, противоестественный в основе дела, ибо суть науки как раз обратная в критичности; на почве научного догматизма готовился произрасти научный же фанатизм и научная нетерпимость. Развивалось высокомерие от науки, можно сказать, убийственное высокомерие, ибо с точки зрения научного догматизма все непричастные ему расценивались как почти что не люди даже. Лаплас и Лайелль, Дарвин и Геккель и прочие заняли места в душе, им не принадлежащие по существу дела, и, занявши, облеклись атрибутами святых отцов и учителей Церкви. Но хуже всего было то, что, горяча голову и бередя мысль, все эти воззрения, усвоенные весьма твердо и яростно для употребления ad extra[113], в душе, как предмет собственного пользования, не встречали внутреннего отклика и оставались, несмотря на силу внешнего их высказывания мною же, на периферии души.

Произошла семинарщина навыворот. Там — догматические понятия Церкви остаются на периферии, а более глубокая душевная жизнь руководится материализмом, эволюционизмом и механизмом. Тут было напротив, но с тою опасною разницею, что привитие с детства церковных понятий, хотя и иным способом, чем это достигается в духовных семинариях, соответствует потребностям души, а привитие научного мировоззрения идет против них. Глубоко затаилось в душе восприятие мира как живого и духовного, вся естественная символика природы, все волнения, нравственные и нежные. Этому не было места в области мысли, научное приличие требовало, чтобы об этом не говорилось, с этим не считались и относились как к несуществующему. Но оно не перестало существовать и ушло в подполье. В душевной жизни моей образовалась трещина, начало возникать раздвоение, трещина стала шириться и впоследствии повела к большому кризису, о котором будет сказано на своем месте.

Но возвращаюсь к своему рациональному воспитанию. Желая обезопасить меня от «мистики», родители на деле работали в обратную сторону, не допуская меня в детстве воспринять все то, что огрубляет кожу души и лишает ее чрезмерной мистической чувствительности. Мой организм в отношении мистики не приобрел иммунитета. Не имея в этом смысле естественного, всенародного питания, я тем жаднее и тем страстнее рвался сюда своими путями, сам открывая запретные мне представления, сам создавая свою мифологии и ревностно восстанавливая, сколько мог, мифологию народную по тем ее обломкам и намекам, которые несла с собою, того не подозревая, любая книга, самая речь и, наконец, — полусознательные обмолвки тех же родителей. Как ни уберегали меня от мистической фауны родители, я быстро своим умом добрался и до леших, и до русалок с домовыми, в особенности же до фей, гениев, эльфов и т. п. существ — изящных, легких и светлых. «Никогда эти сказки, которые, замечу мимоходом, в детстве мы постоянно слушали с восторгом, а отнюдь не со страхом, — впоследствии прочел я у Гофмана в „Зловещем Госте“ и нашел полное подтверждение в своем внутреннем опыте, — никогда, повторяю, эти сказки не оставили бы в нас такого глубокого следа, если бы в душе нашей не существовало самостоятельных, звучащих им в ответ в том же тоне струн. Отрицать существование странного, непонятного нам до сей поры особого мира явлений, поражающих иной раз наши уши, иной раз глаза, нет никакой возможности, и поверьте, что страх и ужас нашего земного организма только внешнее выражение тех страданий, которым подвергается живущий в нем дух под гнетом этих явлений».

В своем опыте я нахожу полнейшее согласие со словами Гофмана, с тою, однако, разницею, что мое мистическое мировосприятие не было тогда мрачным, темная сила меня мало заботила, а взор преимущественно обращался к существам очаровательным и благодетельным, к душам цветов, и птичек, и ручьев, к феям и эльфам, порхающим, как колибри, на свою и на мою радость. Мир, более тяжеловесный и грозный, тоже ощущался мною, но он стоял на заднем плане, изредка рокоча отдаленным громом, и лишь впоследствии выступил вперед: тогда начался период страхов и ужасов.

Сказки — вовсе не оставили внешнего следа на моей душе, но самостоятельные и сказочные испарения подымались из душевных недр и оплотневали в образы, подобные исконным образам народной веры. Тайне природы откликались струны души, и звук их, не имея готовых, облегчающих выход протоков в образах общечеловеческих, вырывался с тугою и болью, скопляясь, может быть, чрезмерно, ища выхода, ища облекающей ее формы. Эта потребность в мистике, эта жажда чудесного обращалась туда, где можно было надеяться на хотя бы кажущееся чудо.

Фокусы привлекали мое воображение, побуждая в самом понятном, по-видимому, сочетании действий и приемов, мне разъясненных и мною отлично усвоенных, все же видеть какой-то иррациональный остаток: понятно — и все же что-то большее простого сочетания ловких приемов. Я знал, как делается фокус, подобно тому, как я знал, почему происходит известное явление природы; но за всем тем, и в фокусе и в явлении природы, виделось мне нечто таинственное, которого не могли разрушить никакие уверения старших. Самая видимость чуда уже была чудесна. Не без причины же магия всегда была не чужда и престидижитаторства[114], что не мешало, однако, самим магам верить ее силе.


1920.VII.10. Сергиев Посад. Не без причины фавматургия[115] древних и «белая магия» средневековья и Возрождения главным образом состояли из фокусов. Там, где чудесное исключено в самой основе, фокус, разумеется, есть только фокус, пустая видимость несуществующего, невозможного. Но когда чудесное вообще-то признается, вторжение его не может быть мыслимо только в определенных, строго очерченных выходах из мира; как благовоние, оно все собою заволакивает, хотя есть места большей и есть места меньшей благоуханности. Чудесное тогда мыслится как музыкальное сопровождение. Оно составляет задний фон всего происходящего, но с большей или меньшей внятностью, и то, в чем этот звук раздается мощными раскатами медных труб, существенно не иное, чем содержащее нежнейшие звуки флейты. Все чудесно, вес пронизано таинственными силами и их деятельностью, только — в одном случае это более явно, в другом — не так. Как волны в океане, отражаясь от особой береговой линии, иногда чрезвычайно усиливают друг друга, так и некоторые явления относительно чудесного ведут себя вроде вогнутого зеркала. Все чудесно. В этом смысле и фокус, как бы он ни казался понятен, в основе своей — чудесен. Но там, где налична воля к нарочитой чудесности или хотя бы к призраку чудесного, трудно не ждать такого усиления стихии чудесного, пронизывающей собою все. Ведь эта воля и есть производящая причина фокуса. Когда она удовлетворяет себя хотя бы игрой в чудесное, подражая ему, изображая его и заставляя зрителей — лишь на мгновение — в сорвавшемся «ах»! — поверить в свершившееся внятное чудо, там не может не быть какой-то волны, какого-то мгновенного порыва, какого-то явления и впрямь того, что более пущенных в ход наличных физических средств и ловкостей. Видимость чудесна, хотя и видимость; она в самом деле содержит в себе некое мгновенное чудо и тем вызывает природу на подражание. Фокус есть вовсе не так «просто», как думают старшие, а — прием подражательной магии, ибо вся магия, в конце концов, сводится к посылаемой волевой волне, к концентрации ее известными ритуалами и к произведению в мнимости — поэтическому, живописному, скульптурному, драматическому, хореографическому и т. п. — того чуда, которое ждется и ищется. Не этими словами, но в этом направлении думал я о фокусе в раннем детстве. Тогдашние свои мысли могу подтвердить одною любопытною справкою.

Известный страстностью своей борьбы против спиритизма и вообще всяких суеверий Леманн ради полного изобличения медиумов-фокусников, как утверждает он, предпринял ряд сеансов, в которых сам выступил в качестве медиума, т. е. как провокатор-фокусник, и в общественных собраниях производил различные заведомо фокуснические проделки. Он имел успех, обманул своими фокусами многих. Но… сам оказался обманутым: заведомые, собственноручные его фокусы, производимая им видимость спиритического чуда, даже при отсутствии магической воли, по крайней мере со стороны самого Леманна, вызывала путем подражания подлинные спиритические явления, вопреки убеждению и вопреки намерениям ученого-фокусника. «…Достоверно, что как Девэй, так и я достигли результатов через фокусничество», — пишет он. А в то же время: «Даже при моих медиумических (т. е. фокуснических) опытах обнаружились некоторые указания на в высшей степени замечательные психические феномены, обусловившие мои успехи, и я уверен, что наличность такого рода явлений именно и отличает медиума от простого фокусника». Далее Леманн высказывает убеждение, что у известного фокусника Девэя, инсценировавшего спиритические явления, не все было только фокусом. Следовательно, фокусный отвод глаз и Леманна, и Девэя, и других подобных заключался не в том, как они сами думали, что вместо спиритизма они показывают ловкие трюки, а в том, что пресловутая ловкость их трюков подменена настоящим спиритизмом, но, конечно, не сплошь, как и у заправских медиумов не сплошная магия. В качестве зрителей, заплативших за вход на фокусы, нередко мы имеем право возмущаться, как королева андерсеновской сказки, тому, что нам показывают подлинного соловья, подлинную розу и настоящий румянец, тогда как мы пришли смотреть имитацию. Но в том-то и дело, нет устойчивой границы между шарлатанством и оккультизмом, между фокусами и магией, и одно переходит в другое и вызывает другое. Фокус не делается без чуда, как и чудо магии не делается без фокуса.

При всей понятности, фокус, хотя бы и самый простой, был в моем сознании приемом магическим, и я смотрел на него или даже думал о нем с пристальным, напряженным вниманием, но и с суеверным страхом: присасывался взором, но и замирал мистически. Старшие же, напротив, этой двойственности моего отношения не понимали и, кажется, думали, что знакомство с фокусами, конечно, разоблачаемыми, должно разрушить в корне и вообще вкус к чудесному.

И вот однажды, придя из города домой, — а вам следует помнить, что Батум был маленьким городишкой, в котором редко случались какие-нибудь особые события, — придя из города домой, папа торжественно объявляет, что сегодня вечером мы с Люсей пойдем смотреть фокусы приехавшего в Батум знаменитого фокусника Роберта Ленца. При этом он вручил тете купленный уже билет на ложу того сарая из волнистого железа, который в Батуме назывался театром, и программу фокусов в двух экземплярах. Уже самая наружность этих программ показалась удивительной: напечатанные на папиросной бумаге с рамочками из цветов, казавшимися нам верхом изящества, эти программы были надушены. Тетя вычитала нам из них самые необыкновенные чудеса. Был даже номер — раздача сюрпризов, нравившийся мне за самое слово «сюрприз». В последнем же отделении — «отсечение головы живому человеку». Потоки крови хлынули в моем воображении из обрубка шеи и стали заливать пол и все кругом. Кровь, но алая, самосветящаяся на солнце, по всей массе пронизанная разлитым светом, всегда казалась мне таинственной «жидкостью особого рода».

Я был слишком взволнован этой программой, и весь вид мой, напряженный до болезненного состояния, обнаруживал эту взволнованность; как я ни старался сдержаться, но от ожидания и ужаса меня било, как в лихорадке. Тогда старшие объявили, что мы досидим в театре до последнего отделения и потом уедем, потому что зрелище казни может нас потрясти чрезмерно. Но я и сам был очень рад такому решению, потому что боялся не выдержать кровавого зрелища; без того душа была напряжена до последней степени. Как ни любопытно мне было увидеть этот главный фокус, я настолько боялся его, что не возражал против состоявшегося решения. Занятные программы были уложены в особые конвертики, и моя — потом долго хранилась у меня, если только не хранится где-нибудь среди вещей и до сей поры. В напряженности и волнении проведен был весь оставшийся день. Пытались было нас днем уложить спать, но, конечно, я не сомкнул глаз и ежеминутно вскакивал. Вечером, одевши по-праздничному, нас повели в железный сарай, и восхищению не было конца. Морские свинки, которых делили, так что они удваивались, и потом снова делили, и они снова удваивались, и так — несколько раз. Бумажный рублевый кредитный билет, — помню его желто-коричневый цвет, — Ленц растягивал до размеров большого флага. Заводимый снизу нарочито трескучим ключом спиритический стол летал по всей сцене. Часы, столченные в порошок медным пестиком, пошли па заряд револьвера; помощник Ленца выстрелил из него, и часы оказались под носом у кого-то из публики, к негодованию изобличенного и на смех окружающих. После какого-то фокуса в Ленца был произведен выстрел, из руки хлынула кровь; обмыв рану в тазе с водой, Ленц плеснул на публику из таза, и вместо воды посыпались фотографические карточки самого Ленца, что и было обещанным сюрпризом. И многое другое в этом же духе казалось мне подлинною магией, хотя я отлично знал, что делается оно ловкостью и приспособлениями, и хотя один из фокусов был тут же, на сцене, объяснен самим Ленцем. Объяснение, данное им, показалось мне, впрочем, докучным и несколько бестактным, неуместно нарушившим общий дух чудесного. Ленц всем подходил к моим представлениям, кроме этого, кроме рационализации собственного фокуса. Но внутренно я все-таки и не поверил ему, что это так просто (хотя сам повторял объясненный фокус), и считал его объяснение за один из способов отвести глаза, чтобы произошло в это время нечто подлинно магическое. Насыщенный чудесным, я безропотно дал себя увести домой до последнего отделения: тут было и обычное мое послушание, и сознание, что я достаточно подсмотрел тайн природы, даже более, чем сколько мне полагалось видеть, а главное — холодный ужас охватывал меня при мысли, что могу увидеть нечто слишком страшное. Перед уходом я уже был близким к нервному припадку. Кто-то из взрослых остался на окончание и потом высказал, что мы ушли вовремя и с пользою для себя не видели действительно тяжелого зрелища и пролитой крови.


1920.VII.11. Это представление Ленца оставило неизгладимый след в моей памяти. Отдельные моменты фокуса, между собою не связанные, в моем созерцании, а потом и в моей мысли соединились смыкающими их промежуточными звеньями. Я действительно видел, как рублевый кредитный билет растягивается в руках фокусника и вырастает до размеров простыни, как морская свинка делится на две, а каждая из них опять удваивается. Фокусная мнимость чуда укрепила меня в убеждении, что чудо возможно вообще и, мало того, что все совершающееся «естественно», как думают взрослые, на самом-то деле происходит именно тем же, чудесным, а иногда, может быть, фокусным порядком.

Одно есть, другое — кажется. Есть ловкость, кажется — чудесное, — рассуждали взрослые. Но и не напротив ли? Кажется ловкость, а есть — чудо. Кажется непрерывность процесса изменения, а есть — ряд чудесных скачков, прерывных прыжков действительности, толчки и внезапные появления. Из запертого ящика исчезает положенная туда вещь — «кажется», что исчезает, думают взрослые. Но может быть, наоборот: кажется, что в моем ящике неизменно лежит вещь, а на самом-то деле она, быть может, исчезает, например, множество раз в секунду исчезает и вновь появляется, лежит и здесь, и еще где-нибудь, совсем в другом месте. Часы на самом деле целы, думают взрослые, но «кажется», что они сломаны и потом срослись. А не наоборот ли? Взрослым кажется, что часы оставались целы, а на самом деле они то рассыпались, то срастались.

И эти выводы, возникая в моем уме, властно, хотя, может быть, и не вполне отчетливо высказываемые, непроизвольно и непреодолимо пошли далее, все осложняясь и накопляясь. Фокусник кажется фокусником, своего рода обманщиком; его считают фокусником. Но на самом деле он-то, может быть, и есть вовсе не фокусник, а подлинный волшебник; и его кажущиеся фокусы, в конечном счете, может быть, — вовсе не фокусы, а настоящая магия. Если считать фокусы за обман, то еще неизвестно, кто именно обманут. Может быть, и сам фокусник обманывается насчет себя самого.

И в мысль мою начала ввинчиваться убежденность, что «простое» вовсе не так просто, как его хотят представить, что «объясненное» вовсе не так объяснено, как этим льстят себе объяснители. Непрерывное вовсе не непрерывно, тождественное не тождественно, а различно, различное же — не различно, а тождественно. Во мне создалось крепкое убеждение, — говоря позднейшим языком, — что в самой сути, в той таинственной глубине, куда взрослые боятся и не хотят заглядывать и куда они не пускают заглядывать меня, — что там бессильны законы тождества и противоречия и действуют иные законы: тождество противоречивого и противоречивость тождественного; вещь есть не она, а другое нечто — это-то и есть она.

С охотою воспринимал я всяческие объяснения жизни, самые рациональные, впитывал их в себя; но в душе оставлял за собою право думать, в конечном счете, — наоборот, быстро раскусив некоторую прагматическую, в смысле рабочей, полезность рациональных объяснений, равно как и их произвольность, условность и пустоту. Я быстро научился жить двумя умами: на поверхности умом взрослых, приняв с легкостью законы логики, а в глубине — умом своим, детским, и воспринимая мир как, — уже много лет спустя я узнал такой термин, — как сторонник магического идеализма. На периферии я горячо и даже фанатично мог защищать то или другое научное объяснение, в душе, однако, не веря в научные объяснения и считая их (как они и суть на деле) условными. Я чувствовал, не следует говорить о другом, о моем понимании мира вслух, и замалчивал его как тайну своей души. Мне казалось непристойным и наивным объяснять мир магически пред другими: но мало ли о чем не следует говорить другим. И я казался «ученым», будучи внутри — «магом». Однако это было не притворством, а своеобразною стыдливостью и умственным приличием.


1920.VII.12. Вот я сижу сейчас за этими воспоминаниями. А в соседней комнате ветерок позвякивает длинными стеклянными трубочками-подвесками, свисающими вокруг большого абажура висячей лампы. И стекляшки слабо звякают, словно подают друг другу голос, словно обсуждают нечто между собою. Приятный и таинственный звук, несколько жуткий. И во мне воскресают детские мои чувства и детские мои мысли. Механическое объяснение — дешевое объяснение. Даже мои дети понимают, «по-научному», что звенение это от ветерка. Механическое объяснение тут более чем просто, и, казалось бы, если где, то здесь довлело бы оно. Но ведь я слышу, ухом воспринимаю таинственность этих перезвякиваний и не могу отрешиться, вот сейчас, от непосредственного впечатления, что этими хрупкими, ломающимися звуками сказывается какой-то смысл, мне не вполне доступный, но, однако, в общем понятный. Ведь есть же у перезвякиваний этих окраска таинственности, беззаботности, невинности; а если есть она, то не может не сознаваться и соответственный предмет ее — некоторая духовная сущность. В данном случае, этот предмет, хотя и таинственный, но безвредный и хрупко грациозный. Это какие-то невинные и беззаботные маленькие существа, беседующие между собою тонкими голосками или составляющие маленькие между собою заговоры. Но в других случаях духовная окраска бывает грозною и жуткою. Рев автомобиля разве не кажется минотавровым? Глубокий, словно грудной, свисток старых паровозов не кажется ли голосом огромных, но добродушных зверей из какого-то доисторического прошлого? Помню, отец любил водить меня в места с отчетливым многократным эхом — в Коджорах на Кер-Оглы, в Боржоме — на Елизаветинском плоскогорье, что над минеральным парком, и другие. И когда он кричал, стараясь приучить меня к безбоязненности, я пугался откликов эха, хватал отца за руку и умолял больше не кричать. Особенно перепугался я раз в Боржоме, так что потом даже ноги подкашивались и я не мог идти. Но ведь отец мне объяснял физическое происхождение эха, я отлично усвоил его объяснение и даже способ рассчитывать расстояние звукоотражающей поверхности. Усвоил, объяснял другим, вероятно, и сам смеялся над страхом других и, во всяком случае, над непониманием, отчего происходит эхо, и при всем том мне еще более ясно было, что физическим объяснением дело не исчерпывается, что есть таинственные силы или, точнее, таинственные существа, эхо производящие, что духи эти — жуткие духи, с которыми рискованно связываться, которых опасно раздразнивать и которые, прикрывшись личиною физической понятности, ведут себя, как если бы впрямь было только механическое отражение звука, но в ту или другую минуту, как зыкнут уже своим голосом, как крикнут что-то свое, совсем не то, что кричим мы им, объявятся в такой своей страшной подлинности, что умрешь тут же на месте от одного их появления. Мое непосредственное восприятие твердило мне, что, конечно, физическое объяснение — физическим объяснением, но, за всем тем, надо помнить о жизни, притаившейся под личиною физической видимости. Духи изображают механику, но до поры до времени — такова была моя формула. Но и я не настолько глуп, чтобы без понятия отнестись к этой видимости и довериться ей.

И то же во многих других случаях. Тень, то удлиняющаяся, то становящаяся короткой, искажающая и гримасничающая, вытягивающая то нос, то ухо, разве она не воспринимается как самостоятельное таинственное существо?


1920.VII.14. Когда ночью сидишь один и при свечке потянутся по углам тени, внезапно подымаясь на непредвиденных местах, словно выплывая из-под стола, — разве не жутко и разве не ощущается присутствие — присутствие чуждых и таинственных существ, которые заставляют сжиматься внутренно и остерегаться уже по одному тому, что они тут, возле меня, хотя бы ничего враждебного и не сделали? Самое присутствие таинственного, раз оно усмотрено, не остается бесследным и болезненно волнует душу, хотя в болезненности этой есть своя глубина и своя жизненная значительность. В тени чуялся мне какой-то двойник человека, какая-то его составная часть, в нем или при нем содержащаяся, но им не управляемая, имеющая в нем не подчиненную его воле силу и источник движения, а потому встающая, как призрак безумия. И у вещей — свои двойники, вкрадчивые, бесшумные, нарядные тени.

Зеркальное отражение тоже казалось двойником. Если нечаянно увидишь свое изображение в зеркале, особенно наедине, и тем более ночною порою, — разве не охватывает чувство тайны, смущение, робость? А если ночью приходится долго видеть себя в зеркале, разве не переходит робость в ужас, в непреодолимую неспособность заниматься перед зеркалом? Двойник зеркальный повторяет меня; но он только притворяется пассивным моим отражением, мне тождественным, а в известный момент вдруг усмехнется, сделает гримасу и станет самостоятельным, сбросив личину подражательности. Кажется естественным, а таково ли на деле — большой вопрос: это-то и страшно. А разве все мы не знаем физического объяснения, почему происходит зеркальное отражение? Разве мы не слыхивали об отражении света? У Суворова боязнь зеркал доходила до полного неперенесения вида зеркальной поверхности, до судорог, и в помещениях, им занятых, все зеркала должны были быть завешаны. И не без причины это ожидание, что личина физичности в любой момент может быть вот скинута: ведь в гаданиях с зеркалом так и получается — вместо отражения появляются другие образы, и мистический трепет переходит в подлинный ужас. Не есть ли и всегда боязнь зеркал, чувство таинственности зеркал, полусознательная мысль о явной мистичности зеркала в гадании? И не это ли предчувствие, а также и прямое знание сделали зеркало у китайцев священным предметом?


1920.VII.15. Итак, мое отношение к миру было таково: физическое в мире, физико-механическое, есть лишь одна из сторон мира, но отнюдь не все — нечто сопутственное и вторичное, возникающее скорее как мысль по поводу явления, взятого отвлеченно, нежели чем прямо воспринимаемая действительность. В глубине же физического лежит тайна, физическим полуприкрывающаяся, но совсем — не физическая, и физическое тайны — тайны не только не упраздняет, но само, в некий час, может быть всецело упразднено тайною. Да, в любую минуту, думалось мне, тайна может встать во весь рост и далеко отбросить личину физического. Там же, где физическая видимость снимается только кажущимся образом, там, где как будто показывается лик тайны, в фокусе, — там создаются благоприятные условия, чтобы тайна и в самом деле сбросила свою маску и протянула, размяла свои члены и вдосталь пошалила, пользуясь нашим с нею заигрыванием. Там, где мы дразним тайну, она охотно выступает нам навстречу и под прикрытием фокусного чуда делает чудо настоящее, делает его, но по нашей же вине остается неуличенною. Повторяю, чтобы подвести итог, — я был убежден, что фокус живет и больше фокуса. Впоследствии нашлось подтверждение этой моей детской мысли у того же Гофмана, в его «Житейской философии Кота Мура». Напомню это очень открыто встреченное мною место.

Гофман описывает фокус предсказаний, исходивших из стеклянного шара, который висел в пустой комнате. Предсказания же давались девушкою-сомнамбулой, с передачей звука ее голоса этому шару посредством труб. Получался как будто фокус, но это было гораздо более фокуса. И вот, как бы в предисловие к описанию такого фокуса, Гофман пишет разговор:

«…Людей более удовлетворяет смертельный ужас, чем естественное объяснение того, что кажется им призрачным; им мало этого мира, они хотят видеть еще кое-что из другого мира, не требующего тела для того, чтобы быть открытым. Я не могу понять, мейстер, вашего странного вкуса к подобным штукам, — сказал Крейслер. — Вы приготовляете чудесное из разных острых снадобьев, как какой-то повар, и воображаете, что люди, фантазия которых сделалась так же плоска, как желудок у слизняков, будут раздражаться такими вещами. Нет ничего неприятнее того, когда после таких проклятых фокусов, раздирающих человеку сердце, вдруг оказывается, что все это произошло естественным образом.

— Естественным! — воскликнул мейстер Абрагам. — Как человек изрядного ума, вы должны признавать, что ничто в мире не происходит естественно, да, ничего! Или вы думаете, уважаемый капельмейстер, что если нам удается данными средствами произвести известное, определенное действие, то для нас будут ясны причины действия, проистекающие из тайн природы? Вы когда-то относились с бóльшим уважением к моим фокусам, хотя никогда не видали самого лучшего из них, перла всех моих фокусов… (вышеозначенной невидимой девушки-предсказательницы). Именно этот фокус более всех других мог бы вам доказать, что простейшие вещи, легко поддающиеся механике, часто соприкасаются с самыми таинственными чудесами природы и могут производить нечто, остающееся необъясненным в самом простом смысле слова».

Так вот, и для меня фокус был почти чудом, явлением пограничным между «здесь» и «там», между «посюсторонним» и «потусторонним»; это — зыблющееся явление, неустойчивое, обманно-скользящее, никогда не фиксируемое точно, дразнящее ум, бегущее точного о нем высказывания, воистину ни «да», ни «нет».

Фокус был почти чудом. Но таковы же были и первые научные опыты, которые показывал мне отец, однако с тою разницею, что я видел признание их старшими, в противоположность презрительному и пренебрежительному непризнанию фокусов. Поэтому и я относился к научным опытам еще более волнительно, чем к фокусам; они возбуждали меня до последней степени, до холодной дрожи, до сердцебиений, до того, что дыхание мое, казалось, остановится и сердце выскочит из груди. Они были для меня полу-чудом, полу-фокусом, вопреки намерению родителей в чистое, не смущенное пережитками сознание, взращенное на уединенном острове, ввести наглядно и наиболее убедительно типические примеры явлений природы, которые составили бы в моем уме первые камни рационального мировоззрения.

Папа пускал ртом кольца из сигарного дыма, иногда нанизывая несколько колец одно в другое. И обращал наше внимание на подобные же кольца, вылетающие из паровозной трубы. Я видел, как упругою лентою, медленно пульсируют эти кольца, то сжимаясь, то расширяясь. Задолго до того, как узнал я вихревую теорию Кельвина, я глазом видел необыкновенную эластичность дымовых колец и привык к мысли об упругости воздушных образований. Но соображал и то, что ведь дым — дым, почти ничто. И, следовательно, упругость тут зависит вовсе не от вещественности, а от чего-то другого, от внутренней жизни. А раз так, то и вообще, когда мы встречаем упругое сопротивление внешнего мира, то это — вовсе не доказательство его вещественности, в смысле материализма. Это — особая сила, она и производит видимость грубого материального механизма. И опять вот проходила пропасть между физическим «кажется» и каким-то тайным «есть». Опыт физический воспринимался мною как опыт метафизический.

Папа приливал к воде в пробирке серной кислоты. Вода согревалась. Без огня согревается: следовательно, тепло вовсе не непременно от огня. Оно — сопутствующее, но иное. Оно рождается самопроизвольно, независимо от огня. Но тогда огонь — может быть без тепла? Папа подтверждал, что свет моих любимых фосфоресцирующих веществ и свет ивановских червячков почти что не имеет теплового действия и что если бы можно было сделать лампу такого рода, то это был бы самый выгодный способ освещения. Как-то из Тифлиса папа привез мне фосфоресцирующие розетки на свечи. Они нравились мне, но казались слишком бледными, особенно в сравнении с ивановскими червячками, которых я налавливал летом в стакан с травой и завязывал наколотою бумагою.

Тайна этих червячков, с их изумительным изумрудным у самок и яблочно-зеленым у самцов свечением, всегда манила меня, тем более что от папы я узнал о совершенстве этого света, почти не дающего тепловых лучей. Но вот, следовательно, распалась причинная связь. Свет — сам по себе, тепло — само по себе. А ведь кажется, они неразлучны, — кажется наоборот. И тут я вспоминал, что ведь тряпка, облитая серною кислотою, обугливалась в камине и тлела. Вспоминал так же, как загоралась смесь толченого сахара и бертолетовой соли, когда папа прикасался к ней стеклянной палочкой, смоченной в серной кислоте. Значит, и действия огня отделяются от огня, от жара, как отделился уже свет. Сложное «кажется» распалось на свет, тепло и ряд отдельных действий, причем все оказались независимы друг от друга. А сложным казалось. Где же граница распадения? Кто может указать, что данное действие — именно от этой, а не от той причины и что в данном явлении известное свойство не может быть выделено и изолировано? Никто?

Во дворе у нас стоял деревянный ящик, в котором было прислано с фабрики из заграницы пианино Блютнера. Ящик этот был внутри обит цинковыми листами и толстым войлоком. Иногда мы с папой ходили во двор отломить с трудом небольшой кусочек листового цинка и потом зажигали его в печке. Чаще же и гораздо легче зажигали ленту магния, и папа отмечал, что вот металл калий даже сам собою загорается, да еще на воде, а все же — металл. «Как же из него сделать подсвечники?» — многократно спрашивал я и смущался своим сомнением; при этом в мысленном представлении у меня стоял большой серебряный подсвечник с ночного столика мамы, одна из немногих вещей, уцелевших из имущества ее отца. «Ведь подсвечник из калия загорится?» — недоумевал я. Папа пояснил, что никто таких подсвечников и не делает, тем более, что металл калий мягок, как воск. Металл горит, металл мягок. Горит и мягко то, что считают синонимом негорючести и твердости. Следовательно, металлический блеск сам по себе, а свойство твердости и негорючести само по себе. А если так, то что же ручается за неразлучность этих свойств и в случае обычных металлов? Да еще вдобавок горит на воде, тогда как водою огонь тушится. Папа подтверждал мою мысль, указывая на греческий огонь, загоравшийся от соприкосновения с водою; самое же интересное в этом огне было неразгаданность утерянного секрета его состава. Вообще все утерянное, тайное, забытое, непроницаемое рассудку, хотя бы в самом простом смысле слова, недоступное ему, оценивалось мною как значительное и достойное внимания. Итак, рушится представление о неизменности порядка природы. Может быть, взамен этих разрушающихся представлений есть другие, которые окажутся прочными? Но почему же это знать? Если «кажется», кажущееся всем людям испокон веков, оказалось оторванным от «есть», то и «есть» небольшой кучки ученых, «есть» вчерашнего дня, само не будет ли изобличено как «кажется» и уже чудовищно оторванное от «есть»? Что есть, что кажется? Только внутренним смыслом нащупывается живое таинственное «есть» природы. А все остальное — кажется, маски и обличия, принятые на себя жизнью.

Папа смешивал соду и винную кислоту и наливал на соду уксусу. Смесь бурно вскипала, но оставаясь почти холодною. Вот еще доказательство, что свойства могут быть отделяемы друг от друга. Кипение не связано с теплом. Оно само по себе. В этом я убеждался и другим способом.


1920.VII.15. Мы устраивали с папой Франклинов кипятильник: в колбе кипятили воду и во время кипения затыкали горлышко пробкою. Вода продолжала кипеть и без огня, а потом, остывши, вскипала от охлаждения мокрым носовым платком донышка перевернутой колбы. Вот опять: кипение не есть непрерывное следствие теплоты, но может быть производимо и охлаждением. А с другой стороны, папа наливал мне на руку серного эфира. В пузырьке была жидкость комнатной температуры, а, налитая на руку, охлаждала чрезвычайно, хотя, казалось бы, на руке должна была согреться. Я сопоставлял это с кавказским обычаем ставить на ветер, тоже для охлаждения, глиняный кувшин с водою. Итак, кипение само по себе, согревание само по себе.

Лезвие ножа, опущенное в раствор медного купороса, покрывалось медным налетом, хотя в жидкости никакой меди не виделось. Фиалки и фиолетовые цветы шпажника в нашатырном спирте зеленели, настой красной капусты, когда делали салат, от горячей воды синел, а от уксуса краснел; синий медный купорос при нагревании в пробирке становился белым; гипс, при смешивании с водою, отвердевал и т. д. и т. д. Все эти и другие подобные явления воспринимались с острым чувством удивления, потрясали, волновали ум, возбуждали чувство таинственного. Старшие уверяли меня, что это — явление естественное, но я, в душе, все же не видел их естественности и продолжал изумляться таинственным превращениям вещества. Изумление всегда было связано с трепетом пред совершающеюся тайною. Иногда этот трепет переходил в непреодолимый ужас, который, несмотря на страстное влечение к видимому, заставлял меня бежать от него. Помню, совсем в раннем детстве папа принес мне в подарок маленькую катушку Румкорфа и при ней гейслеровы трубки. Батарейку и спираль поставили на камине, в кабинете. Папа позвал меня к себе. Но уже вид спирально свитых проводов, обвитых зеленым некрученым шелком, меня привел в величайший трепет. В этом изумрудно-зеленом цвете, в этих змеевидных витках мне почудилось с первого же взгляду что-то зловещее, и я боязливо отступил от спирали. Когда же папа пустил в ход прерыватель и пружинка зажужжала тоненьким писком, как муха, попавшая в паучьи сети, и вдобавок начала проскакивать между остриями разрядника маленькая искорка, я в ужасе, не помня себя и почти лишаясь чувств, бросился из кабинета в самый отдаленный угол дома, но и оттуда слышал это жужжание или думал, что слышал. Я умолял отца прекратить действие жуткого прибора и, несмотря на все уговоры, так и не соглашался идти в кабинет. Тогда папа, кажется, несколько рассердившись, подарил спираль и все к ней приспособления сыну полковника Прохорова, крестному отцу Люси, и спирали я уже более не видел. Но я склонен думать теперь, не было ли мое чересчур возбужденное состояние главной причиною, что этот прибор ушел из нашего дома?

Другой запомнившийся мне случай — в том же роде. Папа рассказывал мне, что бесцветное спиртовое пламя, — которое так любопытно было наблюдать мне при солнечном свете: не видно огня, а жжется, — что оно окрашивается в синий цвет от примеси к спирту медного купороса и что от этого света все лица кажутся синеватыми; возможно, папа неосторожно проронил слово: «Как у трупа». Конечно, у меня возгорелось желание увидеть это страшное синее пламя, а в мысли своей «как у трупа» уже перешло просто в труп, в настоящий труп. Папа обещал показать мне. Помню этот день, когда я с утра волновался и замирал. Как всегда в подобных случаях, сердце у меня билось так сильно, что я не мог ничего есть, и всякая пища была мне противна. Под вечер папа пошел в аптекарский магазин Триандопуло купить медного купороса, а я ждал папиного возвращения с нетерпением и вместе страхом. Помню, это было позднею осенью; на дворе была непогода, почему папа не взял меня с собою. Помню рассуждения старших, можно ли папе в такой ливень выходить из дому, причем мама и тетя уговаривали его остаться. Но победил мой умоляющий вид, папа ушел, а я, уже не в состоянии переносить повседневную обстановку, забился в кабинет под стол и сидел там, несмотря на страхи, в потемках. Вероятно, папа зашел еще куда-нибудь по делу и долго не возвращался, или мне показалось, что он не возвращается невыносимо долго. Наконец, раздается звонок, приходит мокрый папа. Я замираю, даже не смею спросить, принес ли он, что требовалось; а папа нарочно тоже не говорит ни слова, желая посмотреть, как я буду вести себя. Оказывается, он принес целый ворох свертков, показывает их: это фрукты и еще что-то, на что я и смотреть не хочу, но о медном купоросе — ни слова. Наконец, тетя Юля, видя, как меня разбирает нервное возбуждение, успокаивает меня: папа принес и медный купорос.

Хорошо помню, как я задыхался, когда стали разворачивать пакетик с медным купоросом и таинственные голубые кусочки спускали в спиртовку. Все это было тем более таинственным, что мне была разъяснена их ядовитость. Яд — Янкель — синий цвет — медная соль — синие лица — трупы — все вместе эти представления вязались в мысли в одну сплошную сеть ужасов. К тому же магазин Триандопуло (и фамилия тоже чего-нибудь стоит) был у пристани, это давало связь с морем и вновь приводило к голубизне купороса. Все сплачивалось в один клубок, взаимно проникая друг друга и взаимно друг друга усиливая налетом тайны, намекающей на себя, но нигде определенно не ловимою.

Более всего меня увлекали те опыты, где приходилось иметь дело с искрами. Мы готовили с отцом звездочки из закрученной в папиросную бумагу толченой смеси пороха с углем и железными опилками; и когда зажигали эти звездочки, то красивые искры, рассыпающиеся по радиусам и потом на определенном расстоянии разрывающиеся в свой черед на радиально разбрасываемые огненные потоки, походили на семена огненного одуванчика. А мне, при взгляде на них, неудержимо вспоминались те первоявленные мне огненные потоки от колеса точильщика, которые когда-то дали мне первое ощущение мистического ужаса[116]. Теперь я уже не пугался этих искр, но испытывал восхищение, смешанное со сладостью давно-давно уродненной мне тайны. И в этих искрах, шаловливо скользивших пред моим взором и затевавших изящную игру, мне чуялись потоки тех, давнишних искр, но милые и близкие моему сердцу, как друзья детства. Иногда мы делали с папою порох, и я лишний раз убеждался, что даже простое смешение веществ может дать им свойство, совершенно чуждое каждой из составных частей, непредвиденное и невыводимое из явных свойств всего, в смесь входящего. Иногда делали мы бенгальские огни. Я всегда любил огонь и видел в нем нечто живое. А тут огонь окрашивался, как драгоценный камень. Это было красиво; но почему-то бенгальский огонь казался мне мертвым, сравнительно рациональным и безжизненным, слишком грубым, в противоположность моему любимому пламени в камине. Думается, тут уже начало возбуждаться во мне отталкивание ото всего механического, лишенного полутонов и игры оттенков. Зато я более любил фейерверки, которые пускали мы иногда у себя во дворе, или те военные ракеты, что пускались с батумской батареи. Искристый хвост напоминал хвост кометы, а кометы, как зловещие нарушительницы порядка солнечной системы, неожиданные гостьи в ней, были с самого детства моими любимицами и притягивали меня своим таинственным хвостом, невесомым и столь огромным.


1920.VII.16. Любил я возиться с подковообразным магнитом: намагничивал иголки, образовывал на бумаге магнитный спектр, извлекал из морского и речного песка черные, чернее угля, крупинки магнитного железняка. Папа показал, что именно происходит, а я получал особое удовлетворение от явной таинственности всего этого, чего и папа объяснить не брался и даже признавал относительно чего его необъясненность. Почему притягивается железо, но не притягивается медь и дерево? — Неизвестно. Чем отличается северный полюс магнита от южного? — Тем, что северный притягивается северным и отталкивается южным. Да, а сам по себе — чем? Если бы у нас был только один магнит, как узнать, какой его полюс северный, а какой его южный? Ответа нет. И с внутренним торжеством я смотрел на большой отцовский компас со стрелкой на сердолике, который и до сих пор хранится у меня как память об отце. А, неизвестно… значит, не все известно, и даже старшие сознаются в этом… Неизвестное было для меня не еще не объясненным, а существенно необъяснимым. Я старался смыть магнетизм с полюсов, папа предоставлял мне делать, что хочу; а когда не удавалось — пояснял, что этого сделать и нельзя. И мне тогда мерещилось в магнетизме что-то живое. Возился также с янтарем — с янтарным мундштуком отца — и с палками сургуча, которых у отца было всегда много: натирал их, притягивал ими бумажки и соломинки.

Очень много разговаривал с отцом, но, кроме науки, больше ни о чем, кажется, не говорил; разве еще он вспоминал кое-что из своего детства. Но интерес мой и интерес отца едва ли совпадали. Закон постоянства, определенность явления меня не радовали, а подавляли. Когда мне сообщалось о новых явлениях, мне до тех пор не известных, — я был вне себя, волновался и возбуждался, особенно если при этом оказывалось, что отец, или хотя бы кто-нибудь из знакомых его, видел сам это явление. Напротив, когда приходилось слышать о найденном законе, о «всегда так», меня охватывало смутное, но глубокое разочарование, какая-то словно досада, холод, недовольство: я чувствовал себя обхищенным, лишившимся чего-то радостного, почти обиженным. Закон накладывался на мой ум, как стальное ярмо, как гнет и оковы. И я с жадностью спрашивал об исключениях. Исключения из законов, разрывы закономерности были моим умственным стимулом. Коли наука борется с явлениями, покоряя их закону, то я втайне боролся с законами, бунтуя против них действительные явления. Закономерность была врагом моим; узнав о каком-либо законе природы, я только тогда успокаивался от мучительной тревоги ума, чувства стесненности и тоскливой подавленности, когда отыскивалось и исключение из этого закона. Разговор обычно происходил по одному плану. По поводу какого-либо явления отец сообщает мне закон его. Вместо ответа на сообщенное мне я сейчас же спрашиваю об исключениях. Отец же мой, будучи чрезвычайно умственно добросовестным и, кроме того, склонным к мягкому скепсису, вынужден, хотя и не с большой охотою, сообщить мне исключения. Тогда я удовлетворенно говорю: «А…»

Положительным содержанием ума моего, твердою точкою опоры — всегда были исключения, необъясненное, непокорное, строптивая против науки природа; а законы — напротив, тем мимо-минуемым, что подлежит рано или поздно разложению. Обычно верят в законы и считают временным под них не подведенное; для меня же подлинным было не подведенное под законы, а законы я оценивал как пока еще, по недостатку точного знания, держащееся. И явление меня влекло и интересовало, пока сознавал его необъясненным, исключением, а не нормальным и объяснимым из закона. Вот почему я с детства возненавидел механику, никогда не хотел и не мог усвоить ее первооснов даже впоследствии, в гимназии и Университете, внутренно не считался с нею. Правда, я знал наизусть латинский текст sive leges motus[117] Ньютона, однако и не понимал и не желал понимать их, ибо они выталкивались из моего сознания. Мой ум соскакивал с них. Сам же для себя я всегда мыслил механические процессы как производные чего-то тайного, вроде, например, электрических, и отчасти успокоился тогда только, когда воцарилась новая электромагнитная механика.

Напротив, дорого было мне целостное явление, конкретно созерцаемое. Форма единства его вот что волновало меня; форма была для меня реальностью. Не зная этих терминов, я верил больше всего в субстанциальность формы, и мне хотелось, если можно так сказать, морфологии природы, целостной морфологии всех явлений, т. е. постижения форм в их цельности и индивидуальности. Научное же мировоззрение дробило эти формы и приводило к неиндивидуальным, бесформенным и потому крайне скучным элементам.

Объяснить — для научного мировоззрения значит в моих глазах уничтожить конкретную целостность явления, доказать его иллюзорность. То же, что искалось мною, — это было утверждение конкретной целостности и подтверждение, что явление действительно индивидуально и ни к чему другому не сводимо. В моем мирочувствии, повторяю, форма была реальностью; а научное мировоззрение исходило, как я отлично чувствовал, хотя и не смог бы высказать отчетливо, из отрицания этой реальности. Вот почему там, где, казалось, механизм, т. е. отрицание формы, вероятен и весьма правдоподобен, — там моему детскому уму все же виделся фокус, фокус жизненной целостности, прикинувшейся механизмом, своего рода мимикрия механизму. Напротив, в том, что прямо показывает внешние нити и рычаги, дающие видимость немеханического, мне все же виделась реальность, ибо подражание форме, хотя бы и иллюзорное, было, однако, какою-то минимальною реальностью, причиною реальности самой формы.

Отсюда — детский интерес мой к переодеванию, к гримировке, к маскараду. Костюмировка имела в моих глазах нечто магическое, была каким-то частичным преображением человека, подобно тому, как фокус был некоторым частичным преображением природы. Мы с сестрою моею Люсею любили переодеваться, хотя бы просто обмениваясь одеждами. Иногда мы раскрашивали акварелью себе лица или делали из испанского моха или сушеных волос кукурузных початков бороды и усы, иногда одевались взрослыми. Все это волновало близостью какого-то магического превращения, которое, казалось, вот-вот будет полным. Соня Андросова, а иногда и брат ее Ваня, о которых буду писать ниже, тоже участвовали в этих переодеваниях, с подвязыванием подушек и животам и другими приемами на скорую руку устроенной костюмировки. Но старшие неодобрительно смотрели на эти переодевания. Отец мой, сторонник всего естественного, органически не выносил театра, видя в нем дешевую бутафорию и ломание, и игнорировал его как искусство; определить что-нибудь как актерство было у него наихудшим осуждением. Помнится, уже будучи в Университете, я послал домой хорошее воспроизведение бёклиновского морского прибоя. Отец вообще весьма ценил всякую внимательность с нашей стороны и бережно хранил наши подарки в особом шкафу. Но в данный раз вместо благодарности я получил лишь жестокое осуждение, и в письме, и по приезде домой — устно. «Это — не прибой, а какой-то ломающийся актер», — писал и говорил он почти с гневом и в противоположение прислал мне «настоящий прибой» — открытку с воспроизведением какой-то английской картины, на которой был изображен берег острова Уайт и носящиеся над влажным дымом и волнами чайки. В данном случае отец был отчасти прав, и картина Бёклина мне мало нравилась, когда я ее разглядел, взял же я ее у Аванса от смущения, потому что долго не находил ничего подходящего. Но и противопоставленная картина еще менее удовлетворила меня, как типичное дело натурализма, весьма недалекое от моментальной фотографии, но действительно эффектного вида. Однако это вспомнилось мне кстати, хотел же я сказать о враждебности отца к театру, в самой его сути, а отсюда и к нашей склонности переодеваться и гримироваться. Матери, думается, эти переодевания казались делом слишком пустым и пошловатым, так что она еще менее скрывала свое неодобрение. Только тетя Юля проще смотрела на наши маскарады, даже давала советы и помогала нам, когда мы делали попытки разыграть пантомиму. Раз как-то мы даже поставили в костюмах крыловскую басню «Кукушка и Петух», изготовив птичьи костюмы из картона, цветной бумаги и разных домашних приспособлений. Душою этого спектакля была тетя, которая как-то преодолела на этот раз пассивное сопротивление отца и в особенности матери. Она делала нам костюмы, разучивала с нами роли, репетировала басни, устраивала обстановку из сдвинутых вместе апельсинных и лимонных деревьев и пальм в кадках. Между этими деревьями сидел я на складной лестнице, в образе кукушки, с огромным картонным хвостом, оклеенным темною глянцевитой бумагою, в которой были предварительно вырезаны круглые дырочки. На носу был надет картонный клюв с четкими гранями, на голове и на спине — какая-то серая одежда, на ногах тоже что-то. Внизу стояла Соня Андросова как более крупная размером, соответственно преобразованная в петуха; помню, что мне было несколько завидно ее нарядности, и хорошо помню также ее кривой клюв, сшитый из клеенки и набитый ватой, и пышный хвост. Из-за деревьев высовывалась Люся, тогда еще совсем младенец, в виде воробья. Вот сейчас, вспоминая этот спектакль, я, пожалуй, соображаю, почему согласились на него родители: тут нам сослужил службу предлог зоологии и то обстоятельство, что мы не изображали людей, так что актерство казалось менее уловимым. Мне даже смутно припоминаются какие-то переговоры в таком духе. Но, конечно, истинный смысл наших переодеваний и вкус к ним остался для родителей непонятен, и, вероятно, не поняла его и тетя Юля.


1920.VII.17. Театр привлекал нас, хотя мы там никогда не бывали; очень может быть, потому и влек, что не бывали там. Но тетя Юля рассказывала о петербургских и московских театрах, о театре в Тифлисе. Изредка ходили в театр и у нас в Батуме мама с тетей на приезжавшую случайно труппу, мама снисходительно-пренебрежительно, тетя с увлечением, но и разочарованием. По их возвращении мне приходилось слышать о виденном ими. В театре меня привлекали, собственно, не действие и не исполнение, а именно то, что глубоко презиралось старшими: бутафория, декорация и особенно сценические эффекты. Провалы под сцену, спускание сверху, восходы и заходы солнца, лунный свет, изображение моря, театральная молния и гром, внезапные превращения (особенно Фауста из старика в молодого), двухъярусная сцена в «Аиде», воспроизведение звуков природы — птичьего пения, журчания ручьев, морского прибоя; театральные привидения и всевозможные духи в моем воображении, по рассказам тети, казались, конечно, значительнее, чем были бы в прямом восприятии. Во мне с детства чрезвычайно живо было предвосхищение, антиципация[118] опыта по каким-нибудь малым проявлениям, и достаточно было скользящего и еле уловимого признака, чтобы в моей мысли сам собою сложился образ и целого, но гораздо более яркий и художественно законченный, нежели самая действительность. Я угадывал образ действительности, в этом именно, а не в чем-либо другом были мои способности к точному знанию: угадывал прежде, чем знал, и предощущал прежде, чем имел прямой опыт, а потому мог сознательно направлять свои поиски и свой опыт в сторону, которая уже была мне известна. Я искал и в физике, и в математике, и во всех областях так же, как актер ищет на сцене спрятавшееся и действующее лицо, зная, где его надо искать, и лишь разыгрывая поиски, чтобы нахождение было для других и для него самого закругленным и оправданным. Такая же антиципация театра была у меня в детстве. Может быть, смутное предчувствие возможного разочарования заставляло меня довольствоваться рассказами и образами фантазии и не тянуться в театр, куда меня не водили. Но я принимал это ограничение с полною внутреннею покорностью; мне в голову не приходило, что я могу увязаться за взрослыми на какое-нибудь представление.

Как бы то ни было, мой интерес к театру был в плоскости фокусов. Рассказы об автоматах и рисунки автоматов меня занимали, пожалуй, даже более театра. Мне было чрезвычайно интересно вглядываться в иллюстрации этого рода, которых было много в журнале «La Nature», я рассеянно старался понять механизм автоматов и чувствовал, что за всем тем в автомате есть жуткая тайная сила, которой не объяснишь никакими колесами, рычагами и нитями. И когда тетя Юля рассказывала об эрмитажном автомате Петра Великого, встававшем навстречу посетителю, лишь только он наступал на определенную половицу, то эта притягательная жуть обострялась до последней степени. Я весь холодел от ужаса в предчувствии, что и мне навстречу может выйти манекен грозного императора, и вполне понимал, почему его перестали заводить после глубокого испуга одной из августейших посетительниц Эрмитажа, — понимал, но был при этом и разочарован. Мистический страх пред изображениями человеческими испытал я в величайшей степени в первое мое посещение Кавказского музея. Оно относится ко времени более позднему, чем здесь описываемое, но уместно рассказать о нем именно здесь. Оно врезалось в мою память, как вырезанное резцом по камню, и естественно: это было зрелище, где сочетались впечатления всего, что меня занимало и влекло, таинственности и страхов, красот и диковин. Оно потрясло и надолго напитало мой ум. До сих пор оно стоит пред моими глазами с полною зрительною отчетливостью, хотя после того десятки раз я бывал в этом музее и имел полную возможность убедиться в незначительности всего, что поразило меня тогда.

В одну из поездок моих в Тифлис с тетей Юлей, может быть, по дороге на дачу или с дачи, ее осенила мысль, что надо мне показать Кавказский музей. Тетя Лиза, у которой мы по обыкновению остановились, одобрила это намерение и предложила пойти с нами. Но когда мы втроем по жаркой мостовой подошли к воротам музея па Дворцовой улице, то, к неприятной неожиданности, прочитали в расписании дней и часов, когда музей открыт, запрет водить детей менее какого-то возраста, мне помнится, пятилетнего, но возможно, что я ошибаюсь. Тут же был запрет водить с собою собак. Мне не хватало что-то вроде полугода до указанного возраста. Тогда тетя Лиза, вообще не привыкшая видеть себе запрет, объявила в кассе, что у входа, что мне уже исполнилось законное число лет, и, с помощью данного еще на чай сторожу, мы все же прошли сквозь железную калитку, — я с замиранием сердца от возможной неудачи, изумленный и смущенный в первый раз услышанной мною неправдою: нужно отметить, что в нас растили правдивость, даже чрезмерную, так что неправда, хотя бы самая легкая и чисто формальная, стала органически невозможною, к большому житейскому неудобству не только нас самих, но и родителей. Эта первая услышанная мною заведомая неправда меня совершенно изумила как явление чуждого мне мира.

Но, хотя и с помощью неправды, я оказался в заветном садике при музее. Спустившись по каменной лестнице, я увидел в больших воланах и клетках разнообразных, хищных преимущественно, птиц Кавказа и некоторых зверей, которых давно мечтал я видеть.


1920.VII.22. Различные орлы, филины, совы, некоторые голенастые, название которых теперь не припомню, были осмотрены мною с чувством большого удовлетворения. Затем надо было войти в самый музей, и я опять испугался, как бы обман наш не был изобличен и швейцар не отправил бы меня обратно.

Вестибюль, воспроизводивший комнату мавританского дворца в Гранаде, с потолком вроде сита или базальтовых отдельностей, весь расписанный густым темно-красным цветом, оказался даже выше моих ожиданий. Отдел минералогический и геологический заключал множество предметов, давно знакомых из рассказов. Нефтяная промышленность, добыча каменной соли, разработка руд — тут я уже знал много подробностей и потому ходил среди соответственных предметов сознательно, но каждый раз получая впечатления более яркие, чем ожидал, ибо минералы были в кусках больших, чем…[119]

Завещание

Моим детям: Анне, Василию.

и Кириллу и Олечке –

на случай моей смерти.

1917.IV.11

Сергеев] Пос[ад]

1. Прошу вас, мои милые, когда будете хоронить меня, — приобщиться Св[ятых] Тайн в этот самый день, а если уж будет никак нельзя, то в ближайшие дни. И вообще прошу приобщаться вскоре после смерти моей чаще.

2. Обо мне не печальтесь и не скорбите по возможности. Если вы будете радостны и бодры, то мне этим доставите успокоение. Я всегда буду с вами душою, а если Господь позволит — буду часто приходить к вам и смотреть на вас. Но вы уповайте на Господа и на Его Пречистую Матерь и не печальтесь.

3. Самое главное, о чем я вообще прошу вас, — это чтобы вы помнили Господа и ходили пред Ним. Этим я говорю все, что имею сказать. Остальное — либо подробности, либо второстепенное. Но этого не забывайте никогда.

4. Не забывайте рода своего, прошлого своего, изучайте своих дедов и прадедов, работайте над закреплением их памяти.


1917.V.8. Старайтесь записывать все, что можете, о прошлом рода, семьи, дома, обстановки, вещей, книг и т. д. Старайтесь собирать портреты, автографы, письма, сочинения печатные и рукописные всех тех, кто имел отношение к семье, к роду, знакомых, родных, друзей. Пусть вся история рода будет закреплена в вашем доме и пусть все около вас будет напитано воспоминаниями, так чтобы ничего не было мертвого, вещного, неодухотворенного.

5. Дома, библиотеки, вещей не продавайте, без самой крайней нужды. Главное же мне хотелось бы, чтобы дом оставался долго в нашем роде, чтобы под крылом Преп[одобного] Сергия вы, и дети, и внуки ваши долго-долго имели крепость и твердую опору.


1917.VII.6. Сергеев] Пос[ад]

6. Мое убеждение — что роду нашему должно иметь представителей у Престола Божия. Мое чувство — что тысячи вразумлений Божиих и тысячи подстерегающих враждебных глаз направляют наш род к одной цели — не изменять назначенному нам стоянию в олтаре Господнем. Отказ от этого стояния, бегство олтаря поведет к тяжелому року над нашим домом.

Мне думается, то тяжелое, что пережил наш род, начиная от деда, есть следствие уклонения от олтаря Господня. Пусть же в каждом поколении хоть один будет иерей, лучше всего — как я, т. е. иерей для себя, иерей ради службы Божией, имеющий ремеслом что-нибудь особое! Подумайте об этом, сыны мои!

7. Мне думается, что задачи нашего рода — не практические, не административные, а созерцательные, мыслительные, организационные в области духовной жизни, в области культуры и просвещения. Старайтесь вдуматься в эти задачи нашего рода и, не уклоняясь от прямого следования им, по возможности твердо держаться присущей нам деятельности.

8. Не ищите власти, богатства, влияния… Нам не свойственно все это; в малой же доле оно само придет, — в мере нужной. А иначе станет вам скучно и тягостно жить.


1919.V1.26. Серг[иев] Посад, ст. ст.

9. Дети мои милые. Это время революции было так тяжело, как только можно было себе представить; было — и есть, и Бог знает, сколько еще продлится. Эпидемические болезни, голод, невероятная дороговизна, бесправие, возможность всякого насилия — все, что только можно представить себе тяжелого, не отсутствовало кругом нас. Но Милосердие Божие, Покров Пречистой Девы и Помощь Преподобного Сергия, а также молитвы Иеромонаха Исидора и Епископа Антония, а может быть — и Архимандрита Пимена — не оставляли нас, и великим чудом мы не терпели недостатка, хотя по человеческому разумению должны были бы тысячу раз умереть от голода, холода и болезней, а также претерпеть все виды насилий. Милые мои дети, Господь хранил нас, мы не оставались без Его Покрова. Не забывайте никогда, прошу вас и завещаю вам, этого времени вашего детства и всегда обращайтесь за помощью к Господу, Божией Матери, угоднику Божию Сергию, а еще святым Николаю Чудотворцу, преподобному Серафиму и своим Ангелам. Обращайтесь с горячею просьбою и мольбою о помощи к друзьям и покровителям нашего дома Иеромонаху Исидору и Епископу Антонию и Архимандриту Пимену. Не забывайте этого, помните, опытами многими убедился я, убедились мы в действенности молитв и просьб к ним. И еще раз скажу, не забывайте их, милые мои, обращайтесь к ним с каждою нуждою, помните, что в лице их вы имеете домашних покровителей, знавших нас и любивших нас и заботившихся о нас при жизни своей.


1920.V1.3

10. Мои милые, в это тяжелое время друзья и знакомые много помогали нам, и без помощи их нам не выжить бы. Многие проявляли доброту и внимание, нами не заслуженные. И вы, мои хорошие, будьте всегда в жизни добры к людям и внимательны. Не надо раздавать, разбрасывать имущество, ласку, совет; не надо благотворительности. Но старайтесь чутко прислушиваться и уметь вовремя придти с действительной помощью к тем, кого вам Бог пошлет как нуждающихся в помощи. Будьте добры и щедродательны.

Когда же вам самим будет плохо, то воззовите к Богу, обратитесь к святым угодникам — к Николаю Чудотворцу, к преп[одобным] Сергию и Серафиму, обратитесь [к] покровителям нашего дома, о которых я говорил вам уже. Верьте, мои милые, что я говорю по многому опыту, — они не оставят вас без помощи.

Много-много раз я убеждался в действительности молитв к ним и не бывал не услышан, когда просил их. И вот, мои родные, мои родимые, никогда не забывайте молиться и обращаться за помощью к небесным покровителям. Из друзей же, помогавших нам, в особенности назову: Нат[алию] Алекс[андрову] Киселеву, Софию Сергеевну Тучкову, Софию Ив[ановну] Огневу, некоторых моих учеников по Академии.

11. Мои милые, грех, который особенно тяжело было бы мне видеть в вас, это зависть. Не завидуйте, мои дорогие, никому. Не завидуйте, это измельчает дух и опошляет его.

Если уж очень захочется что иметь, то добывайте и просите Бога, чтобы было желаемое у вас. Но только не завидуйте. Мещанство душевное, мелочность, дерзские сплетни, злоба, интриги — все это от зависти. Вы же не завидуйте, утешьте меня, а я буду с вами, и сколько можно мне будет, буду молить Господа о помощи вам.

И еще — не осуждайте, не судите старших себя, не пересуживайте, старайтесь покрывать грех и не замечать его. Говорите себе: «Кто я, чтобы судить, и знаю ли я внутренние побуждения, чтобы осуждать?» Осуждение рождается большей части из зависти и есть мерзость. Воздавайте каждому должное почтение, не заискивайте, не унижайтесь, но и не судите дел, которые вам не вручены Богом. Смотрите на свое собственное дело, старайтесь сделать его возможно лучше, и делайте все, что делаете, не для других, а для себя самих, для своей души, стараясь из всего извлечь себе пользу, назидание, питание души, чтобы ни одна минута вашей жизни не утекала мимо вас без значения и содержания.


Москва. 1921.III.19–20. Ночь

у В. И. Лисева.

Суббота под воскресенье

12. Милые мои детки, тоскует мое сердце по вас. Когда вы вырастете, то узнаете, как тоскует отцовское и материнское сердце по детям. И тоскует оно по моей бедной маме, которая сидит одинокая и к которой нет сил приблизиться внутренно. Много-много хочется написать мне вам. Приходят вереницы мыслей и чувств, но нет ни времени, ни сил записывать. Вот одно, что особенно настойчиво просится к записи:

Привыкайте, приучайте себя все, чтобы ни делали вы, делать отчетливо, с изяществом, расчлененно; не смазывайте своей деятельности, не делайте ничего безвкусно, кое-как. Помните, в «кое-как» можно потерять всю жизнь, и напротив, в отчетливом, ритмическом делании даже вещей и дел не первой важности можно открыть для себя многое, что послужит вам впоследствии самым глубоким, м[ожет] б[ыть], источником нового творчества. Почему-то в этом отношении я спокоен за Олечку и отчасти за Киру и более всего опасаюсь, что мой первенчик Васенька оплошает и будет жить спустя рукава. Дай Господи, чтобы это было не так. Но опасаюсь, что Вася выйдет в своего дядю Шуру. И еще.

Кто делает кое-как, тот и говорить научается кое-как, а неряшливое слово, смазанное, не прочеканенное, вовлекает в эту неотчетливость и мысль. Детки мои милые, не дозволяйте себе мыслить небрежно. Мысль — Божий дар и требует ухода за собою. Быть отчетливым и отчетным в своей мысли — это залог духовной свободы и радости мысли.


1922.VIII.14

Давно хочется мне записать: почаще смотрите на звезды. Когда будет на душе плохо, смотрите на звезды или на лазурь днем. Когда грустно, когда вас обидят, когда что не будет удаваться, когда придет на вас душевная буря — выйдите на воздух и останьтесь наедине с небом. Тогда душа успокоится.


1923.III.19 ст. ст. Перед отъездом в Москву.

Великий Понедельник

Милое мое дитятко Мик, ты все болеешь, не выходя из болезней и страданий. Не вини свою маму, мое родное; она страдала и страдает больше твоего — время твое мучит тебя. Да будет вовеки над тобою, мой ясный ангел, Покров Матери Божией! Знай, что мы любим тебя всею душою и плачем над тобою, мой сыночек родной. Живи на радость себе и всем, Господь да хранит тебя, дитятко.

И.А.Ильин О смерти

О смерти (письмо первое)

Дорогой мой. Ты хотел знать, что я думаю о смерти и о бессмертии, и я готов изложить тебе мое понимание. Я не выдумал его, а выстрадал и выносил его в течение долгого ряда лет. И теперь, когда опять пришло такое время, что смерть парит надо всеми нами и каждый из нас должен готовиться к уходу из земной жизни, я вновь пересмотрел мой опыт и мое видение и расскажу тебе, к чему я пришел. В такие времена все чувствуют и предчувствуют наступление своего конца, и потому невольно возвращаются воображением и мыслью к проблеме смерти. При этом человек чувствует себя смущенным и подавленным, потому что он не знает, что же такое смерть на самом деле, и еще потому, что никто из нас не может примириться со своею смертью и включить ее в свою жизнь. Такие времена обычно называются «тяжкими» и «страшными», а в действительности это времена духовного испытания и обновления — суровые, но благотворные времена Божьего посещения.

Видишь ли, у меня всегда было такое ощущение, что в смерти есть нечто благостное, прощающее и исцеляющее. И вот почему.

Стоит мне только подумать о том, что вот эта моя земная особа, во всех отношениях несовершенная, наследственно обремененная, вечно болезненная, в сущности не удавшаяся ни природе, ни родителям — сделалась бы бессмертною, и меня охватывает подлинный ужас… Какая жалкая картина: самодовольная ограниченность, которая собирается не умирать, а заполнить собою все времена. Несовершенство, которое не подлежит ни исправлению, ни угашению… Бесконечный «огрех», вечный недотепа… Что-то вроде фальшивого аккорда, который будет звучать всегда… Или — несмываемое пятно земли и неба… Вижу эту приговоренную к неумиранию телесную и душевную ошибку природы — в виде моей особы, и думаю: а ведь законы природы будут действовать с прежней неумолимостью, и я буду становиться все старше и, наверное, все немощнее, все беспомощнее, страшнее и тупее — и так без конца. Какая претензия и какое несчастье! После этих видений я просыпаюсь как от тяжелого сна — к благословенной действительности, к реально ожидающей меня смерти… Как хорошо, что она придет и поставит свою грань. Как это прекрасно, что она прекратит мою земную дисгармонию. Значит, эта мировая ошибка, носящая мое земное имя, может быть погашена или исправлена… А смерть придет, как избавительница и целительница. Милостливо укроет меня своим покровом. Даст мне прощение и отпуск. Откроет мне новые, лучшие возможности. А я приму от нее свободу и, ободренный ею, начну восхождение к высшей гармонии.

И вот это ожидание и эта уверенность даруют всей моей жизни — меру и форму. Слава Богу, все мое земное страстное кипение, эта бесконечная борьба с самим собою, с моими противниками и со слепым безразличием человеческой толпы, эта борьба, в которой я от времени до времени изнемогаю, доходя до муки и отчаяния, — все это не будет длиться вечно, не заполнит все Божии времена… Не вечно придется мне заживлять те раны, которые происходят от встречи моей немощи с непомерными заданиями жизни и мира. Придет час и «отрешит вола от плуга на последней борозде»… (Пушкин). Безмерная длительность отпадает, и моя жизнь получает меру срока, меру долга, меру в напряжении, меру плена и меру томления. Как это благостно… Моя жизнь приобретает форму — форму свершающегося конца. Я знаю, я твердо знаю, что придет избавление, что откроется освобождающий исход и что мне надо к нему готовиться. И вот главное: мне надо постараться, чтобы мой земной конец стал не обрывом, а завершением всей моей жизни; все цели мои, все мои труды и творческие напряжения должны вести к этому завершению. Правда, я не знаю, когда и как наступит этот конец. Но и это — благо, ибо это понуждает меня быть всегда готовым ко всему, к отозванию и уходу. Одно ясно: меряя человеческой мерой, надо признать, что срок не слишком далек и что мне нельзя терять времени. Нельзя откладывать того, что должно быть сделано. Но зато есть много такого, что надо совсем отменить, устранить с дороги. Время мое ограничено, и никто не знает, каким сроком. А когда осмотришься, то видишь, что неизмеримое, чудесное богатство мира — природы, человеческого общения и культуры — все эти возможности созерцания и радости, все эти поводы духовного восприятия и духовной отдачи, все эти творческие зовы и задания — все это неисчерпаемо, ответственно, претрудно и обязывающе…

Таким образом, смерть становится для меня оформляющим и осмысливающим началом жизни, не то призывом, не то советом. Как если бы старший друг, любящий и заботливый, сказал мне: «Знаешь что, жизнь-то ведь коротка, а прекрасным возможностям — в любви, в служении, в созерцании, в созидании — нет числа; не лучше ли оставить без внимания все пошлое, жалкое и ничтожное и выбрать себе лучшее, подлинно лучшее, на самом деле прекрасное, чтобы не утратить божественных красот мира и жизни?..»

Идея смерти как бы открывает мне глаза и вызывает во мне какой-то неутолимый голод, жажду истинного качества, волю к божественным содержаниям, решение выбирать и отбирать, верно, не ошибаясь и не обманываясь. Я постепенно учусь различать — что действительно хорошо и прекрасно перед лицом Божиим и что мне только кажется хорошим, а на самом деле лишь соблазняет, прельщает и разочаровывает. И проходя этот жизненный искус, я все более и более убеждаюсь, что в жизни есть многое множество содержаний, занятий и интересов, которыми не стоит жить или которые не стоят жизни; и, напротив, есть такие, которые раскрывают и осуществляют истинный смысл жизни. А смерть дает мне для всех этих различений и познаний — верный масштаб, истинный критерий.

Мне думается, что все мы уже переживали и еще переживем не раз нечто подобное: когда близится смерть или когда, по крайней мере, тень смерти осеняет нас, то все содержания и ценности жизни как-то вдруг, словно сами по себе, переоцениваются. Все то, что в тусклой повседневности, во время безопасного прозябания казалось нам стершимся, безразличным, почти обесценившимся — вдруг раскрывает свои различия, показывает свое настоящее качество и находит себе верное место и истинный ранг. Око смерти глядит просто и строго; и не все в жизни выдерживает ее пристального взгляда. Все, что пошло, тотчас же обнаруживает свое ничтожество, наподобие того, как листы бумаги, охваченные огнем, вдруг вспыхивают ярким пламенем и сейчас же чернеют, распадаются и истлевают в пепел. Так что впоследствии даже не верится, что этот прах и тлен мог представляться важным и ценным. Но зато все истинно ценное, значительное и священное утверждается перед лицом смерти, победоносно выходит из огненного испытания и является в своем истинном сиянии и величии. Первое изобличается и разоблачается; второе оправдывается и подлинно освящается. И не то, чтобы мы само это производили; нет, это огненное испытание идет от смерти и осуществляется ее близким дыханием.

Бывают в человеческой жизни такие дни и минуты, когда человек внезапно видит смерть перед собой. Ужасные минуты. Благословенные дни. Тогда смерть, как некий Божий посол, судит нашу жизнь. И вся наша жизнь проносится перед нашим духовным взором, как на молниеносном параде. И все, что в ней было верного и благого, все, чем на самом деле стоит жить — все утверждается как подлинная реальность, все возносится в сиянии; а все, что было мелко, ложно и пошло, — все сокрушается и посрамляется. И тогда человек проклинает всю эту ложь и пошлость и судит себя, как растратчика сил и глупого мота. Зато — как он радуется всему верному и подлинному, и сам не понимает, как это он мог жить доселе чем-нибудь иным. Он слышит, как в глубине его души все упущенное стонет и молит о восстановлении; и сам начинает мечтать о том, чтобы прошлая жизнь считалась прожитою «начерно» и чтобы была дана ему возможность прожить новую жизнь уже «набело». Мгновенно родятся планы новой, чудной жизни, и тут же беззвучно произносятся клятвы верности ей, а к Богу восходят молитвы о даровании новых сроков и новых возможностей…

А когда опасность смерти проносится и вновь наступает тишина и спокойствие, тогда человек видит, что вся его жизнь была как бы разобрана и провеяна, и делает один из значительнейших выводов в своей жизни: не все, чем мы живем, стоит того, чтобы мы отдавали ему свою жизнь. Только те жизненные содержания и акты полноценны, которые не боятся смерти и ее приближения, которые могут оправдаться и утвердиться перед ее лицом. Все, что стоит нашего выбора и предпочтения, нашей любви и служения даже и в предсмертный час, — все прекрасно и достойно. За что можно и должно отдать жизнь, то и надо любить, тому и надо служить. Жизнь стоит только тем, за что стоит бороться на смерть и умереть; все остальное малоценно или ничтожно. Все, что не стоит смерти, не стоит и жизни. Ибо смерть есть пробный камень, великое мерило и страшный судия.

Вот как я созерцаю смерть, мой дорогой друг. Смерть не только благостна, она не только выручает нас из земной юдоли и снимает с нас непомерность мирового бремени. Она не только дарует нам жизненную форму и требует от нас художественного завершения. Она есть еще некая таинственная, от Бога нам данная «мера всех вещей» или всех человеческих дел. Она нужна нам не только как узорешительница или как великая дверь для последнего ухода; она нужна нам прежде всего в самой жизни и для самой жизни. Ее облачная тень дается нам не для того, чтобы лишить нас света и радости или чтобы погасить в нашей душе охоту жить и вкус к жизни. Напротив, смерть воспитывает в нас этот вкус к жизни, сосредоточивая и облагораживая его; она учит нас не терять времени, хотеть лучшего, выбирать изо всего одно прекрасное, жить Божественным на земле, пока еще длится наша недолгая жизнь. Тень смерти учит нас жить светом. Дыхание смерти как бы шепчет нам: «опомнитесь, одумайтесь и живите в смертности бессмертным». Ее приближение делает наши слабые близорукие глаза — зрячими и дальнозоркими. А ее окончательный приход освобождает нас от бремени естества и от телесной индивидуации. Позволительно ли нам проклинать ее за все это и считать ее началом зла и мрака?

Я понимаю, что ее окончательность и непоправимость, ее таинственность и загадочность — могут внушать людям трепет. Но ведь поток жизни, в котором мы все время пребываем, несет нам ежеминутно ту же непоправимость, ту же таинственность и непостигаемую сложность. Ведь каждый миг нашего земного пути невозвратим и, отгорая, уносится в какую-то пропасть; и эта бездна прошлого и надвигающаяся на нас бездна будущего не менее страшны, чем миг предстоящей нам смерти. Жизнь не менее таинственна, чем смерть; только мы закрываем себе глаза на это и привыкаем не видеть. А смерть, если ее верно увидеть и понять, есть не что иное, как особый и величественный акт личной жизни. И тому, кто ее верно увидит и постигнет, она откроется, как новый друг, бережный, верный и мудрый.

О бессмертии (письмо второе)

Но ты хотел еще знать, мой друг, признаю ли я бессмертие личной души; и я хотел бы ответить тебе и на этот вопрос, со всею прямотою и откровенностью, но помимо всякой богословской учености.

Скажу тебе по совести, что самая мысль об окончательном, бесследном исчезновении моей духовной личности кажется мне бессмысленной, слепорожденной и мертвой. Эту «возможность» я переживаю как нелепую и отпетую невозможность, которую даже обсуждать не стоит, ну, приблизительно так, как если бы кто-нибудь начал рассуждать о темном свете, о бессильной силе или о небытии бытия. Есть люди, склонные к пустому, конструктивному мышлению: они не хотят исходить от реальностей, их прельщает стройность и последовательность мысли, беспочвенность им не страшна, а в истину они не верят. Им-то и надо предоставить оперировать такими понятиями, как «смертность живого духа». Но присущее мне чувство реальности уклоняется от этого. Каждый человек и в особенности каждый ученый, исследователь должен обладать неким верным чутьем, опытным в созерцании глазом, интуитивным ощущением предмета и его объективной природы, чтобы не поддаваться таким соблазнам и не тратить время на обсуждение пустых и отвлеченных возможностей, чтобы не гоняться за такими логическими призраками и не впадать в «последовательную», но мертвую схоластику. Нереальные возможности суть невозможности, праздные фикции. А тот, кто хочет говорить о реальных возможностях, тот обязан находить соответствующие реальности и держаться за них.

Вот почему я хотел бы установить, что о смерти нашей духовной личности может говорить только тот, кто или совсем лишен духовного опыта, или не желает пребывать в нем и опираться на него. Возможно, что при этом он исходит всецело из чувственного опыта естествознания, рассудочно переработанного и духовно не осмысленного, принимаемого им за единственно допустимый и верный опыт. Но возможно, что он исходит при этом и из буквенного понимания какой-нибудь философской или религиозной книги, в которой об этом «ничего не сказано» или же сказано как раз обратное. Но во всех этих случаях люди идут мимо настоящего первоисточника, мимо подлинного духовного опыта и настоящих духовных реальностей и судят о том, что от них скрыто.

Этот опытный источник, эту подлинную реальность каждый из нас должен пережить лично и самостоятельно, он должен носить их в самом себе для того, чтобы судить о них — из них. Если он лишен этого опыта, если он ему совершенно недоступен, то вряд ли окажется возможным дать ему сколько-нибудь наглядное представление о духе и его жизни, а «доказательство» станет уже совсем невозможным. Но если у него есть хотя слабое ощущение духа, как бы «горчичное зерно» этого опыта, или тлеющая искра, скрытая под пеплом повседневной жизни и способная дать пламя, то ему, наверное, можно будет показать все существенное и добиться взаимного понимания.

При всем этом я имею в виду живой опыт нашего не материального, не телесного и притом именно духовного бытия.

Страшно нам, земнородным, помышлять о смерти. Страшно нам представить себе, что наше телесное естество распадется и предастся тлению. Страшно нам, что угаснет наше земное сознание и самосознание, прилепленное к нашему телу, связанное с ним, им ограниченное и в то же время обогащенное. Прекратится все мое «здешнее». Расстроится все мое земное душевно-телесное устройство. Что останется тогда от меня? Да и останется ли что-нибудь? Что сделается со мной? Куда я денусь? Что это за бесследное, таинственное исчезновение в вечном молчании? Вопрос встает за вопросом и остается без ответа. Тьма. Бездна. Конец. Больше никогда.

Есть, однако, ключ к этой томительной загадке, есть некий подступ к этой пугающей тайне. А именно: никто не может дать мне ответ на этот вопрос, только я сам, только я один могу сделать это, и притом через мой собственный, внутренний опыт. В этом опыте я должен пережить и увидеть мое собственное духовное естество и добыть себе очевидность моего духовного бессмертия. Пока я этого не совершу, всякий чужой ответ, как бы умно и изящно он ни был оформлен, будет мне не ясен, не убедителен, не окончателен; уже в силу одного того, что земной язык не имеет для этих обстояний верных слов и отчетливых представлений, а сверхземному языку я еще должен самостоятельно научиться, т. е. приобрести его, или (еще точнее) творчески создать его в себе, чтобы понимать его и владеть им. Если я, например, не разумею по-китайски, то сколько бы живые свидетели не рассказывали мне на китайском языке о китайских событиях, я останусь в недоумении, ничего не узнаю и ничего не пойму. Чтобы узреть сверхземное, надо реализовать и оформить в себе сверхземной способ жизни, из которого потом и возникнет сверхземной язык… И все это — в пределах земной жизни.

Страшно нам, земнородным, помышлять о смерти, потому что мы не умеем отрываться от земного, чувственно-телесного способа быть и мыслить, и, не умея, цепляемся за наше тело, как за спасение. Мы принимаем его за наше «главное», за наше настоящее существо, а оно есть только Богоданная «дверь», вводящая нас во внешний, материальный мир со всей его бременящей грузностью и легчайшей красотою. И когда мы видим, что эта «дверь» отказывается служить нам и рассыпается в прах, когда мы думаем о том, что наше тело станет «безгласною, бездыханною» перстию, то мы в смятении готовы допустить, что это и есть наш сущий и бесследный конец…

Мы не можем и не должны презирать или тем более «отвергать» наше тело: ведь оно вводит нас в вещественный мир, полный разума и красоты: оно открывает нам все чудеса Богосозданной твари, всю значительность, и чистоту, и величие материальной природы. Тело есть необходимое и естественное орудие нашего приобщения к Божиему миру, нашего участия в нем; и пока мы живы, оно должно оставаться в нашем свободном и здоровом распоряжении. Оно дается нам совсем не напрасно, ибо мир природы, в который оно нас вводит, есть таинственное и прикровенное воплощение мысли Божией, живой и художественный символ Его мудрости, так что и мы сами становимся участниками этого воплощения и этого символа, его живою частью, его органическим явлением. Славно и дивно, что нам был открыт этот доступ… Но еще лучше, что он открывается нам на время и потом будет отнят и закрыт: ибо нам предстоит нечто более высокое, совершенное и утонченное.

Итак, несомненно, что наше тело входит в земной состав нашей личности. Но несомненно также, что оно не входит в состав нашего духовного бытия. И в этом мы должны убедиться еще при жизни. Мы должны научиться не переоценивать нашего тела и отводить ему подобающее место и надлежащий ранг в нашем существовании.

Человек способен не только к чувственно-телесному опыту. Ему доступен еще иной, не чувственный и все же предметный опыт; и мы должны вынашивать его, очищать его и предаваться ему. Нам дана способность извлекать себя из телесных ощущений и чувственных впечатлений, уходить нашим вниманием и созерцанием внутрь, в глубину душевно-духовных объемов и освобождать существенное ядро нашей личности от гнета и наваждений материи. Предаваясь этой способности и развивая ее в себе, мы постепенно открываем свое нетелесное бытие и утверждаем его, как главное и существенное. Мы приобретаем нечувственный опыт, наполненный нечувственными содержаниями и удостоверяющий нас в бытии духовных законов и предметов. И первое, что нам при этом открывается, это наша собственная духовная личность.

Мое духовное «Я» открывается мне тогда, когда я убеждаюсь, что я есть творческая энергия, такая энергия, которая сама не материальна, но имеет призвание владеть своим телом, как символом, как орудием, как одеянием. Эта духовная энергия имеет силу не служить своему земному телу, но господствовать над ним; она имеет власть отвлекаться от него и преодолевать его; она не признает его «мерою всех вещей». Эта творческая энергия живет ради других ценностей и служит другим целям. У нее другие критерии и мерила. У нее совершенно иные формы, иные законы жизни, иные пути и состояния, чем у тел или вообще у материи: это формы — духовной самостоятельности и свободы, это законы — духовного достоинства и ответственности, это пути — духовного очищения и самосовершенствования, это состояние бессмертия и богосыновства. Эта энергия, как таковая, есть изначально и существенно искра Божия; и человек призван к тому, чтобы принять и утвердить в себе эту Божию искру, как свою подлинную и собственную сущность; человек должен предаться этой духовной искре, потерять себя в ней и тем самым найти себя вновь. Тогда он сам станет Божией искрой и сумеет разжечь ее в целое пламя, а себя превратить в несгорающую купину духа.

Но в действительной жизни дело совсем не обстоит так, что человек остается двойственным и распадающимся, так что Божия искра горит в человеке сама по себе и человек живет ее силою, ее формами и содержаниями, а земное тело чадит само по себе, со всеми своими слабостями и необходимостями, во всей своей тварности и тленности. Нет, человек предназначен к единству и призван быть живою и творческою целокупностью. Мой дух, эта творческая искра Бога, призван к тому, чтобы пронизать мою душу и прожечь мое тело, превратить и тело и душу в свое орудие и в свой символ, очистить их от мертвого бремени и художественно преобразить их. Каждому из нас дается своя искра, и эта искра хочет разгореться в нас и стать огненной купиной, пламя которой должно охватить всего человека и превратить его в Божие огнилище, в некий земной маяк Всевышнего. Итак, в этом жизненном развитии искра Божия очеловечивается и индивидуализируется, а человек оправдывает свое существование и освящается в своем творчестве. Человек становится художественным созданием Божиим, личным светильником Его Света, индивидуальным иероглифом Духа Божия… И тот, кто хоть несколько касался этой тайны единения, этого художества Божия в человеческой душе, тот сразу поймет и примет слово преподобного Серафима Саровского, сказавшего: «Бог заботится о каждом из нас так, как если бы он был у Него единственным».

И вдруг я слышу, что эта олицетворенная искра Божия, это художественное создание Его Духа, в котором Божия благодать и личная свобода человека сочетались и объединились в творческой мистерии — имеет погибнуть, распасться, исчезнуть в ничтожестве, пустоте и смерти… И к этой праздной выдумке слепых людей я должен отнестись серьезно и принять ее на веру? Эти духовно слепые люди свято веруют в закон сохранения земной материи и физической энергии: это для них достоверно, в этом они не сомневаются. Но именно потому, что дух не есть ни материя, ни физическая сила, он, по их мнению, или вовсе не существует, или же бесследно погибнет… Дух — эта свободнейшая и интенсивнейшая энергия, призванная к созерцанию невидимого, к восприятию сверхчувственного, к обхождению с бессмертными содержаниями, постигающая именно в этом обхождении свое собственное призвание и бессмертие… Какая жалкая попытка перенести самую бренную мысль земного мира — мысль о смерти — в сферу нетленных и непреходящих обстояний духа…

Есть великий Художник, который создал внешний мир во всех его великолепных законах и строгих необходимостях и который доныне продолжает создавать мир человеческих духов, во всей его дивной свободе и бессмертности. Мы — Его искры, или Его художественные создания, или Его дети. И именно в силу этого мы бессмертны. И наша земная смерть есть не что иное, как наше сверхземное рождение. Правда, человеку лишь редко удается предоставить свою свободу целиком — Божьему пламени; лишь редко становится человек во всей своей свободе совершенным художественным созданием Духа. Но каждый человек имеет определенную ступень достижимого для него совершенства. Всю жизнь свою он созревает, восходя к этой ступени; всю свою жизнь он зреет к смерти. И земная смерть его наступает тогда, когда ему не дано подняться выше, когда ему нечего больше достигать, когда он созрел к смертному уходу.

Друг мой. Это было великим счастьем, что мне дано было узреть Божий мир, внять его голосу, воспринять его живое дыхание — хотя бы бегло, скудно и беспомощно… Я ведь всегда знал и помнил, что за этим, хотя бы кратко и поверхностно воспринятым мною великолепием, имеется еще бесконечное богатство красоты, величия и таинственной значительности, которого я не могу воспринять, которое для меня погибает. И все-таки — какое счастье, что мне довелось посетить этот Божий сад! Сколь благостно было это данное мне разрешение, как много получил мой дух от этого пребывания — от прелести этих цветов, от этих радостно сияющих бабочек, от молчаливо молящихся гор, от благовествующих потоков, от тишины облаков, от ликования птиц, от всех земнородных существ. От моря и от звезд. От добрых и от злых людей, и в особенности от великих созерцателей, которые хвалили Творца словами и помыслами, в пении и в живописании, изображением и изучением — или же прямою молитвою. Какое незаслуженное богатство! Какая неисчерпаемая глубина! Поистине, великие и неоплатные дары… И это тоже было великим счастьем, что я не только мог видеть этот мир, но и участвовать в его жизни своею жизнью: что я мог сам дышать, любить и страдать, совершать поступки и делать ошибки, идти по пути очищения, верить и молиться; что я имел возможность испытать на самом себе законы мирового естества и осуществлять свою духовную свободу живыми решениями и делами; что мне было предоставлено жить и созревать к смерти… А потом я буду отозван, так, как если бы я созрел для этого отозвания и как если бы я оказался достоин приобщиться новому, ныне для меня невообразимому, сверхземному богатству — чтобы воспринять его неким новым, внутренним, непосредственно-интимным способом. Все, что я упустил и утратил, все, что я, как чувственно-ограниченное земное существо, не сумел воспринять и в чем я смутно чувствовал или блаженно предчувствовал невыразимое в словах дуновение моего Творца — все это и еще иное, прекраснейшее, ожидает меня там, зовет меня туда, все это откроется мне по-новому в неземных образах и видениях. Тогда я буду воспринимать сущее не как внешний мне предмет, но свободным и блаженным приобщением к его сущности: это будет творческое отождествление, в котором мой дух будет богатеть, не утрачивая личную форму, но совершенствуя ее. Мне еще надо все увидеть и постигнуть, оставаясь самим собою, все воспринять, чего меня лишала моя земная ограниченность, пережить ликуя все чудеса Божьего богатства, которые уже открылись мне или еще не открылись мне в предчувствиях, мечтах и созерцаниях моей земной жизни.

Мне предстоит долгое и блаженное восхождение к моему Творцу, к моему Отцу, Спасителю и Утешителю — в дивовании и в молитве, в очищении и благодарении, в возрастании и утверждении. И в этом истинный смысл моего бессмертия, ибо всякое несовершенство неугодно Богу и в творении Его неуместно…

Так я понимаю бессмертие человеческого духа.

Потерянный день

Вчера у меня был потерянный день. Это случилось как-то само собою, но вечером я почувствовал всем своим существом, что день этот для меня погиб.

Как только я проснулся, мною овладели заботы: выдвинулись всевозможные жизненные затруднения, осложнения и прямые опасности, целое змеиное гнездо. Напрасно я пытался отделаться от него презрением или юмором; напрасно корил себя за робость и пессимизм; напрасно искал спокойствия в молитве. Как будто давящий туман надвинулся на мою душу; узлы не распутывались, надежды гасли. Воображение рисовало надвигающиеся беды и унижения: когда жизнью овладевают черствые фанатики, духовные идиоты, то надо готовиться ко всему. Горечь и отвращение овладели мною. Сердце судорожно сжалось и ожесточилось. Надо было бороться. И так начался этот погибший день.

Нужно было собрать все силы и проламывать стены — одну за другою. Надо было найти спокойствие в самой тревоге, сосредоточиться, все взвесить, выработать план и с достоинством встретить опасность. Надо было перейти в наступление: идти от человека к человеку, будить друзей, уговаривать жестоковыйных, заклинать врагов. Надо было доказывать бесспорное, дробить камни, плавить железо… Есть же на свете счастливые люди, которые и не подозревают, во что превращается жизнь под управлением бессердечных доктринеров, какую ложь, какую мертвость, какое опустошение и какую грязь они несут людям и что приходится переживать из-за них…

Вечером, когда я вернулся домой и все узлы оказались каким-то чудом распутанными, — я чувствовал себя смертельно усталым. Все удалось, успех превышал всякие надежды, но день был потерян.

Он был потерян потому, что сердце мое пребывало в судорожном ожесточении, а оно ожесточилось оттого, что я видел вокруг себя ожесточенный мир и не заметил, как он меня заразил и отравил. Когда сердце ожесточается, то оно уже не способно к любви: оно не поет и не светит; оскорбленное и онемевшее, оно погружается в темное молчание; в нем нет ни ласки, ни улыбки; и к молитве оно уже не способно. Оно каменеет. А когда сердце окаменело, то человек не может быть орудием Божиим; и день оказывается погибшим.

Это был погибший день потому, что я думал только о себе и хлопотал только за себя. Надо же было спасаться как-нибудь из этого жизненного тупика… И все-таки… О, этот страх за свою шкуру, как будто она так необходима и драгоценна. Жизнь становится вращением вокруг себя самого, как если бы ни на земле, ни в небе не было ничего лучшего, высшего… Человек слепнет и глохнет для всего остального страдающего мира; и живая ткань Божия, ради которой только и стоит жить на земле, как бы перестает существовать для него. И день проносится в душе, мертвый и пошлый; и уходит в прошедшее, как нерасцветший цветок.

Этот день пропал для меня потому, что я боролся с людьми, я старался подчинить себе их волю, использовать их, как свое орудие, и не было во мне живой любви к ним — ни к одному. Я подходил к ним осторожно и ловко, я уговаривал и доказывал, я внушал им необходимое, но сам я оставался сухим и деловитым и только пристально и зорко рассматривал их, как каменщик рассматривает свои неуклюжие кирпичи. Мало того. Они все время были противны мне, эти жестокие, самодовольные, заносчивые выскочки; и отвращение царило в моей встревоженной душе. И отвращение это надо было скрывать; и лицемерить, и лгать, ненавидя… Куда мне девать теперь это бремя? Как мне смягчить и разбудить мое сердце? Проснется ли оно опять к любви?.. Уходи же, уходи, пропащий день, чтобы можно было забыть тебя и исцелиться.

Да, день был пропащий, потому что все прекрасное и нежное на свете не существовало для меня. Птички не пели мне. Цветы не радовали мою душу и не благоухали мне. Я не видел ни одной детской улыбки. Я совсем не мечтал о красоте. Холодный ветер проносился надо мною, как над уличным фонарем. Я даже не помню, было ли вчера солнце на небе. И самое внутреннее пение мое, вечно поющее во мне о далях и глубинах, смолкло, и ручей его иссяк. Мир, как нежная тайна, мир, как живой гимн, мир, как чудо Божие — не существовал для меня. Нет, это была не жизнь; я не жил в этот день…

Он погиб для меня, потому что я не нашел ни одной нити, ведущей к Царству Божьему, и взор мой ни разу не коснулся его дивной, сияющей ткани. В такие дни жизнь лишается смысла и святыни, как бы ни везло человеку и как бы удачны ни были его земные дела. Ибо человек строит свою жизнь не делами, а деяниями; он дышит сверхчеловеческими веяниями; он живет близкими лучами, приходящими из священной дали; он живет дыханием Божиим…

Прощай же, пропащий день. Угасай в забвении. Один-единственный дар останется мне от тебя: что я увидел твою пустоту и понял, что потерял тебя в жизни.

П.А.Сорокин Таинственная энергия любви

1. Новая область исследования

В течение последних десятилетий наука открыла для себя несколько новых областей исследования и применения. Проникновение в мир атома и использование атомной энергии — вот только два примера таких прорывов научного знания. Самое позднее из них, это наверное, открытие мистической сферы альтруистической любви. Несмотря на то, что ее изучение находится еще в стадии становления, в будущем она, по-видимому, превратится в один из важнейших предметов познания.

Перед первой мировой войной с последовавшими за ней катаклизмами нашего времени наука старательно избегала эту область. Считалось, что проявления альтруистической любви составляют заботу скорее религии и этики, нежели науки. На них смотрели как на хорошие темы для проповедей, но отнюдь не для исследования и изучения. Более того, довоенная наука гораздо сильнее проявляла интерес к изучению преступников и душевнобольных, чем святых и гениев; таких явлений, как борьба за существование, эгоизм и ненависть, чем таких, как взаимопомощь, любовь и сострадание.

Волна гигантских катастроф, начавшаяся после 1914 г., а теперь надвигающаяся опасность новой самоубийственной войны радикально изменили ситуацию. Свершившиеся бедствия послужили стимулом к научному изучению бескорыстной любви. Они же привели и к основательному пересмотру многих теорий, до того времени считавшихся научными, в особенности тех из них, которые исследовали причины и средства предотвращения войн, революций и преступлений.

Помимо всего прочего, этот пересмотр показал, что глубокомысленные рецепты о том, как излечить язвы человечества, не способны достичь своей цели, если они не принимают в расчет энергию неэгоистической любви. Этот вывод в равной степени относится ко всем рецептам: и к тем, которые для предотвращения конфликтов рекомендуют чисто политические, воспитательные, псевдорелигиозные, экономические средства, и к тем, которые рекомендуют для этого военные средства. Например, мы склонны думать, что если бы завтра во всем мире установилась демократическая форма правления, мы, наконец, обрели бы длительный мир и социальный порядок, в котором нет места преступлениям. Тем не менее, недавно проведенные скрупулезные исследования сравнительной преступности на примере 967 войн и 1629 внутренних смут из истории Греции, Рима, стран Запада за период с 600 г. до Р.Х. до настоящего времени показывают, что демократические режимы были почти столь же воинственны, неустойчивы, как и автократические режимы, и имели такой же высокий уровень преступности.

Что касается образования, то в том виде, в каком оно есть, оно никогда не было панацеей от международных войн, гражданского раздора и преступлений. За период с IХ века до нашего времени образование добилось громадных успехов. Количество школ всех видов, процент грамотности и число научных открытий и изобретений резко возросли. Однако количество и «убойная сила» войн, кровавых революций и тяжких преступлений не уменьшились. Наоборот, в XX столетии они достигли ни с чем несравнимого уровня, тем самым превратив это столетие — самое научное и самое образованное из двадцати пяти прошедших веков греко-римской и западноевропейской истории — и в самое кровавое из них.

Точно так же, ужасающий прогресс в области знания и освоения всех видов физической энергии не дал человеку длительного мира. Он скорее еще больше увеличил его шансы быть уничтоженным во всякого рода общественных конфликтах.

Даже религия, если она поверхностна, исчерпывается «словами» и «обрядами», такая «облегченная» религия, не подтверждаемая деяниями бескорыстной любви, немного способствует решению этой задачи. Иисус, св. Иаков и св. Павел совершенно справедливо учили, что «вера без дел мертва» и что «во Христе Иисусе не имеет силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, действующая любовью»[121]. Так как систематическое исполнение заповедей любви гораздо труднее, чем простое «словесно-ритуальное» исповедание веры, истинно верующие, те, кто неизменно осуществляет свои моральные заповеди, всегда составляли незначительное меньшинство в любой религиозной группе. Из миллионов христиан лишь немногие всегда поступают в соответствии с такими поучениями Нагорной Проповеди как «любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас», «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»[122] или с большинством других поучений этой проповеди. Сказанное справедливо и относительно приверженцев других религий, насчитывающих миллионы сторонников.

Изучив свидетельства о 73 обращенных известным евангелистом, мы установили, что только один из этих сошедших с «конвейера обращения» заметно изменил свое внешнее поведение в сторону альтруизма. Этим глубоким разрывом между высокими поучениями и низменными поступками объясняются скромные результаты религии в деле предотвращения конфликтов.

Поскольку разрыв на протяжении последних столетий, по-видимому, все более углубляется, то мало шансов с помощью словесно-ритуального вероисповедания достичь этой цели в будущем.

Наконец, то же самое можно сказать и о других «магических» рецептах устранения смертоносных форм социальных конфликтов. Установление коммунистической, или социалистической, или капиталистической форм организации экономики также не может выполнить эту задачу, ведь ни одно из обществ с такими типами экономики, известных в истории, не свободно от описываемой борьбы. Не более обнадеживающей является вера в установление международного и внутреннего мира средствами «массового насилия» с помощью ядерного и других «ультимативных» методов войны.

Эта политика, практикуемая в течение тысячелетия, «мира посредством войны» или основанная на принципе римлян, si vis pacem, parda bellum (хочешь мира — готовься к войне) не дала человечеству даже относительно продолжительных периодов мира.

Последние исследования показывают, что в греко-римской и евро-американской истории международный военный инцидент происходил в среднем каждые 2–4 года, в то же время в тех же странах гражданские войны имели место каждые 5-17 лет.

Наконец, те же исследования обнаруживают факт, что в каждой новой войне изобретались все более смертоносные средства; масштаб, разрушительность и потери в войнах и революциях имели тенденцию возрастания, а не снижения. Эти «зловещие» факты в достаточной степени демонстрируют безнадежность упомянутых политических курсов для установления продолжительного мира. Незабываемый урок катастрофы этого века убедительно показывает, что только увеличение «производства, накопления и распространения» энергии неэгоистической любви, а никакие другие средства не смогут предотвратить будущие самоубийственные войны, установить гармоничное устройство в человеческом универсуме.

Таинственные силы истории, кажется, предъявили человеку ультиматум: погибни от своих собственных рук или поднимись на более высокий моральный уровень посредством благодати творческой любви (the grace of creative love). Эта ситуация объясняет, почему сейчас начато серьезное изучение этой энергии и почему она, вероятно, станет наиболее важной областью исследований в будущем.

2. Многообразие творческой любви

«Все это может быть истинно, — часто говорят мне мои скептически настроенные друзья, — но где доказательства, что эта энергия любви может работать? И если даже так, как мы сможем увеличить ее производство, накопление и распространение в человеческом обществе?» Мой ответ на эти трудные вопросы следующий: имеющееся у нас знание об этой энергии пока ничтожно мало, очень незначительно. Наше «ноу-хау» ее эффективного производства и утилизации также очень скудно. И все-таки даже такое незначительное знание и скудное «ноу-хау» достаточно подтверждают то, что «благодать любви» является одной из трех высочайших энергий, известных человеку (наряду с истиной и красотой).

Эта энергия или сила отлична от других энергий и несводима к скалярным физическим величинам, называемым «сила» (force), «работа» (work), «мощность» (power), «энергия» (energy). Ее свойства скорее качественные, чем количественные. И поэтому у нас нет какой-либо единицы измерения данной энергии (подобно Эргу в физике). Вследствие этого мы можем только очень грубо оценить, когда ее (а) интенсивность, (в) экстенсивность, (с) чистота, (d) длительность, (е) адекватность заметно больше или меньше. Хотя эти измерения (а, в, с, d, е) называются «измерениями любви», они отличаются от величин «силы» или «энергии» в физике, выраженных в формулах: МL / Т2 и МL2 / ТЗ.

Более того, мы не знаем, применимы ли закон сохранения энергии и другие физические законы к энергии любви. Термин «энергия» используется нами в его общем значении, как «способность производить действие или эффект».

Энергия любви проявляется как бесконечный универсум, который неистощим качественно и количественно. Она как айсберг: только малая часть его является видимой, эмпирически воспринимаемой и наблюдаемой. Из многих форм существования этой энергии мы можем отметить здесь космически-онтологический, биологический и психологический ее аспекты.

Космически-онтологическая концепция энергии любви.

В космическо-онтологическом аспекте альтруистическая любовь или Добро, наряду с Истиной и Красотой, считалась одной из трех высших форм космических энергий, или действительности, или ценности, управляющей не только в человеческом обществе, но и во всем космосе. Подобно христианской Троице — Отец, Сын и Св. Дух — Любовь, Истина и Красота являются величайшими ценностями или энергиями, неразделимыми, но отличными друг от друга.

По этой причине подлинная истина всегда добра и прекрасна, подлинная красота неизменно истинна и добра, и подлинная любовь всегда истинна и прекрасна. Потенциально каждая из них содержит две другие. В этой троице любовь постигается как объединяющая, интегрирующая и гармоническая космическая сила, которая противодействует дезинтегрирующим силам хаоса, объединяет то, что разделяется враждой, строит то, что разрушается разладом; создает и поддерживает великий порядок во всем универсуме. Формула «Бог есть любовь и Любовь есть Бог», используемая практически во всех великих религиях, является вариацией этой космической концепции неэгоистической любви.

Вечная космическая борьба между Ахура-Маздой — добрым космическим творцом и Арманом — злым космическим разрушителем в зороастризме; и вообще добрый Бог как благотворящий создатель против злого Сатаны — разрушителя, во многих религиях является еще одной вариацией той же онтологической концепции любви. Эмпедоклова теория, в которой «все вещи то объединяются в единство под действием любви, то все они разделяются под влиянием вражды», развитая многими последующими мыслителями, включая Ф.Достоевского, Л.Толстого, В.Соловьева и М.Ганди, утверждает третий вариант этой онтологической концепции. В соответствии с ним, все эмпирические формы неэгоистической любви в физическом, биологическом и человеческом мирах являются ничем иным, как представлениями этой таинственной космической любви.

Эмпирический биологический альтруизм.

В качестве эмпирического феномена альтруистическая любовь означает специфическое поведение живых форм, стремящихся — инстинктивно или сознательно — быть полезными другим организмам. В растительном и животном мирах она имеет во многом рефлекторный характер. Там она проявляет себя в многочисленных действиях и противодействиях сотрудничества и помощи, настолько частых и общих, по меньшей мере, как действия и противодействия в борьбе за существование.

Начиная с репродуктивной деятельности одноклеточных и многоклеточных организмов, и действий, включающих в себя родительскую заботу о беспомощном новорожденном потомстве, и кончая тысячью различных форм оказания помощи, «инстинктивно-рефлекторный альтруизм» среди животных и растительных организмов утверждает себя по меньшей мере как общий и значительный фактор их жизни и эволюции, как фактор борьбы за существование. Без минимума помощи и сотрудничества само выживание и воспроизводство практически всех видов едва ли возможны[123]. Это особенно верно для таких видов, как Homo sapiens, чьи детеныши рождаются беспомощными и требуют заботы об их выживании в течение нескольких месяцев или лет. В этом смысле альтруистические силы сотрудничества биологически являются более важными и жизненными, чем антагонистические силы.

Среди организмов наблюдается относительное равновесие между инстинктивно-рефлекторными альтруистическими стремлениями и бездеятельными, эгоистическими. В конечном счете, тем не менее, сосредоточенные на интересах группы альтруистические стимулы оказываются более сильными, чем стимулы эгоистической природы.

Альтруистическая любовь в человеческом обществе:

ее психологические и поведенческие характеристики.

В человеческом обществе альтруистическая любовь проявляется одновременно как специфический психологический опыт, внешнее поведение и социальное отношение. Несмотря на большое разнообразие конкретных форм альтруистического опыта, поведения и отношения, все подлинные альтруистические переживания и действия имеют две общие характеристики. Во-первых, эго или «Я» любящего индивида стремится к слиянию и идентификации с любимым «Ты»; во-вторых, все любимые индивиды рассматриваются и воспринимаются как высшая ценность, а не просто как средство для чего-либо или кого-либо. Чем искренне и чище альтруистическая любовь, тем заметнее в ней эти качества. В опыте и поведении слабовольного или в псевдоальтруизме эти свойства убывают.

В зависимости от различных комбинаций эмоционального, волевого и интеллектуального элементов альтруистическая любовь в своей психологической характеристике различается «тональными качествами» или «цветами». Они обозначаются такими терминами, как сочувствие, симпатия, доброта, дружба, преданность, благоговение, доброжелательность, восхищение, уважение и другие. Все эти формы противоположны формам психологического опыта враждебного характера, таким как ненависть, враждебность, неприязнь, антипатия, зависть и т. п.

Если альтруистическая любовь остается на уровне чисто психологического опыта и не проявляет себя в соответствующих очевидных альтруистических действиях, тогда она становится «осуществленной» или не «полностью реализованной» любовью. Такая чисто «психологическая», или «идеологическая», или «выраженная словесно» любовь часто оказывается псевдолюбовью или даже «лицемерным альтруизмом». Подобные феномены «неисполненной» (психологической) любви, т. е. «психологическая» и «поведенческая» любовь встречаются намного чаще в человеческом обществе, чем феномены «осуществленной» (деятельной) любви. В человеческом обществе встречаются миллионы «идеологических» или «выраженных словесно» альтруистов и сравнительно мало подлинных «завершенных» альтруистов, осуществляющих благородные альтруистические заповеди, которые они проповедуют. Как социальное отношение любовь участвует во всех взаимодействиях между двумя и более субъектами, где ценностные стремления и реальные нужды одного разделяются и поддерживаются другими. Следовательно, все взаимодействия такого рода могут рассматриваться как «работающие» от энергии любви на различных уровнях чистоты, интенсивности, длительности и адекватности.

Альтруистическая и сексуальная любовь.

Если в сексуальной любви эго партнеров сливаются в одно любящее «мы», и если партнеры рассматривают друг друга и обращаются друг с другом как с высшей ценностью, тогда сексуальная любовь становится одной из форм альтруистической любви. Когда эти характеристики отсутствуют и когда сексуальные партнеры рассматривают и относятся друг к другу просто как к средству для получения удовольствия или вознаграждения, тогда сексуальная любовь превращается в отношение, лишенное альтруистической любви. Если сексуальные отношения включают в себя элемент принуждения одного партнера другим (как в случае изнасилования и т. д.) или элемент купли и продажи услуг (как в случае проституции и «коммерческих» браков), тогда сексуальная связь становится формой враждебных отношений, противоположных альтруистической любви.

Пять измерений альтруистической любви.

Для адекватных описаний и примерных измерений величин огромная сложность, многомерность и качественно-количественное многообразие конкретных феноменов альтруистической любви могут быть сведены до пяти основных «величин» интенсивности, экстенсивности, длительности, чистоты и адекватности субъективных альтруистических целей с их объективными результатами.

(а) В интенсивности психологическая-поведенческая-социальная любовь ранжируется от нуля до бесконечности, от богача, подающего несколько центов голодному, или чисто словесной напыщенной любви до добровольного пожертвования «тела и души» для благополучия любимого субъекта. (в) В экстенсивности любовь колеблется от нулевой точки любви себя (эготизм) до любви всего человечества, всех живущих созданий и всего универсума, (с) В длительности альтруистическая любовь — от кратчайшего по возможности момента до нескольких десятилетий, часто всей жизни индивида или группы, (d) В чистоте любовь варьируется до чистой любви, мотивированной исключительно любовью ради любви, или любовью человека ради самого человека, не принимающей во внимание какие-либо утилитарные или гедонистические мотивы; вплоть до «грязной» любви, мотивированной эгоистическими ожиданиями приключения, пользы, удовольствия, или выгоды от такой «нечистой» любви. Чистая любовь не признает ни сделок, ни вознаграждений. Она ничего не просит взамен. Нагорная Проповедь Иисуса и послание св. Павла (I Кор. 13) прекрасно описывают эту возвышенную любовь[124]. Все формы «продажной любви», включая гетеросексуальную, в которой сексуальный партнер любим только потому, что он или она дает удовольствие или вознаграждение, являются примерами «грязной» любви. Иногда такая любовь, лишенная альтруистических элементов, вырождается в отношение вражды и ненависти. (е) Адекватность любви колеблется от «слепой» до «мудрой». В неадекватной любви всегда имеется расхождение между субъективными мотивами и целями любви и объективными последствиями неумных или неадекватных действий, посредством которых любовь реализуется. Мать может страстно любить свое дитя и с готовностью пожертвовать чем-либо для блага ребенка, но реализуя свою любовь посредством неверных действий и средств, она может испортить ребенка и подвергнуть опасности его благополучие. Все формы такой слепой любви принципиально обусловлены недостатком научного знания о том, какие действия и средства могут или какие не могут дать подразумеваемые эффекты в любимых людях. Даже самая чистая и самая интенсивная любовь может быть слепой, если она проявляет себя в ошибочных с точки зрения науки действиях.

Таковы пять базисных «величин» неэгоистической любви. Чем выше чья-либо эмпирическая любовь в каждой и во всех этих величинах, тем больше она количественно и тем более возвышенна она качественно.

Альтруистическая любовь: «Эрос и Агапе»

Некоторые выдающиеся религиозные, философские и этические мыслители представляют альтруистическую любовь как эгоцентричный эрос, в то же время другие рассматривают ее как неэгоистическую или трансцендеирующую к эго этапе (ego-transcending). Концепция любви-эроса предполагает, что субъект, который не любит самого себя или свое собственное эго, не может любить и никого другого. Поэтому, чтобы быть альтруистом, ему нет необходимости трансцендировать, т. е. отказываться от своего «Я» и желания благ для самого себя. Ему необходимо лишь быть «просвещенным» относительно своих подлинных интересов, чтобы удержать свое «Я» от крайностей «непросвещенного эгоизма» и сотрудничать с другими индивидами для взаимной пользы.

Эгоцентрированный «эрос», таким образом, является по своей природе утилитарным, гедонистическим и «рациональным». Он придерживается правил: «живи и давай жить другим», «помогай другим, чтобы другие помогали тебе», «не делай вреда другим, чтобы не вредили тебе». Такая эрос-любовь характеризуется следующим образом: она даруется только тем, кто ее заслуживает и отвечает на нее взаимностью. В противоположность эросу агапе-любовь есть неэгоистическая самоотверженная любовь, которая «не добивается признания» и свободно изливает себя. Возможно, она приходит к человечеству свыше (от ее космического источника или Бога). Будучи неистощима в своем богатстве, как Солнце, эгапе освещает и спасает грешников не менее, чем добродетельная любовь. В этом смысле она непроницаема, непостижима и непонятна для эгоцентричного «рационального» ума. Проницательный эрос любит свой объект или субъект за его добродетель и его достоинства; непроницательная агапе творит своей любовью достоинства и добродетель даже в лишенном ценности до тех пор объекте или субъекте. Две описанные формы неэгоистической любви и их смешанные формы искони оказывали влияние на историю человеческого общества. Эрос и смешанная форма любви, по-видимому, встречались более часто и более обычны, чем агапе-любовь. С другой стороны, почти все величайшие апостолы любви, от Будды и Иисуса до Ганди, проповедовали и практиковали скорее агапе, чем эрос. Возможно, до некоторой степени это объясняет огромное влияние таких апостолов на миллионы людей и на ход человеческой истории.

3. Сила неэгоистической любви

Хотя существующее научное знание об альтруистической любви является незначительным, тем не менее можно с основанием утверждать, что энергия неэгоистической любви потенциально представляет собой гигантскую созидательную восстанавливающую и терапевтическую силу. Когда она будет лучше понята, благоговейно воспринята и мудро использована, она сможет существенно помочь в освобождении человечества от его самых тяжелых недугов — войн, преступлений, безумия, нищеты и пороков.

В течение последних десятилетий биология, психология, социология и другие отрасли науки неуклонно сближались в своих выводах. Стремительный рост массива данных этих наук убедительно демонстрирует созидательную и восстанавливающую функции любви в витальной, ментальной, моральной и социальной жизни индивидов, обществ и человечества. Вот несколько типических примеров созидательных и терапевтических функций неэгоистической любви, вполне установленных и постоянно действующих в человеческом обществе.

Биологические функции энергии любви.

Биологический аспект энергии любви проявляет себя в самой природе, и основном процессе жизни. Часто называемый «жизненной энергией», он таинственно объединяет различные неорганические энергии в поразительное единство живого одноклеточного или многоклеточного организма. Это таинственное создание живых форм из неорганических элементов может рассматриваться как первое биологическое проявление эмпедокловой энергии любви. Зарождение практически всех одноклеточных организмов из родительской клетки либо посредством деления родительской клетки на четыре новых индивида (зооспоры), либо на 32, или на 64 микрозооорганизма, с последующим соединением гамет в новый организм, становится еще одним проявлением «биологической энергии любви»; «двое на какой-то период связаны во взаимодействующую ассоциацию», «жизнь либо одного, либо другого в какой-то период зависит от потенциального либо актуального существования другого». Без такого взаимодействия, без родительской клетки, доставляющей жизненные ткани в новый организм, без метаболического и физиологического обмена между родительской и дочерней клетками, появление нового организма, та же как и само продолжение жизни, станет невозможным. Кооперация двух организмов в половом воспроизводстве многоклеточных организмов, сопровождаемая чувством биологического влечения между ними, является видимой формой этой «биологической любви», необходимой для поддержания всех таких видов, и, благодаря этому, самой жизни. Родительская забота о потомке в период его беспомощности, забота, которая в некоторых видах, подобных Homo sapiens, должна продолжаться несколько лет, есть более явное проявление биологической энергии любви. Без нее такие виды вымерли бы. Различная кооперация и взаимная помощь, функционирующие практически среди всех видов и необходимые для их выживания, — еще более ощутимые и универсальные проявления биологической энергии любви. Эта кооперация, взаимная помощь, «стадный или социальный инстинкт», «сочувствие», «симпатия» рассматриваются как «фундаментальная характеристика феномена жизни», как универсальная и базисная, как характерная черта «борьбы за существование». Короче, без управления биологической ипостасью энергии любви ни сама жизнь невозможна, ни ее непрерывность, ни сохранение и выживание видов, ни жизненная эволюция, ни возникновение и эволюция Homo sapiens.

Любовь и самоубийство.

Сила любви, дающая жизнь и поддерживающая ее, поразительно проявляется в феноменах самоубийства. Мы знаем теперь, что главной причиной так называемого «эгоистичного» или «анемического» самоубийства выступает психосоциальная изоляция индивида, его состояние одиночества, отсутствие любви и заботы. Всякий раз, когда резко прерываются интимные привязанности индивида к другим субъектам, когда он становится человеческим атомом в универсуме, лишенным привязанности и преданности, шансы совершения им самоубийства возрастают. Когда любовь и привязанность индивида к окружающим его людям умножается и усиливается, шансы самоубийства уменьшаются. По этой причине разведенные, вдовцы и одиночки имеют более высокий коэффициент самоубийств, чем женатые, а среди состоящих в супружестве бездетные браки дают более высокий коэффициент, чем браки с детьми. По той же причине атеисты (неприверженные ни к какой религиозной организации) более часто являются жертвами самоубийства, чем искрение верующие; и среди верующих восточные ортодоксы, католики и иудеи имеют более высокий коэффициент самоубийств, чем более индивидуалистичные протестанты и свободомыслящие (менее тесно связанные между собой в религиозное сообщество). Это показывает, что без минимума любви жизнь для тех людей, которые заключены внутри своих эгоистичных раковин, становится нестоящим существования бременем.

Любовь, долголетие и здоровье.

Энергия любви проявляет свои живительные свойства во многих других формах. При прочих равных условиях, из двух субъектов с идентичными биологическими организмами добрый и приветливый человек имеет тенденцию к более продолжительной жизни и лучшему здоровью, чем недобрый и особенно одержимый ненавистью человек. Любовь в ее различных формах оказывается одним из наиболее важных факторов долголетия и хорошего здоровья; быть любимым и любить, по-видимому, так важно, что это — важнейший фактор витальности. Значительным свидетельством является продолжительность жизни христианских святых. Подавляющее большинство их были возвышенными альтруистами. Мое исследование 3090 христианских католических святых и 415 русских ортодоксальных святых с начала христианства до настоящего времени показало, что они имели более продолжительную жизнь, чем их несвятые и менее альтруистичные современники[125]. Хотя жизнь 37 % этих святых была прервана из-за преждевременной мученической смерти, хотя большинство их жили аскетично, отвергая удовлетворение многих телесных нужд, хотя многие обитали в негигиенических условиях и хотя средняя продолжительность жизни в течение столетий, предшествовавших XIX веку, была значительно меньше, чем населения США в 1920 г., несмотря на все эти неблагоприятные условия, продолжительность жизни святых как группы была до некоторой степени выше, чем продолжительность жизни населения США в 1920 г.

Целительная сила любви.

Целительная сила любви подтверждается огромной массой данных, демонстрирующих целебную силу в отношении некоторых физических и ментальных расстройств. Современная психосоматическая медицина правильно рассматривает сильные эмоциональные нарушения, особенно агрессивного, враждебного и антагонистического рода, как один из факторов кардиососудистых, респираторных, гастрокишечных, выделительных, кожных, эндокринных и мочеполовых нарушений, так же как эпилепсии и головных болей. Великий анатомист Джон Хантер известен тем, что он сказал по поводу своей ангины: «Моя жизнь находится во власти любого мошенника, который сможет меня рассердить». Среди прочего, сильная враждебная, сердитая и недружелюбная эмоция лишает человека душевного спокойствия и в связи с этим (и другими путями) подрывает здоровье и жизнеспособность. С другой стороны, эмоция любви, симпатии и дружбы стремится создать душевный покой, самообладание по отношению к окружающим и к миру вообще; по этой и иным причинам такие эмоции оказывают живительный и целительный эффекты на организм при нарушениях. Для детей материнская любовь есть жизненная необходимость. Лишенные теплоты любви, они слабеют и умирают так быстро, как если бы они слабели и умирали из-за инфекции, голода или неподходящей диеты. Одно из последних исследований по этой линии проведено Рене А.Шпицем. Он снял фильм о смерти 34 подкидышей в приюте, которые имели в приюте уход и все необходимое, кроме материнской любви. Ее отсутствие послужило достаточным основанием для смерти. Весь процесс увядания жизнеспособности был заснят д-ром Шпицем и может быть рассмотрен и прослежен исследователем. Через три месяца разлученные с родителями дети потеряли аппетит, не могли спать; они съеживались, хныкали и дрожали. Еще через два месяца они стали выглядеть идиотами. 27 подкидышей умерли в течение первого года жизни, семь — в течение второго года. 31 жили дольше, но «так изменились, что впоследствии они могли классифицироваться только как „идиоты“».

Терапевтическая сила любви особенно важна в предупреждении и лечении ментальных и моральных нарушений. Самым важным условием превращения новорожденных детей в нравственно и умственно здоровых человеческих существ является благодать любви в обеих формах — возможность любить и быть любимым. Лишение любви в детстве обычно приводит таких несчастных людей к моральным и ментальным расстройствам.

В наш век психоневрозов и роста преступности несовершеннолетних общества квакеров, меннонитов, гуттеритов в США дают либо самый низкий процент правонарушителей, преступников и умственно отсталых, либо ни одного. Главная причина в том, что эти общества пытаются практиковать во взаимоотношениях своих членов наставления Нагорной Проповеди; они не только проповедуют любовь, но и реализуют ее в своем повседневном поведении. Никто из членов этих обществ не лишен любви, и все они объединены в одно истинное братство.

Сила любви, симпатии, сочувствия и понимания, видимо, является главным целительным агентом в различных терапиях ментальных расстройств. Насколько целительны различные психиатрические методы в действительности, чрезвычайно трудно установить. Трудности связаны с отсутствием объективных критериев улучшения, диагноза, способов фиксации и т. д. Многие попытки измерить результаты лечения различными методами психотерапии дают противоречивые результаты — от очень низкого процента пациентов с временным и незначительным улучшением до 40–60 % случаев психоневротических сексуальных и личностных расстройств; и гораздо более низкий процент в эпилепсии, мигренях, заикании, хроническом алкоголизме и психозах.

Несмотря на неопределенность и противоречивость результатов лечения с помощью различных психиатрических методов, в одном жизненно важном пункте психиатры достигли существенного согласия, а именно в том, что основным исцеляющим средством во всей психиатрической технике являются «прием» пациента терапевтом, отношения сочувствия, сопереживания, симпатии, доброты и любви, устанавливающиеся между терапевтом и пациентом. Другими словами, сущность лечебной терапии состоит в том, чтобы подвергнуть пациента «радиации» понимания, доброты и любви со стороны терапевта вместо атмосферы отверженности, вражды, порицания и наказания, в которой обычно живет пациент. Резюмируя свое исследование процентного отношения и степени выздоровления пациентов, подвергнутых различным психиатрическим терапиям, К.Е.Аппель заключает: «терапевтическая статистика позволяет утверждать… что любая терапия (в смысле дружеского общения между врачом и пациентом) действует скорее как принцип, чем как модель. Вообще в самом процессе терапии заключается нечто фундаментально эффективное, что действует независимо от методов».

К тому же заключению пришел Ф.Е.Фидлер в своих исследованиях эффективности различных психиатрических методов и особенно «идеальных терапевтических отношений». Эти исследования показывают, что, несмотря на широкие различия в теориях и специфической технике различных психиатрических методов, результаты лечения у специалистов по психиатрии довольно сходны и что выдающиеся психиатры различных школ все согласны в том, что является наилучшим или «идеальным психиатрическим отношением». Оно характеризуется полным сопереживанием между пациентом и терапевтом, хорошим взаимопониманием и атмосферой взаимного доверия и конфиденциальности. Терапевт глубоко вникает в проблемы пациента: пациент чувствует себя свободным в высказывании того, что он хочет. Терапевт принимает все чувства, которые пациент выражает, как совершенно нормальные и с пониманием (согласно старому правилу: все понять — значит все простить). Пациент принимает на себя активную роль в своем собственном выздоровлении. Другими словами, полное понимание и симпатия между сторонами, включенными в терапию.

По контрасту с этим идеальным терапевтическим отношением наихудшую и наименее эффективную терапию представляет наказывающий терапевт, который заставляет пациента чувствовать себя отверженным и малоуважаемым посредством безликого, холодного, часто враждебного отношения, посредством обращения с пациентом как с ребенком или как с безответственным, опасным, глупым или стоящим ниже субъектом.

С.Р.Роджерс (С.R.Rogers) описывает процесс лечения следующим образом: «Клиент движется от восприятия себя как недостойного, неприемлемого, нелюбимого субъекта к представлению, что он принят, уважаем и любим в границах взаимоотношений с терапевтом. Быть любимым — это быть сокровенно понятым и глубоко признанным, что имеет здесь, вероятно, свое самое глубокое и самое существенное значение».

Сходные умозаключения делают компетентные терапевты практически во всех школах психиатрии. Поскольку действительным исцеляющим агентом в ментальных заболеваниях является любовь в ее различных формах, многие выдающиеся апостолы любви были способны излечивать ментальные расстройства у множества людей, хотя эти альтруисты не имели никакой специальной психиатрической подготовки. Их возвышенная любовь и сверхсознание мудрости превосходно заменяли «недостаток любви или ее отсутствие» у обычных профессионально подготовленных психиатров. Действительно, для успешного лечения особенно серьезных ментальных расстройств просто слепая неадекватная любовь или слишком сухая «интеллектуализированная» любовь недостаточна.

Где-то уже отмечалось, что истинно творческая и исцеляющая любовь должна быть не только чистой и интенсивной, но также «адекватной» или мудрой, выбирая адекватные средства для реализации своей прекрасной цели. Иначе она потерпит неудачу и принесет больше вреда, чем пользы. Хотя любовь, по-видимому, является главным исцеляющим фактором в терапии, она должна быть адекватной и мудрой любовью, руководствующейся духом высокого сознания или научной подготовкой терапевта. Значительная потребность в адекватной научной подготовке не аннулируется тезисом, что любовь являете главным фактором.

Любовь — витамин для здорового роста ребенка.

Любовь не только лечит и оживляет ум и организм индивида, но также проявляет себя как решающий фактор жизненного, ментального, морального и социального благополучия и развития индивида. Нежеланные, нелюбимые, отверженные дети, лишенные блага любви в раннем возрасте, рано умирают или вырастают искривленными «человеческими растениями». Они подобны саженцам в неподготовленной почве, лишенным необходимых ингредиентов для нормального роста и деятельности. Если в этих условиях такие саженцы не умирают, то они растут чахлыми, уродливыми, слабыми и безобразными. Младенцы и дети, не освященные благодатью любви своей семьи, партнеров в играх и соседей, вырастая, становятся несчастными, умственно отсталыми и часто преступными людьми. Любить и быть любимым, по-видимому, самый важный витамин, необходимый для здорового роста индивида и счастливого течения его жизни.

Это вполне подтверждается двумя разными группами данных. С одной стороны, дети нелюбимые, нежеланные и отверженные своими родителями, братьями или сестрами и др. составляют гораздо более высокую долю несовершеннолетних правонарушителей, взрослых преступников или же физически и умственно отсталых, чем дети, которые достаточно любимы членами своей семьи и партнерами в играх. Нелюбимые и нелюбящие дети составляют большую часть отклоняющихся, враждебно настроенных и неустойчивых взрослых личностей, нежели дети, выросшие под сенью благотворящей любви. Данные, поддерживающие это обобщение, значительны и достаточны. С другой стороны, почтя все великие альтруисты, которые спокойно, без трагедий или внезапных превращений вырастали в апостолов любви, пришли из гармоничных семей, где они были желанными и любимыми. И позитивные, и негативные группы фактов подтверждают, насколько необходимо благодеяние любви в формировании здоровой, цельной и творческой личности.

Все существующие данные, иллюстрированные приведенными примерами, едва ли оставляют сомнения в высокой пользе биологических функций, выполняемых энергией любви в жизни человека и эволюции других видов. Без этой энергии фактор борьбы за существование был бы совершенно неспособен производить эволюцию форм жизни от простейшего одноклеточного организма до Homo sapiens. Еще менее мог бы он производить и поддерживать самое чудо жизни и его творческие преобразования.

Умиротворяющая и гармонизирующая функции любви.

Кроме биологических функций, энергия любви служит человечеству многими другими способами. Так, она действовала и может делать это и в большей мере как наилучший «гаситель» межчеловеческой агрессии, вражды и борьбы. Следующий действительный случай является типичной иллюстрацией этой роли любви.

Когда пожилая квакерша вошла в свою комнату в парижском отеле, она обнаружила грабителя, обыскивающего ящики бюро, где она хранила драгоценности и деньги. У человека было ружье, которым он размахивал. Дама спокойно поговорила с ним, предложила ему пройти вперед и найти то, что у нее имелось. Она даже показала ему несколько мест, где находились разыскиваемые ценности. Вдруг мужчина издал хриплый крик и выбежал из комнаты, ничего не взяв. На следующий день она получила письмо, в котором было сказано: «Я не боюсь ненависти. Но ваша доброта и любовь обезоружили меня».

Большинство людей наблюдали и время от времени плодотворно использовали этот метод симпатии и добрых дел для умиротворения своих возбужденных детей во время их ссор, для исправления их дурного поведения, улучшения неприязненных отношений с окружающими. Эти наблюдения и опыты убедительно свидетельствуют, что дружелюбные слова и поступки довольно часто более эффективны в прекращении агрессии и превращении антагонистических отношений в дружеские, чем угрозы, встречная агрессия, ненависть, наказание и другие враждебные действия и противодействия.

Подобное заключение вполне подтверждается экспериментальными работами Гарвардского исследовательского центра творческого альтруизма. Для экспериментальной проверки этой старой истины мы взяли пять пар студентов с сильной взаимной неприязнью друг к другу. Мы поставили перед ними задачу изменить за три месяца с помощью метода «добрых дел» свои враждебные отношения на дружественные. Мы убедили по одному партнеру от каждой пары начать оказывать другому партнеру небольшие дружеские услуги, вроде приглашения на ленч, в кино, на танцы или предложения помочь в домашней работе и т. д. Вначале эти услуги выполнялись без энтузиазма со стороны исполнителя и несколько раз отвергались партнером. Однако при повторении они начали терять враждебность и со временем заменили ее теплой дружбой в четырех парах и «безразличием» пятой пары.

Подобные эксперименты, выполненные между взаимно враждебными сиделками и пациентами в Бостонском психопатическом госпитале, дали сходные результаты.

Любовь порождает любовь, ненависть рождает ненависть.

Следующие свидетельства гармонизирующей силы любви обеспечены бесчисленными фактами, показывающими, что неэгоистическая любовь является по крайней мере столь же «заразной», как ненависть, и что любовь влияет на человеческое поведение так же ощутимо, как и ненависть. Если и когда подход индивида или группы индивидов к другим субъектам или группам происходит в дружественной манере, ответ респондентов на такой подход в подавляющем большинстве случаев обыкновенно любезный. И частота дружелюбных реакций на дружелюбный подход по крайней мере так же велика, как частота враждебной реакции на агрессивный подход.

Из множества наблюдений этого единообразия здесь можно отметить лишь несколько типичных случаев. Д-р Р.В.Хайд (R.W.Hyde) и Х.Эйхорн (Н.Eichorn) изучали подходы и реакции группы пациентов в Бостонском психопатическом госпитале и получили следующие результаты: на дружественные подходы респонденты реагировали в дружелюбной манере в 73 % действий-противодействий, в 16 % они реагировали в агрессивной манере, в 11 % — нейтрально. На агрессивные подходы респонденты ответили агрессивно в 69 %, дружелюбно — в 25 % и индифферентно — в 6 %. Авторы отмечают, что 16 % агрессивных ответов на дружественные подходы возможно обусловлены «поверхностностью дружелюбного подхода, скрывающего невыраженную явно тенденцию враждебности или незаинтересованности». Более того, дружелюбная реакция на мнимо агрессивный подход «может быть воспринята реципиентами как комплименты их сексуальной потенции». Какова бы ни была причина агрессивной реакции на дружелюбный подход и дружелюбной реакции на агрессивный подход, принцип, что любовь вызывает любовь и вызывает ее так же часто, как ненависть вызывает ненависть, ясен из этих данных. Процентное отношение дружелюбной реакции на дружелюбный подход даже немного выше, чем недружелюбной реакции на недружелюбный подход.

В моем исследовании отношений между каждым из студентов Гарварда и Радклиффа и его или ее «лучшим другом» дружба была инициирована в 23,7 % случаев акцией доброты, помощи, симпатии и заботы одной или обеих сторон; в остальных 76,3 % случаев это было обусловлено желательными чертами и взаимозаменяемостью ценностей и опыта включенных участников.

Не было ни единого случая дружбы, инициированной агрессией одной или обеих сторон. Враждебные отношения между каждым из этих студентов и его или ее «худшим врагом» в 48,1 % случаев начались акцией агрессии или недружелюбия со стороны одного или обоих вовлеченных участников. Здесь вновь дружелюбие имеет тенденцию порождать дружелюбие и агрессия — производить вражду.

В другом, более детальном исследовании того, как началась и развивалась дружба с «лучшим другом» каждого из 73 студентов Гарварда и Радклиффа и как росла враждебность с «худшим врагом» каждого из этих студентов, результаты довольно схожи с упомянутыми: 24,2 % дружеских отношений начинались акциями доброты, великодушия, помощи, симпатии с одной или с обеих сторон; 42,7 % враждебных отношений были начаты агрессивными и враждебными действиями с одной или с обеих сторон.

Здесь снова возникновение и развитие или дружбы, или вражды следует формуле: «Любовь порождает любовь, вражда производит вражду».

В большом количестве других исследований правило любви, порождающей любовь, хорошо подтверждалось. Правило означает, что любая подлинная (и адекватная) любовь или дружба эффективно (хотя и не всегда) изменяет человеческий ум и внешнее поведение в дружественном направлении по отношению к дружелюбно действующему субъекту. В этой внутренней и внешней трансформации сила любви, по-видимому, так же эффективна, как сила ненависти или вражды.

Облагораживающая сила любви.

Далее сила любви проявляется во множестве обращений преступников в честных людей, обычных грешников в нравственных героев и святых. Значительная часть подлинных обращений начиналась актами неожиданной доброты или незаслуженной любви к будущему новообращенному, особенно когда он имел причину ожидать ненависти, страха или возмездия со стороны другого человека. Типический образец такого рода стремительности в альтруистском и духовном обращении великолепно описан Виктором Гюго в «Отверженных». Бывший каторжник Жан Вальжан, ожесточенный против всего мира, грабит доброго священника, который оказывал ему гостеприимство. Пойманного с поличным Жана Вальжана приводят назад к священнику для подтверждения, что вещи были взяты у него. Заявление священника в полиции, что он сам отдал эти вещи Жану Вальжану, сначала ошеломляет бывшего каторжника, потом потрясает его до глубины души. Шок решительно обращает человека на путь последующего преображения.

В различных формах этот образ действий часто служит самым мощным ускоряющим фактором морального облагораживания. Так, среди святых отшельников известны некоторые случаи, довольно сходные с историей Жана Вальжана. Мудрость Отцов Пустынников обобщила это в форме правила: «Невозможно грубостью и суровостью легко отговорить человека от его (дурного) намерения: но добротой должен ты его привлечь к тебе». Иисусовы поучения «Любите врагов ваших» и «Воздавайте ненавидящим вас любовью»; подобные наставления даосизма, индуизма, буддизма и большинства великих религий и этических систем, так же как и нравственные учения Л.Толстого, Ф.Достоевского и М.Ганди находятся в числе наиболее действенных, проверенных и достоверных воспитывающих и терапевтических наставлений.

Конечно, как любая терапия, эти правила не являются непогрешимыми; случаи несовершенства правил, конечно, известны; но они гораздо чаще действуют в альтруистических целях, чем противоположное правило отмщения, ненавистнического возмездия, наказания, принуждения, страха и враждебности.

Один из бедных пациентов д-ра Ф.Гааза (освобожденный от платы) украл его часы и затем был уличен. Д-р Гааз информировал полицию, что он сам отдал часы, затем пригласил вора посетить его, говорил с ним сердечно и дал денег. Пациент был полностью исцелен от своих антисоциальных настроений[126].

От 3 до 7 % живущих в так называемом американском добрососедстве стали альтруистами благодаря стремительной, необычайной и неожиданной доброжелательности, проявленной к ним.

Среди студентов Гарварда и Радклиффа 23 % подвергались позитивным влияниям неожиданных добрых дел. 29 % из 73 Бостонских обращенных изменились благодаря доброте людей, верящих в них. В 37 % изученных случаев благодарность отмечается студентами Гарварда и Редклиффа как фактор в пробуждении религиозных и нравственных чувств.

В современной психотерапии, как мы видели, метод доброжелательного отношения к пациенту есть основное правило для каждого компетентного психиатра. Более того, метод любви используется в любой пользующейся успехом методике нравственного и социального воспитания нормальных детей. Пользу от ошеломляющей доброты, проявляется ли она в яркой или не слишком яркой форме, можно видеть повседневно. Начиная с повседневной альтруизации членов всех хороших семей, где метод любви и добрых дел используется как принципиальное отношение и членов друг к другу, и кончая сотнями подлинно социализированных взаимоотношений между субъектами и группами, терапия ошеломляющей доброты была одной из главных сил, поддерживающих необходимый минимум справедливости, мира, гармонии и альтруизма во всех обществах и во все времена.

Любовь как творческая сила в социальных движениях.

За исключением любви как главной движущей силы жизни и биологической эволюции, мы рассматривали пока главным образом влияние любви на индивидов и на межличностные отношения. К счастью, сила любви не ограничивается этим влиянием. Она выходит за пределы индивидуальных отношений и обстоятельств, она воздействует на всю социальную и культурную жизнь человечества. Она действует как движущая сила творческого прогресса человека в направлении к более полной вечной истине, более достойной вечной добродетели, более чистой вечной красоте, более глубокой вечной свободе и более прекрасным вечным формам социальной жизни и институтов. На всем протяжении истории каждый позитивный шаг в этом направлении был вдохновлен и «произведен энергией» любви, в то время как регрессивный шаг назад от этих ценностей был движим ненавистью.

Давайте начнем с нескольких случаев влияния любви на массовые социальные движения. Мы можем начать с конкретных вопросов: может ли ненасильственная энергия любви остановить войну и обеспечить мир? Может ли мирная сила любви добиться значительных социальных реформ и конструктивных изменений? Может ли она состязаться с социальными формами, вдохновленными ненавистью и совершающимися средствами насилия и кровавой борьбы враждующих партий?

Любовь может остановить войну.

Ряд точно описанных исторических событий дает ответ на эти вопросы. Как первое доказательство мощи любви в ответ на войну и мир может быть отмечен эксперимент Ашоки[127]. После вступления на трон в 273 г. до н. э. Ашока, подобно его предшественникам, провел первые 12 лет своего правления в войнах за консолидацию Индийской империи. Из надписей, сделанных по распоряжению Ашоки, мы узнаем, что ужасы войн вызвали в нем глубокое раскаяние, чувство глубокого стыда и понимание абсолютной тщетности войны как средства умиротворения и социального совершенствования. В результате в 259 г. он вступил в Буддийский орден монахом. Эта дата отмечает полное преображение как самого Ашоки, так и его политики. Удачливый император-завоеватель превратился в усердного апостола мира, сострадания, любви и добрых деяний. Он начал проповедовать, применять и проводить «политику добра, милосердия, терпимости, правдивости, чистоты и вежливости» особенно по отношению к покоренным народам и политику освобождения от «лишений, насилия, жестокости, страха, самонадеянности и зависти». Этим он сумел обеспечить мир почти на 70 лет. Учитывая, что такой долгий период мира случался только три раза за всю историю Греции, Рима и 13 европейских стран, достижение Ашоки решительно наводит на мысль, что политика подлинного дружелюбия может обеспечить продолжительный мир более успешно, чем политика ненависти и агрессии, которой, к несчастью, придерживаются еще правительства в наше время.

С давних времен и до сих пор этой грабительской политике «мира посредством вооруженной силы», устрашения, принуждения и разрушения следовало подавляющее большинство правительств.

Несмотря на прославление такой политики в прошлом и настоящем, несмотря на нескончаемую репетицию «заряженной ненавистью» политики, она не дала человечеству ни продолжительного мира, ни принесла даже относительно длительных мирных периодов. После бесчисленных применений грабительской и отягощенной ненавистью политики в течение тысячелетия, человечество обретает себя в самом кровавом, самом воинственном, самом негуманном и самом разрушительном веке из прошедших 25 столетий.

Плодотворность воодушевленной любовью перестройки.

Внутренняя политика Ашоки была также очень успешной. Без насилия и кровавых потерь в его царствование плодотворно проведена одна из величайших перестроек в истории человечества — жизненная, социальная, экономическая, политическая, законодательная, ментальная, моральная, духовная и эстетическая.

Для своего времени и для всех времен реорганизация Ашоки глубже, величественнее и шире, чем любая реконструкция, совершенная средствами кровавых революций и насилия. Кроме того, успех Ашоки во внутренней политике не случаен. Это был выделяющийся из общего правила случай, когда воодушевленная любовью перестройка, стремящаяся к действительному благополучию людей и осуществляющая ее мирными средствами, является более успешной и приносит более продолжительные позитивные результаты, чем социальное переустройство, вдохновленное ненавистью и осуществленное главным образом насилием и кровопролитием.

Хотя в наш век насилия и кровопролитий эта истина совершенно игнорируется, она остается верной. В дополнение к мирным реформам и кровавым революциям прошлого, события нашего века также убедительно доказывают ее достоверность. Они доказывают эту истину позитивно и негативно.

Безграничное насилие и воодушевленная ненавистью политика первой мировой войны, второй мировой войны, корейской войны, китайской, русской, фашистской и гитлеровской революций поразительно демонстрируют абсолютную тщетность управляемых ненавистью войн и революций в улучшении всеобщего благосостояния человечества.

Свидетельства этих войн и революций подтверждаются также войнами и революциями прошлого. Начиная с древнейшего свидетельства о египетской революции (около 3000 г. до н. э.) и кончая последними революциями, все свидетельствует об абсолютной тщетности управляемого ненавистью массового насилия для реализации идеи благополучия человечества.

С другой стороны, эти негативные свидетельства войн и революций подтверждаются плодотворностью мирного и воодушевленного любовью последовательного социального переустройства.

Поразительные исторические прецеденты такого переустройства обеспечиваются посредством мирного преобразования людей, культур и социальных институтов основателями, апостолами, ранними последователями религий и этики любви, а также состраданием и взаимопомощью. В конце концов, Иисус, Будда, Махавира, Лао-Цзы, Конфуций и Франциск Ассизский не имели ни оружия, ни физической силы, ни богатства или любого из земных средств для оказания влияния на миллионы и для определения исторических судеб наций и культуры.

Чтобы добиться своей силы, они не призывали к ненависти, зависти, жадности и другим эгоистическим страстям человеческого существования. Даже физически их тела не были телами тяжеловесов-чемпионов. И кроме того, вместе с группой последователей они придавали новые формы взглядам и поведению несметных миллионов, преобразовывали культуры и социальные институты и существенно обусловили ход истории. Никто из величайших завоевателей и революционных лидеров не может даже отдаленно состязаться с этими апостолами любви в значительности и долговечности изменений, осуществленных благодаря их деятельности.

Как раз наиболее значительные, великие апостолы любви преуспели в решении задач гигантских и нерушимых перемен в направлении «подъема» созидательной любви взамен «упадка» — намного более легкого направления ненависти и кровавой борьбы.

Если на один момент мы представим христианство устраненным из исторической жизни, социальных институтов и культуры Запада; конфуцианство, даосизм и буддизм — из жизни и культуры Китая; индуизм, буддизм и джайнизм из социокультурного универсума Индии — только хаотическая масса развалин останется от культуры, социальных институтов и исторической жизни этих стран. Без этико-религиозных систем вся история становится непонятной.

Более того, без гигантского потока возвышенной любви, излитой в него апостолами любви, жизнь человечества очень нуждалась бы в каком-то минимуме морального основания, необходимого для существования и выживания.

Bellum omnium contra omhes (война всех против всех) и самоубийственное взаимное истребление стало бы участью человечества, если бы эта возвышенная любовь отсутствовала.

И как, с помощью какой силы, эти моральные лидеры были способны оказывать такое огромное влияние? Только из-за благодати возвышенной любви они были благословенны и благодаря мудрости любви были они открыты и признаны своими ближними. Как уже говорилось, они не командовали никакой вооруженной силой или государственным аппаратом; они не обладали богатством и тем, что ему сопутствует; они не были ни великими учеными-интеллектуалами, ни искусными художниками. Их единственным оружием была таинственная энергия любви. По этой причине их влияние бесспорное проявление в сущности безграничной силы любви.

Благодаря этой силе любви они облагораживают, поддерживают и воссоздают биологическую, социальную и культурную жизнь человечества.

Благодаря этой силе они нейтрализуют и ограничивают разрушительное влияние сил борьбы — и делают это до настоящего момента.

Сила любви не ответственна за кровавые движения и смерти, часто совершаемые именем Иисуса, Будды или других гениев созидательной любви. Религиозные войны и преследования, религиозные политические механизмы и их великие инквизиторы ничего не сумели сделать с учениями и деятельностью великих апостолов Любви.

Как бы то ни было, эти механизмы, бюрократические инквизиторы, войны, преследования, нетерпимость, лицемерие являются отрицанием и искажением силы любви основателей великих религий любви.

Воинственные деяния таких механизмов есть главным образом проявления эгоцентрического господства, а не сил любви.

Последнее переустройство Индии может служить современным образцом перестройки, воодушевленной и «питаемой» силой любви. Оно было начато и продолжено под руководством Ганди и его соратников. Их политика мотивирована созидательной любовью, самой чистой и прекрасной. Ненависть и вражда были совершенно исключены из их движения, так же как и насильственные средства и методы. На протяжении всей своей истории движение, руководимое Ганди, было мирным и организованным, и его конструктивные результаты подлинно поразительны. Оно достигло полной политической независимости для 400 млн. жителей Индии. Один этот результат превосходит политические достижения практически любой насильственной революции, известной в истории человечества.

Движение Ганди преуспело в освобождении и уравнении в правах 60 млн. отверженных в Индии; вряд ли можно сравнить его результат с «освобождением» любой насильственной революцией.

Помимо плодотворного, не поддающегося оценке преобразования Индии, оно произвело огромный резонанс во всем человеческом универсуме. Эта сила любви продолжает жить в Индии, воплощаясь в деятельности одного из последователей Ганди, «святого» Ахарья Винола Бхаве[128]. Осуществляя принципы любви, просто взывая к доброте человеческой натуры, этот кроткий аскет уже достиг поразительных результатов в своем «крестовом походе одного человека».

Плодотворность социальных реформ демонстрируется практически всеми подобными преобразованиями в истории разных стран, воодушевленными скорее любовью, чем ненавистью.

«Великие реформы» 1861–1865 гг. в России, которые освободили крепостных и основательно реорганизовали политические, социальные, экономические и культурные институты, являются еще одним очень успешным мирным преобразованием. Европеизация Японии и фундаментальная реорганизация ее институтов, продолженная в организованной форме в течение второй половины XIX в. и в начале XX — еще одно успешное преобразование. Позитивный успех становится особенно ясным, когда он противопоставляется насильственным опытам Японии по преобразованию своей страны и Азии как «сферы совместного преуспевания». Начиная с атаки на Перл Харбор, эта «перестройка», продолженная средствами неограниченного кровопролития, вылилась в катастрофическое поражение Японии и убийственное опустошение Китая и других азиатских стран.

В самом деле это показывает, что насилие и разрушение «не окупается». Если что-то доброе проистекает от войн и революций, то оно обусловлено потоком неэгоистической любви и бескорыстного желания помочь массам, страдающим от последствий большинства войн и великих революций. Иначе говоря, большинство позитивных результатов таких насильственных движений достигается посредством грабежа других групп, ценой их страдания, их благополучия и часто самой их жизни. Большинство «достижений» войн и революций приобретены грабежом потерпевшей поражение стороны победившей группой.

В то время как победившая правящая группировка получает выгоды от войны или насильственной революции, основная масса населения обеих сражающихся сторон должна нести издержки. И чем кровопролитнее борьба, тем выше цена — в жизни, достоянии и счастье для широких масс.

В затяжных и кровавых сражениях жизненные, экономические, ментальные и моральные потери широких слоев с обеих сторон обычно далеко превосходят их приобретения. В то время как небольшие правящие группы Чингисхана или Наполеона, Мария или Суллы, Цезаря или Антония, Кромвеля или Робеспьера, Ленина или Гитлера недолго пользовались своими победами, широкие массы народов были почти разорены борьбой. Иногда гибель в конце концов вела к упадку «истекавших кровью» народов и их культурного творчества.

Кровавые гражданские раздоры и Пелопонесская война привели к распаду Греции; дорогостоящие войны и гражданские сражения Мария и Суллы, Первый и Второй триумвираты дали толчок упадку Римской империи.

Кровопролитие Французской революции и наполеоновские войны подготовили последующий упадок Франции.

То же можно сказать о войнах турецкого султана Сулеймана Великолепного или о распаде Древнего, Среднего и Нового царств в Египте. Наконец, самые кровавые революции и мировые войны нашего времени привели все человечество, особенно воинственный и беспокойный Запад (включая Россию) на грань апокалипсической катастрофы. Вдохновленные ненавистью бойни не улучшают социальное благосостояние, не излечивают социальные недуги. Только благоразумно управляемые силы любви и свободной кооперации могут выполнить эти функции.

Любовь ограничивает катастрофы.

Как правило, умиротворяющая сила любви оказывается главной силой, которая ограничивает длительные и смертельно опасные катастрофы в жизни народов. Систематическое изучение всех таких катастроф в истории Древнего Египта, Вавилона, Китая, Индии, Персии, Израиля, Греции, Рима и стран Запада показывает, что все такие катастрофы в конце концов преодолевались с помощью альтруистического облагораживания людей, культур и социальных институтов этих народов. Это облагораживание часто возникает и распространяется в форме новой религии любви и сострадания подобной буддизму, джайнизму или христианству, или как моральное и духовное обогащение старой религии и ее моральных заповедей.

Мы не должны забывать, что практически все великие религии возникли в катастрофических обстоятельствах, и в первоначальный период были прежде всего и больше всего моральными социальными движениями, вдохновленными симпатией, состраданием, Евангелием любви. Они вышли на свет для достижения нравственного возрождения деморализованного общества. Лишь позднее такие движения отягощаются комплексом теологических догм и впечатляющих ритуалов. Это одинаково верно для возникновения и первоначального периода конфуцианства, даосизма, зороастризма, иудаизма, христианства и других этико-религиозных движений.

Любовь увеличивает продолжительность жизни общества.

Энергия любви не только увеличивает долголетие индивидов, но также период жизни обществ и организаций. Социальные организации, построенные главным образом на ненависти, завоевании, принуждении, подобно империям Александра Великого, Цезаря, Чингисхана, Тамерлана, Наполеона, Гитлера, имели, как правило, очень короткую жизнь — несколько лет, десятилетий, редко несколько столетий. Так было с различными организациями, в которых неэгоистическая любовь играет незначительную роль. Средняя продолжительность жизни малых фирм вроде аптек, скобяных или бакалейных магазинов в этой стране, только около четырех лет. Большие торговые фирмы (участвовавшие в американском и европейском товарообмене) выживают в среднем примерно 29 лет. Даже период жизни большинства государств редко выходит за пределы одного или двух столетий. Наиболее долгоживущие организации — это великие этико-религиозные организмы, подобные даосизму, конфуцианству, иудаизму, буддизму, джайнизму, христианству и магометанству. Все эти организации уже просуществовали в течение более одного тысячелетия — некоторые более двух тысячелетий — и нет признаков их разложения в представимом будущем. Секрет долголетия, возможно, лежит в их преданности альтруистическому воспитанию человечества, и вообще культивированию любви в человеческом универсуме.

4. Любовь как высшая форма человеческих отношений

Очевидно, что самое прекрасное, самое достойное и самое счастливое человеческое общество — это общество индивидов, связанных отношениями любви. Это — самое свободное общество, потому что подлинное значение слов «Я люблю находиться здесь», или «Я люблю делать это», или «Я люблю быть участником» является высочайшим выражением свободного желания, действия и предпочтения субъекта. Это — самое счастливое общество, т. к. любящий и любимый представляют собой высшую форму счастья в человеческих отношениях. Это — самое мирное и гармоничное общество, а также самое творческое, самое прекрасное и достойное.

Отношение любви является не только наилучшим, но минимум его абсолютно необходим для долгого и радостного существования человеческого общества и социальной жизни вообще.

Общество, связанное только узами принуждения, — едва ли не наихудшая «тюрьма». Заключенные всегда стремятся убежать из нее. Это — социальный притон, едва ли достойный проживания в нем. Если бы человечество было осуждено жить в такой универсальной тюрьме, ни человечество, ни его социальная жизнь не смогли бы продолжить существование. Платон и Аристотель были совершенно правы в своем утверждении, что истинная дружба или любовь являются самым жизненно важным материалом во всех подлинных социальных отношениях.

5. Сила любви в познании, красоте, добре, свободе и счастье

Наконец, любовь представляет собой значительную силу, приводящую в движение абсолютную энергию каждой из высочайших ценностей человеческой жизни: энергию истины и познания, красоты и свободы, доброты и счастья. Следовательно, любовь к истине делает поиск истины более действенным, радостным и неутомимым, чем погоня за истиной, принудительно навязанная или обусловленная договором.

Большинство достоверных истин человечества открыто скорее благодаря любви к истине, чем благодаря принуждению или обязательству. Любовь к истине не только стимулирует научные открытия, изобретения, философские и религиозные истины, но также прямо способствует нашему познанию и эрудиции. Благодаря сопереживанию, общению и участию в опыте всех, кто любим, любовь чрезвычайно обогащает наш бедный индивидуальный опыт.

Этот сочувственный, сопереживающий, любящий путь обучения является, возможно, одним из самых надежных и эффективных методов познания и самым плодотворным путем к истине и знанию. Любовь в данном случае преобразует себя в истину и знание. Этими двумя путями энергия любви значительно усиливает энергию истины и знания.

Подобным образом любовь значительно увеличивает энергию красоты. В известном смысле любовь есть обязательный компонент красоты. Что-то, что один любит и на что смотрит любящими глазами, становится «привлекательным», т. е. прекрасным. Что-то нелюбимое оказывается «непривлекательным», часто безобразным.

Поскольку любовный опыт прекрасен по самой своей природе, все, к чему прикасается любовь, становится прекрасным. Любовь побуждает к поиску красоты и обеспечивает необъятную движущую силу для энергии самой красоты. Благодаря фактору красоты любовь заметно влияет на нашу жизнь и ход истории.

Сила любви проникла и воплотилась в феноменах всех пяти искусств, начиная с наслаждения закатом солнца и красотой возлюбленной и кончая эпическими поэмами Гомера, трагедиями Шекспира, музыкой Бетховена и Баха, скульптурой Микеланджело и всеми великими картинами и архитектурой.

Любовь к свободе также была средством во всех движениях за реализацию свободы в истории человечества. Даже более того, опыт любви есть свобода в ее лучшем и возвышенном выражения. Любить что-то означает действовать свободно, без принуждения или искусственной стимуляции. Быть свободным означает делать то, что любишь делать. В этом смысле любовь и истинная свобода синонимы. Принуждение есть отрицание любви. Где есть любовь, там нет принуждения, где есть принуждение, там нет любви. И чем больше любви, тем больше свободы. Без любви все билли о правах и все конституционные гарантии свободы есть пустая шелуха.

Нет необходимости доказывать, что любовь является сердцем и душой самой этической добродетели и всех великих религий. Их центральной заповедью всегда была любовь к Богу и ближнему. Их главная истина есть «Бог есть Любовь» и «Любовь есть Бог». Без любви нет морали и нет религии. Если поток любви в религии или этике иссякает, обе они становятся пустыми и мертвыми.

Наконец, любовный опыт есть высшая форма счастья. Любовь «все переносит… никогда не перестает». Любовь не боится ничего или никого. Когда любовь безгранична и чиста, она есть «мир Бога, который движется все понимая».

Каждый опыт любящего и любимого, каким бы простым и грязным он ни был, является уже счастливым опытом, «моментом солнечного сияния» в течение нашей серой жизни. Опыт великой любви является высшим блаженством человеческой жизни. Каждая жизнь, лишенная любви, есть просто ничтожное существование. Такая жизнь часто становится невыносимой и ведет свою жертву к самоубийству.

Следовательно, сила любви генерирует, вдохновляет, усиливает и управляет во всех индивидуальных и коллективных действиях осуществления истины и знания добра и справедливости, красоты и свободы, или summum bonum[129] и счастья в течение всей созидательной истории человечества. Осмысливая должным образом все проявления энергии любви, можно лишь согласиться с вновь заявленной Ганди и Достоевским старой истиной о силе любви. Достоевский мудро советует: «Любите все создание Божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь, наконец, весь мир уже всецелою, всемирною любовью… Пред иною мыслью станешь в недоумении, особенно видя грех людей, и спросишь себя: „взять ли силой или смиренной любовью?“ Всегда решай: „возьму смиренной любовью“. Решишься так раз навсегда, и весь мир покорить возможешь. Смирение любовное — страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего»[130].

6. Производство, накопление и распределение энергии любви

Если альтруистическое преобразование человека и человеческого универсума является сегодня первостепенным вопросом на повестке дня истории, и если творческая, неэгоистическая любовь является одной из высочайших известных энергий, следовательно, в этой исторической фазе величайшая задача человечества состоит в увеличении производства, накопления и возможного использования энергии. Подобно пище, теплу, электричеству и другим формам энергии, любовная энергия не вырастает сама по себе: каким-то путем она должна быть произведена или, по крайней мере, собрана и сохранена из «природного» источника для того, чтобы все существующие общества могли иметь свою минимальную долю.

Без минимальной кооперации, доброй воли и взаимной помощи никакое общество не сможет выжить даже в течение нескольких дней, недель или месяцев, оно немедленно начало бы страдать от непрерывной напряженности, конфликтов и гражданских войн. Ни порядок, ни безопасность, ни спокойная работа по обеспечению средств существования невозможны в обществе человеческих существ, движимом лишь эгоистичными удовольствиями, ненавистью и жадностью, и необузданной энергией любви.

Главная разница между производством любви и других более материальных энергий в том, что в технологически развитых обществах огромное количество времени, средств и коллективных усилий посвящается организованному производству физических энергий, основанных на знании физических, химических и биологических явлений. В противоположность этому, современной технологии производства любви практически во всех обществах уделяется мало внимания, времени и усилий; она еще остается в самой рудиментарной форме, корреспондируя с примитивной ручной технологией материального производства в племенах, не знающих письменности. Мы «собираем» и используем любовную энергию только постольку, поскольку она «натурально» производится в наших обществах.

Пришло время человечеству не только начать понимать природу, формы и причины любви, но также приложить усилия для проектирования более эффективных методов ее производства. Мы уже понимаем, что «любовный товар» самый необходимый предмет потребления для любого общества, что без его минимума никакие другие товары не могут быть получены в изобилии, и что сейчас он является товаром, от которого зависят самая жизнь и смерть человечества.

Ниже дается краткое изложение основ того, где, как и какими средствами производство любовной энергии продолжается в настоящее время.

(а) Любовь во всех ее формах производится человеческими существами косвенно. Любая акция любви, оказанная А для В или взаимно, или любая любовная реакция А по отношению к агрессивной, оскорбительной, ненавистнической акции В была бы производством любовной энергии во взаимодействии между людьми.

Чем более интенсивна, экстенсивна, прочна, чиста и адекватна любовь, которая пульсирует в таких действиях, и чем более многочисленны действия, тем больше производство любви в этих взаимодействующих процессах («деление»).

(в) Любовь производится в этих взаимодействиях по большей части случайно, вместе с ненавистью и ее вариациями. Едва ли существуют какие-либо гарантии или меры предосторожности, чтобы предотвратить производство ненависти вместо любви в этих взаимодействиях.

(с) Во всех этих взаимодействиях производство любви в основном происходит «спонтанно» и «естественно», без специальной помощи, советов, игр или методов организации производства на более эффективном уровне, чтобы произвести большее количество и лучшее качество любовной энергии для группы и для человечества.

(е) Только некоторые субъекты и организации — «изобретатели и инженеры любовной продукции» — целенаправленно стремились улучшить в своих собственных взаимодействиях этот процесс любовного производства, или посвящали себя этой задаче в значительной степени. Вот следующие примеры этих «изобретателей и инженеров»: 1) Все великие апостолы любви и моральные наставники человечества: Христос, Будда, Св. Франциск Ассизский, Ганди и многие другие значительные «производители любви», добрые и хорошие ближние и все те, кто привычно выполняют бескорыстные деяния любви. 2) Многие великие религиозные наставники. Одной из основных ценностей их религий был этический или моральный кодекс любви или в форме «любите врагов ваших» и других моральных заповедей даосизма, или «почтительности, добродетельности и взаимного согласия» конфуцианства, или «сострадания и любви» индуизма, буддизма и джайнизма, или десяти заповедей иудаизма, или заповедей «милосердия, сострадания и любви» магометанства, или самых возвышенных норм Нагорной проповеди в христианстве. 3) Все великие и малые творцы в области конструктивной истины (науки, философии, научной технологии) и истинной красоты (изящных искусств). Как я указывал, эти ценности трансформируются в значительной степени в ценности добра и любви: все те, кто обогатил человечество истиной и красотой, также способствовали более эффективному производству любви.

(е) Помимо этих типов личностей, некоторые социальные группы или институты сделали большой вклад в производство любви и его совершенствование. Такие группы или институты подобны малым мастерским или фермам по производству материальных предметов в сельскохозяйственных и промышленных артелях (не машинообрабатывающих). Среди таких организаций семья имела наибольшее значение. Подобно мастерской, производящей для местного рынка, семейное производство любви было также ограниченным для членов семьи. Только косвенно и изредка семья производила любовь, которая распространялась за ее пределы для человеческого «мирового рынка».

Другие производящие любовь группы таковы: группы близких друзей, религиозные группы, которые настоятельно стремятся содействовать альтруистическим отношениям среди ее членов и частично с аутсайдерами; малые локальные сообщества, школы, образовательные институты; профессиональные союзы, касты, ордены и другие связанные обязательствами группы.

В значительной степени каждая группа, члены которой солидарны друг с другом, генерирует некоторое количество любви. Большинство групп, однако, имеет тенденцию производить относительно слабый, нечистый, недолговечный, неэкстенсивный и неадекватный поток любви. И кроме того, такая любовь имеет тенденцию циркулировать большей частью или исключительно среди членов группы, часто занятых производством ненависти и враждебности по отношению к некоему общему врагу или общей совместной эксплуатацией аутсайдеров для выгоды группы.

В результате некоторые группы производят больше ненависти, чем любви и солидарности. Все это показывает поразительный недостаток организованного усилия для изобильного производства любовной энергии. В настоящем это упущение угрожает самому будущему человечества. Отсюда повелительная необходимость решительного совершенствования в производстве любви. Следующие шаги могут помочь в решении этой задачи.

А. Увеличение творческих героев любви.

Первым шагом в направлении большей выработки лучшего качества любви является увеличение исключительных апостолов любви среди нас. Абсолютное влияние героев любви, науки, красоты, религии далеко превосходит прямое, обращенное к личности влияние. Как эстетические и другие результаты трудов Гомера, Шекспира, Баха или Бетховена, Платона или Ньютона повлияли на миллионы человеческих существ, точно также абсолютный результат жизни и деятельности таких великих альтруистов, как Будда, Иисус, Св. Франциск и Ганди был почти безграничным и для производства любви, и для обогащения человечества. В течение веков и тысячелетий эта энергия непрерывно изливалась из «источников любви», распространялась среди миллионов, проникала в социальные институты и культуры и поддерживала необходимый минимум солидарности в группах. Даже смерть героев любви не останавливала процесс любовного производства, начатый при их жизни: после смерти Будда и Иисус возможно, излучали больше любви, чем на протяжении жизни. Это означает, что любовная энергия так же непреходяща, как и любая другая форма энергии.

Данные наблюдения показывают, что количественный рост героев любви выходит за пределы просто количественного роста альтруистических личностей. В этом и заключается огромное значение таких героев любви. Их видимое появление изменяется от периода к периоду, от общества к обществу, То они появляются как религиозные лидеры, то как благочестивые аристократы, то как отшельники, то как монахи, то как социальные реформаторы, то как лишь добрые соседи и домовитые жены и мужья. Их внешнее одеяние меняется, но настоящая функция остается той же самой: они действуют как энергетические станции, производящие энергию любви для всего человечества.

В. Увеличение творческих героев Истины и Красоты.

Каждый великий творец в сферах науки, философии, религии, технологии или изящных искусств является гигантской энергетической станцией, генерирующей энергии истины и красоты. Поскольку эти энергии являются трансформируемыми в энергию любви (и visa versa[131]), увеличение количества этих героев истины и красоты косвенно ведет к увеличению производства любви (и visa versa). Поэтому все меры, которые способствуют увеличению конструктивного творчества в сфере истины и красоты, также служат цели увеличения творчества в сфере добра.

С. Возрастание производства любви с помощью ординарных людей.

Рост производства любви героями добра, истины и красоты хотя и значителен, все же не является достаточным. Он должен быть параллельным, хотя и в меньшей степени, скромному росту любовного производства посредством обыкновенных людей и групп.

Если множество простых смертных воздержалось бы от убийства других человеческих существ, если бы они сократили наполовину свои повседневные ненавистнические поступки и удвоили добрые поступки, такое скромное усовершенствование в моральном поведении чрезвычайно увеличило бы выработку любви и уменьшило выработку ненависти, и тем самым общий этический и социальный уровень человечества поднялся бы гораздо выше. Это скромное повышение этического поведения простых смертных было бы вполне достаточным для предотвращения новых катастрофических войн, чрезвычайно приблизило бы человечество к социальной гармонии.

D. Возрастание производства любви посредством групп и институтов.

Возрастание производства любви посредством рядовых людей является возможным, если рост происходит также в группах или институтах, к которым они принадлежат. Как правило, альтруизация индивида возможна только через альтруизацию его группы или институтов и visa versa, альтруизация институтов или групп возможна только через альтруизацию их членов.

Если внутри каждой группы любовное отношение среди ее членов растет, производство любви посредством группы и ее членов возрастает. До настоящего-времени возрастающее производство любви внутри группы часто сопровождалось увеличением дискриминации и антагонизма по отношению к внешним группам и индивидам. Эта тенденция приводила к аннулированию роста любовного производства внутри группы. В результате человечество как целое получило мало пользы от двойственного процесса увеличения любовного производства в группе, сопровождаемого ростом ненависти, направленной на внешний мир.

Взаимно аннулируемый процесс бессмысленен, он должен быть замещен увеличением любви внутри каждой группы без увеличения антагонизма по отношению к внешнему миру. В самом деле, возможно увеличить любовь членов семьи или группы в отношении друг друга без увеличения антагонистической дискриминации против остального человеческого универсума. Когда такое изменение произойдет, рост производства любви в каждой группе приведет к увеличению ее в совокупном производстве всего человечества.

Е. Возрастание производства любви посредством всеобщей культуры.

Наконец, все культурные системы науки, философии, религии, этики, права, искусств, гуманистические и социальные дисциплины, так же как и прикладная технология во всех областях человеческой деятельности должны пропитаться благодатью любви и освободиться от яда ненависти в гораздо большей степени, чем это было до настоящего времени.

Современная наука служит не только Богу любви, но также Сатане ненависти и разрушения. Влияние современной философии и псевдорелигии на человеческие существа дает не только эффект морального облагораживания и любви, но едва ли в меньшей степени — ненависти и борьбы. Это еще более верно в отношении большинства современных изящных искусств: литературы, музыки, живописи, скульптуры и драмы. Это также применимо к современному праву и псевдоэтике, социальным теориям и гуманистическим идеологиям, не говоря уже о современной «технологии» физических, биологических и социальных наук. Они все играют двойственную роль в своих влияниях на индивидов и группы. В одной роли они генерируют любовь, делают человеческие существа более благородными и творческими, и интегрируют их в одну человеческую семью взаимно уважающих и любящих членов. В другой роли они излучают ненависть и несогласие, этически деморализуют и унижают, интеллектуально дезинтегрируют, уничтожают и убивают.

Если нам нужно увеличить выработку любви человечеством, то все главные культурные системы должны очевидно быть перестроены, чтобы излучать только позитивные любовные лучи и приостанавливать производство негативных излучений ненависти. Эта двойственная радиация была одной из главных причин, почему позитивные влияния в значительной степени вытеснялись негативными, и почему в качестве наличного результата весь огромный прогресс научных открытий, технологических изобретений, философии, изящных искусств и других культурных систем не эффективен в уменьшении ненависти и войн между людьми. Человечество XX века не может похвастаться лучшей нравственностью, чем человечество каменного века. Если мы сможем перестроить эти культурные системы так, чтобы исключить производство ими ненависти, мы неисчислимо увеличим производство любви всего человечества.

Резюме.

Через эти пять ступеней производство любви в человеческом обществе может быть увеличено, а производство ненависти значительно уменьшено. Абсолютным результатом будет количество любовной энергии, вполне достаточное для предотвращения кровавых столкновений или вражды в широком масштабе и построения гармоничного человеческого устройства, более благородного и счастливого, чем какое-либо ранее известное. Если и когда человечество или его лидеры убедительно решат провести его в жизнь, они обнаружат, что план вполне реализуем, а не является чисто утопической мечтой.

7. Накопление и распределение любовной энергии

Подобно другим формам энергии, любовная энергия может также накапливаться или храниться (а) в индивидах, (в) в социальных институтах и (с) в культуре. Хранение любовной энергии в индивидах означает, что их любовные действия и реакции происходят как спонтанно привычные, интериоризированные и укорененные до такой степени, что становятся второй натурой. Если привыкание начато в раннем детстве и впоследствии применялось продолжительное время, это действительно составит значительное накопление любовной энергии в индивидах и через их посредство в человечестве в целом. Хранение любовной энергии в социальных институтах (или организованных группах) и в культуре будет достигнуто посредством распространения культурных систем и институтов — их структур и функций, их организаций и средств выражения и распространения — с благодатью любовной энергии. Созданные и перестроенные в согласии с принципами любви, эти культурные системы и социальные институты стали бы множеством гигантских энергетических систем, непрерывно производящих любовь, храня ее и излучая на все человеческие существа. Самым мягким, но самым эффективным способом любовь, излучаемая культурными и социальными институтами, будет создавать постоянную атмосферу, которая наполнит собой все человеческие существа на всю жизнь. Ее совокупная величина, хранящаяся в индивидах, институтах и культуре, может быть достаточной для практических целей человечества: (а) для предотвращения и исключения преступлений, революций, войн и других форм конфликта, в основе которых лежит ненависть, зависть и несчастье; (в) для поддержки и роста творческой деятельности людей; (с) для уменьшения и в конечном счете исключения худших форм страдания, несчастья, одиночества, болезни и преждевременной смерти; (d) для создания целого мира дружественного, теплого и воодушевленного космоса для всех.

Подобно другим формам энергии, накопленная любовь может также быть распределенной согласно особым нуждам разных субъектов и групп. Когда возрастает срочная необходимость, требующая передачи необычайной интенсивности или большого количества любовной энергии, когда нависает катастрофа или ужасный конфликт, или необходимо погасить пожарище ненависти, ее накопление дает возможность такой передачи.

Посредством разного рода общих и специальных агентов, друзей, соседей и через специальные каналы для ее циркуляции, любовная энергия может быть направлена к тем группам и субъектам, которые больше всего в ней нуждаются в данный момент. Индивидуальный удар из-за большой трагедии лучше всего может быть смягчен интенсивной любовью, фокусированной на субъекте его ближайшими друзьями, соседями и большими группами. Субъект или группа, страдающие болезнью ненависти, душевной депрессии, стремлениями к самоубийству могут зачастую быть излечены концентрацией любви, которая понимает, прощает и лечит. В этих и тысячах подобных случаев любовная энергия может излиться на субъект, группу или опасную зону в таком изобилии и интенсивности, что угрожающее пожарище будет погашено, эпидемия ненависти излечена, катастрофа предотвращена. Жизнь для страдающих субъектов и групп снова становится достойной того, чтобы жить, и мир еще раз является как чудо света и тепла.

Вновь должно быть отмечено, что все это дело производства, накопления и распределения любви реалистично, а не утопично.

8. Методы альтруистической трансформации

Выдающимся задачам моральной трансформации человечества можно заметно помочь, прибегнув к помощи некоторых эффективных методов производства и накопления любовной энергии. Несмотря на наше недостаточное знание их, около 30 методов известны как существующие. С разрастанием исследования наше понимание этих методов может углубляться и могут быть изобретены новые. Известные методы широко ранжируются по сложности от самых грубых до самых тонких. Как примеры наиболее простых, могут быть отмечены различные химические, физические и биотические агенты: воспитание состояния и контроле за автономной нервной системой и методы условных рефлексов, формирование привычек, механические упражнения, наказания и награды. Более утонченные методы включают рациональное убеждение и научную демонстрацию, усиленные мобилизацией эмоциональных, производительных и волевых усилий человека; использование героических примеров; прямой жизненный опыт; вдохновение от изящных искусств. Тонкие методы для возрастания альтруизма человека включают стимулирование его творчества: концентрации, медитацию и самоанализ, и особенно комплексные методы йоги, дзен-буддизма, суфизма, соматофизические методы ортодоксального христианства и методы, открытые основателями религий любви и великих монашеских орденов (Св. Василий Великий, Св. Бенедикт, Св. Франциск Ассизский, Св. Бернард, Св. Джон Климакус, Джон Кассиан, Св. Франсуа де Салес, Игнатий Лойола и др.). Изобретатели этих методов многое знали об эффективных процедурах нравственной трансформации человека, иначе они не смогли бы стать признанными нравственными учителями человечества.

Три типа альтруистической трансформации.

Тщательное изучение процесса альтруизации великих апостолов бескорыстной любви показывает по крайней мере три различных пути становления такого апостола или, соответственно, три типа альтруистов: (а) «удачливые» альтруисты, которые с раннего детства проявляют самое скромное эго, удачно интегрированный ряд моральных ценностей и умение подбирать для себя соответствующие группы с их эго, ценностями, всецело сосредоточенными вокруг любви, высшей «самости» или Бога. Подобно траве, спокойно и блаженно они растут в своем альтруистическом творчестве без всяких кризисов, катастроф или мучительных обращений. А.Швейцер, Джон Вулман, д-р Ф.Гааз и многие другие представляют собой образцы этого типа; (в) «катастрофические» и «поздние» альтруисты, чья жизнь резко разделяется на два периода: доальтруистический, предшествующий их обращению, и альтруистический, следующий за абсолютной трансформацией личности, подготовленной дезинтеграцией их эго, ценностей и групповых общностей и ускоренный катастрофами (болезнью, смертью любимой и т. д.) и другими событиями в их жизни.

Процесс трансформации таких личностей является обычно очень трудным и болезненным и длится от нескольких месяцев до нескольких лет. В течение этого мучительного периода соответствующие субъекты вынуждены осуществлять трудную операцию базисной перестройки своих эго, ценностей и групповых пристрастий, подчиняя их и сосредоточивая вокруг главной высшей ценности любви. Когда этот процесс завершен и хорошо интериоризирован, появляется новая альтруистическая личность, рост которой продолжается до конца ее жизни. Будда, Св. Франциск Ассизский, брат Джозеф[132], Игнатий Лойола, Св. Августин, Св. Павел и другие являются примерами этого типа; (с) наконец, промежуточный тип отмечен некоторыми характерными чертами удачливого и позднекатастрофического типов. Св. Феодосия, Св. Василий Великий, М. Ганди, Св. Тереза, Шри Рамакришна и другие являются образцами этого типа.

Главным фактором различий между образом жизни удачливого и позднекатастрофического альтруистов оказывается тип семьи, из которой эти два типа альтруистов вышли, и тип группы, с которой они ассоциировали себя в детстве.

Подавляющее большинство удачливых альтруистов пришли из гармоничных семей, пропитанные теплом и мудрой любовью, преданностью и уважением ее членов друг к другу. В дополнение к счастливой семье некоторые удачливые альтруисты в детстве объединялись со спокойными и добрыми субъектами и местными группами и мудрыми лидерами. В семье, так же как и в группах ближайшего окружения, они получали изобилие любви, здоровый набор ценностей и глубоко укорененную моральную дисциплину.

Их младенческое бытие формировалось таким образом, что они могли спокойно расти в своем альтруизме без какого-либо кризиса или обращения.

В противоположность удачливому пути альтруистического роста большинство катастрофических альтруистов пришли из дисгармоничных семей, разрушенных домов, соседской среды, испытывая дефицит в любви, мудрости и дисциплине.

В младенчестве и детстве они не имели реальной возможности удачно интегрироваться — морально, ментально и социально. По этой причине позднее они не могли стать альтруистами без болезненного кризиса или катастрофического обращения.

Удачливый, катастрофический и промежуточный способы альтруистической трансформации действовали и действуют также в альтруистических сдвигах обыкновенных людей. Те из наших сограждан, кто с младенчества был наделен любящим сердцем, здоровым умом и мудрой дисциплиной, благодаря своей семье и другим группам, растут в атмосфере творческой любви спокойно и блаженно. Без кризисов и конверсии они прогрессируют в своем моральном облагораживании. Те из наших современников, кто не имел счастья быть рожденным и воспитанным в счастливой семье, соседстве и окружении, становятся морально облагороженными, главным образом, пройдя трудный путь катастрофических альтруистов. Их альтруистическая трансформация гораздо более трудна и обычно менее успешна, чем у начинающих «удачливых альтруистов». Для морального обращения этого типа личности самые прекрасные и самые деликатные методы альтруизации часто являются недостаточными: обычно болезненные кризисы, разочарования и катастрофы, или более грубые методы принудительной природы являются необходимыми, чтобы они могли начать процесс своего обращения. Отдельно взятые, грубые стимулы редко производят моральное облагораживание. Довольно часто вместо этого они деморализуют. Однако примененные вместе с тонкими методами альтруизации, и в уместной исторической ситуации, они становятся «наставляющими факторами» моральной трансформации многих катастрофических альтруистов.

Наконец, многие из нас следуют тропой «промежуточных» альтруистов, странствуя в направлении морального совершенствования. В этих трех способах значительная часть сегодняшнего человечества движется к «позитивной моральной поляризации», необходимой для противостояния деструктивному процессу деморализации, или к «негативной поляризации» другой части человечества.

Закон поляризации.

Чтобы понять эти последние несколько утверждений, желательно сказать несколько слов о законе религиозной и моральной поляризации во времена катастроф. В противоположность утверждению Фрейда, что бедствия и разочарования порождают единообразно агрессию и в противоположность древнему утверждению, повторенному недавно Тойнби, что мы учимся страдая и что разочарования и катастрофы единообразно ведут к моральному и духовному облагораживанию человеческого существования, закон поляризации утверждает: в зависимости от типа личности разочарования и неудачи вызывают противодействия и преодолеваются часто посредством возросшего творческого усилия (глухота Бетховена, слепота Мильтона и т. д.) и посредством альтруистической трансформации (позитивная поляризация); а часто вызывают самоубийство, душевное расстройство, звероподобную жестокость, возрастание эгоизма, немую покорность, циничный сенсуализм (негативная поляризация). Та же поляризация происходит в массовом масштабе, когда катастрофы и разочарования выпадают на долю большого коллектива. Некоторые из его членов становятся более агрессивными, жестокими, чувственными (carpe diem)[133], или же ментально и морально дезинтегрируются, в то время как другая часть коллектива становится более религиозной, моральной, альтруистичной и безгрешной, как доказано также нашими «катастрофическими альтруистами». Этот закон объясняет, почему периоды катастроф отмечены дезинтеграцией системы ценностей данного общества и ростом деморализации, преступности, войн, кровавых столкновений, с одной стороны, и, с другой, созидательной реинтеграцией новой системы ценностей, особенно религиозных и этических ценностей, духовным и моральным совершенствованием позитивно поляризованного сегмента популяции. Как правило, все великие религиозные и моральные системы появились и затем облагораживались, главным образом, в катастрофические периоды жизни общества, будь это Древний Египет, Китай, Индия, Израиль, Греция-Рим, страны Запада.

Предыдущая глава[134] показала, что эта поляризация продолжается также в настоящее время. Гигантская борьба между силами позитивной и негативной поляризации является подлинно борьбой нашего века.

Если в этом судьбоносном конфликте силы позитивной поляризации в конце концов будут превалировать над силами негативной, с человечеством все будет в порядке. Если силы деморализации и дезинтеграции победят, тогда будущее человечества становится мрачным и неопределенным. Эта трагическая ситуация еще раз подчеркивает первостепенное значение задачи, определяемой для всех нас настоящей исторической ситуацией, — альтруистической трансформации человечества и человеческого универсума.


Перевод с английского Т.С.Васильевой[135].

А.Л.Чижевский Теория космических эр (Беседы с Циолковским)

Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?


Поль Гоген.

Я — чистейший материалист. Ничего не признаю, кроме материи.


К.Э.Циолковский.

Человечество бессмертно.


К.Э.Циолковский.

Может быть, об этом не следовало бы еще писать и тем более не следовало бы печатать написанное. Но если я решил расшифровать несколько строчек, набросанных мною однажды августовской полночью 1928 года, то следует ли это, написанное мною, держать в ящике стола, в безызвестности. Нет, пожалуй, не следует — это было бы эгоистично: я — знаю, а другие пусть не знают! В то же время изложенное мною может подвергнуться злой критике. Но имею ли я моральное право бояться критики? Ведь я только передаю сказанное мне Константином Эдуардовичем Циолковским. Пусть в его словах много фантастики, но зато какой! А, быть может, так и будет! Тогда тем более я не должен молчать. Пусть грядущее человечество отсеет плевелы от золотых зерен Истины. Пусть через многие, многие тысячи земных лет…

Однажды вечером, войдя в светелку, я застал К.Э.Циолковского в раздумье. Он был в сером пиджаке, в светлой косоворотке с расстегнутым воротом и сидел в своем глубоком кресле. Было холодновато, смеркалось. Он сразу даже не заметил, что я поднялся по лестнице и близко подошел к нему.

«Помешал», — пронеслось у меня в голове. Но Константин Эдуардович протянул мне руку и сказал:

— Садитесь, Александр Леонидович. Это я вот зря задумался о вещах, не поддающихся объяснению…

Мы поздоровались, и я сел рядом на стул. Его непонятные слова сразу же заинтересовали меня. Я насторожился.

— Как так «не поддающихся объяснению»? — спросил я. — Что за чудеса? Мне кажется, что все, что существует в мире, подлежит объяснению, конечно, с нашей точки зрения, с точки зрения человека. Для этого ему дан мозг, хотя и несовершенный.

— Нет, Александр Леонидович, это не совсем так. Мозг, верно, во многое может проникнуть, но не во все, далеко не во все… Есть и ему границы…

— Да, — ответил я, — наше незнание огромно, а знаем мы очень мало. Это — старая истина.

— Нет, это вопрос совсем другой категории. Сам-то вопрос этот не может быть поставлен, ибо он является вопросом всех вопросов…

— Именно? — переспросил я, не придавая особого значения его словам.

— Очень просто. Есть вопросы, на которые мы можем дать ответ — пусть не точный, но удовлетворительный для сегодняшнего дня. Есть вопросы, о которых мы можем говорить, которые мы можем обсуждать, спорить, не соглашаться, но есть вопросы, которые мы не можем задавать ни другому, ни даже самому себе, но в то же время непременно задаем себе в минуты наибольшего проникновения в сущность вещей. Прежде всего — вопрос: зачем все это? Если мы задали себе вопрос такого рода, значит, мы не просто животные, а люди с мозгом, в котором есть не просто сеченовские рефлексы и павловские слюни, а нечто другое, иное, совсем непохожее ни на рефлексы, ни на слюни, но та же материя… в ином аспекте. Не прокладывает ли материя, сосредоточенная в мозгу человека, некоторых особых путей, как бы независимо от сеченовских и павловских примитивных механизмов? Иначе говоря, нет ли в мозговой материи элементов мысли и сознания, выработанных на протяжении миллионов лет и свободных от рефлекторных аппаратов, даже самых сложных?.. Да-с, Александр Леонидович, как только вы зададите себе вопрос такого рода, значит, вы вырвались из тисков несовершенной науки и взмыли в бесконечные выси: зачем все это — зачем существуют материя, растения, животные? Человек и его мозг — тоже материя, требующая ответа на вопрос: зачем все это? Зачем существует мир, Вселенная, Космос? Зачем? Зачем? Вот вам первейший философский вопрос…

— Гм… Да… — пробурчал я, а сам подумал: стоит ли говорить на такую безнадежную тему? Особенно так, с налета… Но не успел я, собственно говоря, подумать об этом, как Константин Эдуардович продолжал, не дав мне по сути дела времени для возражения.

— Материя — единое сущее независимо от движения или перемещения разнообразных ее форм в пространстве. Я говорю о внешнем движении. Например, движение моей руки со слухачом[137] или движение Земли по ее орбите. Это движение не определяет материи, и им можно пренебречь. Глубокое познание строения материи нам пока недоступно. Но некогда наступит переломный момент, когда человечество приблизится к этому «эзотерическому» знанию, тогда и подойдет вплотную к вопросу: «Зачем?» Но для этого должны пройти целые космические эры.

Я молчал: мне сразу было трудно включиться в этот сложный разговор. Несмотря на мое молчание, Константин Эдуардович убежденно сказал:

— Многие думают, что я хлопочу о ракете и беспокоюсь о ее судьбе из-за самой ракеты. Это было бы грубейшей ошибкой. Ракеты для меня — только способ, только метод проникновения в глубину Космоса, но отнюдь не самоцель, о чем мы уже с вами говорили. Недоросшие до такого понимания вещей люди говорят о том, чего в действительности не существует, что делает меня каким-то однобоким техником, а не мыслителем. Так думают, к сожалению, многие, кто говорит или пишет о реактивном корабле. Не спорю, очень важно иметь ракетные корабли, ибо они помогут человечеству исследовать мировое пространство, расселиться по Галактике. И ради этого расселения я-то и хлопочу. Будет иной способ передвижения в Космосе, приму и его… Вся суть — в переселении с Земли и в заселении Космоса, не планет Солнечной системы, а планет других систем. Надо идти навстречу, так сказать, космической философии. К сожалению, наши философы об этом еще совсем не думают. А уж кому-кому, как не философам, следовало бы заняться этим вопросом. Но они либо не хотят, либо не понимают великого значения вопроса, либо просто боятся. И это возможно! Представьте себе философов, которые боятся! Демокрита, который трусит! Немыслимо! А?

— Да, Вы правы. Трусость в философии… Это просто смешно!

— Нет, это не смешно, а печально. Дирижабли, ракеты, второе начало термодинамики — это дело нашего дня, а вот ночью мы живем другой жизнью, если зададим себе этот проклятый вопрос. Говорят, что задавать такой вопрос — просто бессмысленно, вредно и ненаучно. Говорят — даже преступно. Согласен с такой трактовкой… Ну, а если он, этот вопрос, все же задается… Что тогда делать? Отступать, зарываться в подушки, опьянять себя, ослеплять себя? И задается он не только здесь, в светелке Циолковского. Некоторые головы полны им, насыщены им — и уже не одно столетие, может быть, даже не одно тысячелетие… Этот вопрос не требует ни лабораторий, ни трибун, ни афинских академий. Его не разрешил никто: ни наука, ни религия, ни философия. Он стоит перед человечеством — огромный, бескрайний, как весь этот мир, и вопиет: зачем? зачем? Другие — понимающие — просто молчат, хитрят и молчат. Есть и такие.

— Да, да, — сказал я. — Ответа на этот вопрос нет. Но, может быть, вы, Константин Эдуардович, что-либо придумали?

К.Э.Циолковский явно рассердился. Слуховой рупор заходил в его руках.

— Придумали? Как вы спрашиваете? Нет, Александр Леонидович, говорить так нельзя. Сей учитель, как и все малые мира сего, — и он пальцем показал на свою грудь, — ничего не может ответить на этот вопрос… Ничего, кроме некоторых догадок, может быть и достоверных! А может быть, и недостоверных. Надо глубоко подумать.

— Прежде всего, чтобы ответить на какой-либо вопрос, нужно его ясно сформулировать, — сказал я, чтобы сгладить свою оплошность.

— Ну, это сколько угодно. Сформулировать этот вопрос я могу, остается лишь неясным, может ли вообще человек верно и точно сформулировать его. Вот этого я не знаю, хотя, конечно, хотел бы знать. Вопрос же сводится все к тому же: зачем и почему существует этот мир, ну и, конечно, все мы, то есть материя? Вопрос этот прост, но кому мы его можем задать? Самим себе? Но это тщетно! Тысячи философов, ученых, религиозных деятелей за несколько тысячелетий так или иначе пытались его разрешить, но наконец признали его неразрешимым. От этого факта не стало легче тому, кто этот вопрос задает себе. Он все так же мучится, страдает из-за своего незнания. Некоторые люди даже говорят, что вопрос такого рода «не научен». Поймите это: не научен, ибо ответить на него никто даже из умнейших людей не может. Только они, эти умнейшие люди, не объяснили, почему он не научен. Я подумал так: всякий вопрос может быть научным, если на него рано или поздно будет дан ответ. К некоторым же вопросам относятся все те вопросы, которые остаются безответными. Но человек постепенно разгадывает некоторые загадки такого рода. Например, через сто или через тысячу лет мы узнаем, как устроен атом, хотя вряд ли узнаем, что такое «электричество», из которого построены все атомы, вся материя, то есть весь мир, Космос и т. д. Потом наука многие тысячелетия будет разрешать вопрос о том, что такое «электричество». Значит, как наука ни старается, природа все время ставит ей новые и новые задачи величайшей сложности! При разрешении вопроса об атоме или об электричестве возникнет какой-либо новый вопрос о чем-либо малопонятном человеческому уму… И так далее… Выходит, что человек либо не дорос до решения подобного рода проблем, либо природа хитрит с ним, боится его, как бы он не узнал более чем положено по уставу. А об уставе этом мы тоже ничего достоверного не знаем. Опять «темно во облацех». Так одно цепляется за другое, а в действительности выходит, что мы стоим перед непроглядной стеной неизвестности.

— И эта неизвестность называется антинаучностью… — подлил я масла в огонь. — Как вы смотрите на это?

— Вот именно: ненаучность! — воскликнул Константин Эдуардович. — Научно все, что мы держим в руках, ненаучно все, чего мы не понимаем! С таким ярлыком далеко не уедешь. И в тоже время мы знаем, что знаем мало, чрезвычайно мало из всего того, что предлагает природа нашему изучению… Еще весь мир нам предстоит изучить. Так много в нем неизвестного и просто-напросто непонятного, а мы уже устраиваем заборы: это вот можно, а этого вот нельзя!.. Это бери и изучай, а этого не смей трогать! Запрет! В моей маленькой практике такие рекомендации постоянны: «Разрабатывай металлический дирижабль, — вот тебе деньги, а ракет не трогай!» — Дескать, ракета не по твоим зубам! А ведь я-то в таких рекомендациях не нуждаюсь! Совсем не нуждаюсь! Вы верите в это?

— Слава Богу, это известно, кажется, всем.

— Так вот, видите ли, мало толку, если всем известно! Есть силы, большие чем «все». Что тут делать! Вот эти-то силы и запрещают думать и разрабатывать неясные вопросы, которые задает нам наш мозг. Это — академические силы. Не спорю, быть может, это даже хорошо для процветания человечества. Ибо близкое знакомство с некоторыми вещами может быть весьма пагубно для людей, даже убийственно. Ну, представьте себе, что мы вдруг научились бы вещество-материю полностью превращать в энергию, то есть воплотили бы формальное знание, идущее еще от Дж. Дж. Томсона[138] — от 1897 года через идеи П.Н.Лебедева[139] и других, в действительность. Ну, тогда — при всей сегодняшней человеческой морали — пиши «пропало», не снести бы людям головы. Земля превратилась бы в ад кромешный: люди показали бы свою голубиную умонастроенность — камня на камне не осталось бы. Человечество было бы уничтожено! Помните, мы как-то говорили с вами о конце света. Он — близок, если не восторжествует ум! Вот тут-то и необходимо запрещение — строгий запрет в разработке проблем о структуре материи. С другой стороны, если наложить запрет на эту область физики, то надо затормозить и ракету, ибо ей-то необходимо атомное горючее… Одно цепляется за другое. По-видимому, прогресс невозможен без риска! Но тут человечество воистину рискует всем своим драгоценнейшим достоянием — мозгом!

— Но мы отвлеклись в сторону, — сказал я, интересуясь основной темой, поднятой К.Э.Циолковским.

— Нет, не отвлеклись, а сделали по необходимости ветку в сторону. Основа основ еще впереди, хотя объяснить ее трудновато.

— Если вообще возможно, Константин Эдуардович, — начал было я, но вовремя остановился, увидев выражение лица моего собеседника. Опять он был недоволен моим тоном неверующего. Он, как снайпер, стреляющий влет, мгновенно угадывал возникновение моего недоверия.

— Говорить возможно даже о том, чего мы не знаем! Если я спросил себя, зачем и почему все существует, значит, я могу дать на это ответ. Правда, далеко не сразу… В конечном итоге все сводится к существованию в мире материи, что, кажется, в особых доказательствах не нуждается. Это — ясно! Люди, животные растения — все это ступени развития самой материи. И только. Материи под названием Земля, Марс, Солнце, Сириус, Угольные Мешки, Магеллановы Облака, микробы, растения, животные, люди и т. д. Неоживленная мертвая материя хочет жить и, где только возможно, живет и даже мыслит в образе человека или «эфирных существ». Допустим и это.

— Для жизни нужны очень строгие физико-химические условия, — громко вставил я, говоря прямо в слуховой рупор.

— Конечно, они нужны. Но нельзя отрицать основного свойства материи — «желания жить» и, наконец, после миллиардов лет, познавать. И вот перед вами Циолковский, который, как часть материи, хочет познать: зачем это нужно ей, материи, в ее космическом смысле? Зачем? — спрашиваю я. — А вы, Александр Леонидович, молчите… А я жду ответа. Что вы можете сказать?

— Маловато, — ответил я. — Мои идеи в данной области неразвиты. Я кое-что уже сказал о космическом значении материи.

— Да, да, но этого мало. А вот я хочу вам кое-что рассказать дополнительно. Все мы спрашиваем себя: зачем существует мир, какую миссию он выполняет, к каким высотам идет через человека? Наверняка через человека! И тут же задаем себе вопрос: каково отношение количества мыслящей материи к немыслящей?.. И получаем совершенно незаметную величину, даже с учетом тех геологических периодов, когда уже жил человек. В мире неизмеримо больше камня, чем мысли, больше огня, чем мозговой материи. Тогда мы ставим такой вопрос: да уж нужна ли природе мозговая материя и мысль человека? А, может быть, они — мысль, сознание — совсем не нужны природе? Сознание — тончайшая пленка? И такой вопрос можно поставить.

Но раз она — мысль — существует, значит, она нужна природе. Вот тут-то и начинается история с географией, мы приближаемся к сути всего сущего. Существование в природе мозгового аппарата, познающего самого себя, конечно, в известной мере есть факт величайший, факт исключительный и совершенно непонятый по своему философскому, познавательному значению. Хочу, чтобы вы уяснили мою мысль: раз в природе существует мозговой аппарат человека, а для этого природе понадобились миллиарды лет, значит, он природе необходим, а не является только возникшим в результате долгой борьбы (пусть случайной, а не направленной) природы за существование в Космосе человеческой мысли…

И есть еще один важный пункт в моих рассуждениях: является ли материя вообще неслучайным явлением в Космосе или она случайна, то есть временна и конечна? Этот вопрос стоит в начале всех вопросов, и без ответа на него решения других вопросов будут неверными. Вопрос о случайности или недолговечности материи был поставлен еще древними мудрецами, правда, в завуалированной форме. Они учили, что есть духовный мир, где нет «ни слез, ни воздыхания, а жизнь бесконечная».

Идея «случайности» материи пришла мне на ум после того, когда я узнал, что средняя плотность массы вещества в Галактике не превосходит единицы, деленной на единицу с двадцатью пятью нулями, то есть ничтожнейшая доля грамма в одном кубическом сантиметре. Вес электрона в граммах будет равен единице, деленной на единицу с двадцатью семью нулями. Возможно, что число 10–27 неточно, если один атом приходится на несколько кубических сантиметров космического пространства.

Для космического пространства, имеющего радиус, равный миллиону парсек, я определяю это отношение не более как единицу, деленную на единицу с 38 нулями…

Я записал это число на клочке бумаги и спросил:

— Константин Эдуардович, что вы подразумеваете под «космическим пространством», ведь надо условиться…

— Конечно, можно считать, что «эфир» заполняет космическое пространство, как думали еще совсем недавно, а можно считать, что космическое пространство нематериально — пусто (по Демокриту), за исключением материальных следов в нем, то есть существует «вакуум».

— Понятие как будто бы ясное, и тем не менее мучительные потенциалы гравитационного поля… — неуверенно сказал я, — а принцип действия на расстоянии? Как следует понимать это явление?

К.Э.Циолковский не ответил на этот невольный вопрос, который мог бы увести нас очень далеко, и сказал:

— Если мы заглянем в это пространство, которое нас окружает, мы не увидим ничего, кроме этих 10–38 граммов в одном кубическом сантиметре и различных полей — гравитационного, магнитного. Оставим теорию физикам. Пусть они решают такие задачи, а философы не могут молчать уже сегодня, хотя еще многое нам неизвестно.

Это значит, — продолжал он, — что вещество в Космосе занимает исчезающе малый объем по сравнению с объемом «пустого» или «полевого» пространства. Размышляя далее, я должен был прийти к странному на первый взгляд положению: малость вещества говорит о его случайности или временности, ибо все случайное или временное имеет малую или исчезающе малую величину. Для случайных и временных величин и значений их малость является наиболее убедительной характеристикой. В этом я уверен. Что же из этого вытекает? Отвечу на это сам: вообще говоря, не будет большой ошибкой признать, что случайная величина может когда-нибудь исчезнуть или время ее жизни кончится, или, говоря языком физики, преобразоваться в лучевую энергию или некоторую иную форму материи. Вообще говоря, малые формы и малые значения поглощаются без остатка большими, и это происходит тем скорее, чем больше разница между большими и малыми величинами, а тут мы имеем колоссальную, даже непредставляемую разницу. Вы, Александр Леонидович, говорили когда-то о потере и исчезновении в Космосе малых величин, которые не могут стать большими. Теперь я развил вашу мысль глубже! Не так ли?

— Да, — сказал я, — вы теперь выдвигаете принцип уничтожения или принцип потери или преобразования бесконечно малых величин?

— Если хотите — да! Можно сказать и так. Это своего рода монизм. Одноначалие. Но не подумайте, что это энтропия. Боже избави, в том мире энтропии так же не будет существовать, как не существует и в этом, в котором мы живем. Ясно, что с энтропией эта теория не имеет ничего общего!

Константин Эдуардович развил далее свою мысль об исчезновении твердой, жидкой и газообразной форм материи и о ее преобразовании в лучистый или иной вид энергии. Опыты П.Н.Лебедева о взаимосвязи между энергией света и его массой и вытекающая из них формула эквивалентности энергии и материи прилагаются к существующей в наше время материи и имеют обратимый характер, ибо из формулы не вытекает ее односторонняя направленность.

Значит, допустим такой вид материи, переход которой в энергию, излучение или что-либо другое будет односторонним, необратимым. По-видимому, такой характер преобразования материи будет существовать в терминальную эру Космоса, как сказал К.Э.Циолковский, и тогда над равенством будет поставлена векторная стрелка. Вот эта маленькая стрелочка будет говорить будущим сверхлюдям о многом. Да и косная материя уже будет этим сверхлюдям не нужна, так как вопрос о ее назначении в Космосе будет принципиально разрешен.

— Вы понимаете, куда идет современное представление о материи? — К.Э.Циолковский на минуту остановился, отдышался, потом тихо произнес:

— Если бы нас с вами кто-нибудь сейчас подслушал, то сказал бы примерно так: вот, старый фантазер развивает свои мысли перед молодым, а тот его слушает и не возражает. Но, уверяю вас, что дело это совсем не такое пустяковое, как кто-либо думает. Это дело — величайшей и сокровенной философской важности, о которой-то и говорить страшно. Поэтому-то люди такого рода мысли назвали «ошибочными», «антинаучными» и приказали держать язык за зубами. Но человеческая мысль прорывается сквозь этот барьер, она не признает никаких запретов и преград и не читает ярлыков, которые невежды навесили на языки и головы… Как хотите, считайте меня отсталым или ретроградом — чем хотите, а я должен рассказать вам об этих своих мыслях, раз они все тут у меня (и он показал на лоб) засели и держат меня в плену.

Многие предполагают, что моя мысль о вечности человечества обрывается на цветке, выросшем на могилке. Это поэтично, но не научно. Такой кругооборот неоспорим, но примитивен. Он уже осуществляется теперь и не может быть опровергнут. Но он не космичен, а значит, ограничен только миллионами лет. Это — не представляет интереса, это — не космические масштабы. Это — только поэтический символ. Отталкиваясь от него, надо идти дальше! Попробуем без боязни!

— Так-с, хорошо! Попробуем! — подтвердил я. — Смелость города берет. Я слушаю.

— Прежде всего надо установить и утвердить один основной факт, о котором повествуют почти все религиозные учения. Но мы анализируем его и утверждаем с материалистических позиций, а именно: за всю историю мыслящего человечества никакой «души» в человеке обнаружено не было, хотя ее искали и даже приписывали ей «место и вес» или «массу»… Все оказалось вздором. Никто и никогда также не обнаружил потустороннего мира, хотя всякого обмана была масса! После смерти ничего нет, кроме распада человеческого тела на химические элементы. В наше время этот факт не вызывает каких-либо сомнений. Вся метапсихология или парапсихология сводятся к «передаче сообщений» от мозга к мозгу и к подобным явлениям, механизм которых будет расшифрован в ближайшие столетия. Всюду и везде — одна материя, но в ней-то — вся суть дела… Отбросив ложные представления людей, обратим внимание на некоторую символику. «Душа», «потусторонний мир», «вечное блаженство», «вечная жизнь» — это суть символы, туманные догадки многих миллионов мыслящих людей, которые свою глубокую интуицию передавали в самых материальных образах. Это — парадоксально, но факт, да иначе и быть не могло. «Душа» у них обладала местом и весом, «потусторонний мир», «рай» и «ад» находились на определенной территории Земли или где-то в космическом пространстве и т. д. В наше время у мыслящих людей от этих представлений ничего не осталось, кроме символики — смутной догадки о будущем человечества. Мы должны признать за ней право на существование, ибо нельзя многие миллионы людей признать полоумными или просто глупцами! Над этими общепринятыми во всех религиях символами надо глубоко поработать, полнее расшифровать их с космической точки зрения. Я думал о них в свое время и обсуждал их со всех сторон. Вы, Александр Леонидович, тоже немало потратили времени на это. Однажды вы хорошо сказали о материи. И все же — все это только догадки о материи на новом уровне. И они оставались бы такими, не будь у нас космической точки зрения. Эволюция Космоса придает нашим воззрениям новое бытие, освобожденное от вымысла и от первичных детски-наивных представлений о душе или потустороннем мире. Сразу же все преображается, становится более или менее ясным и доходчивым. Отметая древние выдумки, мы восходим на новую позицию и говорим на языке современного нам материализма. Мы приобретаем право, исходя из тысячелетней символики древних, ставить вопрос: зачем? почему? Иначе говоря, получаем право посмотреть на материю не с идеалистической, а с истинно космической точки зрения. Тут на ум приходит одно веское замечание…

Константин Эдуардович протер свои старые очки, откашлялся, поднял рупор к уху и продолжал:

— Неужели вы думаете, что я так недалек, что допускаю эволюцию человечества и оставляю его в таком внешнем виде, в каком человек пребывает теперь: с двумя руками, двумя ногами и т. д. Нет, это было бы нелепо. Эволюция есть движение вперед. Человечество, как единый объект эволюции, тоже изменяется и, наконец, через миллиарды лет превращается в единый вид некоторой энергии. Иначе говоря, единая идея заполняет все космическое пространство. О том, чем будет дальше наша мысль, мы не знаем. Это — предел ее проникновения в грядущее. Возможно, что это — предел мучительной жизни вообще. Возможно, что это — вечное блаженство и жизнь бесконечная, о которых еще писали древние мудрецы… Да, вы меня слушаете, Александр Леонидович. Отчего глаза закрыли? Спите?

— Я слушаю вас внимательно, — ответил я, — а глаза закрыл, чтобы сосредоточиться…

— Только не смейтесь и не отводите мне места за решеткой в доме умалишенных. Хорошо?

— Да что это вы такое выдумываете, Константин Эдуардович, я внимательно слушаю вас и не считаю, что ваши мысли подлежат остракизму.

— Итак, значит, мы пришли к выводу, что материя через посредство человека не только восходит на высший уровень своего развития, но и начинает мало-помалу познавать самое себя! Вы, конечно, понимаете, что это уже огромнейшая победа материи, победа, стоившая ей так дорого. Но природа шла к этой победе неуклонно, сосредоточив все свои грандиозные возможности в атомно-пространственной структуре микроскопических зародышевых клеток… Только таким путем через миллиарды лет мог возникнуть мозг человека, состоящий из многих миллиардов клеток, со всеми его поразительными возможностями. И одна из самых поразительных его возможностей это вопрос, о котором мы сегодня заговорили: почему, зачем и т. д… Действительно, вопрос такого рода мог быть задан только на вершине познания. Кто пренебрегает этим вопросом, тот не понимает его значения, ибо материя в образе человека дошла до постановки такого вопроса и властно требует ответа на него. И ответ на этот вопрос будет дан не нами, конечно, а нашими далекими потомками, если род людской сохранится на земном шаре до того времени, когда ученые и философы построят карту мира, более близкую к действительности, чем наша!

Все будет в руках тех грядущих людей, — продолжал Константин Эдуардович, — все науки, гипотезы, верования, техника, телепатия — словом, все возможности, и ничем будущее знание не станет пренебрегать, как пренебрегаем мы — еще злостные невежды — данными веры, творениями философов, писателей и ученых древности, фактами, наблюдениями. Даже вера в Перуна и та пригодится. И она будет нужна для создания истинной картины мира. Ведь Перун — это бог грома и молнии. А разве вы не исследователь биологического действия атмосферного электричества?

А вот сейчас я скажу вам, Александр Леонидович, нечто неожиданное. Это — плод моих недавних раздумий. Мы уже много раз говорили с вами о передаче мысли на расстоянии, молниеносно, мгновенно. Я считаю, что истинная физиология мозга начнется с изучения механизма телепатии. Телепатия — это не только одна из функций или потенциальных возможностей мозга, а — самый мозг в некоторой нам неизвестной форме. Леонтович[140], Кажинский[141], Дуров[142], Чеховский[143], Бехтерев[144] и другие думают, что передача мысли (или эмоций) совершается с помощью электромагнитных волн. Это, очевидно, ошибка. Мгновенность — это самое удивительное. Мгновенность и проницаемость. Последнее качество обязательно сопровождает первое. Но есть еще одно качество телепатии — это повсюдность, т. е. проницаемость повсюду. Мозговое общение есть мировое явление. И если где-либо живут люди, они «слышат» нас. И наоборот. Многое, что знают они, передается нам телепатически через любые пространства и времена, а мы думаем, что это — наше. Отсюда — пророки, гении, провидцы, космические люди. Это — величайшее качество мозга как мирового излучателя и резонатора, объединяющего Вселенную. Но пойдем далее. Минковский[145] вообразил «мировую линию». Мы с вами уже как-то говорили о «мировом мозге». Пока его нет. Не видно! Но если телепатическая функция перейдет со времени в «самое существо мира», а это, очевидно, неизбежно, то тогда отпадет необходимость в отдельных мозговых аппаратах — людях. Весь Космос станет единым мозгом, земные и неземные люди или подобные существа выродятся. Эту эру я называю для краткости «лучистой». Я хочу облегчить понимание сложнейшего процесса преобразования мозга в Космос. Тогда природа познает себя впервые в самой полной и завершенной форме. Эта эра будет терминальной для материи (таблица Менделеева) и начальной для другого состояния ее. Назовем это состояние «лучистым», хотя, говоря откровенно, я не знаю, как лучше назвать такое состояние материи. Может быть, его следует назвать телепатическим состоянием или телепатическим полем мира. А как думаете вы, Александр Леонидович?

— Вопрос ваш, Константин Эдуардович, меня смущает. Это надо обдумать. Телепатическое поле мира! Его существование возможно, но оно не доказано. Первым опытным доказательством существования такого поля я считал бы его глубокое проникновение через соленую морскую воду, в которой затухают электромагнитные волны. Вспомните: логарифмический декремент затухания электромагнитной волны прямо пропорционален степени электропроводности. Но такой опыт под водой еще никем и нигде не организовывался!

— А я считаю, что уже и в наши дни существуют намеки (только слабые намеки) на такое телепатическое поле. Это — одновременность массовых действий некоторых животных. Как вы рассказывали, профессор П.И.Карпов[146] извлек из научной литературы потрясающий пример: неожиданное и общее буйство и уход с коновязи на сто километров лошадей двух полков под Петербургом и под Лондоном. Одновременно по Гринвичу. Ваша теория солнечного действия в данном случае уступает место теории мировой телепатии. Ха-ха! Тут неясного, конечно, очень много. Неясным остается скорость распространения телепатического поля, но я думаю, эта скорость превосходит скорость распространения света. Если имеете возражения — возражайте. А вообще говоря, допущения такого рода могут смутить кого угодно. Но пойдем дальше. Человечество не может жить в шорах, как живет, двигать своею мыслью по указке, ибо человек далеко не машина — и это надо запомнить: человек настраивается природой в определенном тоне, это безусловно мажорный тон, требовательный тон, а не мольба о помиловании. Человек постепенно перерождается — из жалкого просителя он становится в воинственную позу и начинает требовать: дескать, выкладывай, мать-природа, всю истину. Так заявляет о себе новая космическая эра, к которой мы подходим, медленно подходим, но верно.

— Да, конечно, вы правы. Вы можете так говорить, ибо никто так много не думал о космической эре, как вы, Константин Эдуардович.

— Ну зачем же вы, Александр Леонидович, всю тяжесть этого вопроса обрушиваете на меня? Да разве я один составляю столь избранное общество? а вы где? где другие? Некоторые уже вступили в космическую эру, сами того не замечая, и потому их интересуют те же вопросы, что и меня, а меня — те же вопросы, что и их. Вступление в космическую эру человечества — это поважнее, чем восшествие на престол Наполеона Бонапарта. Ха-ха! Это грандиозное событие, касающееся всего земного шара. Технически — это робкое начало расселения человечества по Космосу, которое свершится через тысячелетие. Я думаю, что космическое бытие человечества, как и все в Космосе, может быть подразделено на четыре основные эры:

1. Эра рождения, в которую вступит человечество через несколько десятков или сотен лет и которое продлится несколько миллиардов лет (по земной длительности).

2. Эра становления. Эта эра будет ознаменована расселением человечества по всему Космосу. Длительность этой эры — сотни миллиардов лет. Общение людей только телепатическое.

3. Эра расцвета человечества. Теперь трудно предсказать ее длительность — тоже, очевидно, сотни миллиардов лет. Телепатизация Космоса. Включение косной материи в телепатизацию.

4. Эра терминальная займет десятки миллиардов лет. Во время этой эры человечество полностью ответит на вопрос: «Зачем?» — и сочтет за благо из корпускулярного вещества превратиться в иное состояние. Что такое всетелепатическая эра Космоса — мы ничего толком не знаем и ничего предполагать не можем.

Допускаю (хотя это просто нелогично, но природа, когда идет к совершенству, прибегает к нелогичным поступкам: она не только логически эволюционирует, но и алогически разрушается!), что через многие миллиарды лет данная эра Космоса снова превратится в корпускулярную, но более высокого уровня, чтобы все начать сначала: возникнут Солнца, туманности, созвездия, планеты, но по более совершенному закону, и снова в Космос придет новый, еще более совершенный человек, человек другого «покроя»… чтобы перейти через все высокие эры и через долгие миллиарды лет погаснуть снова, превратившись в сверхлучевое или сверхтелепатическое состояние, но тоже более высокого уровня. Пройдут миллиарды лет, и опять из лучей возникнет материя высшего класса, и появится, наконец, сверхновый человек, который будет разумом настолько выше нас, насколько мы выше косной материи. Он уже не будет спрашивать: зачем? Он это будет знать и, исходя из своего знания, будет строить себе Космос по тому образцу, который сочтет более совершенным… Такова будет смена великих космических эр и великий рост разума! И так будет длиться до тех пор, пока этот разум не узнает всего, то есть многие миллиарды миллиардов лет, многие космические рождения и смерти. И вот, когда разум (или мыслящая материя) узнает все, само существование он сочтет ненужным и перейдет в телепатическое состояние высокого порядка, которое будет все знать и ничего не желать, то есть то состояние сознания, которое разум человека считает прерогативой богов. Космос превратится в великое совершенство.

— Вы чудесно фантазируете, — сказал я. — Так правдоподобно. Но если это не фантазия… Вы, Константин Эдуардович, должны простить меня за некоторые сомнения… без них трудно.

— Это — схема, — спокойно сказал он, — пока голая схема, но периодические пути рождения и смерти человека ясны уже и теперь. Ясно уже теперь, что вопрос: «Зачем?» — будет решен разумом, то есть самой материей, через бесконечные миллиарды лет, может быть, не ранее того, как изменится вся окружающая нас материя, пройдя постепенно через одушевленную жизнь и мыслящий мозг человека, сверхчеловека и абсолютное его совершенство — мировую телепатию. В своих построениях я оперирую тысячами миллиардов лет в соответствии с размерами самого Космоса, ибо космическая материя, время, разум и мировая телепатия связаны между собой определенными математическими соотношениями. Нет еще математика, который записал бы эту идею в виде формулы.

Я молчал, ошеломленный миллиардами лет Циолковского и неограниченным полетом его мысли. Было нечто торжественно-трогательное в этом построении — трагическое для человека, трагическое и вместе с тем великое! Телепатия — явление существующее, но нам непонятное!

Я молчал и ждал, что еще скажет Константин Эдуардович. И он продолжил:

— Я поделился с вами, Александр Леонидович, своими сокровенными мыслями, которые нельзя опубликовать, ибо еще не пришло время для их восприятия. Я даже не записываю их… Для чего? Чтобы надо мною глумились еще больше, чем глумятся. Не хочу давать в чьи-либо руки такого выигрышного козыря, не хочу засесть в сумасшедший дом… Боюсь, что после моей смерти мои рукописи перейдут на рассмотрение какому-нибудь ограниченному субъекту и он в компании подобных себе будет издеваться над ними… Бррр… Вас интересуют такие мысли?

— Да, конечно…

— Ну так слушайте и запоминайте! Когда-нибудь их можно будет передать следующим поколениям! Обязательно! Как эстафету!

— Почему вы так осторожно относитесь к своим предвидениям? — спросил я.

— Да нет, я просто не хочу услышать еще и еще порицания, но мне кажется, что вы не порицаете меня. Ведь так?

— Конечно нет! Как могла такая мысль прийти вам на ум? Я охвачен вашими идеями и даже боюсь говорить о них, чтобы их не вспугнуть, чтобы их не рассеять! Мне надо освоиться с ними!

— Ну, я рад этому. А ведь это только маленькая крупинка из моего логического построения… Ничтожная крупинка… Вот я думаю о «монизме Вселенной», но и в нем я не касаюсь этого сложного и крайне деликатного вопроса. Там все проще… Там — особое мировоззрение, которое, конечно, связано с этим — космическим… Но это слияние осуществлю в дальнейшем, если буду жив… Если вам не надоело — слушайте.

Так вот, Александр Леонидович, уже и теперь, на самой низкой ступени человеческого сознания, появляются идеи о будущем, таящие в себе, как я уже сказал, схему грядущих свершений. Конечно, Бёкк[147] был прав, когда писал в книге о «космическом сознании», что среди человечества были и есть всего-навсего несколько умов, которые схематически проникли в далекое грядущее и рассказали о нем нам. Это — своеобразная аномалия: Христос, Конфуций, Магомет, Будда и еще несколько прозорливых умов. Это были люди, которые слегка, только еле-еле коснулись того самого вопроса, о котором я вам говорил. Коснувшись этого вопроса и поняв всю его потрясающую глубину, они перестали быть обыкновенными людьми и возвысились до бессмертия в космическом понимании этого слова. Было бы ошибкой считать, что они, эти люди, что-либо поняли, поставив такой вопрос, но, поставив его, они служили ему всю жизнь как могли, как позволяло им их дикое время. Служение этому вопросу привело их (допустим, что их не было, а был многосотлетний мыслящий коллектив) к основанию религий, близких по существу, но далеких по догмам. А вопрос-то был у всех один и тот же. Для решения его они пытались выработать правила поведения человека — посты, молитвы, обряды и т. д. Конечно, все это внешний налет, необходимый для сохранения среди человеческих умов этого необычайно важного для познания природы вопроса. Следовательно, все это только философия. В прикладном значении она превратилась в отвратительные формы инквизиции или папства, которые забыли основу основ, то есть единый вопрос вопросов, волнующий самые передовые умы всех времен и всех народов. Значит, вопрос этот в человечестве уже назрел, но из многих многих миллионов, да и то бледно и незавершенно понимали его значение только единицы, ставшие основателями религий… вместо того, чтобы по сути дела стать основателями материалистической философии. Не о «надмирном» боге идет речь во всех религиях, а, если глубже вдуматься, о «божественности» косной материи. «Земля еси и в землю отыдеши»[148]. Какой глубочайший смысл скрыт в этом похоронном песнопении! Основателям подобных учений пришлось прибегнуть к символике, чтобы быть понятыми, а символика преобразовалась в конце концов в жесткие религиозные догмы, то есть от прежнего «вопроса всех вопросов» остался только бледный след, идя по которому можно все же кое-что понять.

Поверьте мне, Александр Леонидович, — продолжал он, — я постарался изучить историю религий и проникнуться идеями, которые были положены в основу христианской, магометанской, буддистской, конфуцианской и иудейской религий, и, к моему удивлению и радости, нашел повсюду одно и то же — стремление разрешить все тот же вопрос всех вопросов. По-видимому, этот вопрос является тем краеугольным камнем философии, ответ на который раскрыл бы всю тайну видимого мира, то есть косной и живой материи, к расшифровке которой неуклонно идет вся наука в целом, особенно физика, химия, биология, математика, которые мало-помалу вытесняют первобытные верования древних. Чем занимаются перечисленные науки? Только загадками материи… Законы Архимеда, Пифагора, Ньютона, Декарта, Паскаля вплоть до выводов Планка[149], Лебедева, Шрёдингера[150], Дирака[151], Гейзенберга[152]… Все научные умы занимаются только одним: раскрытием законов вечно движущейся материи. Материя и ее эволюция представляют собой самую загадочную и совсем непонятную единственную субстанцию Космоса, к отгадке которой стремится мозг человека уже целые тысячелетия, также воплощающий ту же материю… Если Фалес, Анаксимандр, Левкипп, Демокрит, Лукреций и другие философы создали первичную картину мира и наивную атомистику, то теперешнее человечество продвинуло этот вопрос глубже и дальше, но и до сих пор еще находится на самой поверхности этого учения — еще на самом поверхностном слое ее.

С этой точки зрения божество высших религий создано, конечно, не страхом смерти, не страхом перед грозными явлениями природы, а настоятельной необходимостью решить тот же кардинальный вопрос всех вопросов. Многие тысячелетия известные и неизвестные мудрецы рассуждали над этим вопросом, но ничего придумать не могли, хотя и констатировали четыре основных факта. Первый: человек и Земля — одно и то же. Человек превращается после смерти в Землю — в косную материю. И второй: секрет эволюции человека — передача его свойств по наследственности — лежит в зародышевой клетке, из которой путем питания косной материи возникает человек со всеми его свойствами. Пропуская промежуточные факты, констатация этих двух явлений продвинула науку очень далеко вперед. Наконец, третий важнейший факт — работа мозга, которая побуждает заняться изучением более глубоких его свойств, и особенно телепатии. И факт четвертый: для сохранения и вселенского расширения этих свойств должно было возникнуть расселение человечества по Космосу, то есть возникнуть из эры земной эра космическая, на пороге которой мы уже стоим! Это одна из самых замечательных, но и самых трудных и страшных эр в жизни земного человечества. Если ранее поэт мог сказать: «Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце…»[153], то теперь надо сказать иначе: «Я в мир пришел, чтоб расселиться по миру». Тогда это и станет началом первой космической эры.

— Отчего же нам надо расселиться по Космосу? Почему это будет первым реальным шагом в деле решения великой задачи? Или, согласно вашей концепции, через человеческий мозг надо пропустить максимальное количество косной материи? — с таким вопросом я обратился к Константину Эдуардовичу.

— Можем ли мы, стоящие на самой грани космической эры, ответить на эти вопросы? Ну что ж, рискнем. Я всегда писал о том, что проникновение в Космос человечества нужно для «завоевания» околосолнечного пространства, а затем и дальнейшего пространства. Вообще говоря, конечно, это будет «завоевание» для нефилософа и проникновение в освоение Космоса и освоение материи для философа. Первое понятно всем, второе понятно только немногим. В частности, я немало размышлял по этому вопросу и пришел к выводу, что сама природа требует этого исключительно в познавательных целях, а не для того, чтобы искать вне Земли тучные поля, хлеб, мясо, овощи, фрукты, которые необходимы тоже материи в образе животных и человека, как средство питания, то есть средства своего становления и средства проникновения в будущее — в телепатический Космос.

А теперь два слова о вас, Александр Леонидович. Вы так же, как и я, смотрите на Космос и изучаете его. Я — с точки зрения техники и философии, принципиально с точки зрения философии, вы — научно, подвергая анализу самое важное: Человека, его поведение, его историю, его болезни и даже пенетрантную радиацию[154] и ее влияние на живые организмы. Наконец, вы защищаете технику проникновения в Космос! Очевидно, вы интуитивно пришли к тем же заключениям, что и я, насчет этих вопросов. Ведь я прав или ошибаюсь?..

Я поднял руку, желая остановить комплименты Константина Эдуардовича и чтобы показать, что его философская проблема мне близка, что я также размышлял по этому вопросу, может быть несколько иначе, чем он, но считал это глубоко интимным и вдруг встретил единомышленника в его лице. По выражению его лица я увидел, что эти вопросы также были сокровенными и что он рискнул поделиться со мною только потому, что именно сегодня он глубоко и настойчиво размышлял о них. Очевидно, он понял, что я не только разделяю его точку зрения, но и поражен некоторым сходством наших воззрений. Все же я считал своим долгом протестовать. О Космосе до Константина Эдуардовича думали Бруно, Галилей, Коперник, Сведенборг[155], Кант, Ламберт[156], Гумбольдт[157], де Ситтер[158] и десятки других мыслителей-естествоиспытателей. Но их мысли были не те, что идеи К.Э.Циолковского. Все они хотели представить себе, что такое Вселенная, галактики и внегалактические образования. Он же думал о заселении всех космических образований человеком с Земли и о наивысших судьбах материи, тех судьбах, до которых еще не дошел современный человек, о которых он, современный человек, даже и не думал. Это было нечто вроде ясновидения, космической телепатии, а Константин Эдуардович — вроде великого посвященного. Нет, нет, все эти наименования были ему не к лицу. Все это было не так — все было материально и в то же время удивительно.

— Какой же может быть комплимент по вашему адресу, Александр Леонидович, когда я увидел (а как я увидел — это уже мое дело), что вы тайно мучаетесь теми же вопросами. И не сегодня и не вчера, а уже давно в разговоре с вами, когда вы мне читали о том, что «материя рвется в жизнь», я увидел, что вас интересуют те же вопросы, что и меня. После этого я думал о вас как об единомышленнике, которого я встретил на своем пути. Затем я просил перечитать ваши высказывания — вы это помните — и укрепился в своем заключении.

— Увы, Константин Эдуардович, над такой философией современные люди могут только потешаться. Поэтому и не предлагаю редакциям моих мыслей, но надеюсь, что в будущем онивсе же увидят свет. Я даже никому не читаю свои стихотворения — ведь сегодня люди могут поднять меня на смех. Не понимают не только вас, но и меня. Высмеивают, даже «Шемякиным судом» угрожают. Эти люди не терпят Космоса, космических широт и глубин, космических мировоззрений и вообще проникновения в космическую философию. Им лишь бы насытить брюхо всласть. Извините за столь грубое выражение.

— Бог с ними, — опротестовал мои слова К. Э. Циолковский, — и они, неведомо для самих себя, выполняют свой долг перед Космосом. Они живут, страдают, чтобы провести через себя часть материального мира, в какой-то мере познать себя. До космического воззрения они еще не доросли, как не доросли в философском понимании этого слова собака или кошка, хотя эти зверьки по-своему страдают и по-своему продолжают свой род — все для того же, во имя того же… для возникновения на уровне человеческого сознания космической философии.

Вообще говоря, ваше выражение «все рвется в жизнь» находит себе повсеместно подтверждение. Органическая материя в своем первоначальном виде, очевидно, заполняет весь Космос! Только ваша наука просто-напросто этого еще не знает. Это — белковые молекулы, аминокислоты и другие «кирпичи». А роль светового давления Петра Николаевича Лебедева и гипотеза Сванте Аррениуса[159] о переносе частиц… вот этих самых аминокислот или белковых фракций… это далеко не простая штука! Конечно, это только «Великое Начало». Первая космическая эра! Все самое главное впереди, когда человек «наследует космос», то есть через долгие миллиарды земных лет… Быть может, в других галактиках это деяние — самопознание — уже началось, и мы об этом телепатически знаем… на расстоянии миллионов световых лет… Пусть будет так. Не протестуйте, Александр Леонидович. Они еще не могут добраться к нам, как и мы к ним. Допустите такую возможность! Значит, мы будем действовать заодно, совместными усилиями стремиться друг к другу. Но и отставать нам нельзя, да и не к чему. Моя ракета должна послужить этой космической философии… В начале… Потом изобретут что-либо более совершенное, чем ракета. Через тысячи лет… или даже ранее… Пусть! Я сделал свое маленькое дело.

С точки зрения космической философии это не маленькое дело, а большое: впервые люди получили новое представление о своих дальнейших обязанностях! Делая все это во имя науки и прогресса на Земле, люди тем самым приближаются (но не более) к решению того основного вопроса, о котором мы говорили. Так называемый технический и научный прогресс — это не более как приближение к решению этого основного вопроса. Люди даже не представляют того, во имя чего они живут и действуют. Истинная задача жизни пока скрыта от людей полностью. Ее знали и знают только несколько человек в мире. Может быть?

К.Э.Циолковский дружески положил свою руку на мою и продолжал:

— Зная это, мы тем самым взошли на высочайший уровень современного человечества! Пока я не знаю других людей. Но думаю, что среди философов сегодняшнего дня не наберется и десяти, кто мыслил бы так. Это-то из двух миллиардов человек. Вообще же мысль о «страдающей материи» не нова, не ново и космическое происхождение этой идеи. Она тоже эволюционирует. Теперь она находится в стадии первоначальной космической эволюции, так как для нас ясно, что на Земле она не может быть решена. Решение ее откладывается на другие времена, на космическую и телепатическую стадии развития человечества, а когда-нибудь закончится во всеобщетелепатической эре. Кончится и материя, и время. Возможно, кончится и пространство. Не будем скупиться! Для эволюции бесконечного пространства с материей отведены миллиарды миллиардов лет всех космических эр. И вряд ли мы ошибемся в этой цифре. В самом деле, это не так уж много для познания самого себя, то есть для решения самой труднойфилософской задачи Космоса.

— А что далее? — невольно спросил я.

— Я думаю, что древние писания знают об этом больше, чем я. В Евангелии и в христианских погребальных песнопениях об этом говорится очень вразумительно, ибо конец мирового круга существования сопрягается с началом, хотя и в других формах. Бесконечно большое — с бесконечно малым. Древние мудрецы это знали хорошо и назвали это состояние «блаженством» и «жизнью бесконечной». Это состояние можно назвать «великим совершенством». Может возникнуть вопрос, отчего я оперирую не сотнями, даже не тысячами лет, а миллиардами. Это объясняется очень просто, и я думаю — более или менее достоверно. Время как-то связано с пространством. Впрочем, может быть, я ошибаюсь. Пространство же тесно связано с представлением о бесконечности. Само собой разумеется, что философские представления о бесконечности есть метафизический абсурд для нашего ума. Однако математическое представление о бесконечности укрепилось в нашем сознании как дважды два — четыре. Но понять бесконечность как физическую категорию человеческому уму не дано… Только люди будущего, будущих космических эр поймут эту загадку и объяснят ее, наверное, самым простым образом. То же случится и с понятием о времени.

— Итак, для человека время связано с материей и с пространством, иначе мы не можем себе представить мира. Но если пространство бесконечно, то и время должно быть бесконечным. Но так не выходит, ибо время связано с материей и существует только благодаря существованию материи, распределенной в пространстве. Приняв концепцию о «страдающей материи» и т. п., мы должны ограничить существование материи, ибо страдание не может быть бесконечным. Бесконечное страдание всегда приводит к гибели. Можно было бы даже написать формулу этого процесса, но еще рано, время не пришло. Материя не может выздороветь или освободиться от страдания. Значит, ей уготован один конец — исчезновение или переход в какую-то особую форму.

Константин Эдуардович на минуту остановился, поправил слуховую трубку и, не услышав от меня ни одобрения, ни протеста, сказал:

— Ну, вот, кажется, и вся теория космических эр. Тайная теория, теория — для «посвященных». Конечно, это только черновой набросок, эскиз, требующий широкой и обоснованной разверстки. Это сделают философы далекого будущего. Наши точки зрения на эволюцию материи совпадают. У нас имеется только одно расхождение: это — время. Вы, Александр Леонидович, отводите эволюции мира слишком короткое время, я — достаточное. Жизнь человечества, сверхчеловечества и телепатизации растягивается до миллиарда миллиардов лет. И уверяю вас, что это тоже небольшое время сравнительно с рождением, становлением, расцветом и исчезновением видимых галактических систем… Перейдя в особую форму высокого мозгового уровня, человечество становится бессмертным во времени и бесконечным в пространстве. Думаю, что в настоящее время такое «особое состояние человечества» никем не может быть понято. Оно кажется нам нелепым, абсурдным… Однако удивительные предчувствия никогда не обманывали мысль. Форма идеи может быть многообразна, она проявляет себя самым неожиданным и часто непредвиденным образом.

Этот разговор с К.Э.Циолковским и его теория космических эр весьма меня удивили и озадачили. Он смело обращался с идеей о косной материи, об «особой форме человечества и телепатической эре». Материя, пройдя через мозг высших организмов, превратится в необратимую форму особой энергии, обладающей космическим и телепатическим сознанием, разлитым в мировом пространстве. Все это показалось мне более чем странным, и высказывания Константина Эдуардовича граничили с мистикой. В то же время всюду была и оставалась до конца материя, ее эволюция. Это было вполне материалистично, и, следовательно, никакой мистикой такого рода мировоззрение не обладало. Это я хочу особенно отметить, ибо с первого взгляда может показаться, что данная концепция К.Э.Циолковского метафизична. Обдумывая эту концепцию, я должен был прийти к выводу, что Константин Эдуардович, как человек науки, не погрешил против основного тезиса передового воззрения и оставался даже в самых необычайных своих конструкциях человеком прогрессивным — материалистом в самом лучшем смысле этого слова.

И все же его мысли были удивительны. Может быть, они мне показались столь удивительными? Иначе, либо я их не понял, либо не принял как своеобразную философию — философию космических эр. Итак, К.Э.Циолковский, в противоречии со всеми своими прежними высказываниями, вдруг заговорил о конце материи, о конце мира и о его преображении в телепатическую форму. Пусть это случится через бесконечное число земных лет! Допустим, что это не противоречило некоторому еще не сформулированному закону, которому подчиняется материя, ее бытие в будущем Космосе! Кто знает? Это — дело грядущей физики космических эр.

Тут я ставлю точку: я передал наш разговор без каких-либо преувеличений. Я останавливаюсь в своих воспоминаниях на этом. Стоит ли мне продолжать мысли о совсем нам неизвестном и даже непредставимом? Конечно, не стоит. Не имеет никакого смысла!

Константин Эдуардович, кончив говорить о своей новой теории, поник головой. Было уже совсем темно. Только звездный свет проникал сквозь окна светелки. Я встал, зажег лампу и сел на свое место. Несколько минут мы молчали. Левая рука Константина Эдуардовича, державшая слуховую трубку, дрожала от усталости, но он этого не замечал. Я сделал ему знак опустить трубку на пол, как он это обычно делал в конце разговора. Я считал, что наш разговор окончен. Возражать, высказывать недоумение или задавать вопросы было просто нельзя. Я сам должен был «переварить» все им сказанное. Я пожал руку Константину Эдуардовичу и тихо спустился по лестнице из светелки вниз.

Тут я встретил Варвару Евграфовну[160], мы поговорили минуту, и я вышел…

Дома записал: «К.Э.Ц., теория космических эр — 1019 земных лет. Стадийность. Телепатия вместо человечества… Материи и времени вообще не существует. Самопознание. Вечное блаженство. Величайшее открытие или величайшее заблуждение».

Д.С.Лихачев В чем смысл жизни?

Можно по-разному определять цель своего существования, но цель должна быть — иначе будет не жизнь, а прозябание.

Надо иметь и принципы в жизни. Хорошо их даже изложить в дневнике, но чтобы дневник был «настоящим», его никому нельзя показывать — писать для себя только.

Одно правило в жизни должно быть у каждого человека, в его цели жизни, в его принципах жизни, в его поведении: надо прожить жизнь с достоинством, чтобы не стыдно было вспомнить.

Достоинство требует доброты, великодушия, умения не быть узким эгоистом, быть правдивым, хорошим другом, находить радость в помощи другим.

Ради достоинства жизни надо уметь отказываться от мелких удовольствий и немалых тоже… Уметь извиняться, признавать перед другими ошибку — лучше, чем юлить и врать.

Обманывая, человек прежде всего обманывает самого себя, ибо он думает, что успешно соврал, а люди поняли и из деликатности промолчали.

Вранье всегда видно. У людей особое чувство подсказывает — врут им или говорят правду. Но нет доказательств, а чаще — не хочется связываться…

Природа создавала человека много миллионов лет, пока не создала, и вот эту творческую, созидательную деятельность природы нужно, я думаю, уважать, нужно прожить жизнь с достоинством и прожить так, чтобы природа, работавшая над нашим созданием, не была обижена. Природа созидательна, она создала нас, поэтому мы должны в нашей жизни поддерживать эту созидательную тенденцию, творчество и ни в коем случае не поддерживать всего разрушительного, что есть в жизни. Как это понимать, как прилагать к своей жизни, на это должен отвечать каждый человек индивидуально, применительно к своим способностям, своим интересам и т. д. Но жить нужно созидая, поддерживать созидательность в жизни. Жизнь разнообразна, а следовательно, и созидание разнообразно, и наши устремления к созидательности в жизни должны быть тоже разнообразны по мере наших способностей и склонностей. Как вы считаете?

В жизни есть какой-то уровень счастья, от которого мы ведем отсчет, как ведем отсчет высоты от уровня моря.

Точка отсчета. Так вот, задача каждого человека и в крупном и в малом повышать этот уровень счастья, повышать в жизни. И свое личное счастье тоже не остается вне этих забот. Но главным образом — окружающих, тех, кто ближе к вам, чей уровень счастья можно повысить просто, легко, без забот. А кроме того, это значит повышать уровень счастья своей страны и всего человечества в конце концов.

Способы различные, но для каждого что-то доступно. Если не доступно решение государственных вопросов, что повышает всегда уровень счастья, если они мудро решаются, то повысить этот уровень счастья можно в пределах своего рабочего окружения, в пределах своей школы, в кругу своих друзей и товарищей. У каждого есть такая возможность.

Жизнь — прежде всего творчество, но это не значит, что каждый человек, чтобы жить, должен родиться художником, балериной или ученым. Творчество тоже можно творить. Можно творить просто добрую атмосферу вокруг себя, как сейчас выражаются, ауру добра вокруг себя. Вот, например, в общество человек может принести с собой атмосферу подозрительности, какого-то тягостного молчания, а может внести сразу радость, свет. Вот это и есть творчество. Творчество — оно беспрерывно. Так что жизнь — это и есть вечное созидание. Человек рождается и оставляет по себе память. Какую он оставит по себе память? Об этом нужно заботиться уже не только с определенного возраста, но, я думаю, с самого начала, так как человек может уйти в любой момент и в любой миг. И вот очень важно, какую память он о себе оставляет.

Человек должен быть интеллигентен

Человек должен быть интеллигентен! А если у него профессия не требует интеллигентности? А если он не смог получить образования: так сложились обстоятельства. А если окружающая среда не позволяет? А если интеллигентность сделает его «белой вороной» среди его сослуживцев, друзей, родных, будет просто мешать его сближению с другими людьми?

Нет, нет и нет! Интеллигентность нужна при всех обстоятельствах. Она нужна и для окружающих, и для самого человека.

Это очень, очень важно, и прежде всего для того, чтобы жить счастливо и долго — да, долго! Ибо интеллигентность равна нравственному здоровью, а здоровье нужно, чтобы жить долго — не только физически, но и умственно. В одной старой книге сказано: «Чти отца своего и матерь свою, и долголетен будешь на земле». Это относится и к целому народу, и к отдельному человеку. Это мудро.

Но прежде всего определим, что такое интеллигентность, а потом, почему она связана с заповедью долголетия.

Многие думают: интеллигентный человек — это тот, который много читал, получил хорошее образование (и даже по преимуществу гуманитарное), много путешествовал, знает несколько языков.

А между тем можно иметь все это и быть неинтеллигентным, и можно ничем этим не обладать в большой степени, а быть все-таки внутренне интеллигентным человеком.

Образованность нельзя смешивать с интеллигентностью. Образованность живет старым содержанием, интеллигентность — созданием нового и осознанием старого как нового.

Больше того… Лишите подлинно интеллигентного человека всех его знаний, образованности, лишите его самой памяти. Пусть он забыл все на свете, не будет знать классиков литературы, не будет помнить величайшие произведения искусства, забудет важнейшие исторические события, но если при всем этом он сохранит восприимчивость к интеллектуальным ценностям, любовь к приобретению знаний, интерес к истории, эстетическое чутье, сможет отличить настоящее произведение искусства от грубой «штуковины», сделанной, только чтобы удивить, если он сможет восхититься красотой природы, понять характер и индивидуальность другого человека, войти в его положение, а поняв другого человека, помочь ему, не проявит грубости, равнодушия, злорадства, зависти, а оценит другого по достоинству, если он проявит уважение к культуре прошлого, навыки воспитанного человека, ответственность в решении нравственных вопросов, богатство и точность своего языка — разговорного и письменного, — вот это и будет интеллигентный человек.

Интеллигентность не только в знаниях, а в способностях к пониманию другого. Она проявляется в тысяче и тысяче мелочей: в умении уважительно спорить, вести себя скромно за столом, в умении незаметно (именно незаметно) помочь другому, беречь природу, не мусорить вокруг себя — не мусорить окурками или руганью, дурными идеями (это тоже мусор, и еще какой!).

Я знал на русском Севере крестьян, которые были по-настоящему интеллигентны. Они соблюдали удивительную чистоту в своих домах, умели ценить хорошие песни, умели рассказывать «бывальщину» (то есть то, что произошло с ними или другими), жили упорядоченным бытом, были гостеприимны и приветливы, с пониманием относились и к чужому горю, и к чужой радости.

Интеллигентность — это способность к пониманию, к восприятию, это терпимое отношение к миру и к людям.

Интеллигентность надо в себе развивать, тренировать — тренировать душевные силы, как тренируют и физические. А тренировка возможна и необходима в любых условиях.

Что тренировка физических сил способствует долголетию — это понятно. Гораздо меньше понимают, что для долголетия необходима и тренировка духовных и душевных сил.

Дело в том, что злобная и злая реакция на окружающее, грубость и непонимание других — это признак душевной и духовной слабости, человеческой неспособности жить… Толкается в переполненном автобусе — слабый и нервный человек, измотанный, неправильно на все реагирующий. Ссорится с соседями — тоже человек, не умеющий жить, глухой душевно. Эстетически невосприимчивый — тоже человек несчастный. Не умеющий понять другого человека, приписывающий ему только злые намерения, вечно обижающийся на других — это тоже человек, обедняющий свою жизнь и мешающий жить другим. Душевная слабость ведет к физической слабости. Я не врач, но я в этом убежден. Долголетний опыт меня в этом убедил.

Приветливость и доброта делают человека не только физически здоровым, но и красивым. Да, именно красивым.

Лицо человека, искажающееся злобой, становится безобразным, а движения злого человека лишены изящества — не нарочитого изящества, а природного, которое гораздо дороже.

Социальный долг человека — быть интеллигентным. Это долг и перед самим собой. Это залог его личного счастья и «ауры доброжелательности» вокруг него и к нему (то есть обращенной к нему).

Все, о чем я разговариваю с молодыми читателями в этой книге, — призыв к интеллигентности, к физическому и нравственному здоровью, к красоте здоровья. Будем долголетни, как люди и как народ! А почитание отца и матери следует понимать широко — как почитание всего нашего лучшего в прошлом, в прошлом, которое является отцом и матерью нашей современности, великой современности, принадлежать к которой — великое счастье.

В.А.Сухомлинский Духовный мир человека нашего времени и методы воспитания в детстве и отрочестве

Известный советский психиатр профессор В.М.Банщиков писал: «На протяжении тысячелетий выигрыш в борьбе человека за существование определялся мускульной силой и такими грубыми свойствами нервной системы, как смелость, жестокость, упорство. А в последние два-три столетия жизнеспособность человека зависит почти исключительно от тончайших и сложнейших механизмов нервной системы. Эти же механизмы как раз наиболее уязвимы!»[162] Эта мысль ученого помогает понять особенности процесса влияния воспитателя на воспитанника в наши дни.

Взаимоотношения между миром и человеком делаются чем дальше, тем сложнее. …

Творческая деятельность становится для человека потребностью, удовлетворение которой приносит высшее наслаждение. «Опыт жизни людей — от гениев до самых скромных тружеников — показывает, — пишет академик Н.Н.Семенов, — что наслаждение творчеством в труде или в других проявлениях жизни — самое высокое наслаждение… Главное для создания счастливой жизни человечества в том, чтобы духовная творческая деятельность в той или иной мере стала присущей каждому»[163].

Цель и содержание воспитательной работы состоит в том, чтобы многогранное удовлетворение потребности в творческой деятельности переживалось как моральное достоинство, чтобы, работая для общества, человек уже в годы отрочества и ранней юности ощущал свою гражданскую активность.

В нашем обществе мир личной жизни открывается перед человеком, как проявление, развитие задатков, способностей, склонностей, призвания. Творческий труд, изобретательность, интеллектуальное богатство трудовой жизни, постоянное стремление человека к овладению все новыми и новыми знаниями — все это стало в нашем обществе ярким показателем гражданского достоинства человека. Все глубже осмысливается и переживается та истина, что коллективный труд является прежде всего духовным общением, в котором происходит взаимный обмен духовными богатствами. …

Чем шире сфера общественной деятельности человека, чем многограннее его потребности и интересы, чем больше творчества в его труде, … тем большую роль в его жизни играет культура чувств[164], тем теснее связь эмоциональной жизни с гражданской деятельностью, поведением, личной жизнью. Культура чувств становится особой сферой духовной жизни человека.

Богатство эмоциональной жизни далеко не всегда находится в прямой зависимости от умственного развития, образованности, знаний. Гармония образованности и эмоциональной культуры — одна из тончайших задач воспитательной работы в современной … школе. Отставание культуры чувств от интеллектуального «груза» — большое зло, которое часто является причиной того, что некоторые молодые люди, подростки становятся на неправильный путь поведения. Если глубоко вдуматься в суть этого поведения, станет ясно, что так называемые пережитки прошлого в сознании нашего человека — это, по сути, нарушение гармонии интеллектуальной жизни и эмоциональной культуры. В одних случаях это связано с убогим, ограниченным кругом умственных интересов, в других — с дремучим бескультурьем «образованного» человека.

Особенности духовной жизни современного … человека заставляют задуматься над сущностью и методами воспитания.

Среди учителей часто можно слышать жалобы: «Трудно воспитывать человека в наше время, особенно подростков. Трудно потому, что, кроме школы, из других источников они добывают много знаний, все это нужно осмыслить, „переварить“. Трудно воспитывать подростков еще и потому, что несравненно обострилось их внимание к собственному духовному миру».

А может, эти факторы нужно сделать союзником воспитателя? Подросток способен много познавать. Следовательно, нужно использовать эту особенность духовной жизни так, чтобы познание окружающего мира становилось вместе с тем и моральным развитием. Эффективность воспитания подростков в значительной мере зависит от того, что они знают о человеке, как эти знания превращаются в убеждения, как убеждения утверждаются в деятельности. Переживание чувства собственного достоинства … является для личности как бы лучом, направленным в собственную душу. Нужно, чтобы он никогда не угасал. Это возлагает на воспитателя большую ответственность, требует от него исключительного мастерства в сфере человековедения. От воспитателя сейчас требуется не только чуткость и внимательность, а умение разобраться во взглядах каждого человека на собственный духовный мир. Поэтому совершенно необходимо, чтобы взгляды эти были и чтобы они были правильными… Годы и годы потребовались мне для понимания того, как побудить подростка подумать о себе, задуматься над собственной судьбой.

Без уважения к самому себе нет моральной чистоты и духовного богатства личности. Наш важнейший педагогический инструмент — умение глубоко уважать человеческую личность в своем воспитаннике. Мы этим инструментом призваны творить очень нежную, тонкую вещь: желание быть хорошим, стать сегодня лучше, чем был вчера. Это желание не возникает само по себе, его можно только воспитать. Самый характер, социальные основы нашего общества требуют, чтобы главной связующей нитью воспитателя и воспитанника были искренние желания: желание воспитанника стать лучше и желание педагога видеть воспитанника лучшим, чем он есть сейчас. Уважение к личности воспитанника — это главнейшая предпосылка требовательности коллектива и педагога к человеку, предпосылка настоящей … дисциплины, которая невозможна без умения человека заставить самого себя делать как раз то, что необходимо и полезно обществу. Воспитать чувство собственного достоинства, чести, уважения к самому себе можно лишь тогда, когда человек ощущает, чувствует себя хозяином в своем собственном духовном мире, когда в нем есть определенная граница, которую никто не имеет права переступить.

Как-то ко мне пришла мать шестиклассницы Зины и поделилась своей тайной. Последнее время в семье стало очень напряженно; отец ведет себя не так, как должно. Зина это тяжело переживает, но больше всего она боится, что кто-то узнает о недостойном поведении отца. Мать просила: «Помогите, поддержите девочку, но свято берегите тайну…» Да, учителю часто приходится быть хирургом. Касаться самых больных мест так, чтобы человек не знал об этом. Как помочь девочке? Сколько раз складывались такие обстоятельства, что мы вдвоем были увлечены работой. Я рассказывал о морально стойких, мужественных, гордых, красивых душою людях. Главное, к чему я стремился, чтобы девочка не примирилась со злом, не закрыла на него глаза. Даже если не будет иных способов борьбы, пусть разовьется в ней непримиримость и ненависть к злу. Я получил большую радость от того, что в глазах девочки светилась гордость за те красивые чувства, которые она берегла и укрепляла в себе. Это были беседы с глазу на глаз человека с человеком. Многолетний опыт убеждает в том, что в годы отрочества это так же необходимо, как и влияние коллектива на духовный мир личности.

Беречь интимность, неприкосновенность духовного мира подростка — одна из важнейших задач воспитания. Если кто-то посторонний вмешивается буквально во все, о чем думает, что переживает подросток, что он хочет уберечь от постороннего взгляда, — это притупляет эмоциональную чуткость, огрубляет душу, воспитывает «толстокожесть», которая в конце концов приводит к эмоциональному невежеству.

Обнажение самых чувствительных уголков сердца, стремление «задеть» подростка «за живое», «потрясти», «ошеломить» разнообразными сильными, волевыми способами влияния — это признаки элементарного педагогического бескультурья. Если хотите, чтобы подросток пришел к вам за помощью, открыл вам свою душу, — берегите именно те уголки его души, прикосновение к которым воспринимается болезненно. Гражданская стойкость, мужество, настойчивость, которые мы, педагоги, призваны воспитывать в человеке с первых шагов его самостоятельной жизни, в значительной степени зависят от того, как развиваются и крепнут волевые силы ребенка, как человек выражает себя в самостоятельных поступках в годы детства и отрочества — в поступках, которые утверждают моральное достоинство и волевую независимость.

Уважение к личности воспитанника закономерно ведет к расширению сферы личного, интимного, неприкосновенного. Логика духовной жизни современного человека требует того, чтобы в эту сферу включалось все, что связано с взаимоотношениями ребенка, подростка, юноши и родителей. Духовно-психологические и морально-этические отношения в семье становятся в наши дни все тоньше, все богаче. К сожалению, бывает, что немало вопросов и предложений, которые педагоги ставят своим воспитанникам, если внимательно в них вдуматься, часто требуют обнажения личного, интимного, «вывертывания» души. Чуткий к собственному духовному миру маленький человек иногда воспринимает замечание как оскорбление не только себя, но и матери, отца. Бывает, случайно брошенное слово порождает в юной душе такое глубокое смятение, что воспитанник всю жизнь не может забыть обиды, тогда как воспитатель ничего не заметил… Одна учительница спросила пятиклассника, смотрела ли мать его дневник в прошлую субботу. «Нет, не смотрела», — ответил мальчик. «А-а-а, ей некогда смотреть твой дневник, это я знаю…» — заметила учительница, и в словах ее было столько иронии, что на глазах у мальчика выступили слезы. Мальчик догадался, что до учительницы дошли слухи, распространяемые о его маме нехорошими людьми: будто она ведет себя легкомысленно. Почувствовав, что вложила учительница в свои слова, мальчик замкнулся. Его душа стала жестокой. Он нарочно делал учительнице одну неприятность за другой. До самого окончания школы он не мог забыть обиды. Еще тревожнее было в другой школе: одноклассники говорили девочке, что отец ее «такой-сякой», а девочке было безразлично. Это просто страшно: у ребенка притупилось чувство собственного достоинства.

Иногда на родительских собраниях обсуждают то, о чем можно говорить лишь наедине с родителями. Это приводит к огрублению эмоциональной сферы не только родителей, но и детей, потому что все приобретенное матерью и отцом неприметно, по капле передается детям.

Томас Манн сказал однажды, что человек стоит между зверем и ангелом. Кем он станет — это зависит от воспитания. Опасность приблизиться к зверю и отдалиться от ангела больше всего грозит человеку там, где не облагораживается его половой инстинкт. Вся многогранность мира человека облагораживает человеческий инстинкт продолжения рода, но необходим еще и специальный комплекс способов облагораживания «голоса крови». В этом комплексе, на мой взгляд, главнейшими являются две вещи, без которых невозможно полноценное воспитание подростков: культ матери и целомудрие.

Я всегда стремился к тому, чтобы имя матери стало святыней для каждого воспитанника. От матери человек берет все прекрасное и самое чистое; особенно велико влияние духовного богатства матери на сына, дочку в годы отрочества и ранней юности. Я стремился, чтобы каждый мой воспитанник в эти годы отдавал много духовных сил во имя счастья и блага матери, творил ей радость.

У маленького Данька были какие-то странные отношения с матерью. Меня тревожило холодное равнодушие, с которым мальчик встречал известие о том, что после трехдневной работы на далеком полевом стане мама вернулась домой. Мать же не умела пробудить в душе сына волнения, тревоги, заботы. Эмоциональные отношения в семье — это особенно тревожило меня — были весьма примитивны. Как их облагородить, обогатить, как предотвратить, чтобы мальчик не вырос черствым, равнодушным человеком, чтобы он был готов к пробуждению юношеского чувства любви к девушке? Началась длительная, кропотливая работа. Ее можно назвать осторожными прикосновениями к сердцам — и материнскому, и сыновнему. Создавались такие обстоятельства, чтобы сын вкладывал свои духовные силы в материнскую радость. Вот он работает летом в колхозе, я советую: «Купи маме подарок на первый свой заработок». Парнишка с радостью покупает шелковый платок, приносит его матери. А через несколько недель — день рождения матери. «Но только преподнеси ей в этот день подарок, но и замени на работе — пусть мать отдохнет несколько дней, а ты поработай за нее на животноводческой ферме». Добро — великая сила, которая пробуждает в сердце чистые, благородные чувства. Холодное равнодушие, которое волновало меня в отношениях Данька с матерью, постепенно сменилось лаской, взаимной готовностью сделать что-то хорошее для дорогого человека.

Каждый новый год работы в школе все больше убеждал меня, какое огромное значение имеет то, чтобы сын в сложный период отрочества открывал, познавал в матери любовь и человеческое достоинство, честность и непримиримость к злу.

Настоящим гражданином, стойким борцом за высокие идеалы становится только человек, который в годы детства и отрочества овладел высоким искусством человечности — научился быть преданным сыном, преданной дочерью своих родителей. Преданность — не безмолвная покорность, а облагораживающие взаимоотношения в семье, творение радостей для матери и отца.

Целомудрие — моральная предпосылка чистой, благородной любви. Кое-кто считает (это отражается и на практике воспитания), что в период полового созревания все будет хорошо, если объяснять мальчикам и девочкам все, что с ними происходит. И объясняют, толкуют, обсуждают, организовывают диспуты, публикуют в молодежных газетах открытые письма четырнадцати-пятнадцатилетних девочек («Как найти друга жизни?», «Правильно ли я поступила, объяснившись парню в любви?»). О любви и дружбе часто говорят на комсомольских собраниях (а в комсомол принимают с 14 лет) и на пионерском собрании таким же деловым тоном, как о сборе металлолома. Все это вносит примитивизм в духовно-психологические и морально-эстетические отношения между подростками, вульгаризует чистое и высокое, сеет зерна равнодушия в юных сердцах. Ошибки и недочеты в половом воспитании огрубляют не только эту сферу человеческих отношений — они оставляют грубый рубец на сердце, оставляют боль, обиду.

Благородство во взаимоотношениях между юношей и девушкой, мужчиной и женщиной — это дерево, которое зеленеет только тогда, когда его красота питается глубокими корнями человеческого достоинства, чести, уважения к людям и к самому себе, непримиримости к злу, грязи, унижению человеческого достоинства. Мастерство воспитания в том и состоит, чтобы на всей долгой дороге человеческого утверждения — от первого дня, когда ребенок переступил порог школы, до первой мысли о самостоятельной жизни — воспитанник никогда не испытал оскорбления человеческого достоинства, чтобы стремление утвердить собственную честь и достоинство было важнейшим стимулом к нравственному совершенствованию. На этом пути для подростка вовсе не безопасна встреча с бессердечностью, произволом, унижением, которые огрубляют юное сердце, гасят в нем чуткость к чувству собственного достоинства и чести, делают человека равнодушным и жестоким.

Грубость поднимает из тайников людской души низменные инстинкты. Анализируя причины того, что приводит отдельных подростков к нарушениям моральных норм нашего общества, а иногда и к моральному падению, чаще всего видим убогость эмоциональной и эстетической жизни человека в годы детства, отрочества и ранней юности. Эмоциональная невоспитанность рождается там, где благородные душевные порывы не соединяются с волевыми усилиями, где человек не побуждается к творению добра и счастья для других, к борьбе против зла, унижения человеческого достоинства. Один из страшнейших врагов отрочества и ранней юности — примитивизм эмоциональной и эстетической жизни, убогость выражения внутреннего духовного мира. Всегда я заботился о том, чтобы мои воспитанники переживали многогранные, разнообразные оттенки таких благородных чувств, как сочувствие, жалость, тревога и беспокойство о добре, благе и радости других людей, укоры сомнений. Меня всегда беспокоило: умеет ли мой воспитанник, встретившись с человеком, почувствовать, что у того неспокойно на сердце, что тот переживает глубоко затаенное горе? Умеет ли подросток прочитать в людских глазах горе, отчаяние? Я считал, что эта азбука эмоциональной культуры является вместе с тем азбукой нравственного благородства, без которого невозможно настоящее братство людей, непримиримость к злу, дружба, счастье, преданность высоким идеалам.

Чтобы мальчики и девочки постигли азбуку эмоциональной культуры, я водил их к людям. Мы встречались с людьми в поле, на ферме. Я учил мальчиков и девочек прислушиваться к словам старших, читать в их глазах мысли и чувства, принимать близко к сердцу все, что волнует, тревожит, беспокоит. Мне доставляло большую радость то, что стремление познать душу человека облагораживает чувства мальчиков и девочек. Чем ближе сердцу подростков делались горе, печаль, тяжелые переживания людей, тем более тонкими, чуткими, благородными становились юные сердца. Однажды я рассказал своим мальчикам и девочкам — шестиклассникам — о тяжком горе матери, маленький сын которой недавно искалечил себя, играя найденным в земле патроном. Встреча со слепым мальчиком глубоко взволновала подростков. Через несколько дней после этого поздним вечером пришла ко мне Люда — маленькая белокосая девочка. Со слезами на глазах она рассказала: «Сегодня мама целый день в глубокой печали сидит у стола, склонив голову на руки. Я зову ее, спрашиваю: „Что с вами, мама?“, а она молчит, словно не слышит. Помогите, посоветуйте, что делать».

Как я помог Люде и ее матери — об этом можно было бы многое рассказать, но сейчас речь идет о чуткости, высокой эмоциональной культуре каждого воспитанника. Эти вещи необходимы не только для того, чтобы жизнь человека, которого мы воспитываем, была богатой и полноценной. Эмоциональная культура — это, образно говоря, правильно настроенная скрипка. Только тогда, когда скрипка настроена, на ней можно играть. Только тогда, когда человек постиг азбуку эмоциональной культуры, его можно воспитывать. Без эмоциональной воспитанности напрасными будут слова о формировании и утверждении высоких гражданских чувств, о воспитании убеждений, об эстетике жизни и труда.

Духовный мир современного человека требует глубокого совершенствования педагогического процесса вглубь, в направлении повышения культуры морально-эмоциональных отношений между воспитателем и коллективом, между воспитателем и личностью каждого воспитанника. Миссия воспитателя состоит в том, чтобы в годы детства и отрочества развивать, облагораживать в своих воспитанниках тончайшие душевные, сердечные, нервные механизмы, через которые осуществляются отношения между личностью и миром человека. В детстве и отрочестве эти механизмы очень чутки, их необходимо беречь, не допускать огрубления, примитивизма, морально-эмоциональной пустоты.

Тончайшими способами влияния на юную душу являются, по моему мнению, слово и красота. Было время, когда школу критиковали за то, что воспитание в ней «болеет» словесностью. Эта критика (отзвуки ее можно услышать и сейчас) — недоразумение. Она вызывает большое удивление. Воспитание словом — самое слабое и наиболее уязвимое место современной … школы. Отсутствие правильного, умелого воспитания словом в отдельных школах порождает много бед. Проблема воспитания словом — одна из самых жизненных и острейших проблем, над которыми, на мой взгляд, прежде всего нужно работать и в теоретическом, и в практическом плане. Тонкость внутреннего мира человека, благородство морально-эмоциональных отношений не утвердишь без высокой культуры словесного воспитания. Многолетний опыт убеждает в том, что слово учителя пробуждает в маленьком ребенке, а потом в подростке, юноше, девушке чувство человека — глубокое переживание того, что рядом со мной человек со своими радостями и печалями, интересами и нуждами.

Пробуждение, развитие, постоянное культивирование чувствования человека невозможно без увлечения человеком, без удивления его красотой, мужеством, героизмом. В детстве мои воспитанники слушали рассказы о людской красоте; глубоко переживали гордость за величие, героизм человека, его преданность <…> идеалам. Я написал повесть, в основу которой лег героический подвиг Клавдии Ильиничны Абрамовой. Проявив большое мужество в борьбе с фашистами, она попала в лапы гестапо, была расстреляна вместе с двумя дочками. «Я не на всякую жизнь соглашусь. Не стану предательницей!» — гордо ответила она врагам, поцеловала детей и повела их на расстрел. В этом героическом событии во всей полноте раскрывается смысл того понятия, что человек — наивысшая ценность, что жизнью и смертью героя измеряется красота, величие Родины.

Опыт привел меня к выводу, что для воспитания высокой эмоциональной культуры, для утверждения чувства человека необходимы художественные произведения, которые в ярких образах раскрывали бы идею чуткости, сердечности. Я написал хрестоматию «Мысли о человеке». Это коротенькие рассказы и сказки, которые вызывают у детей раздумья о человеке, сочувствие к его горю и несчастью. Вот два из них:

Почему у бабушки и дедушки на глазах слезы?

На столе маленький радиоприемник. У стола — папа и мама. В соседней комнате на диване сидят дедушка и бабушка. Маленькая Аленка играет на полу плюшевым медвежонком и смотрит, как папа, мама, дедушка и бабушка слушают музыку.

Удивительная эта музыка: кажется Аленке, что над открытым окном склонились волшебные цветы — большие-большие розы, над цветами летает пчела, в небе сияет солнце, и видна далекая степь…

Видит Аленка, как в глазах папы и мамы вспыхивают ласковые искринки. Коснулся папа рукой пальцев мамы, и мамино лицо осветила добрая улыбка.

Но почему это бабушка и дедушка такие печальные? Почему на глазах у них слезы? Неужели от розы, пчелы и солнца плачут?

Разве наша бабуся — деточка?

У шестилетней Катюши две бабушки — бабуся Катерина и бабуся Марина. На самом деле бабуся одна — Катерина. А Марина — мать бабушки Катерины, то есть прабабушка. Они одинаково старенькие, одинаково добрые, и потому для Катюши они обе — бабуси.

Весною захворала бабуся Катерина. Долго хворала и умерла.

Пошла Катюша, плача, за гробом бабушки. Пошла проводить бабусю в последний путь. Рядом с Катюшей шла бабушка Марина. Плачет бабушка Марина и, плача, приговаривает:

— Куда же это тебя несут, дитя мое? Откуда же мне ждать тебя и откуда выглядеть, деточка моя белявенькая?

Катюша спрашивает у мамы:

— Мама, а разве наша бабуся Катерина — деточка?

— Деточка, доченька, деточка… До последнего дыхания каждый человек — деточка.

В печальных глазах Катюши — нелегкая дума.

Литература — это искусство мысли, — писал Л.Леонов. Для воспитания благородных чувств необходимы художественные произведения, которые пробуждали бы в детях мысль о высшей ценности мира — человеке.

Чувствование человека не пробудишь без сочувствия, сопереживания, без умения принять в свое сердце тончайшие движения души другого человека. Я написал рассказ, основой которого взял событие, происшедшее в тяжелый сорок первый год на Волге: мать, которая эвакуировалась с двумя маленькими дочерьми — полутора и трех лет, на минуту оставила их в зале ожидания на вокзале и пошла за водой. В это время начался налет вражеской авиации, мать была убита, дети остались сиротами. Они лежали на скамье, печальными глазами всматривались в каждую женщину, входившую в зал, спрашивали: «Где наша мама?»

Слово и является как раз тем инструментом, которым можно пробудить в детях умение видеть в людских глазах тончайшие оттенки переживаний: горе, тревогу, обиду, отчаяние, печаль, безнадежность, одиночество. Целая страница моего рассказа была посвящена глазам девочек, оставшихся сиротами. Я с радостью видел, что после чтения рассказа дети стали внимательно всматриваться в глаза тех, кто их окружал.

Это необходимо не для воспитания слезливой чувствительности, нет. Без широкого и полного диапазона чувств не будет полноценного человека. … Дружба, товарищество, братство — эти святые законы … морали утверждаются в юных сердцах не для чего-то абстрактного, а для того, чтобы в любую минуту человек человеку приходил на помощь. …

Очень важно ввести подростков в мир тонких человеческих взаимоотношений. Я добивался того, чтобы каждый подросток сам встретил человека, который потребует помощи, сочувствия. Никакие коллективные мероприятия не могут заменить этого глубоко индивидуального движения человеческой души. Мне удалось достичь того, что каждый подросток не только встретил человека, которому нужно было помочь, но и разделил людское горе, помог в беде и — это особенно важно — не считал необходимым рассказывать об этом товарищам. Я увидел, как облагораживают эти поступки подростков. Благородство светилось в глазах Феди и Павла, когда они приходили от деда Матвея — девяностолетнего колхозника, у которого не осталось никого в семье — все умерли, — и одиночество стало для него большим горем. Федя и Павел шли к дедушке с книгой, журналом, рассказывали ему много интересного о достижениях науки и техники. Трудно передать словами радость, которую доставляли старому человеку подростки. А для них самих это была настоящая школа морального и эмоционального воспитания. Они сердцем своим постигли великую истину нашего бытия: не может, не должно быть у нас одинокого человека. Когда Федя и Павел поняли, что в полном одиночестве дед Матвей доживает свой век, это потрясло их. Помню ночь, когда мы почти до рассвета говорили о цели, смысле и ценности человеческой жизни. Для меня большим счастьем было ощущение того, что я в эти часы оттачиваю, отшлифовываю у своих воспитанников тончайшие чувства.

Рядом со словом таким же тонким и нежным средством влияния на юную душу является красота. Понимание и ощущение красоты, радость освоения и творения красивого — одна из важнейших предпосылок, чтобы человек … видел самого себя в созданном им мире. В годы отрочества, когда человек внимательно всматривается в самого себя, ощущая в себе рождение активной, деятельной личности, сравнивает себя со своими отцом-матерью, с воспитателем, — в этот период чрезвычайно важно, чтобы подросток нашел, ощутил, осмыслил в себе человеческую красоту, пережил чувство восхищения красотой в самом себе. Но утверждение красоты в себе невозможно без освоения эстетических ценностей, созданных человечеством, без формирования человеческого чувствования природы, без гармонической системы всей жизни коллектива. Задача школы — делать так, чтобы уже в годы отрочества человек жил в мире красоты. Это одна из решающих предпосылок самовоспитания, самоусовершенствования, наконец, власти разума, мудрости, нравственного благородства над тем инстинктом, который потребует длительного облагораживания, — над инстинктом продолжения рода человеческого.

Одна из очень тонких и важных проблем воспитания — добиваться того, чтобы человек видел, чувствовал людскую красоту, людской труд, людское достоинство в вещах, предметах, ценностях, созданных человеком для человека. Эстетика жизни — это прежде всего красота труда во всем его разнообразии и многогранности. В человеке одновременно рождается и утверждается чувство уважения к самому себе и чувство уважения к труду. Уважение к самому себе невозможно, немыслимо без переживания красоты того, что делаешь, — красоты цели, красоты процесса труда. Сплав этих чувств и мастерства — это, по моему глубокому убеждению, и есть то, что принято называть творчеством, творческим отношением к труду. …

Красота как средство морального, эмоционального и эстетического воспитания выражается в том, чтобы, познавая эстетические ценности, ученик чувствовал гордость за мудрость, талант человека-творца. Эстетическое наслаждение красотой приобщает личность ко всему мудрому и прекрасному, созданному человечеством.

Мастерство и искусство воспитания состоят в том, чтобы эстетические ценности уже в детстве составляли индивидуальный, личный мир красоты в жизни воспитанника.

В современном человеке нужно воспитывать интеллектуальную тонкость, отзывчивость, чуткость к человеческой мудрости. Только уроками, усвоением обязательных знаний, выполнением домашних заданий, ответами на вопросы учителя этих качеств не воспитаешь. Пытливость, любовь к познанию — это извечные и неискоренимые человеческие потребности, они воспитаны тысячелетним опытом общественного труда и познания мира. Но если удовлетворение этих потребностей превращается только в обязанность, в повинность, — пытливость угасает, уступая место равнодушию к знаниям. Интеллектуальное равнодушие, бесстрастность, убогость интеллектуального мира — все это притупляет чуткость к мудрости, новизне, богатству, красоте знаний. Это опасно для умственной жизни подростка. Плохо, если после рассказа учителя нет никаких вопросов, все понятно. Это первый признак того, что удовлетворение интеллектуальных потребностей стало надоевшей повинностью.

Задача воспитателя-педагога (а каждый педагог является прежде всего воспитателем) состоит в том, чтобы в сознании каждого ученика не угасал огонек жажды познаний. Эти огоньки освещают человека, помогают понять, познать его, пробуждают взаимный интерес человека к человеку. С этого начинается сложный процесс взаимного духовного общения, обмена духовными ценностями. Я добивался того, чтобы уже в детские годы и особенно в годы отрочества ученики делились своими мыслями о том, что их волнует, мысля, переживали и, переживая, мыслили, а самое главное — спорили. Без столкновения мыслей не может быть взаимного духовного общения, не может утвердиться и потребность в человеке. Я стремился к тому, чтобы каждому подростку встретилась книга, в которой кроется разгадка тайн, волнующих его. Книга в жизни подростка — это целая сфера воспитания, к сожалению еще очень мало исследованная.

Человека к человеку притягивает также богатство эстетических запросов, интересов, потребностей. Убогость эстетической жизни личности — это каменная стена, отделяющая человека от человека, это одна из коренных причин примитивности той основы, на которой строится духовное общение между зрелыми людьми, это причина ограниченности взаимной требовательности, в частности, в ту пору, когда человек создает семью. Забота об эстетическом богатстве личности является, образно говоря, созданием магнитного поля, которое притягивает человека к человеку.

Особенно большое значение имеет эстетика отношений между мальчиками и девочками, юношами и девушками. Прежде чем, покоряясь инстинкту, полюбить в девушке личность противоположного пола и испытать влечение к ней как к женщине, молодой человек, юноша должен полюбить в ней человека. От того, насколько наш воспитанник готов духовно к этому большому творчеству — полюбить в женщине прежде всего человека, зависит благородство, чистота, тонкость взаимоотношений между мужем и женою. Это вообще корень моральной, эмоциональной и эстетической культуры и воспитанности — корень, который питает дерево мира человека всю его жизнь. Если обмен духовными богатствами между подростками вообще играет огромную роль в облагораживании чувств, в воспитании культуры духовного мира личности, то обмен духовными богатствами между мальчиком и девочкой, юношей и девушкой, мужчиной и женщиной играет исключительную роль. Очень важно, чтобы уже в годы отрочества отношения между мальчиком и девочкой строились на духовной общности интересов, потребностей, запросов. Богатство моральной, интеллектуальной, эмоциональной и эстетической жизни личности, обмен духовными богатствами — это основа для взаимного познания человека человеком. Наши моральные идеалы требуют, чтобы воспитание чистоты, красоты взаимоотношений между мужчиной и женщиной начиналось в школе именно с этого взаимного познания, взаимного проникновения в духовное богатство другого человека. Я всегда видел очень важную воспитательную задачу в том, чтобы уже в детстве и отрочестве мальчик восхищался красотой ума, духа, воли, характера девочки, чтобы это восхищение оттачивало тонкость его собственных чувств, чтобы желание стать лучше вдохновляло юное сердце на труд, возбуждало усилия, направленные на моральное самовоспитание.

Уместно припомнить прекрасную мысль Шиллера о том, что напряжение отдельных духовных сил может создать выдающегося человека, но только равномерное сочетание духовных сил создает людей счастливых и совершенных. Забота о гармоничном развитии морали, ума, чувств, о воспитании благородства сердца, чистоты всех духовных порывов и устремлений является сущностью воспитания нового человека.

И.Стульпинене Исповедь физика (Мастер-класс)

Суть гуманной педагогики определяется не только целями и задачами, которые должны быть достигнуты в результате длительного образовательного процесса, а средствами, которыми они должны быть достигнуты.


Ш.А.Амонашвили.

Тема мастер-класса «Исповедь физика», предложенная Шалвой Александровичем Амонашвили — это попытка рассказать о становлении мировоззрения такого учителя физики, который в начале своей педагогической жизни ни о каком мировоззрении и не задумывался…

Готовясь к теме, я исследовала этапы своей жизни, пытаясь понять, какие события и явления зарождали, выращивали и укрепляли моё мировоззрение:

● как зрело недовольство собственной педагогической жизнью;

● как обретала личную свободу, какие препятствия и трудности приходилось при этом преодолевать;

● как менялся мой характер и что до сих пор не удается преодолеть, которые отрицательные качества тормозят моё продвижение;

● как растёт вера в свои силы и вера в силу Гуманной педагогики.

Поверьте, публично «исповедоваться» нелегко — я человек довольно замкнутый, когда речь идёт о личном. Иное меня ведёт:

● надежда обнаружить хоть одну-две закономерности, способствующие зарождению желания жить и работать по-новому;

● желание понять, какие уроки ждут на пути к целостному мировоззрению.

Конечно же, свои личные обобщения «закономерностями» называю не найдя другого, более подходящего, слова. Потому, прошу, примите эти выводы с оговоркой, что закономерностями и уроками они являются, возможно, только для меня, но необязательно таковыми будут для вас.

У каждого из нас — свой потенциал. У каждого он иной, и на жизненном пути потенциал можно как увеличить, так и разбазарить. Результат зависит от того, как мы используем возможности, которые нам дарит жизнь.

Потенциал человека в поле Создателя

В разделе «Механика» нам приходится изучать некоторые очень важные темы. Приведу пример из этой темы, применяемый для нравственного воспитания на уроках физики. Но, давайте, коллеги-учителя, сегодня изменим ракурс: ребятам даваемые примеры «примерим» к самим себе — будто сегодня мы и есть ученики на уроке физики.

Энергию поднятого тела Е = mgh называем потенциальной. Лат. potentia — сила, мощь, скрытые возможности; potentialis — возможный. Не случайно название этого понятия, оно подсказывает: чем выше поднято тело, тем больше его потенциальная энергия — энергия возможностей…

Возможности приобретаются восхождением — преодолением силы тяжести (притяжения Земли).

Работа силы тяжести (а также работа по преодолению тяги вниз) не зависит от формы пути, а только от разницы между начальным и конечным уровнями тела и равна изменению потенциальной энергии тела ΔЕ.

Соответственно, на пути длинною в жизнь:

Не имеет значения, сколько тысяч километров по извилистым тропам жизни мы прошли, важно лишь, насколько мы взошли наверх при переходе из начального состояния в конечное.

Гравитационное поле Земли также названо потенциальным.

Человек на Земле живёт в чудо-поле возможностей!

В этом поле он преодолевает притяжение к физическому, грубоматериальному, земному; достигает всё новых и новых вершин — возможностей!

Как человек в земном поле возможностей восходит?

Есть два пути к вершине:

1) более лёгкий, удобный, круговой — широкий путь вместе с толпой;

2) трудный, рискованный, крутой — узкая тропа одиночных скалолазов.

Эти два пути чётко узрел известнейший литовский художник Микалоюс Константинас Чюрлёнис и изобразил на картине «Сказка замка»…

Различие путей — в разной степени удобства и в разнице потраченного времени, хотя работу по преодолению силы тяжести в обеих случаях придётся совершить одинаковую (от формы траектории она не зависит).

Каждый путник выбор сделает сам. Как тут не вспомнить строку из Евангелия:

«Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Матф. 7, 13–14).

Свойства потенциального гравитационного поля Земли ребята уже знают. Пора изучать раздел «Электродинамика», начинаем знакомство с электрическим полем, главными законами, свойствами поля и основными физическими величинами.

Из формулы определяем, что потенциал электрического поля, созданного точечным зарядом, тем больше, чем ближе к заряду — «автору» поля.

Применяем эту формулу к «полю» художника-творца. На свойства поля художника случайные и равнодушные посетители влиять не смогут: они лишь временные гости в мастерской художника. Всех других — небезразличных — поле художника либо притянет, либо отшвырнёт.

Задаю вопрос:

— Кто создавал поле художника, ауру мастерской, кто «зарядил» его поле?

— Конечно же, он сам.

— А теперь, — продолжаю, — назовите другого, но самого высокого создателя, какого только можете себе представить.

Кто-то из ребят создателем называет своих родителей, кто-то — науку возвышает в ранг создателя, кто-то создателем называет цели жизни…

Все эти ответы хороши, но главная цель — приблизиться к понятию Поля Творца-Создателя…

— Что, подобно случаю с полем художника, можем сказать о Поле Создателя?

— Во-первых, мы на него влиять не способны — не наш заряд это Поле создал. Во-вторых, если наш собственный заряд не нулевой, Поле Создателя на нас должно воздействовать — закон Кулона!

— А как стать «заряженным»? Чем человек «заряжается»?

— Желанием!

Желание — наш заряд.

Зарядиться — это сделать выбор, поляризоваться, занять позицию, быть не равнодушным!

Наш вывод: чем больше заряд человека, тем больше сила, влекущая его к Высшему; а чем ближе к Творцу, тем больше и потенциал человека в Его Поле!

Законы действуют на всех — именно поэтому я приглашала Вас, дорогие коллеги, вместо ребят на уроках о потенциальных полях и потенциале представить самих себя: учителя — также ученики в этом мире.

К тому же, всегда полезно проверить свой заряд и потенциал.

Живя в гравитационном поле планеты, свойство которого — вниз тянуть, у учителя один только выход: зарядиться (сделать выбор), растить потенциал — и творить!

И если состоится духовная жизнь учителя, состоится и духовная жизнь его учеников. Ведь чем светлее творчество учителя, тем больше он соработник у Бога!

Идти до конца — пройти Рубикон

Человек творческий — всегда свободный! Раб творить не способен.

Но как мучительно обретается свобода от более низкого плана эмоций, желаний и мыслей…

Готовясь к данному выступлению, чётко заметила некую связь событий, происходивших со мной в разные годы. И увидела, с чего всё началось…

Зарядиться — это сделать выбор, поляризоваться, не быть безразличным, это как Рубикон пройти, как пересечь резкую линию, разделяющую тёмную ночь и яркий день.

Первый глоток свободы — физической свободы — я вдохнула летом 1988 года, когда началось политическое движение за освобождение моего государства — Литвы. Никакого страха за судьбу физического тела не было. Такой чистой и высокой целью выглядела независимость родной страны, что была готовность идти до конца… Было очень ясно: больше, чем тело — не потеряю; свобода физического тела — только ступенька к духовной свободе. Между прочим, активное участие в освободительном движении подарило неповторимую возможность почувствовать и осознать непобедимую силу духовного единения людей!

Однако оказалось, что обрести политическую свободу намного легче, чем освобождаться от личных эмоций и переживаний! Это связано с мучительным внутренне-эмоционально-духовным напряжением. Но про «свой Рубикон», ибо именно он и есть начало рождения во мне более широкого мировидения, всё же кратко скажу…

Это был уже эпилог моей неудавшейся семейной жизни…

Лето, прекрасные августовские вечера у моря. Хожу вдоль берега моря, а от дум разрывается сердце: достаточно, надоело! Не хочу больше быть рабыней своих чувств и переживаний! Устала продолжать борьбу за своё личное счастье! Не только народы, но и каждый человек имеет право быть свободным и выбирать отнюдь не то, что лучшим выбором считаю я! Душевная боль была огромной, однако, в мыслях и в духе своём, «собственноручно», добровольно и смиренно я «дала вольную» своему бывшему супругу: пусть, коль стремиться, уходит — и с Богом…

Ходила и горячо молилась, спонтанно, и не раз, вырывалось: «Господи, надоело жить для себя и проблемами моего семейного мирка, я задыхаюсь этим, мне душно и узко! Хочу большего — хочу трудиться не для себя только, но для общего блага!»

Именно таким и было возникшее желание — трудиться для общего блага. Такое состояние — думы, слёзы, молитвы — длилось несколько недель. Повторно вырывавшаяся молитва с приблизительно тем же содержанием, для меня самой была открытием, до того молиться я и вовсе не умела.

Решение было нелёгким, но окончательным и бесповоротным, как и решение об участии в освободительном движении. Чувствовала особое облегчение оттого, что собственным внутренним усилием сумела разрубить свой чувственно-эмоциональный гордиев узел страстей…

Ныне этот период моей жизни считаю первой серьёзной заявкой на начало освобождения от во мне бушевавших сильнейших страстей и эмоций.

Вскоре после этих событий всё в моей жизни стало стремительно быстро меняться…

Началась новая жизнь.

Стала понимать, что и мои ученики имеют право не понимать объясняемое мною, имеют право не выучить объясняемую тему, имеют право не любить физику, шалить на уроке, не соответствовать моим представлениям правильного поведения и т. д. Поэтому не раздражаться мне следует, а без упрёков в их адрес искать способы сотрудничества с ними.

А ведь было время, когда я, по своей дотошной прилежности, просто истязала учеников дополнительными занятиями до позднего вечера. Была самой настоящей авторитарной учительницей! Сама безропотно всем начальникам повиновалась, также ждала безропотного повиновения учеников — ибо была полна притязаний к ним. Я была настоящей рабыней своих ожиданий!

Теперь я это уже понимаю.

И вот какой урок учу до сих пор: освобождая других людей от своих притязаний к ним, от своих требований, сама становлюсь более свободной.

Цена личной свободы:

Сначала дай свободу тем, кто рядом!

Никто, ни один, даже самый близкий человек, даже родное дитя, не может быть моей собственностью, никто не обязан жить по моему миропониманию.

Но сиди я до сих пор в луже саможаления о прошлом, будь я в плену у своих эмоций и переживаний из-за не сложившейся личной жизни (по сути — в плену у своей самости!), смогла бы разве начать думать о более широких жизненных целях и задачах?

Стал бы расти мой творческий потенциал, если бы я осталась привязанной ко всему только эмоционально-земному? Сказано:

«Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» (Матф. 18, 18).

Учитывая и другой, следовавший за этим ещё более насыщенный, трудный, длиною в семь лет, опыт освобождения от попыток сторонних людей манипулировать уже не только чувствами, но даже моим сознанием (!), ныне уже осознаю, с чего начинается не только физическое, чувственное, но и духовное освобождение, которое будет длиться веками, но без которого творчество и не начнётся. Лишь в свободе рождается истина. Потому:

Слушай, что говорит тебе твоё Сердце и поступай только так, как Оно велит!

Уверена, что в жизни каждого учителя, пытающегося вырваться из плена своих недостатков, авторитаризма и зависимостей, разные рубиконы были, есть и будут. Для каждого из нас эти уроки примут другую форму, индивидуальное содержание и способы выражения. Но пройти эти рубиконы успешно можно лишь принятием сердечного решения идти до конца.

А если только наши слова станут более красивыми, мир от этого не изменится — он улучшиться, когда настанет мир в наших эмоциях, чувствах и мыслях.

Чему до сих пор учусь

Дневник самонаблюдения, анализа событий, записей о снах-подсказках, о предчувствиях веду с 1992 года — очень помогает познавать и менять себя. Это как бы разговор с самой собой. Разные эмоции, желания, мысли не редко ещё выводят из равновесия, не легко с ними управиться. И уроки повторяются. Эти уроки я «сгруппировала», и получился обобщённый список…

Учусь распознавать, где великое — малое; значимое — мелочи; форма — суть; вечное — преходящее и т. д. — чтобы быть способной к правильному выбору.

Учусь спокойствию и равновесию, преодолеваю раздражение. Давно поняла, что самое дорогостоящее моё украшение — равновесие и спокойствие, но до сих пор для меня это самое трудное задание. В молодости у меня бывали страшные приступы злости. Приступы уже давно ушли, но осталось всё ещё мучающее внутреннее раздражение. Не легко с ним справляться.

Избавляюсь от своей безропотной послушности (это у меня с детства), учусь говорить «нет», предпочитая собственные ошибки, и беру на себя ответственность за свой выбор — не хочу, чтобы манипулировали моим сознанием, моей жизнью; с другой стороны — стараюсь не лезть в жизнь своих детей, родственников, коллег, учеников (не путать с действенной помощью!).

Учусь утверждать, идти утверждающими мыслями, постепенно, упорно, терпеливо, взращивать в себе положительное, уменьшая негативное мышление. Вот пример того, что могут положительные мысли. С молодости твержу про себя: «грипп меня обойдёт» — и болела им за всю жизнь только 3–4 раза. Когда в сосредоточении пишу тексты, не раз специально их перечитываю, чтобы всякие отрицания заменить утверждающими выражениями — и замечаю, что потихонечку улучшается также и моё словесное общение не только с ребятами, но и дома. В своей устной речи уже слышу прозвучавшие отрицания — это хорошее начало.

Одного опасаюсь: в усердии стараний не заболеть соглашательством, теряя собственное лицо.

Учусь преодолевать страхи, а они, разные, всё время вылезают, оказалось, их у меня много — дальше приведу примеры…

Преодолеваю чувство собственности. Речь не о вещах и деньгах — не в этом проблема: если бы чувство собственности только этим и определялось! Есть собственность потоньше и она невидима: привычки! Привычки, как цепи — приковывают к прошлому…

Учусь устремляться, преодолеваю инертность. Теоретически-то знаю, что в бездействии нет возможности проверять свои убеждений и мировоззренческих позиций. А вот практически брать инициативу в руки — ох, как мне трудно! Иногда, так хочется отсидеться в уголочке. Один многоуважаемый человек мне сказал: «Нужна воля, а то и помереть успеешь».

«А зачем нам это знать? — спросите. — Это только ваши проблемы».

А вот зачем. Духовность, как обязательная составляющая целостного мировоззрения, — понятие сложное, оно вмещает очень много светлых свойств и качеств человека. Нам их не раз перечисляли: совесть, честь, сострадание, любовь, человечность, благородство, мужество, альтруизм и многие, многие другие.

Но недостаточно только уметь правильно рассуждать, правильные слова о духовности говорить — учитель сам должен стремиться к таким качествам.

Ибо кто же поверит моим словам о том, что Вселенная на Любви построена, если в классе я злюсь и раздражаюсь из-за мелочей?

Кто поверит моим словам о существовании Тонких Миров, если я грубиянка?

Кто поверит моим словам о Вечном, если я сама боюсь смерти?

Кто поверит моим разговорам о Космических Законах Вселенной, если я даже земных законов не уважаю?

Кто поверит моим утверждениям, что Бытиё Беспредельно, если на уроке видят и чувствуют узость и ограниченность моих воззрений? И так далее…

Я способна прививать детям только то, с чем — в себе — прихожу на урок.

Ещё раз позволю себе напомнить три мысли литовского педагога, философа, просветителя Стасиса Шалкаускиса. В своём труде «Наука воспитания» в 1936 году он писал:

«Школа, как организованное воспитание, не может не зависеть от мировоззрения»;

«Учитель, как воспитатель, в глазах своих учеников не может остаться мировоззренчески нейтральным»;

«Так называемая нейтральная, в смысле мировоззрения, школа есть наивное недоразумение либо нечестная фикция».

И пусть ещё нет во мне той целостности, к которой стремлюсь, пусть я далеко не похожа на идеал (а кто из нас совершенен?), но если стремлюсь к духовности, пытаюсь менять себя к лучшему — ребята меня поймут, они почувствуют мою веру…

Потому так открыто рассказываю вам о трудностях самовоспитания.

Преодолеваю страхи

Кто не первый раз на Педагогических Чтениях, те помнят, как несколько лет подряд нам давалось «домашнее задание» — прочесть хотя бы 5 книг «Антологии Гуманной педагогики». Это задание не отменялось.

Признаюсь честно: да, «Антологией» пользуюсь, но даже и к Седьмым Чтениям предложенных пяти книг я так и не прочла. Потому каждый раз, отправляясь на Чтения, на душе бывало некоторое беспокойство…

Но однажды, готовясь уже к Восьмым Чтениям и ещё раз перечитывая конспекты прошлых Чтений, я вдруг обнаружила, что не вникла в смысл этого домашнего задания. Оказывается, на радостях о таком изящном и мудром афоризме — о пяти ключах Гуманной педагогики — я пропустила ещё одно, последнее, предложение.

«Мы должны стать мудрецами. Наука сердца в книгах не пишется. Читайте книги „Антологии“, и в них найдите:

ключ к мудрости — у Коменского,

ключ к долгу — у Ушинского,

ключ к любви — у Песталоцци,

ключ к преданности — у Корчака,

ключ к сердцу — у Сухомлинского.

И на следующие Чтения вернитесь с тем, в кого влюбились» (Ш.А.Амонашвили).

И вот, читая это последнее предложение, вдруг осознаю: мне не предлагают формально прочесть 5 книг только ради галочки о готовности к Чтениям — задание более глубокое. Думай, Ирена! Возможно ли влюбиться и остаться прежней — не просветлеть сердцем, не витать в облаках от счастья?! Значит, каждый год, снова и снова, тебя ждут качественно изменившейся, а не со списком о количестве тобою прочтённых книг. К тому же, «с тем, в кого влюбились» — разве обязывает влюбляться сразу в нескольких или во многих…

Как рукой сняло угрызения совести!

А беспокоила-то, оказывается, совсем не совесть, а самость — мучил самолюбие задевающий страх «не выполнить задание»: как же так, не способна пяти книг за год прочесть? Значит, страх этот порождён самолюбием, невнимательностью и отчасти, поверхностной сентиментальностью. Любовалась: «Ах, как красиво сказал Шалва Александрович!», а слушать и слышать дальше, и вникать — как будто уже и не надо… А Водитель-то призывает, готовясь к каждым Чтениям, проверять себя, снова и снова задавая себе вопрос: меняюсь ли, меняюсь ли к лучшему, светлеет ли сердце?

Другой пример. В классе я чувствую себя уверено и смело, и всё там получается. Но страх перед незнакомой большой аудиторией тяжёлой печатью меня давит с 1979 года — после моего полного фиаско при выступлении на конференции физиков Литвы. Этот страх 30-летней давности (а может даже из прошлых жизней) уходит, увы, слишком медленно. Глубоко укоренился, всё проявляется и проявляется. Но веру и надежду не теряю — справлюсь. Главное, уже честно себе признаюсь, что такой изъян имеется.

Ещё пример. Со времён педагогики сотрудничества (80-е годы прошлого века), когда мы наблюдали по телевидению уроки Ш.Амонашвили, В.Шаталова и других педагогов-новаторов, понятие мастер-класс для меня означало наивысочайший педагогический полёт…

Но к Седьмым Чтениям я не подготовила мастер-класс, хотя дала обещание. Испугалась, не соображая, как всё это можно сделать практически.

Непонятное — оно как враг: устрашает и отнимает веру в свои силы.

По возвращению из Седьмых Чтений взяла себя в руки. Разбираясь, поняла: не готовиться к мастер-классам чревато отступлением от принципов Гуманной педагогики. А главное: как это не похоже на преданность! Осознавать такое для меня было просто немыслимо.

Стала упорно работать — и решения нашлись! А результат был таким: за один только 2008 год пришлось подготовить два, разных по содержанию, мастер-класса и за год провести целых четыре.

Очная ставка с самим собой не всегда лицеприятна. Но чтобы излечиться, диагноз себе нужно ставить честно. Разные бывают страхи: страх не так выглядеть, страх не выполнить обещание, страх высоты, воды, закрытых помещений, страх не оправдать доверие, страх не успеть, страх не решить задание, страх не понять и т. д.

А сколько творческой энергии и сколько времени съедают подобные, даже малые, страхи. Сделала для себя ещё один вывод:

Преодолеваю страхи — приобретаю больше веры в себя.

Можно ли такой вывод назвать закономерностью самовоспитания? Увеличивается ли творческий потенциал, когда растёт вера в свои силы?

Поиск себя

Мне нравиться рыться и утопать в книгах, мне нравится учиться. Увы, золотой медалью кончая школу, я ещё никак не могла понять, кем хочу быть — мне еле-еле стукнуло 16 лет (в школу пошла с пяти лет). Но врезалось в память, как говорила подругам: «Не знаю, кем хочу быть, но точно знаю — только не учителем!»

А жизнь распоряжалась иначе — распоряжалась очень странно.

Во-первых, учителем быть изначально не собиралась.

Во-вторых, для изучения мною физики никаких показателей также не было: последняя тройка, от которой в табеле я избавилась, была… по физике. Алгебра мне совсем не нравилась, а с геометрией подружилась только когда стали изучать стереометрию — геометрию пространства.

И хотя в вузе очень сознательно избегала педагогического профиля, именно в школе на всю жизнь и застряла.

После вуза работа в школе мне казалась скучным и узким ремеслом — то самое и то самое каждый день… И ушла на завод счастья искать — работу по специальности.

Только готовясь к Восьмым Чтениям вдруг осознала: оказывается, уже в детстве и юности, ничего ещё не соображая о цели жизни и сознательно избегая учительства, именно эту единственную из всех профессий я несознательно возвела в особый ранг!

Ожидая должности инженера-спектроскописта, пришлось поработать уборщицей цеха, табельщицей, в архиве техотдела. Добралась, наконец, до заводской лаборатории. Работая в химической лаборатории поняла, что такое методика и почему нужно знать методы.

Прошло около трёх лет, но спектральная лаборатория всё не рождалась. Стала замечать, как испаряются мои знания и по специальности, и по физике вообще. Терять квалификацию физика вовсе не хотелось. Потому, искренне заблуждаясь, будто бы только методических знаний мне и не хватало, чтобы успешно работать, сознательно вернулась в школу. Думала, что постигла тайну успеха учителя: вооружиться методами.

Теперь уже стремилась быть хорошей и успешной учительницей. Обустраивала кабинет, заготавливала поурочные картотеки, участвовала в конкурсах, олимпиадах, стараясь не подводить школу и директора. Самостоятельно, по ночам училась методам преподавания элементарной физики, искала новые, более эффективные методы. Так продолжалось лет пятнадцать…

Но когда в середине 80-х, восхитившись педагогикой сотрудничества, попыталась применить методику известного физика В.Шаталова и ощутимого успеха в этом не добилась, в моих педагогических починах образовалась некая пустота: увы, Шаталова не повторить — для этого нужно быть вторым Шаталовым; методы не всё решают. А таким учителем, какими являются Шаталов, Амонашвили, Щетинин, Лысенкова, Ильин и другие из когорты новаторов Педагогики Сотрудничества, сколько бы я не старалась, — не стану.

И всё не то, и не то

Из всего содержания обучения в университете больше всего нравился курс современной физики: дополнительность, причинность, подобие микро- и макромиров… Особо запомнился какой-то курс философии современной физики: для иллюстрации философских истин преподаватель приводил законы и явления из современной физики; тогда впервые поняла, как близки друг к другу физика и философия. Возможно, это стало началом моего будущего интереса к вопросам мировоззренческого плана. Мне нравились безбрежные горизонты физики, интересовали её философские проблемы. Но так и не полюбила её технолого-математическую часть, не разбиралась в радиотехнике, электротехнике.

А ещё не способна была понять, почему от учителей требуют точно запланировать каждое слово, которое он скажет завтра на уроке.

Так прошло больше двадцати лет, а я не чувствовала себя настоящей учительницей. А что же это за работа в школе, если ты, по природе своей, — не педагог?! Что это за труд такой, если нет в нём никакого творческого полёта? И вообще, к чему такая бесперспективная жизнь: карьера не интересует, а профессия не нравится.

Было грустно: в школе, в педагогике себя я так и не нашла…

Стала работать без огня…

Росло недовольство собой…

Испарялся энтузиазм…

Задавала себе горький вопрос: зачем я — совсем не педагог — школе нужна?..

Философия жизни

Началось время перестройки. Раскрылся железный занавес, как из рога изобилия посыпалась самая разная, ранее запрещённая информация — и временно учительские мои муки отошли на второй план.

Тогда и случилось самое знаменательное — в мою жизнь в 1990-91 гг. пришла Живая Этика!

Оказалось, что философское Учение Жизни — философия космической реальности, как позже определила академик Л.В.Шапошникова, способно каждому ищущему отвечать на самые сложные вопросы Бытия, помогает искать смысл жизни, до беспредельности расширяет горизонты науки, учит любви в наивысшем понимании этого слова, направляет сердце человека к красоте, простоте и действию, а его мышление — к будущему и дальним мирам…

И это было именно то, чего всю жизнь мне как воздуха не хватало!

Рядом появились новые люди, образовалось широчайшее поле действий, жизнь стала кипеть и бурно меняться, появилось много новых возможностей — стало так интересно. Стало возможным проверять свои поступки и действия согласно принципам и положениям Живой Этики.

А ещё — и это напрямую связано с профессией учителя — Живая Этика объясняла связь «Учитель — ученик», без которой, оказывается, быть не может ни совершенствования, ни духовного восхождения человека! Академик Л.В.Шапошникова пишет:

«Этот ведущий принцип космической эволюции далеко не нов. Он возник с незапамятных времён в культуре и философии Востока. В методологии Живой Этики он расширен до универсальных масштабов как космический принцип обучения и познания в процессе эволюции, без которого невозможно какое-либо продвижение человечества. <…> Таким образом, земное и надземное смыкается в этой цепи, следуя великому закону двойственности, согласно которому любое явление в Космосе будет иметь часть земную и надземную, или плотноматериальную и тонкоматериальную»[166].

Но легче не стало, вопросов не убавилось — наоборот, возникали новые:

● почему об Учении Живой Этики, объединяющем в единую систему искусство, науку и духовность, так упорно молчит современная наука?

● почему учителя, школа, вузы про такую уникальную систему познания ничего не говорят — не знают?

● как теперь идти в школу — без Живой Этики? Что предпринять?

Параллельно шла также информация о тонких явлениях, о биоэнергоинформатике. Сначала мы с ребятами в классе всё это взахлёб глотали. Но однажды мы обсуждали — признаюсь честно, и такое было — статью о чуде воскрешения мёртвых в племени вуду в Африке (фактически, о зомби), как вдруг, прямо на уроке, меня пронзила очень чёткая мысль: но это же — не наука! Возник грозный вопрос: кто же я при этом — учитель физики или безответственный сеятель тёмного невежества, страха и интереса к магии?!

Как рукой сняло подобное увлечение…

Но вопрос остался: если такие явления существуют, а они также являются частью природных явлений, значит, их должны исследовать учёные. Но где же учёные, которые исследуют явления тонкие? И вообще, наука о Тонком — наука или нет?

Нужно было найти ответы на подобные вопросы. Много читала, слушала лекции, ездила на конференции.

Помощью Свыше, не иначе, могу считать одну незабываемую неделю в начале декабря 1997 года. Судьба дала возможность в поездке с лекциями по Литве сопровождать Геннадия Ивановича Шипова[167] и Анатолия Евгеньевича Акимова[168]. Судьба разрешила стать свидетелем, с каким вниманием и множеством вопросов их встречала научная общественность в Вильнюсском государственном университете, в Институте математики и кибернетики Академии наук Литвы, в Технологическом университете и Авиационном институте в Каунасе и просто общественность. А потом, в марте 1998 года, ещё были их публичные лекции в Риге и даже в Клайпеде…

Возможность личного общения в великими учёными сильно расширила границы моего понимания тонко-энергетических явлений. Узнала, какие обширные научные исследования ведутся в этой области. Поняла, что самые смелые, самые устремлённые, самые мужественные учёные совсем не отстраняются от подобных исследований.

Узнала, что наука и духовность сближаются, но официальная наука это игнорирует. Было понятно, что школьное естествознание, умалчивая о существовании тонких и духовных явлений, искажает мировоззрение людей и не способно к одухотворению мышления; рисуя мир только материальным, обкрадывает молодёжь в духовном понимании себя самих и осознания себя во Вселенной. Хотелось кричать на весь мир: нельзя об этом молчать!

Параллельно возникали сомнения: если подобные исследования ещё только начинаются — какое я имею право? Ведь неизвестно, какие будут окончательные выводы учёных.

Тут же — и противоположные мысли: если, застраховывая себя, будем ждать, разрешая поголовно все исследования тонких явлений обзывать лженаукой, то чрезмерное увлечение технологиями в конце концов погубит сердца людей и обернётся против всей цивилизации! Учитель естествознания — не учёный, и он не обязан доказывать или опровергать. Если учитель не хочет способствовать выращиванию бессердечных невежд, тогда знакомить с новейшими исследованиями тонких явлений — обязанность, даже миссия учителя. Нужно разъяснять, что такие исследования не могут быть называемы противоестественными. Старшеклассников следует спрашивать: разве была бы физика способна материальными приборами и средствами исследовать что-либо нематериальное и «потустороннее» — и, вообще, что может быть «по ту сторону» Природы?

Аргумент, который созрел, был таким: если учёных интересуют тонкие явления и они исследуют их, то исследования эти — сами по себе — уже есть доказательство материальности тонких явлений. Существует более тонкая, почти неисследованная, часть мира, существуют Тонкий и Высший Миры!

Такая мысль как нельзя лучше соответствовала философии Живой Этики. В эту трудную пору раздумий о том, с чем идти в класс — только ли со знаниями, одобренными официальною наукою, или же знания эти дополняя новейшими, необычными — определиться помогла именно Живая Этика, которая говорит:

«Наука не может выйти за пределы механического круга, пока эта стена не будет преодолена пониманием Тонкого Мира» (Братство, 10).

Нужно было самой на что-то решаться. Решение было следующим:

Информацию о тонких явлениях на уроки естествознания обязательно буду приносить — но только из научных лабораторий.

Молодёжь должна знать, что утверждает и куда движется передовая наука; она имеет право знать, несмотря на то, что в учебниках об этом не пишут и, похоже, ещё не скоро напишут. Но науку нельзя подменять технологиями!

Стали рождаться аналогии: к логике понимания законов физики прибавилась способность чувствовать глубинную их суть.

Сначала никак не могла понять, что со мной происходит: во многих законах, явлениях или формулах физики стала видеть как бы «двойное дно» — более глубокий, философский их смысл, помогающий человеку лучше понимать самого себя.

Содержание физики применять к осмыслению своей жизни, к самопознанию — может ли такое быть? Ведь физика считается наукой о неживой природе. Поэтому, несмотря на большую радость, которую найденные аналогии доставляли мне самой, к своим «открытиям» вначале я относилась достаточно осторожно…

И вот 10 лет назад — в 1999 году — в мою учительскую жизнь, как ураган, с постулатами и философскими основами, чётко и по-научному сформулированными академиком Ш.А.Амонашвили, ворвалась Гуманная педагогика! Она утверждала, что человек — вечно совершенствующаяся духовная сущность! Она приглашала учителей прилагать усилия к тому, чтобы изученное — «знаю разумом» — дополнялось другой половиной познания — «чувствую сердцем». Она призывала логику дополнять чувством.

И это также было именно то, что мне самой всё время хотелось делать на уроке!

А когда обнаружила, что одна из книг «Антологии Гуманной педагогики» посвящена Учению Живой Этики — радости моей не было предела! Это означало, что поиски идут в верном направлении, что у науки и педагогики одна основа — духовность!

Вот тогда в моём сознании «сошлись» все три: Философия, Наука и Педагогика! Оказалось:

● наука (логическое познание), философия жизни (Живая Этика, как философия космической реальности) и искусство (педагогика, как высочайшее из искусств) способны прекрасно дополнять друг друга;

● вера с духовностью не противостоят ни науке, ни педагогике!

Это была прекраснейшая пора моей жизни. Возвращалась удовлетворённость и крепло осознание целесообразности труда учителя физики — он наполнялся всё более глубоким смыслом.

Мировоззрение стала понимать как сумму миропонимания (научных знаний о мироустройстве) и мироощущения (сердечного облагораживания этих знаний). Эта сумма — логика плюс чувство — наинужнейшая дополнительность для современного познавания. Но познавание без дополнительности не ведёт к целостности: «Всё Едино!»

Вскоре узнала, что такое понимание соответствует синтетическому — космическому — мировоззрению, объединяющему Науку и Метанауку, логику и чувствознание. На научно-общественной конференции «Космическое мировоззрение — новое мышление XXI века», состоявшейся в Москве в апреле-октябре 2003 года, учёными обсуждалось, что всё в мироздании имеет две стороны: земную и духовную. Земную сторону любых явлений, событий, людей, законов исследует Наука, а духовную — Метанаука. Вот что сказано в Резолюции этой конференции:

«Характерной особенностью нового космического мышления стал синтез научного, философского и религиозного опыта человечества, а также достижений искусства. Космическое мышление пронизывает и охватывает все области деятельности человека, особенно творческие, открывая новые возможности разным формам познания, в том числе считавшимся ненаучными»[169].

По разному на этой конференции учёные определяли, что такое чувствознание. Большинство из них употребляли такие определения, которые можно найти также и в Живой Этике.

Чувствознание — это:

● ненаучное, внутреннее, непосредственное знание вещей и явлений,

● знание «из себя», сердечно-духовное знание,

● знание и опыт, накопленные нами в нашей Чаше,

● так называемая интуиция, но особо высокого качества,

● зажжённый огонь сердца,

● преддверие процесса познавания Высших Миров.

С той поры утверждаю, и теперь для меня это есть аксиома:

Живая Этика и Гуманная педагогика — стержень и опора моего мировоззрения!

Обучение физике без них — смысла не имеет.

Да, я нашла себя, и получилось, что, всё же я — педагог! А все обстоятельства жизни склоняли к тому, чтобы понять:

Счастье — в поиске, а не в результате.

Теперь уже знаю, почему школа до сих пор меня не отпускала.

Чтобы свидетельствовать:

● за математическими символами формул, описывающих законы и явления физики, скрывается вековая мудрость, адресованная человеку, и предназначенная для его самопознания и самовоспитания!

● у физики есть огромный духовно-воспитующий потенциал!

● физику постигать полагается не только логикой, но и чувством!

● у физики есть язык сердца!

● язык сердца имеется у всех других наук естествознания, также математики!

● знания всех точных предметов могут воспитывать!

● пора учителям точных наук и естествознания признать, что не только лирики, но и они ответственны за духовное воспитание детей!

Ныне уверенно могу сказать: только когда оформилось моё мировоззрение, тогда только увидела, что долголетние искания привели меня к пониманию смысла собственной жизни. Не только педагогической — всей моей жизни вообще!

Труд школьного учителя физики обогатился глубинным смыслом: пользуясь знаниями физики помогать ребятам познавать себя в мире; для этого, видимо, и стали приходить аналогии.

Ну и что, что многое у меня ещё не получается так, как представляю, что иногда плыву как на гребне, а в другой раз еле карабкаюсь — но бывают ли люди, счастливее тех, кто нашёл себя? А что бы получилось, если бы убежала из школы? Уверена: стала бы ещё более несчастливой…

Всего ценнее — служение там, где жизнь поставила, а не охота за более удобной и спокойной жизнью!

Для меня это важнейший урок, который следовало выучить, взращивая веру в себя…

На урок этот ушло уже более тридцати лет и он ещё не кончился… Утешение в том, что никакие наши усилия, какими бы скромными они ни были, не пропадают.

Испытания неизбежны

Случилось непредвиденное.

Февраль 2008 года в группе двенадцатиклассников. Электродинамика. Как обычно, желая заинтересовать, не раз заранее объявляла, что раздел закончим знакомством с удивительным учёным — Н.Теслой, что вскоре весь один урок будет посвящён его интереснейшим научным открытиям.

Но тут Марюс Б. раскрывает учебник, подходит к столу, показывает, что в другой школе «Электродинамику» уже кончают, и говорит: «Не нужно рассказывать о том, чего нет в программе, мы отстаём, мы и так не успеем пройти курс»…

Нет, я не обиделась — я растерялась!.. Его ли забота корректировать мой тематический план? Его ли обязанность проверять выполнение программы? На минутку он меня выбил из колеи полностью…

Но просьба прозвучала вслух, никто этой просьбе не возразил. Переспросила: «Вам не интересно познавать себя с помощью физики? Аналогий не надо? Вас не интересует современная наука? Совсем ничего не рассказывать?»

Они ответили: «Интересно, но рассказывайте кратко» — и по глазам видно было, что так думают хоть и не все, но большинство ребят.

Не стала что-нибудь доказывать, промолчала, старалась как могла спокойнее окончить урок. Было невыразимо больно. К концу урока пролетела спасительная мысль: «Испытание на прочность! Проверка: не сдамся ли».

На следующем уроке, а это уже было после выходных, сказала: «Учителю разрешено 20 % программы менять по своему усмотрению. Выполнение программы — это одна из важнейших моих обязанностей. Много лет готовлю к госэкзамену, но ещё не было такого случая, чтобы мы не прошли курс. Успокойтесь, материал мы пройдём. На следующем уроке я буду рассказывать о Тесле, но короче — как вы и просили», — и без каких-либо обсуждений весь урок посвятила решению задач.

Но спокойно такое «проглотить» не получалось. Приходили разные, нехорошие мысли. Что же получается? Идея «физики сердцем» — всего лишь мой теоретический вымысел? Может быть действительно никому, кроме меня, это не надо?

Но в глубине не верилось, что физика сердцем — неправильное решение.

В чём причина? — не переставала думать. Что не так?

Нашла несколько причин.

Во-первых, гимназисты в одиннадцатые классы собираются из разных школ. Для многих сочетание понятий наука и вера — немыслимо и невозможно; там, где они учились, так и считали. А тут, вдруг, учительница говорит наоборот — вера и наука совместимы; мои первые попытки вызывают некоторое недовольство, внутреннее сопротивление, а то и усмешки. Нередко в 11-й класс приходят уже озлобленные, уставшие от авторитарной школы и тяжёлой жизни ребята, а некоторые из них уже работают и содержат сами себя — они практически знают, что за духовность хлеб не продают. Таким опытом они делятся друг с другом, и с этим следует считаться.

Во-вторых. Система образования в Литве за очень краткий срок резко изменилась. Ныне учитель гимназии с теми же учениками работает в основном только по 2 года (по 4 года — приятное исключение). До того, как появились гимназии, мы имели возможность тех же учеников обучать по 6 лет, а теперь для получения того же результата сроки сжались трижды!

В-третьих. Необычность самой идеи, с которой иду в класс: в знаниях физики «прячется» духовность! Разве могу надеяться, что насаждая такую мысль, к концу урока или к сроку контрольной работы получу видимый результат, как это бывает с логическими знаниями?

Но что же делать, если результат сейчас ещё не виден? Если никому ничего доказать логически не смогу? Если сегодня некоторые ребята ещё не способны осмыслить значимость того, что происходит на наших уроках физики?

Единственно правильный ответ знаю давно: трудиться дальше невзирая ни на что, следуя мудрому совету «лишь трудом оправдаемся»!

Чтобы успокоиться, стала переводить на русский язык выдержки из сочинений абитуриентов «Моё мировоззрение сегодня». Всегда помнила, что в этих сочинениях есть много подтверждений тому, что «философская подача» знаний физики — подход правильный.

Текстов много, эти сочинения ребят собираю уже лет 15. Но теперь, когда стала читать тексты многих лет подряд, стала складываться общая картина.

И вдруг чётко осознаю: да вот же он — результат. Есть результат, он налицо — материализован на бумаге в письменном виде — и я его вижу!

Всегда знала, что подтверждения там есть, но нужно было прочесть большое их количество, чтобы мысли ребят предстали в новом качестве — в качестве доказательства. Главной целью уроков всегда ставлю выращивание целостного мировоззрения — элементы такого мировоззрения в своих сочинениях выражают и ребята! Не все так мыслят? Но разве такой факт мои усилия зачёркивает? Так и должно быть: духовность — не товар; когда захотел, не купишь, с интернет сайтов её не спишешь. На уроках зерно по всем направлениям сеялось, но бывает, что оно падает и на голый камень…

Зря, выходит, мучилась, себе не верила, и теряла время…

Если бы вы знали, какое это было чувство, какое облегчение, какая радость! И случилась радость эта — в Страстную Пятницу… И чистый снег, и морозок, и Солнце с «рогами Изиды» — всё случилось в то же утро Равноденствия… Ну, чем не воскрешение души!

А ведь самотерзание угрожало полной потерей веры в себя, в свои силы, в свою — скажу открыто — в свою нужность делу Гуманной педагогики (ах, нет результатов, так может быть, я и не нужна… Вот самость-то заговорила!..).

И что же? Какой урок?

Точно сработал закон Ома: растёт сопротивление (нагромождаются препятствия) — увеличивай трудовое напряжение — и ток не погаснет!

И сделала я себе вывод о необычности духовного воспитания.

Необычность:

Видимых результатов духовного воспитания не ожидать прямо сейчас.

Результат духовного — а значит, утончённого — воспитания, только утончённо и проявляется!

Его ещё и «уловить» надо!

Надо признаться — трудно бывало не раз. Но невидимая поддержка — она есть, уверяю вас! Иногда она посылается даже через учеников. Перечитываю письма своих учеников, а там:

«Мужества Вам, не опускайте рук, когда будете чувствовать, что на уроке нет ответа, — он иногда намного дольше [чем урок длиться] задерживается, и оценивается уже не учителем, но самим собой…» (из письма Римы В.-Ж., 1985 г.).

«Учительница Ирена, окно в Мир в вашем кабинете всегда открыто» (4-й F, 2004 г.).

«Вы из тех учителей, которые не предают себя, соблюдают свои принципы и не сдаются. Меня всё время удивляют Ваши знания, иное понимание мира. Урок о потенциальной энергии произвёл на меня самое огромное впечатление. Тогда я запомнила, что человек обязан хотя бы немного, но подняться в гору и так приобрести потенциальную энергию, а не слоняться у подножия горы. Думаю, Вы можете ученику дать много больше, чем законы физики, Вы можете научить главному — применять эти законы в реальной жизни» (из письма 11-классницы Виты Г., май 2008 г.).

Почитаешь такие строки — и силы возвращаются. Так, с поддержкой моих же учеников, продолжаю учиться быть смелой, не убояться, даже когда светлые идеи кто-то отвергает.

Избравшему путь одухотворения знаний, придётся себе ответить:

Истинно ли хочу идти на урок с целостным космическим мировоззрением, а не с заржавевшим научным атеизмом?

Хватит ли решимости и смелости, когда не словами, но уже делами, придётся защищать свои позиции, свою веру?

Закономерности ли это для других — не знаю. Но знаю, что всех предупредили: вера без дел — мертва. Значит, или узду на эгоизм свой и саможаление наложить, или из школы уходить — третьего не дано. Мы обязаны выдержать незримый натиск бездуховности…

Свидетельствуют ученики

В сочинениях «Моё мировоззрение сегодня», заканчивая курс школьной физики, абитуриенты разных лет нашей школы свидетельствуют, что даже на уроках физики происходит незримое духовное становление Человека.

«Физика мне помогла понять, что на Земле жизнь не ограничена лишь тем, что видишь» (Роман Р.Б., 1997 г.).

«Страшно стать в очную ставку с этими миллионами звёзд… Смотреть на звёзды и говорить о Боге? Какое совершенство механизмов природы! Всё до мелочей упорядочено, всё востребовано. Кто мог всё это создать? Всё рассчитать?!

Бог создал Мир — и сам в нём растворился…» (Энрика П., 1998 г.).

«Постулаты Эйнштейна можно рассматривать как своеобразный моральный кодекс» (Висмантас Р., 1998 г.).

«Относительность массы, длины, времени я бы определил так: всегда во всём являешься всем. Полагаю, что знания о Вселенной постучатся в твою дверь тогда, когда ты сам этого пожелаешь, когда сам себе точно скажешь: „Я хочу знать“» (Арунас Ч., 1998 г.).

«Каждый человек — особый, самостоятельный, независимый, неповторимый. У всех нас особые системы отсчёта — разные взгляды на всё… Желая понять другого человека, его чувства или состояния, требуется понять его пространство, его меры измерений, его критерии жизни. Мы должны уметь путешествовать через миры, которые люди создают сами вокруг себя, признавая их позиции, время, чувства. Всегда решим правильно, если не на своё мнение будем опираться и не своими мерами измерять, но мерами этих людей.

Это понять и доказать мне помогла теория относительности. Это прекрасная истина Жизни! Её применять можно не только для взаимоотношений и взаимопонимания, но и для понимания всего мира и каждой клеточки в нём» (Лина Н., 1998 г.).

«Честно говоря, никогда не думала, что физика заставит меня задуматься над такими вопросами, как смысл жизни, мир, в котором живу, среда, меня окружающая. Также заставит интересоваться философией» (Кристина Г., 1998 г.).

«Мир природы и духовный мир для меня более приемлемы, чем разные механизмы, „холодные машины“. Отрицать науку нельзя, но нельзя её ставить на место Бога. Воистину, мир шагает вперёд, но Кто-То всё это должен был „включить“» (Эдита С., 2000 г.).

«Зачем человек живёт? Чтобы умереть? Теория относительности Эйнштейна заставила меня поверить, что вечность существует. Считаю, что после смерти каким-то способом мы достигаем абсолютную скорость света — душа её достигает. Ибо только нематериальное может быть вечным. Мне радость, что библейскую истину я смогла доказать себе научно. Нужно жить, ибо у жизни есть смысл: совершенствоваться духовно и умственно, чтобы достигнуть вечности» (Агне Б., 2000 г.).

«Думаю, что наука есть та великая сила, которая очень медленно раскрывает покров неизвестного. По крупице доказывает, кто был прав, а кто ошибался… Взамен одному ответу появляются новые вопросы, но прогресс идёт.

Изменилось для меня также и понятие Бог. Религия перестала быть тем ящичком, где можно спрятаться. Она не даёт ответов, как и почему. Но кто-то должен был создать такие изумительные творения, как жизнь, земля, время. Как-то слышал: малограмотный человек отказывается от Бога, но, получив много знаний, опять возвращается к нему. Только этот Бог уже иной. Не такой, каким его рисует религия.

И не надо поклоняться технике, она лишь для того, чтобы облегчить жизнь, а не превращаться в саму жизнь. Но и наука не так уж невинна, как может казаться. При неправильном пользовании технологиями погибли и погибнут тысячи людей, изменились и изменятся судьбы миллионов. Эйнштейн говорил, что „с овладением атомной энергией изменилось всё, кроме людского мышления“. Люди до сих пор эгоисты, жаждут славы и способны технологиями пользоваться на зло.

Я не знаю, зачем живу и какая моя миссия. Чем дальше, тем глубже осознаю, как всё же знаю мало. Существуют иные измерения, иные законы, возможно, и иная жизнь. Но уже не требуются сказки, теперь уже надо поверить в реальность… А это совсем нелегко…» (Андрюс Б., 2002 г.).

«Не человек создал законы мироздания. [Для этого] он слишком слаб. Он сам — лишь маленькая частица природы. Потому мы должны признать, что существует не только мир, но и великий Распорядитель — бесконечный Разум. Следовательно, природа есть воплощение мыслей подобно тому, как произведение искусства есть воплощение мыслей художника, а машина — мыслей инженера» (Агне Я., 2004 г.).

«Я был ребёнком из верующей семьи, вера в Бога придала нам с мамой сил, когда отец уложил свои вещи и ушёл из дома. Вечного ничего нет, всё в жизни заканчивается, мы не хотим это признавать, но это горькая правда.

Сегодня я уже не верю в того церковного Бога и думаю, что он есть только способ сплотить людей. Не говорю, что вообще не верю, что Создатель не существует; да, я согласен — мы откуда-то появились, должно же было быть начало начал. На уроках биологии всё это пытались как-то объяснять, но это больше походило на гипотезы, мне не верилось (может быть кто-то мне подсказывал, что всё не так). Позже я осознал, что и физика — не только одни формулы, с помощью которых вычисляют, как поведёт себя то либо другое тело. Оказалось, что физика — интереснейшая из наук. Но раньше это понять не удалось потому, что учитель не подмечал хоть небольшой связи с жизнью. Потом такое познание я получил и Я ПРОЗРЕЛ (выделил Римас Б.)…

Первое, что изменило мой взгляд на физику — это понимание полюсов. В то время общество уделяло много внимания вопросу об однополых семьях и, как всегда, это сильно действовало на мышление подростков. И тут, вы только подумайте, учительница физики, объясняя, что противоположные заряды друг друга притягивают, а однополюсные отталкивают, говорит, что физика указывает, как [есть в природе и как] должно быть в жизни: половые взаимоотношения мужчины с мужчиной — извращение. Действительно, и правила взаимодействия зарядов легче запомнились, и сформировалось очень твёрдое мнение по данному вопросу…

В этом году меня заинтересовали механические колебания… Явление я применил к общей молитве толпы в храме… [и понял, что] резонансные колебания толпы дарят людям энергию… О теории относительности можно говорить без конца. Глубоко врезалось в память, что длина тел и продолжительность событий зависят от скорости; открылось понимание, что время действительно можно преодолеть, нужна только подобающая скорость. Скажем, допускаю, что наука есть свет, тогда <…> будучи образованы и живя более содержательно, мы удлиняем свою жизнь…

Лично у меня теперь очень широкое понимание жизни, и никто у меня его не отнимет» (Римас Б., 2007 г.).

«Жизнь человека, который активно и очень много трудится не только на своё, но и на общее благо, можно назвать вечной по сравнению с жизнью того, кто не совершает ничего примечательного и „движется“ так же медленно, как большая часть общества… Думаю, даже единственный в мире человек, не о себе только думающий, но прилагающий усилия помочь другим, есть начало лучшего будущего.

Человеческий эгоизм и материализм могут погубить наш мир… Самое страшное, что все бедствия (войну, чуму, голод…), порождённые самими людьми, они называют бичом божьим. Таким вот способом общество воспитывает веру в Бога? Веру в человека? Как же, с малых лет так воспитываемые дети, станут добрыми людьми? В школе учат всему, только никто не учит быть просто хорошим человеком, не причиняющим вреда ни себе, ни другим.

Потому я очень рада, что мне улыбнулось счастье и я могла побыть Вашей ученицей. Вы доказали, что материальность — не главное. Меня восхищает, что Вы умеете радоваться самым простым вещам (например, приходом кого-то на урок, хотя и с опозданием, тогда как другие учителя за это ругают). Вас радует сама мысль о том, что Ваши речи, может быть, хоть как-то повлияют на нашу жизнь, в то время как другие люди лишь для себя пользу ищут.

Вы позволили мне поверить в Бога, которого, увы, я отрицала. Вы помогли понять, что физика — необычная наука. Эта наука — не одни только формулы, но много больше: природа есть живое отражение чувств человека. И хотя некоторые уроки я проболтала, большинство прозвучавших мыслей мимо моих ушей не пролетели и, считаю, они помогли по-другому оценить людей и моё окружение. Верю, что взглянуть на мир чуть иначе и увидеть, что не всё так плохо, что есть много прекрасного, мне помогли Ваши мысли.

Ценю Вашу решимость хотя бы и немного, но всё же присоединиться к созданию более лучшего общества; решимость помочь хотя бы нескольким менять взгляд на жизнь. Думаю, таких людей, которые всё это делают не ради денег, —единицы» (Кристина К., 2007 г.).

«Никогда не думала, что наука, которую я боюсь, не всегда понимаю и, к тому же, считаю, никогда так и не пойму, может быть такой интересной, когда сухая формула, явление или правило переплетаются с жизненным опытом, интересным словом и глубоким миропониманием. Очень рада, что Вы являетесь моей учительницей. Это большая удача, когда в общении с другим человеком можно получать не только информацию, но и косвенные указания на жизненные ценности… На Ваших уроках я узнала, как физические законы действуют в жизни…» (Каролина Ш., май 2008 г.).

«И всё же, кем бы я ни был во Вселенной, — микроскопической пылинкой или сущностью с определённой судьбой, чувствую, что с помощью Физики мир я увидел намного красочнее, чем способны были на это другие, „сухие“ науки — естествознание и математика, мыслить учившее лишь „механически“. Поэтому верю, что приобрёл основы самопознания и миропознания, что есть место совершенствованию моего мировоззрения и надеюсь, что так будет всегда» (Томас У., 2008 г.).

В Бога в себе поверьте!

Всю жизнь как магнит меня притягивали храмы, костёлы, церкви, монастыри, руины старых крепостей. Для меня они были не только шедевры зодчества, к ним какая-то тайна тянула: там текла невидимая, непонятная, глубинная жизнь…

В раннем детстве были некоторые промежутки времени, когда мне пришлось без мамы жить в далёком селе — у сестры-монахини какого-то ордена, насильно распущенного с приходом советской власти. «Сестричка» (так мы обращались к нашей монахине) не только отдавала нам всю свою любовь, нежность и заботу, но посмела заботиться даже о нашей духовной жизни: учила нас катехизису, водила на молебен. И это в послевоенные годы, когда все боялись всех, и никто, в том числе и она, не был охранены от возможных доносов! Я росла послушной «храмовой» девочкой: знала наизусть многие молитвы, стихи, молитвопения, участвовала подряд на всех праздничных процессиях деревенского костёла…

Небольшой районный городок, куда в 8 лет меня насовсем увезли, был полон жизни, школа была большая, а тут ещё электричество, кино, библиотека, даже радиофицированная улица… Но странно — после переезда, на радостях, что я опять с мамой, про молитвы и костёл я забыла сразу же, будто их в моей жизни совсем и не было; всё как бы притаилось в глубинах души и стало терпеливо чего-то или кого-то выжидать. Прошло совсем немного времени и я уже не посещала службу в костёле, наизусть полностью помнила только «Отче наш» и никогда позже не мучилась вопросами веры — не веры. Пионерская жизнь тогда для меня была намного интереснее.

Но была ли я, детство которой, как и большинства, родившихся сразу после войны, прошло под знамёнами пионерии, а юность — в рядах комсомола, атеисткой?

Навряд ли. Во всяком случае, в более зрелые годы, таковой я себя не считала.

Сегодня я уже способна ответить себе даже на этот вопрос.

Да, оказывается, я была атеисткой — пока в себя, в свои силы не верила! Подтверждение тому нашла совсем недавно.

«Неверие в величие своей души веданта называет атеизмом… Древние религии утверждали, что атеист — это тот, кто не верит в Бога. Новая религия называет атеистом того, кто не верит в себя. Однако, это не эгоистическая вера, поскольку веданта, <…> это учение Единства, что подразумевает веру во всё и всех, ибо ты — всё».

Разве что-нибудь в словах Свами Вивекананды противоречит утверждению современной науки о всеединстве? Разве не соответствует Гуманной педагогике, утверждающей: если живёт в нас Вера в Высшее и, соответственно, мировоззрение является целостным, тогда действительно все лучшие методы в самих себе найдём.

Не только в Бога вообще — В БОГА В СЕБЕ поверьте!

Верьте в Гуманную педагогику В СЕБЕ — она от БОГА!

Следовательно, существуют четырёхмерные, одухотворённые математика, химия, география и т. д. — осталось только открыть их. Ибо Обещано:

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам» (Матф. 7, 7).


2009 г.

Л.В.Шапошникова Исторические и культурные особенности нового исторического мышления

Перерождение мышления должно утверждаться как основа лучшей Эпохи. Мышление залог преуспеяния, залог нового строительства, залог мощного будущего. Претворение жизни, именно, утверждается трансмутацией мышления. На каждом проявлении можно проследить, как мышление эволюционирует или инволюционирует. Кроме устремленного мышления, действует импульс зажигания мышления. Потому закон устремления дает то соответствие, которое сближает Миры, насыщая творческим огнем. Дать себе отчет в направлении мышления уже поможет сдвинуть сознание.


Мир Огненный. Ч. III, 262.

Наука и метанаука

Знание и познание есть основные составляющие обширного пространства человеческой культуры.

В XIX–XX веках — сформировались и получили относительное завершение два главных направления в познании: научное и вненаучное. Под научным имеется в виду, прежде всего, эмпирическая материалистическая наука и ее экспериментальный способ познания. Так называемое вненаучное направление объединяет самые разные пути познания, но имеющие общие принципиальные особенности. Вненаучный способ познания формировался в течение ряда тысячелетий и развивался через человека, через его внутренний мир. Иными словами, он существовал в духовном пространстве, границы которого много обширнее, чем те, которые имела эмпирическая наука, действовавшая в трехмерном поле плотной материи. Природа духовного пространства определила и особенности этого способа познания, основным методом которого было умозрение или умозрительное действие. Научный же способ познания всегда ограничен экспериментом. И хотя тот и другой имели общий источник возникновения и как бы дополняли друг друга, наука не брала в расчет вненаучный способ и подчас высокомерно отворачивалась от него, забывая о том, что оба были птенцами, вылетевшими из одного и того же гнезда. И если продолжить это «птичье» сравнение, то следует сказать, что вышеупомянутая птица познания со временем разделилась надвое и у каждой из них оказалось по одному крылу. Поэтому ту и другую порой уносило с правильного пути, и однокрылый их полет был драматичен и мучителен.

До сих пор в нашем образованном и грамотном мире этот вненаучный способ познания метится такими определениями, как эзотерика, оккультизм, мистика и прочее. Ни одно из них не дает ясного представления о самих знаниях и путях их получения, а скорее способствует различного рода непониманию и мифам. Если отбросить эти архаические термины и взять понятие «наука» в качестве основного, то такую систему познания можно было бы назвать сверхнаукой, или метанаукой. Этот метанаучный способ познания весь пронизан космизмом. И мифологическое сознание, и религиозное имели связь с Высшим, с Космосом. Слова могут быть самыми разными, но космическое содержание их остается одним и тем же. Пришедшее им на смену научное мышление было лишено подобных связей, а следовательно, и соответствующих методологических установок.

Идущая из глубины веков метанаучная система познания сохранила свои накопления в основном на Востоке, наиболее древней части нашей планеты, и укрепилась затем и на Западе. Она не имела отношения к эксперименту, как таковому, а пользовалась свидетельством или информацией, шедшей через духовный мир человека из инобытия, или, другими словами, из пространства материи иных состояний и измерений. Информация эта обладала одним важным качеством — она намного опережала сведения, получаемые в результате эксперимента, и во многих случаях имела профетический, или пророческий, характер. На основе этого создавалась философия, в которой метод свидетельства имел концептуальное значение и нес в себе формообразующее начало. Такие явления, как сны, видения, информационные образы, идущие из Космоса, относились к свидетельствам, ибо, несмотря на субъективный канал взаимодействия, вполне объективны и даже применимы на практике. Подобные знания отрицались не только наукой, но и церковью, несмотря на то, что последней были хорошо известны видения и пророчества святых. К свидетельству Высшего мира следует также отнести и искусство. Являясь самой таинственной из областей человеческого творчества, искусство более, чем другие, связано с инобытием, откуда, собственно, и идут к человеку импульсы Красоты и образы гносеологической информации.

Уровень свидетелей и их работ был разный, но среди них хотелось бы отметить труды немецкого философа Якоба Бёме (1575–1624). Его книга «Аврора, или Утренняя заря в восхождении» дала пример смелой диалектики (мир как движение и соединение противоречий), улучшила понимание реального Космоса и была впоследствии использована представителями немецкой классической философии Гегелем и Фейербахом. Ф.Энгельс назвал Бёме «предвестником грядущих философов»[171].

Несмотря на это, произведения Бёме в советское время были запрещены, а церковь еще при жизни философа прокляла его «Утреннюю зарю».

Свидетельства Бёме об устройстве Вселенной намного обогнали не только тогдашнюю, но и современную нам науку. Из того, что он увидел духовным взором, следовало, что человек идентичен Космосу, а человеческое сердце — центр мира. В то время ни наука, ни теология подобного не утверждали. И можно удивиться проницательности Ф.Энгельса, который, нисколько не сомневаясь, включил умозрительные знания Бёме в будущую философию, наступление которой, по всей видимости, интуитивно предчувствовал. Бёме дал уникальные свидетельства о важнейшем месте человека во Вселенной. Как свидетель Космоса Бёме был намного выше современников, которые, возможно, и не подозревали о существовании подобных свидетельств.

Разъединение систем познания на научную и вненаучную, или метанаучную, было столь же неплодотворным, как и отделение духа от материи, хотя бы и условное. К XX веку такие разделения если не полностью заблокировали движение науки, то, во всяком случае, закрыли дорогу к правильному осмыслению открываемых явлений.

Три культурно-исторических вида мышления

Общепризнано, что человечество в своей истории прошло три вида мышления, или сознания. Точнее, два первых вида прошло, а в конце третьего находится сейчас. По времени он оказался самым коротким. На подходе четвертый. Какой именно — это как раз и предстоит нам выяснить. Три вида мышления — мифологический, религиозный, научный, каждый из которых имел свои особенности, свою культуру, свою эпоху. Каждый вид формировался в глубинах предыдущего. У мифологического же сознания не было «опоры», или предыдущего системного мышления, в недрах которого бы оно зародилось. В этом состоит одна из его загадок. Все в нем представляется тайной: и его целостность, и образность, и мудрая глубина этой образности, и загадочный язык символов, которыми пользовался человек, действуя и творя в пространстве мифологического мышления. И еще: в самой мифологии заключается ряд труднообъяснимых особенностей. Знания, которые содержатся в мифах, начинаются, как правило, с космогонических представлений. И второе. Мифологические знания оказались общими для народов, удаленных друг от друга на большие расстояния. Эта общность создавала впечатление — как будто кто-то неизвестный и вездесущий бросил на Землю горсть волшебных зерен, и они проросли мудрыми мифами, в которых было все и от которых пошли все наши знания и умения. Мексиканский ученый Ф.Д.Инфанте пишет: «Религии, философские системы, искусство, общественные формы бытия примитивного и современного человека, первые научные и технические открытия, даже мучительные сновидения — все это вытекает из единого мифологического источника»[172].

В эпоху мифологического мышления возник интересный культурно-исторический парадокс. С одной стороны, мифологическое мышление не имело своего предшественника в земной истории или, по крайней мере, мы об этом не знаем. С другой — оно оказалось наиболее универсальным по сравнению с двумя последующими. В этом парадоксе нарушена культурно-историческая логика настолько, что в пределах земной информации мы не можем получить ему объяснения. Все в мифологии удивительно и неправдоподобно. Ее герои действуют в обстоятельствах, где время и пространство иные, а сами эти герои обладают качествами, не присущими земному человеку. Тексты метанаучных знаний наводят нас на мысль, что источником земной мифологии был Космос, где существуют миры с более тонким состоянием материи и более высоких измерений, чем наш плотный мир. Иными словами, изначальная мифологическая информация по происхождению — космическая, пришедшая на Землю из инобытия и заложившая таким образом фундаментальные наши знания и основные виды мышления, развившиеся потом из той же мифологии. Меньше всего можно считать, что мифология могла быть плодом человеческого воображения. Но то, что мифология инициировала человеческое воображение как способ познания, сомневаться не приходится.

В мифологии субъектом, или правящим началом, выступает Космос и процессы, происходящие в нем. Человек же — лишь объект всех действий персонифицированного Космоса. Проблема же субъект — объект, которую мы рассматриваем в пространстве мифологического мышления, может быть поставлена лишь условно. Дело в том, что мифологии как целостному явлению чужд так называемый разделительный, или аналитический, подход. И поэтому субъект и объект не разделены, а настолько тесно связаны между собой, что отделить одно от другого крайне трудно. Начало правящее и начало подчиненное и в пространстве, и во времени представляют собой единое целое, дополняют друг друга. И лишь следующее за мифологическим религиозное мышление отделяет одно от другого, в результате меняет качество и того и другого. Это обстоятельство немало повлияло на формирующееся в недрах религиозного мышления научное мировоззрение.

Крайне негативную роль в этом отношении сыграла инквизиция, не только олицетворявшая борьбу церкви за веру и ее чистоту, но и ведшая настоящую войну против всего нового и в первую очередь против новой мысли. Инквизиция безжалостно преследовала всех тех, кто нес новые знания. Немало выдающихся ученых Средневековья прошли через пыточные камеры, сгорели на кострах, кончили свою жизнь в заточении. Всевластие церкви и феодальный гнет в светском обществе усугубляли тенденции свободолюбия. Свобода и научное мышление шли рука об руку. Свободомыслие французских энциклопедистов, их антицерковный настрой, а затем и Великая французская революция положили начало освобождению научного мышления от тяжелых пут Средневековья и в первую очередь от церковного надзора над мыслью. Искажения, которые возникли в духовном пространстве европейской мысли в результате клерикального фанатизма, создали ряд отрицательных черт в изначальном слое научного мышления. Оно вышло из религиозного Средневековья механистически-материалистическим, атеистическим и эмпирическим. Церковь сама «обезбожила» новое мышление, отрезав его от связи с Высшим. Молодая наука поставила на место Бога свободномыслящего человека, сделав его субъектом и правящим началом. Что же касается Бога, то он в науке был упразднен. Когда, например, выдающийся астроном Лаплас объяснял заинтересовавшемуся Наполеону принципы небесной механики и когда последний спросил о месте Бога во всем этом, то Лаплас ответил: «Сир, я не нуждаюсь в такой гипотезе». Откровенный атеизм, механистический материализм, отсутствие космической концепции в теории познания составили не лучшие особенности европейского научного мышления.

Зарождение и становление нового космического мышления

В конце XIX — начале XX века началась Духовная революция в России, приведшая к явлению Серебряного века в ее культуре и философской мысли. Серебряный век принес с собой ослепительные вспышки расцвета искусства, философии, а также зарождение новой научной мысли. К сожалению, в трудах по истории России и ее культуры Духовная революция, так много давшая России в целом, не удостоилась упоминания. Причиной этому служат различные исторические обстоятельства, сложившиеся в России к началу XX века. Главное из них состоит в том, что Духовная революция совпала в определенной степени с революцией социальной, произошедшей в 1917 году и получившей название Октябрьской. И тогда началось то великое противостояние двух революций, которое привело сначала к замедлению, а затем и вовсе к затуханию Духовной революции. Однако последняя, в основе которой лежала энергетика духа и культуры человека, не могла полностью исчезнуть с исторической арены страны, ибо несла в себе потенциал дальнейшего развития. Опираясь на непреходящие ценности, связанные с творческой деятельностью человека, Духовная революция была запрограммирована на долгое время, и остановить совсем ее ход было невозможно. В отличие от социальной революции Духовная была связана с духовно-энергетическими процессами, происходящими внутри самого человека. Социальная же революция занималась лишь внешней стороной человеческого бытия, выдвигая на первый план проблемы классовой борьбы, экономического благоденствия угнетенных классов и передачу власти от господствующих классов к угнетенным. Мировоззренческой платформой социальной русской революции являлось социологическое мироощущение XIX века, в основе которого лежала социально-экономическая доктрина крупнейшего ученого Германии Карла Маркса. Эта доктрина и стала фундаментом идеологии русской социальной революции. Если диапазон действия социальной революции ограничивался историческими рамками земной страны, то Духовная революция простирала свои крылья в Космос, действуя в пространстве энергетических коридоров космической эволюции и связывая воедино земное и небесное. Она заложила основы космической переориентации важнейших форм познания, таких, как философия, наука, искусство, религиозный опыт.

Духовная революция XX века, в пространстве которой формировалось новое мышление космического мироощущения, несла в себе тенденцию к синтезу научного и метанаучного способов познания. Наиболее яркое выражение эта тенденция получила в трудах философов Серебряного века, тесно связанных с проблемами культурно-духовной эволюции человека.

Среди этих философов были такие высокие умы, как В.С.Соловьев, П.А.Флоренский, С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев, И.А.Ильин и другие. В их трудах мы находим мысль и религиозную, и философскую, и научную. Работы философов Серебряного века, такие, как «Чтения о Богочеловечестве», «Оправдание Добра. Нравственная философия» В.С.Соловьева, «Философия свободы», «Смысл творчества», «Судьба России», «Творчество и объективизация», «Царство Духа и царство кесаря» Н.А.Бердяева, «Столп и утверждение истины», «Мнимости в геометрии», «Обратная перспектива», «Общечеловеческие корни идеализма» П.А.Флоренского, «Свет невечерний», «Два града» С.Н.Булгакова, «Путь к очевидности» И.А.Ильина и другие, были самобытны, в них отсутствовало традиционное подражание западным школам. Отойдя от мелких политических моментов, от вопросов рутинного бытия, русские философы поместили в центр своих исследований человека, особенности его духа, эволюционную его судьбу и роль Высшего во всем этом. Социологическое мышление с его традиционными односторонними подходами не могло ответить на многие вопросы, которые ставили перед Россией и миром события космического масштаба.

Русские мыслители интуитивно ощущали те энергетические изменения, которые несла в себе эволюция Космоса и человека XX века. Они, эти мыслители, переходили, по выражению Н.А.Бердяева, в «иное идейное измерение», прозревая энергетическую целостность Мироздания и его неразрывную связь с человеческим бытием.

Научный взрыв 20-х годов XX века в значительной степени способствовал развитию такого процесса. Естественные науки, и в первую очередь физика, методологически оказались в критическом положении. Материя в заданных обстоятельствах эксперимента начинала вести себя непредсказуемым образом. Неделимое становилось делимым, в невидимых пространствах обнаруживалась бурная энергетическая деятельность, на «чистые» эксперименты в атомной физике стала влиять тонкая энергетика самого экспериментатора, в материи появились какие-то «нематериальные» структуры и частицы. Новое мышление, складывавшееся в ходе Духовной революции, ставило перед научной мыслью новые задачи, за решение которых взялись самые выдающиеся ученые. Накопления «вненаучных» областей человеческого знания вновь оказались востребованы. Нахождения великих ученых, таких, как В.И.Вернадский, К.Э.Циолковский, А.Л.Чижевский, П.Тейяр де Шарден, Нильс Бор, Альберт Эйнштейн, соединили в себе науку и метанауку. В их работах формировался целостный подход к явлениям природы и человеческого общества.

Ученые обратили внимание на забытые мысли древних мудрецов о тесном взаимодействии человека, планеты, Космоса, о фундаментальном единстве макро- и микрокосмоса. Эти мысли находили подтверждение в научных открытиях. Особенно много для осмысления новых открытий дала умозрительная философия Востока. Новое космическое мироощущение вводило в науку категорию духа, приближало ученых к изучению иных состояний материи и заставляло их искать экспериментальные подтверждения существованию такой материи.

Резкие границы между научным и метанаучным методами стали как бы размываться, направляя поток научной мысли к синтезу в пределах различных явлений космопланетарного характера. Учение В.И.Вернадского о биосфере и ноосфере, изложенное им в уникальном труде «Научная мысль как планетное явление», было одним из первых научных плодов нового космического мышления на уровне «эволюции, осознавшей себя» (Пьер Тейяр де Шарден).

Ноосфера, или сфера разума, следующий, высший этап в развитии биосферы Земли, есть результат, утверждал В.И.Вернадский, сознательной мыслительной деятельности человека. Он был убежден в необходимости новой науки, «более современной, чем современная, более терпимой к новым идеям и новым завоеваниям человеческого гения»[173].

Гениальный К.Э.Циолковский в тихой провинциальной Калуге писал и говорил об одухотворенном Космосе, о разумных силах в нем, необоримой воле Вселенной, иерархии высокоразвитых существ. «Воля человека, — утверждал он, — и всяких других существ — высших и низших — есть только проявление воли Вселенной. Голос человека, его мысли, открытия, понятия, истины и заблуждения есть только голос Вселенной»[174].

Выдающийся ученый XX века А.Л.Чижевский экспериментально открыл взаимодействие человеческого организма и человеческого общества с деятельностью Солнца и, в частности, с ритмом солнечных пятен. Исходя из концепции единства человека и Космоса, взаимодействия человека и Солнца, он установил циклы и ритмы влияния Солнца на здоровье, общественную деятельность человека и на земной исторический процесс в целом. Эти исследования ломали границы между науками естественными и гуманитарными, оставляя причинные приоритеты за естественными. В своих трудах ученый писал о великой электромагнитной жизни Вселенной, закладывая первые кирпичи в фундамент энергетического мировоззрения XX века. Подводя итоги своих необычных исследований, Чижевский продвигался все дальше и дальше в космическом поиске. «Из сказанного следует заключить, что есть некоторая внеземная сила, воздействующая извне на развитие событий в человеческих сообществах. Одновременность колебаний солнечной и человеческой деятельности служит лучшим указанием на эту силу»[175].

Многие научные открытия XX века имели прямое отношение к «вненаучной» информации, касающейся в первую очередь проблем пространства, в котором и были заключены основные тайны Мироздания. Первые шаги в этом направлении были сделаны еще в XIX веке русским ученым Н.И.Лобачевским, разработавшим теорию неевклидовой геометрии, перевернувшую представления о самой природе пространства, которое оказалось не таким плоским и однозначным, как у Евклида. За пределами механистически-материального мира обнаружилось нечто, недоступное обычному зрению, но тем не менее реально существующее, поддающееся исследованию научной мыслью. Невидимое пространство несло в себе новые измерения, информация о которых пришла из области метанаучной.

Вслед за Лобачевским немецкий ученый Герман Минковский в 1907–1908 годах заговорил не о пространстве, как таковом, а о пространстве-времени как целостном явлении. В результате Минковский пришел к выводу о том, что существует некая четвертая, пространственно-временная координата. То, что возникало в духовных озарениях метанауки, оказалось реальностью сегодняшней науки. Теория относительности Альберта Эйнштейна утвердила эту координату как четвертое измерение.

Учитывая, что скорость света 300 000 км/с имеет материальные границы, Эйнштейн подошел вплотную к гипотезе существования сверхсветового пространства.

В науку, в ее парадигму, постепенно вместе с невидимыми пространствами и мирами иных состояний материи входило реальное понятие духа и предощущение революционных изменений в самой науке. Космическая эволюция востребовала тех мыслителей и ученых, которые обладали чувствознанием и способностью к синтезу. Таким был П.А.Флоренский — великий ученый, священнослужитель, уникальный философ, хорошо понимавший искусство как важнейший способ познания и широко использовавший иномирные свидетельства.

«В геометрии, — писал он в „Мнимостях в геометрии“, — изучаем мы пространство, — не линии, точки и поверхности, как таковые, а именно свойства пространства, выражающиеся и в этих частных [176]пространственных образованиях». Он ставил перед собой задачу «расширить область двухмерных образов геометрии так, чтобы в систему пространственных представлений вошли и мнимые образы. Короче говоря, необходимо найти в пространстве место для мнимых образов, и притом ничего не отнимая от уже занявших свои места образов действительных»[177]. Ученый выполнил эту задачу, постиг свойства пространства, использовав при этом не только геометрию, но, казалось бы, совсем неожиданный для науки источник — «Божественную комедию» Данте. Данте был не только великим поэтом, но и крупным эзотериком, обладателем тайных знаний, причастным к «свидетельскому» направлению метанаучного знания. Описания Данте строения Мироздания в «Божественной комедии» были настолько реальны, что послужили Флоренскому основанием для его анализа «мнимостей в геометрии». В космологии Данте ученый обнаружил «предвосхищение неевклидовой геометрии»[178].

В заключение исследования Флоренский делает вывод: «Область мнимостей реальна, постижима, а на языке Данта называется Эмпиреем. Все пространство мы можем представить себе двойным, составленным из действительных и из совпадающих с ними мнимых гауссовых координатных поверхностей, но переход от поверхности действительной к поверхности мнимой возможен только через разлом пространства и выворачивание тела через самого себя. Пока мы представляем себе средством к этому процессу только увеличение скоростей, может быть, скоростей каких-то частиц тела, за предельную скорость; но у нас нет доказательств невозможности каких-либо иных средств»[179]. Эта мысль Флоренского, связывающая напрямую устройство Мироздания с внутренним пространством самого человека, была столь смела и парадоксальна, что не могла быть воспринята ни идеологами, ни учеными. Опережение своего времени, которое присуще свидетелям иного мира, обладающим духовным зрением, стоила Флоренскому жизни.

Флоренский был убежден, что в традиционной науке чисто научных (как это мы себе представляем) методов исследования нет. В нее все время вторгается так называемая метанаучная, не основанная на традиционном эксперименте информация, но тем не менее приносящая важные результаты. Ибо в конечном счете наукой занимается все тот же человек, энергетическая структура которого намного богаче, чем себе представляет традиционная наука, полная предрассудков и самоограничений. Именно богатство внутреннего мира и энергетики самого человека, занимающегося научными исследованиями, и обусловливает во многих случаях отклонение от механистически-материального экспериментаторства в сторону метанаучных методик и информации.

Известный философ КА.Кедров пишет, что, соединив Эйнштейна с Данте, «Флоренский создал свой неповторимый образ Вселенной. Здесь дух является причиной возникновения света, а мысль летит по Вселенной быстрее всех скоростей. Границы же нашего земного мира очерчивает радиус светового луча, пробегая свой путь за одну секунду. <…> Получается, что физически мы пребываем здесь, в пределах скорости света, а мысленно проникаем во все измерения Мироздания; свернулось в клубок наше земное время, вмещая прошлое, будущее и настоящее. Это есть реальная вечность»[180].

И «Обратная перспектива», и «Иконостас» Флоренского содержат научные доказательства существования миров иных состояний материи и иных измерений. Флоренский убеждался в этом, изучая художественное пространство, где отражен религиозный опыт постижения инобытия. Речь идет об иконах, на которых представлены сюжеты, связанные с Высшими мирами. Флоренский считал икону окном или даже дверью в мир иной, откуда на молящихся в зависимости от состояния их духа могли даже сходить видения святых. Тех святых, по свидетельству которых и писались иконы. Иконы давали ему возможность провести научный анализ мира более высокого измерения, что и было сделано Флоренским в его «Обратной перспективе».

В.И.Вернадский также прибегал к метанаучному способу познания, чтобы доказать научные положения своей теории ноосферы. «Художественное творчество выявляет нам Космос, проходящий через сознание живого существа»[181], — писал ученый. Занимаясь самым серьезным образом историей науки и научного мировоззрения, Вернадский как бы ощущал в себе ток эволюции, ведущей не только к созданию космического мироощущения, но и к новой системе познания, в которой так нуждалась бурно развивающаяся в начале XX века наука. Он был одним из первых, кто понял несоответствие старой системы научного познания современному процессу развития науки и поставил в своих философских трудах проблему иных взглядов на теорию научного познания. Он как бы снял антагонизм, существовавший в связке «наука — не-наука», и даровал равные права науке и другим способам познания, прекрасно понимая, что, если такого не сделать, это скажется самым роковым образом в первую очередь на самой же науке. «Научное мировоззрение, — писал он в 1902 году, — развивается в тесном общении и широком взаимодействии с другими сторонами духовной жизни человечества. Отделение научного мировоззрения и науки от одновременно или ранее происходившей деятельности человека в области религии, философии, общественной жизни или искусства невозможно. Все эти проявления человеческой жизни тесно сплетены между собою и могут быть разделены только в воображении»[182]. И еще: «При изучении истории науки легко убедиться, что источники наиболее важных сторон научного мировоззрения возникли вне области научного мышления, проникли в него извне, как вошло в науку извне всеохватывающее ее представление о мировой гармонии, стремление к числу. Так, столь обычные и более частные, конкретные черты нашего научного мышления, как атомы, влияние отдельных явлений, материя, наследственность, энергия, эфир, элементы, инерция, бесконечность мира и т. п., вошли в мировоззрение (научное. — Л.Ш.) из других областей человеческого духа; они зародились и развивались под влиянием идей и представлений, чуждых научной мысли»[183].

Вернадский считал, и вполне справедливо: в современном научном мировоззрении невозможно отделить то, что пришло в него от чисто эмпирической науки, а что от метанауки. И если вопреки здравому смыслу это вдруг произойдет, от научного мировоззрения останутся лишь осколки.

Сама научная революция XX века была неотъемлемой частью Духовной революции, в которой были тесно переплетены ее составляющие: философия космического мироощущения, научные достижения, нахождения религиозной и гностической мысли и озарения поэзии и искусства. В активном синтезе перечисленных явлений должна была возникнуть, как Афродита из морской пены, новая система познания, проникнутая вся идеями космизма, но более высокого уровня, нежели изначальный космизм древней мысли.

«Живой, смелый молодой дух, — писал Вернадский в 20-е годы XX века, — охватил научное мышление. Под его влиянием гнется и трясется, рушится и изменяется современное научное мировоззрение. Впереди, на далеких высотах, открываются негаданные горизонты. К ним стремится в настоящее время великий порыв человеческого творчества.

Этот исторический перелом должен быть пережит смелой и свободной мыслью. Нужно далеко отбросить от себя старые „истины“, быстро на наших глазах превращающиеся в старые предрассудки. Надо расчистить почву от накопившихся от прошлого ненужных теперь подпорок и построений»[184].

Этот «исторический перелом» в научной мысли ощущал не только В.И.Вернадский, но и те русские ученые, которые обратили внимание на Космос, идущие в нем процессы, и соотнесли все это не только с главными направлениями развития самой науки, но и со знаниями, которые были получены из метанаучного пространства, пронизанного космическими идеями.

Предчувствуя переломные события в поле научного мировоззрения, Вернадский отмечал: «Итак, современное научное мировоззрение — и вообще господствующее научное мировоззрение данного времени — не есть maximum раскрытия истины данной эпохи. Отдельные мыслители, иногда группы ученых достигают более точного ее познания, но не их мнения определяют ход научной мысли эпохи. Они чужды ему. Господствующее научное мировоззрение ведет борьбу с их научными взглядами, как ведет оно ее с некоторыми религиозными и философскими идеями. И это борьба суровая, ярая и тяжелая»[185].

Борьба действительно оказалась «ярой и тяжелой», ибо это была борьба старого с новым, старого мышления с новым. Но процесс становления нового мышления, несмотря ни на какие препятствия, через которые проходили его приверженцы, жертвуя своей свободой и жизнью, продолжал развиваться и вовлекал в ряды борцов все новых и новых последователей. «…Рушатся вековые устои научного мышления, срываются покровы, принимавшиеся нами за законченные создания, и под старыми именами перед удивленным взором современников открывается новое, неожиданное содержание»[186]. Это опять Вернадский.

Предвидение нового космического мышления, новой системы познания владело не только Вернадским, но и Чижевским, Циолковским, Флоренским; теми учеными, которые обогнали свое время и приняли на себя всю тяжесть противоречия между уровнем сознания современников и развитием передового научного мышления.

Новое мышление, которое начало развиваться в XX веке в пространстве Духовной революции в России, было более серьезным и глубоким процессом, нежели мы себе это можем представить. Происходит смена одного вида мышления другим. Этот процесс носит, несомненно, эволюционный характер. Мы оказались свидетелями событий космического масштаба, всей их грандиозности и роковых столкновений, суть которых нами еще до их пор до конца не осознана.

Великий русский поэт Ф.Тютчев писал:

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.

Не все «собеседники всеблагих» вынесли этот пир. Не все, посетившие этот «мир в его минуты роковые», смогли постигнуть всю важность времени, в котором они оказались.

К сожалению, до сих пор мы рассматриваем космическое мышление как одно из направлений в современной мысли, забывая о том, что каждый вид мышления формировался в недрах предыдущего и затем складывался как господствующее направление. В космизме XX века мы имеем не частное направление, а начало (а может быть, уже и не начало) общего процесса замены одного вида глобального мышления другим видом. Мнение о том, что космизм есть только часть научного мышления, в самой своей сути неверно. Космизм, или космическое мышление, по своим концепциям много шире современного научного мышления. Нам предстоит еще уразуметь, что последнее лишь часть уже формирующегося нового мышления, из которого в будущее перейдут его лучшие познавательные элементы. Думать, что новое космическое мышление наступит сегодня или завтра, значит плохо ориентироваться во времени процесса. Завершающий период формирования нового мышления может занять не менее двух веков, если не больше. Время процесса становления космического мышления зависит от самого человека. Чем выше уровень сознания людей, тем быстрее и плодотворнее скажутся его результаты.

Каждый из видов мышления имел свое пространство и свое время. Им предшествовали революционные изменения в духовно-культурном поле, или, коротко говоря, Духовные революции.

Первым, самым древним видом мышления, как известно, было мифологическое. Крайне трудно сейчас определить время его возникновения; по всей видимости, оно исчисляется несколькими тысячелетиями до нашей эры.

Религиозному виду мышления предшествовала Духовная революция, давшая миру учение Христа. Само же мышление, как таковое, в пространстве Европы возникло в начальные века нашей эры.

Научный вид мышления сохранил за собой Европу. Революция духа также предшествовала зарождению этого мышления и проявила себя наиболее ярко в мысли французских энциклопедистов, а затем и в Великой французской революции 1789 года. Полагаю, что XVII–XVIII века были временем формирования научного мышления и его главной основы — эмпирической науки.

И наконец, четвертый вид мышления, появившийся в России в результате Духовной революции в конце XIX — начале XX века, имеет полное право на название — космическое мышление. Исторические обстоятельства этого пространства и времени сложились так, что мы можем считать новый вид мышления чисто российским явлением, но имеющим тенденцию к глобализации. Наши великие ученые приняли самое активное участие в формировании этого нового мышления. Не остались в стороне русские философы Серебряного века, а также представители искусства и религии.

В результате уже в начале XX века в сфере космического мышления сформировались основные идеи:

1. Новое космическое мышление требует иной системы познания и иных основных методологических положений, нежели те, которые содержатся в «старых» теориях познания. Осмысление и становление новой системы есть крайняя необходимость для дальнейшего развития космического мышления.

2. Космос рассматривается в новом мышлении не только как астрономическое понятие, а во всем его энергетическом богатстве и многообразии состояний материи.

3. Целостный подход к изучению Мироздания необходим для его правильного осмысления.

4. Взаимосвязь между космическими процессами и бытием человека должна учитываться при исследовании человека и Космоса.

5. Влияние на человека и земные процессы материи более высокого состояния имеет причинный характер.

6. Единство макро- и микрокосма есть одна из важнейших особенностей Мироздания.

7. Человек — часть Космоса, несущая в себе этот Космос.

8. Дух — одно из важнейших явлений, связывающих внутренний мир человека с глубинным Космосом.

9. Человек является субъектом и сотрудником космических сил, что нашло яркое отражение в теории теургии В.С.Соловьева и во введенном им понятии богочеловека, а также во взглядах Н.А.Бердяева («восьмой день творения»).

10. Космическое мышление — это не только научная концепция, но и практическое преображение сознания и жизни человека.

11. Новому мышлению соответствует новая система познания, представляющая собой синтез основных способов познания, научных и метанаучных, который приведет к восстановлению на более высоком уровне связи с Высшим.

12. Такая система познания будет теснейшим образом связана с нравственностью и этикой.

13. Космическое мышление содержит новый подход к исследованию проблем человека как космической структуры, в котором явление сознания составляет важнейшую эволюционную суть.

Неизбежность Живой Этики

В начале 20-х годов XX века произошло событие важного эволюционного значения — из духовного пространства на русском языке была передана система знаний, связанная самым тесным образом с теми процессами космизации мышления, которые имели место в России.

Система была оформлена в книги Еленой Ивановной и Николаем Константиновичем Рерихами, которые в то время жили в Индии и были напрямую связаны с теми, кто стоял у истоков подобных знаний.

Книги имели не совсем обычные названия — «Зов», «Озарение», «Община», «Аум», «Беспредельность», «Сердце», «Агни Йога», «Мир Огненный», «Братство». Столь же необычным был и стиль их изложения, напоминавший спираль, по которой как бы поднималось сознание читателя. Они имели общее название — Живая Этика. В них повествовалось о космической эволюции человечества, ее особенностях, причинах и роли человека в ее сложнейших процессах. На первых читателей эти книги произвели впечатление своей смелостью и новыми подходами к проблемам, казалось бы, уже раз и навсегда оформленным и канонизированным наукой. Некоторые полагали, что читают научно-фантастические произведения, которые в те годы стали появляться в большом количестве на мировом книжном рынке. Трудно было поверить в то, что Мироздание представляет собой грандиозную энергетическую систему, в которой происходит интенсивный энергоинформационный обмен между составляющими ее структурами различных состояний и измерений материи. Человек оказывался сам такой структурой. Живая Этика сообщала о Великих законах Космоса, о которых не знала наука. И лишь немногие, а точнее единицы, ознакомившись с книгами Живой Этики, осознали, что пред ними изложение нового космического мышления, а упомянутые анонимными Авторами Живой Этики Великие космические законы составляют гносеологический каркас этой удивительной философии, в которой отражена Космическая Реальность.

Живая Этика давала тот необходимый эволюционный импульс, к которому Космические Сущности, стоящие на эволюционной ступени много выше человечества, прибегали не раз. Если мы исследуем историю человеческой мысли, то увидим в ней немало таких моментов.

В Живой Этике мы находим созвучие идеям русских ученых, философов, художников, музыкантов и поэтов, творивших в пространстве российской Духовной революции, где шел эволюционный процесс созидания новой системы космического мышления.

Елена Ивановна, которая провела титаническую работу с сообщаемыми ей текстами, и Николай Константинович Рерих, воплотивший эволюционно-космические идеи Живой Этики в прекрасные художественные полотна и научно-литературные очерки, внесли великий вклад в формирование нового планетарного мышления и нового сознания современного человечества,

«Что такое эволюция — теория, система, гипотеза? — пишет крупнейший французский ученый и мыслитель Тейяр де Шарден. — Нет, нечто гораздо большее, чем все это: она — основное условие, которому должны отныне подчиняться и удовлетворять все теории, гипотезы, системы, если они хотят быть разумными и истинными. Свет, озаряющий все факты, кривая, в которой должны сомкнуться все линии, — вот что такое эволюция»[187]. Именно закономерностям космической эволюции, в которой смыкаются «все линии» человеческого существования, и посвящена Живая Этика. Идеи Живой Этики — не отвлеченные, не абстрактные. Сложившись в природном космическом потоке, вобрав в себя самое ценное из прошлого и настоящего человечества, объединив в себе мысль Востока и Запада, научное и метанаучное знания, они несут огромный энергетический заряд действенности, устремляя человечество к будущему, к духовному совершенствованию и эволюционному продвижению. Охватывая широчайший диапазон космических процессов, Живая Этика способствуют такому пониманию человеком событий, которое бы, по словам Н.К.Рериха, «отражало суть и основу всей Вселенной». Осмысливая место человека в системе космической эволюции, создатели Живой Этики утверждают, что «человек является источником знания и самым мощным претворителем космических сил»[188], что он есть «часть космической энергии, часть стихий, часть разума, часть сознания высшей материи»[189].

Человек в своем бытии не может быть отделен, обособлен от энергетической структуры Космоса. Он несет ее в себе и поэтому живет по тем же законам, что и Космос. Взаимодействие энергетических структур Мироздания в процессе энергообмена с человеком является главной движущей силой его космической эволюции. Сам этот процесс обширен, сложен и мало изучен современной наукой. Однако лишь в результате него происходят те вспышки энергии, которые продвигают человечество. Человек вступает в энергообмен с себе подобными, с объектами, находящимися на поверхности планеты, с самой планетой, а также с различными космическими телами, в первую очередь с Солнцем, планетами Солнечной системы, созвездиями Зодиака, созвездием Орион и, наконец, с мирами иных измерений и состояний материи. В результате такого обмена энергетический потенциал человека и космических тел меняется и создает условия для их эволюционного продвижения. Сама же энергетика есть первопричина всех процессов, происходящих в Космосе. Она играет основную роль и в переходе сознания человека от состояния объекта эволюции к ее субъекту. Расстояние, отделяющее объект эволюции от ее субъекта, есть путь духовно-культурного совершенствования человека, в итоге которого происходит переход от пассивного и неосознанного участия человека в эволюции к активному и осознанному. Человек обретает знания и способности влиять, соблюдая Великие законы Космоса, на ход и качество эволюции. Из тех, кто стал сознательным субъектом эволюции, и состоит Иерархия одухотворенного Космоса, представленная на Земле Учителями, в том числе и Авторами Живой Этики. Эволюционные процессы Космоса развиваются согласно его объективным законам. Эти же законы определяют общие и частные цели эволюции и свидетельствуют о приоритете духа, который Авторы Живой Этики рассматривают как силу природы и энергетическое явление. Искра такого духа находится в каждом человеке и живет и действует в нем согласно Великим законам Космоса, с одной стороны, и его, человека, свободной воле — с другой.

Главная цель эволюции — одухотворение материи, повышение ее энергетики и последующее ее изменение и утончение. Этого можно достигнуть с помощью такой силы, как дух. В процессе одухотворения и утончения материи направление синтеза служит магистральным путем. Культура же и возникающие в ее пространстве Любовь и Красота, несущие в себе тонкую высоковибрационную энергетику, и, наконец, сама психическая энергия человека — устои эволюции и определяют ее качество. Отсутствие какого-либо из этих устоев прерывает путь космической эволюции и уводит процесс в воронку инволюции.

Живая Этика рассматривает любое земное явление с точки зрения взаимодействия духа и материи и энергетики этого взаимодействия. Такой подход дает возможность выявить реальный смысл явления, установить его причинные связи и его энергетические взаимодействия. В Учении Живой Этики самым широким образом поставлена проблема Культуры как средства спасения планеты от грядущих гибельных катаклизмов. Авторы Учения аргументированно и убедительно показали, что регулярное нарушение человечеством Великих законов Космоса уже завело его в тупик, чреватый гибельными энергетическими взрывами.

Перед тем как перейти к подробностям общей методологии Живой Этики, необходимо остановиться на явлении двойственности — важной или, скорее, важнейшей особенности этой методологии. Без постижения смысла двойственности очень многое в самой методологии Живой Этики будет неясным. Явление это носит универсальный характер, представляя собой Великий космический закон, которому подчиняются любые процессы, идущие в Космосе.

Идея двойственности проходит через образы мифологии, через различные системы философии Востока и древнейшие верования.

Двойственность, или дух — материя, дает возможность определить особенности реальности чувственной, или эмпирической, с одной стороны, и реальности сверхчувственной, или внеэмпирической, — с другой. Последняя свидетельствует со всей убедительностью о существовании миров иных, более высоких состояний материи, с которыми человек входит в соприкосновение своей внутренней структурой. Таким образом, двойственность (дух — материя), заключенная в человеке, приводит к выводу о существовании не только внешней Вселенной, но и Вселенной внутренней, познаваемой нами не эмпирически, а интуитивно, сверхчувственно.

Отбрасывая внутреннюю Вселенную, в основе которой дух, мы тем самым выводим себя из поля, влияющего самым определенным образом на нашу внешнюю и внутреннюю жизнь, и лишаемся источника самой разнообразной информации, помогающей нам познавать не только себя, но и процессы космической эволюции, в которой мы участвуем всегда (в значительной мере неосознанно). Именно человек, осознавший себя, в состоянии понять свою двойственность, в которой заключены не только дух и материя, но и небесное и земное, мир тонкий и мир плотный, мир Высший и мир низший. В данном случае именно он, человек, есть главный инструмент эволюции, без него были бы невозможны одухотворение материи, переход ее в более высокое состояние, достижение миров иных измерений. Для того чтобы все это понять, необходимо осознать относительность энергетического взаимодействия в рамках явления «дух — материя» в бесконечной цепи космической эволюции. Именно Живая Этика дает нам возможность постичь подобный процесс. И то, что мы называем духом, и то, что определяем как материю, есть различные состояния материи. С этой точки зрения Живая Этика есть наиболее материалистическая философская система. Для нее не существует «невещественного начала». Дух, сказано в Живой Этике, есть энергия. Энергия же, являющаяся в структуре Мироздания главным компонентом, не может существовать без материи. Состояние материи, в конечном счете, обусловливается уровнем вибрационности энергии, связанной с данным видом материи. И дух и материя составляют единое целое, которое Живая Этика называет духо-материей.

В этом двуедином явлении — дух — материя — должна всегда существовать разница потенциалов, подобная той, какая существует в батарее, вырабатывающей электроэнергию. Если эта разница по каким-то причинам будет отсутствовать, то энергия исчезнет и эволюционная цепь распадется, что приведет, в свою очередь, к катастрофическим последствиям. Ведет же за собой эволюционные изменения материи дух, как энергия, имеющая причинный характер. Дух одухотворяет материю, представляя собой особый вид тонкой материи, обладающий высоковибрационной энергетикой. И, как любая материя, он способен эволюционировать и создает на основе двойственности явление относительности, благодаря чему Космос наполнен бесчисленным количеством различных состояний материи. И в то же время, будучи высокоэнергетическим видом материи, которая противостоит материи плотной, поддающейся эмпирическому исследованию, дух обладает рядом особенностей; не учитывать их в познании любого явления или любого вида творчества нельзя. Пренебрежение этими особенностями духа, которые мы находим в системе познания Живой Этики, может завести в тупик современную науку и наделать немало бед в общем духовно-культурном пространстве.

Мост человеческой связи с мирами иного состояния материи и параллельными вселенными выстроен из духа, энергией которого держатся все космические тела.

Наш внутренний мир — это мир энергетики в самых разных сочетаниях качеств энергии — от тонкого до грубого. В нашем дифференцированном мире мы всегда стремимся найти место того или иного явления. Согласно системе познания Живой Этики место связи с иными мирами, откуда идет к нам не только энергетика, но и познавательная информация, находится в нашем сердце. Именно оно — центр нашего сознания человека и носитель двойственности. Еще в древности сердце отождествляли с Солнцем. Сердце — перекресток, где сходятся дух и материя, инобытие и наш мир, небесное и земное. Из этого вытекает, что и наше сознание формируется во взаимодействии надземного и земного. В Живой Этике есть специальный том, посвященный сердцу. Он так и называется «Сердце», и та часть системы познания, которая относится к духовно-энергетической роли сердца, представлена там во всем богатстве древнего и современного опыта и знания.

Двойственность есть важнейшее методологическое положение новой системы познания Живой Этики. И по мере проникновения в глубины космического закона двойственности мы начинаем понимать, что без него не может существовать никакая система познания. Ибо это положение убеждает нас, что есть два источника знания — земной, который имеет дело с плотной материей, и надземный, тонкоматериалъный, обладающий высокой энергетикой инобытия. Первый источник тесно связан с экспериментальной наукой и материалистической философией, возникшей на основе этой науки. Второй связан с метанаучными способами познания, основанными на интуиции, способности видеть невидимое и умении получать информацию из миров иных состояний материи и более высоких ее измерений. В истории человечества с древнейших времен метанаучный способ познания играл большую роль, нежели научный, или экспериментальный. Материалистическая философия и экспериментальная наука на долгое время вывели из системы познания метанаучный способ, ограничив познание лишь внешней, материальной стороной человеческого существования, упустив из виду внутренний мир человека и тонкоматериальный, высокоэнергетический источник познания.

Новое мышление, основой которого стало космическое мироощущение, нуждается в новой системе познания, представленной в настоящее время Живой Этикой, философией Космической Реальности, в которой парадигма двойственности играет главенствующую роль. «Советую очень усвоить, — писала Е.И.Рерих, — первоосновы восточной философии — существование Единой Абсолютной Трансцендентальной Реальности, ее двойственный аспект в обусловленной Вселенной и иллюзорность или относительность всего проявленного.

Лишь при сопоставлении этой двойственности или пар противоположений высекаются искры познания и возможно совершенствование, или эволюция»[190].

Нижеследующие методологические положения Живой Этики дают нам возможность понять то новое, что она внесла в философскую мысль XX века, и те подходы к космической эволюции человечества, которые становятся неотъемлемой частью концепции нового мышления.

1. Мироздание — целостная энергетическая система, состоящая из различных энергетических структур, включая человека, которые взаимодействуют между собой в грандиозном энергоинформационном обмене. Последний рассматривается как одна из движущих сил космической эволюции. «Космос существует, — пишет Е.И.Рерих, — лишь взаимопрониканием и взаимодействием пространственных энергий, исходящих из неисчислимых миллиардов фокусов или центров, наполняющих его и непрестанно образующихся в нем»[191].

Подобные центры представляют собой пространственные магниты, энергетика которых управляет всеми творческими процессами, идущими в Космосе.

2. «Взаимопроникание и взаимодействие пространственных энергий» обусловливают существование и развитие самых разных состояний материи с различными измерениями, которые и составляют множественность миров в Космосе.

3. Дух является тонкоматериальной и высоковибрационной энергией и занимает в Мироздании главенствующее положение, выступая в качестве основы самого космического творчества. Дух, как тонкоматериальная энергия, в процессе эволюции одухотворяет материю, создавая более высокие ее формы.

4. Человек, как энергетическая структура, является не только частью Космоса, но и несет этот Космос в своем внутреннем мире. Последнее обстоятельство позволяет человеку влиять на эволюционное творчество Космоса посредством энергетики духа, содержащегося в человеке.

Разъясняя это положение методологии Живой Этики, Е.И.Рерих пишет: «…В каждом созидании необходимо участие энергий человека как носителя высших принципов Космоса. В Сокровенном Учении сказано — „миры, не населенные человеком, не могли развиваться и потому разрушились“. Таким образом, становится ясной зависимость миров или планеты от человека и его духовного и морального уровня»[192].

5. Человек, в свою очередь, также зависит от миров более тонкого состояния материи и более высоких ее измерений.

То, «чем человечество обладает, — сказано в Живой Этике, — оно черпает из Сокровищницы Космоса»[193]. Иными словами, информация, получаемая человеком в результате энергетического обмена с более высокими мирами, по своему эволюционному значению важнее, нежели та, которая добывается средствами эмпирической науки. Без энергоинформационного потока, идущего к человеку из Высших миров, не может существовать творчество космической эволюции, а человек не мог бы продвигаться по ее спирали вверх, совершенствуя свой дух и утончая свою материю.

В эволюции, как это понимают Авторы Живой Этики, только Высшее может продвинуть низшее. Это одно из главных методологических положений философии Живой Этики.

Поэтому так важны для человека и в жизни, и в эволюции Высшие миры и взаимодействие с ними. Мир более высокого состояния материи будет всегда причинным явлением для более низкого. «…Мир невидимый не отклоняйте от жизни, потому в духотворчестве нужно понимать невидимую силу, как главный импульс»[194]. Миры иного состояния материи играют в нашей жизни более значительную роль, чем многие предполагают.

6. Расширение сознания человека есть главное условие усвоения новой модели Мироздания, которую мы находим в системе познания Живой Этики.

Расширение сознания ведет к новым научным парадигмам, к открытиям и снятию противоречий на определенных ступенях познания. Например, энергетическое мировоззрение дает нам возможность понять, а также увидеть тонкоматериальные процессы, идущие в плотных слоях материи. Один из крупнейших английских философов Фрэнсис Бэкон писал, что «Вселенную нельзя низводить до уровня человеческого разумения, но следует расширять и развивать человеческое разумение, дабы воспринять образ Вселенной по мере ее открытия»[195]. Научные открытия и нахождения умозрительной мысли — это все результат расширения сознания. То, что человек не видит и не воспринимает сегодня, при расширении сознания завтра станет для него видимым и постижимым. История науки — это не только история человеческого гения, его интеллекта, усилий и труда, но это и отражение процесса расширения сознания, развивающегося в ходе энергоинформационного обмена на всех уровнях Космоса. «…Есть лишь единый путь перерождения мышления, — сказано в Живой Этике. — Именно, нужно будить сознание. Именно, когда дух может уже оглядываться назад, зная, что день вчерашний со своим мышлением уже миновал, то происходит трансмутация распознавания»[196].

Ни одна материалистическая система философии последнего времени еще не указывала в своей методологии на необходимость учета в научных исследованиях расширения сознания как важнейшего условия в системе познания. Не интеллект сам по себе, а расширенное сознание есть причина научных открытий. Каждое научное достижение — это результат синтеза интеллекта и сердца, являющегося вместилищем сознания. Проблема расширения сознания человека есть важнейшая и главная проблема в системе познания.

7. Расширение сознания обусловливает и эволюционный процесс, идущий на энергетической дистанции «объект — субъект» эволюции. Путь от объекта к субъекту эволюции — это путь совершенствования человека, он включает последнего в цепь Космической Иерархии, без духовного творчества которой была бы невозможна эволюция ни Космоса, ни человечества. Наука и метанаука, естественное и сверхъестественное, реальность и мистика лежат в пространстве процесса расширения сознания. Каждая ступень такого процесса меняет точку зрения человека на окружающую действительность, делает понятным сегодня то, что было непонятным вчера. Вся история науки, ее достижений и открытий, идет по вехам процесса расширения сознания. И, как правило, каждая такая ступень или веха сопровождается противостоянием узкого, неразвитого сознания, и последнего, особенно на первых порах, оказывается обычно больше, чем расширенного.

8. С процессом расширения сознания и проблемой «объект — субъект» тесно связано одно из важнейших положений системы познания Живой Этики — «Учитель — ученик». Этот ведущий принцип космической эволюции далеко не нов. Он возник еще с незапамятных времен в культуре и философии Востока. В методологии Живой Этики он расширен до универсальных масштабов как космический принцип обучения и познания в процессе эволюции, без которого невозможно какое-либо продвижение человечества. Если в древности в качестве Учителя выступал мифологический культурный герой, то в современной теории познания он представлен Космическим Иерархом, влияющим на эволюционные процессы. Иерархическая цепь «Учитель — ученик» состоит из многочисленных звеньев, уходящих в Беспредельность, но она имеет и свою земную часть — своих земных Учителей и учеников. Таким образом, земное и надземное смыкаются в этой цепи, следуя закону двойственности, согласно которому любое явление в Космосе предполагает часть земную и надземную, или плотноматериальную и тонкоматериальную.

Вся методология Живой Этики связана тесно с действием законов Космоса, без учета решающего значения которых не может существовать в современном мире ни одна система познания. Ибо действуют они лишь в рамках таких законов.

Влияние космических законов, как Великих, так и частных, распространяется не только на Космос, но и на земной план, и на развитие человеческого общества. Их проникаемость универсальна. Космические законы, отмечает Е.И.Рерих, соединяют «мир физический с миром тонким или потусторонним»[197]. Человек, действующий согласно космическим законам, становится творцом, постепенно достигая уровня субъекта эволюции. Если он сознательно или бессознательно пренебрегает этими законами, то идет по пути разрушений и бедствий. В наше время мы имеем такие примеры в массовом масштабе.

Некоторые из этих законов были уже открыты наукой, но трактовка их была не столь широкой, как в Живой Этике, которая распространила их на все уровни космического бытия. Эти законы действуют и в пространстве нравственности, и в поведенческих нормах человека. «Когда Мы настаиваем на полезности нравственной жизни, — сказано в Живой Этике, — Мы, прежде всего, оберегаем основные законы Вселенной»[198].

На первом месте среди Великих законов Космоса стоит, как уже было сказано, закон двойственности.

Затем следуют: закон энергоинформационного обмена в Космосе, закон смещения энергий, закон сохранения и превращения энергий, закон Космического Магнита, закон Космической Иерархии, закон Высшей Воли, закон единства Космоса, закон соответствия миров, закон космического сотрудничества, закон циклического развития Космоса, закон причинно-следственных связей, закон противодействия непроявленного проявленному, закон свободной воли, закон неповторимости, закон расширения сознания, закон Духовного преображения через Красоту, закон единства макрокосма и микрокосма, закон учительства и многие другие.

Все вышесказанное дает основание утверждать, что Живая Этика как философия Космической Реальности заключает в себе систему познания нового космического мышления. В ней синтетически объединились знания древние и современные, мысль Востока и Запада, нахождения эмпирической науки и метанауки, способы познания различных областей творчества, таких, как наука, философия, религиозный опыт, искусство. Явление Живой Этики еще раз подтверждает Великий закон Космоса — Высшее продвигает низшее, высокое сознание содействует развитию расширенного сознания на более низких уровнях. Космическое мышление объединяет в себе мысль надземную и земную. Тот же синтез мы находим в Живой Этике. До сего дня мы не имели ничего, подобного Живой Этике. Она позволяет нам увидеть реальный Космос, его сложные процессы, его разнообразную материю и то вечное движение, которое складывает новые комбинации и новые формы бытия.

Знаменательным представляется и то, что Живая Этика появилась в переломный момент нашей космической эволюции, сменявшей один вид мышления другим. И это другое есть космическое мышление, не просто космизм как часть эмпирической научной мысли, а космическое мышление, часть которого составляет и научное мышление. Основные положения Живой Этики как системы познания направлены на укрепление и усовершенствование духовных основ нашего бытия, преодолевающих сейчас пространство кризисов: науки, культуры, нравственности и т. д.

Теперь дело остается за малым — осознать в полном объеме духовно-культурное значение философии Космической Реальности под названием Живая Этика. «За малым» — легко сказать, но трудно сделать. На протяжении человеческой истории каждый вид нового мышления утверждался в сознании людей в условиях борьбы и сопротивления: в первые века христианства — мышление религиозное; в недрах Средневековья — мышление научное. И вот теперь то же происходит с растущим и развивающимся космическим мышлением. Состав врагов нового не меняется от тысячелетия к тысячелетию. Это невежество, низкий уровень сознания, тоталитарная претензия на истину и властное стремление подчинить себе свободную мысль человека.

Извечна борьба света с тьмой, добра со злом, нового со старым. Но извечны и их защитники. И постоянна проблема — чью сторону мы выбираем. И только крепость нашего духа, ясный ум и достаточный уровень нашего сознания диктуют нам верный выбор на этой космической дороге в темный предрассветный час нашей истории и нашей эволюции.


2005 г.

Примечания

1

Амонашвили Ш.А. Вера и Любовь. М., 2008. С. 185.

2

Толстой Л.Н. Собрание сочинений. В 20 т. М., 1964. Т. 16. С. 97–98.

3

Там же. С. 104.

4

Там же. С. 132.

5

Флоренский П.А. Сочинения. В 4 т. Т. 4. Письма с Дальнего Востока и Соловков. М., 1998. С. 203–204.

6

Шабатура Н.Н. и др. Биология человека: Учебник для 9 кл. К., 2001. С. 135.

7

Флоренский П.А. Имена. М., 2006. С. 870.

8

Там же. С. 871.

9

Энциклопедия для детей. Человек. Т. 18. Часть II. Архитектура души. Психология личности. Мир взаимоотношений. Психотерапия. М., 2002. С. 556–557.

10

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15-ти томах. Л., 1989. Т. 6. С. 63.

11

Пирогов Н.И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. Иваново, 2009. С. 27–28.

12

Толстой Л.Н. Собрание сочинений. В 20 т. М., 1964. Т. 16. С. 116.

13

Там же. С. 114.

14

Флоренский П.А. Имена. М., 2006. С. 872.

15

Толстой Л.Н. Собрание сочинений. В 20 т. М., 1964. Т. 16. С. 144–145.

16

Амонашвили Ш.А. Баллада о воспитании. М., 2007. С. 71.

17

Там же. С. 30.

18

Публикуется лекция, прочитанная 22 февраля 2006 года в Международном Центре Рерихов.

19

«Антология гуманной педагогики» — серия книг классического педагогического наследия, которую издает «Издательский Дом Шалвы Амонашвили». В основе «Антологии» лежит принцип отбора минимума наиболее ценного из наследия классика и оценка его творчества с позиции взгляда на ребенка как на явление нашей земной жизни, как на высшее творение природы и космоса, наделивших его могуществом и безграничностью для осуществления своей жизненной задачи, своей миссии.

20

Д.О.Лордкипанидзе (1905–1992) — советский педагог, действительный член Академии педагогических наук СССР.

21

В.В.Давыдов (1930–1998) — советский педагог и психолог, его работы по педагогической психологии посвящены проблемам развивающего обучения и возрастных норм психического развития, последователь Л.С.Выготского, ученик Д.Б.Эльконина и П.Я.Гальперина.

22

Д.Б.Эльконин (1904–1984) — советский ​психолог, специалист в области детской психологии, автор теории периодизации детского развития и детской игры, свои исследования проводил с учениками Л.С.Выготского: А.Н.Леонтьевым, А.Р.Лурией, А.В.Запорожцем, Л.И.Божович, П.Я.Гальпериным.

23

Л.В.Занков (1901–1977) — советский ​психолог, специалист в области дефектологии, памяти, запоминания, педагогической психологии, ученик Л.С.Выготского.

24

М.Н.Скаткин (1900–1991) — советский педагог, действительный член Академии педагогических наук СССР.

25

Храм Святого Георгия (Кашуэти) представляет собой копию церкви Самтависи — шедевра грузинского средневекового зодчества XI века.

26

А.И.Лукьянов (р. 1930) — ​советский и российский государственный деятель, поэт.

27

«Зов», «Община» — книги из серии Живая Этика.

28

Д.И.Фельдштейн (р. 1929) — российский педагог и психолог, специалист в области возрастной и педагогической психологии, психологии развития, психологии личности; вице-президент Российской академии образования.

29

О.П.Матятин — журналист, в советское время писал статьи для газеты «Правда» — центрального органа коммунистической партии.

30

Шапошникова Л.В. Великое путешествие. Книга третья. Вселенная Мастера. — М.: Международный Центр Рерихов, 2005.

31

М.К.Мамардашвили (1930–1990) — советский философ.

32

Иоанн Лествичник (525–602 или 609) — христианский богослов и византийский философ; его основное сочинение — «Лествица», состоит из 30 глав, представляющие собой «ступени» добродетелей, по которым христианин должен восходить на пути к духовному совершенству; вершиной пути, тридцатой ступенью, союзом трех главных добродетелей, являются — вера, надежда и любовь.

33

Сковорода Григорий Саввич (1722–1794) — философ, поэт, музыкант и педагог.

34

Лук. 17, 21.

35

Пс. 72, 25.

36

Лук. 10, 42.

37

Ср. Быт. 8, 8–9.

38

Ис. 58, 12.

39

Пс. 116, 2.

40

Пс. 118, 89.

41

Пс. 39, 9.

42

Иоан. 1, 14.

43

Иоан. 1, 26.

44

Имеется в виду название Бога в венгерском языке.

45

Ср., например, Платон «Тимей», 29–50.

46

См. Ис. 29, 16; 45, 9; Иер. 18, 6.

47

Числ. 21, 8–9.

48

Быт. 8, 11.

49

Ср. Откр. 5, 5–6.

50

Быт. 25–27; I Цар. 16–26.

51

Ср. Иоан. 1, 14.

52

Ср. Прит. 8, 23–31; 9, 1–6; Прем. Солом. 9, 9; I Кор. 1, 24.

53

Ср.: «…Взяться за предлежащую надежду, которая для души есть как бы якорь…» (Евр. 6, 18–19).

54

Пс. 118, 142.

55

Ср. Гал. 5, 14.

56

Ср. Матф. 23.

57

Александра Антоновна Бистром (1828–1902) — невеста Н.И.Пирогова (февраль-июнь 1850 г.), ставшая 7 июня того же года его второй женой. Первая жена Пирогова — Екатерина Дмитриевна Березина (1822–1846), мать двух сыновей — Николая и Владимира, скончалась в январе 1846 года, через несколько дней после рождения второго сына.

58

Матф. 18, 20.

59

Имеется в виду книга религиозно-нравственных бесед немецкого писателя Г.Цшокке (Н.Zschokke, 1771–1848) «Die Stunden der Andacht zur Beföderung wahren Christenhums und нäuslichen Gottesverehrung», 10 Вände («Часы благоговения для споспешествования истинному христианству и домашнему богопочтению», 10 томов), впервые издана в 1808–1816 гг., неоднократно выходила в русском переводе (6 частей, СПб., 1834, и др. изд.).

60

Брак Пирогова с А.А.Бистром был бездетным.

61

Искаженная французская пословица fais ce que dois, advienne que pourra — делай то, что ты должен делать, и будь что будет.

62

Синим чулком (фр.).

63

Эта фраза представляет собой первую строку стихотворения Н.И.Пирогова, начатого 20 марта и оконченного 1 апреля 1850 г..

64

Русская школа, 1914, № 11.

65

От слов «молитва и чувства» и до слов «чтоб тебе» пять строк рукописи обведены Н.И.Пироговым по краю овалом (пунктиром), а сбоку приписка: «Мой поцелуй». Это означает, как и в других письмах, что Николай Иванович поцеловал соответственное место письма. Здесь же, по краю, приписка: «Прими, друг Саша, с любовью эти строки. Они жестки вышли. Но я их поцеловал, чтоб смягчить».

66

Русская старина, 1916, № 2.

67

Публикуется глава из романа «Братья Карамазовы» (1879).

68

«Соборе Парижской богоматери» (фр.).

69

«Милосердный суд пресвятой и всемилостивой девы Марии» (фр.).

70

Милосердный суд (фр.).

71

Иоан. 3, 11; 22, 7; 12, 20.

72

Матф. 24, 36; Марк. 13, 32.

73

Цитата из заключительной строфы стихотворения Шиллера «Желание» в переводе В.А.Жуковского.

74

Откр. 8, 10–11.

75

Псал. 117, 27.

76

Несколько переиначенные строки из поэмы А.И.Полежаева «Кориолан».

77

Матф. 24, 27; Лук. 17, 24.

78

К вящей славе Божией (лат.).

79

Матф. 9, 23–25; Марк. 5, 40–42; Лук. 8, 52–55;

80

Измененная цитата из трагедии А.С.Пушкина «Каменный гость».

81

Одно вместо другого, путаница, недоразумение (лат.).

82

Лук. 4, 18; Иоан. 8, 31–36.

83

Матф. 16, 18–19; 18, 18; Иоан. 20, 21–23.

84

Матф. 4, 1-11; Лук. 4, 1-13.

85

Откр. 13, 4.

86

Антропофагия (гр.) — людоедство.

87

Ср. Иоан. 13; 17, 3-17.

88

Откр. 17, 3–5.

89

Матф. 24, 30; Откр. 12, 7-11; 17, 14; 19, 19–21; 20, 1–3.

90

Откр. 17, 15–16; 18; 19, 1–3.

91

Так я сказал (лат.).

92


93

Наталия Егоровна Вернадская (урожд. Старицкая, 1862–1943) — жена В.И.Вернадского с 1886 года.

94

Кстати (фр.).

95

Роже Мартен дю Гар (Roger Martin du Gard, 1881–1958) — французский прозаик и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1937 года, основная проблема романа «Жан Баруа» («Jean Barois», 1913) — поиск смысла человеческой жизни.

96

Все течет (гр.).

97

А.В.Карташев (1875–1960) — философ, богослов, историк церкви, церковный и общественный деятель.

98

«Les apples d’Orient». Emil Paul. Paris, 1925. Сборник ответов преимущественно французских историков, писателей, общественных деятелей на анкету редакции журнала «Les Cahiers du Mois» о желательности и возможности сближения Запада и Востока.

99

«Vie catholique» — информационный журнал о деятельности католической церкви.

100

Автотрофность человечества (фр.).

101

Булгаков Сергей Николаевич (1871–1944) — философ, богослов, экономист, публицист, общественный деятель.

Публикуется глава из книги «Свет невечерний. Созерцания и умозрения» (1917).

102

«Ныне отпускаешь раба своего» — слова Симеона (Лук. 2, 29), которому предсказано Св. Духом, что он не умрет, пока не увидит Иисуса Христа.

103

Имеется в виду Елена Ивановна Токмакова, ставшая 14 января 1898 года женой С.Н.Булгакова.

104

Цвингер — название барочного архитектурного ансамбля, в котором располагается Дрезденская галерея.

105

Лук. 2, 34.

106

Резиньяция (лат. resignatio уничтожение) — полная покорность судьбе, отказ от жизненной активности, безропотное смирение, подчинение.

107

С.Н.Булгаков избирался депутатом II Государственной думы от Орловской губернии как беспартийный «христианский социалист». Дума работала с 20 февраля по 2 июня 1907 г.

108

Матф. 26, 6-13.

109

Рерих Елена Ивановна (1879–1955) — философ, ученый, публицист, создатель серии книг Живая Этика.

110

Флоренский Павел Александрович (1882–1937) — философ, богослов, ученый.

Публикуется глава из книги «Детям моим. Воспоминанья прошлых дней».

111

Прафеномен (нем.) — первоявление, конкретно существующее явление, в котором воплощено сущее, всеобщее, именно первоявление помогает соприкоснуться с Богом; одна из центральных идей Гёте.

112

По Флоренскому, имеславие есть такое миропонимание, при котором одновременно признается самостоятельная реальность сущностей, «несводимость вещи к ее явлению», и то, что «явлением в самом деле объявляется сущность», вследствие чего явление, энергия сущности именуется тем же именем, что и сущность.

113

Извне, с внешней стороны (лат.).

114

Фокусничества (англ. prestidigitator — фокусник).

115

Чудотворчество (гр.).

116

В главе «Раннее детство» П.А.Флоренский описал встречу с точильщиком ножей: «И вот на каменной мостовой двора, проросшей травой, б[ыть] м[ожет], осенней уже, — я вижу эту мостовую, как сейчас, — увидел я нечто. Скорее, сперва я услышал — какой-то неслыханный мною своеобразный звук. Его я уже испугался. Но любопытство и смелость победили. Я решил было прошмыгнуть мимо и добраться до своей цели. Но… побежав далее с почти зажмуренными глазами, я вдруг остолбенел. Предо мною стоял невиданный снаряд. Что-то в нем быстро вертелось, визжало, скрипело, и от колеса сыпались яркие искры. И, самое страшное, какой-то человек, мне он показался темным силуэтом на небе, вероятно, вечереющем, — какой-то человек стоял при этом снаряде невозмутимо, бесстрастно и бесстрашно и что-то держал в руках…

Я стоял как очарованный взглядом чудовища. Предо мною разверзались ужасные таинства природы. Я подглядел то, что смертному нельзя было видеть. Колеса Иезекииля? Огненные вихри Анаксимандра? Вечное вращение, ноуменальный огонь… Я остолбенел и пораженный ужасом, и захваченный дерзновенным любопытством, зная, что не должно мне видеть и слышать видимого и слышимого. Но мне открывалась живая действенность таинственных сил естества, бёмовская первооснова, гётевские материи. И тот, кто стоял при таинственном искрометном снаряде, тот темный силуэт — это не был, конечно, человек, это не было одно из существ земли, это был дух земли, великое существо, несоизмеримое со мною. Оно меня не заметило, вероятно…

Не знаю, сколько времени длилось это откровение и столбняк. Секунду ли, несколько ли секунд; но, конечно, очень недолго. И только прошел упоительный и страшный миг слияния с этим огненным первоявлением природы, только явилось сознание себя, как панический ужас охватил меня. И вот характерная подробность: никогда мне не изменявшее самообладание в минуту последнего ужаса появилось у меня и тогда, и это первое из памятуемых мною таинственных потрясений души. Я не растерялся. Почти прыжком очутился я снова в столовой, откуда выбежал, и тут только, как это бывало и впоследствии в таких случаях, уже в надежной пристани, на коленях у кого-то из старших, я дал волю овладевшему мной ужасу. Со мною сделалось что-то вроде нервного припадка. Поили сахарной водой, успокаивали. „Ведь это точильщик точит ножи, Павлик, — твердили старшие. — Пойдем, посмотрим“. Но я, разумеется, никого не слушал, но и не спорил со старшими. Я тогда уже понимал, что они не постигнут таинства, которое открылось мне и ужаснуло меня. Мне предлагали проводить меня через двор. Но и на это не сдавался я. И трудно сказать, только ли от страха пред потоком ноуменальных искр или и от другой боязни — не пережить вновь пережитого, увидеть то, о чем говорили мне взрослые, — что-то обыкновенное и в самом деле не внушающее ужаса… И долго после того боялся я один проходить по двору.

Это чувство откровения тайн природы и ужаса, с ним связанного, тютчевской Бездны и влечения к ней было и есть, как мне думается, одна из наиболее внутренних складок моей душевной жизни» (Флоренский П.А. Детям моим. Воспоминанья прошлых лет. Генеалогические исследования. Из соловецких писем. Завещание. М., 1992. С. 32–33).

117

Аксиомы, или законы движения Ньютона (лат.).

118

Заранее составленное представление (лат.).

119

На этом текст главы обрывается.

120

Сорокин П.А. (1889–1968) — русско-американский социолог и культуролог; в 1949 он создал в Гарварде Исследовательский центр по творческому альтруизму; роли любви и альтруизма в человеческих отношениях посвящены его исследования-манифесты: «Альтруистическая любовь: американские „добрые соседи“ и христианские святые» (1950), «Пути и власть любви» (1954) и др.

Публикуется пятая глава из книги: Pitirim А.Sorokin. The Basic trends of our time.

121

Иак. 2, 20; Гал. 5, 6.

122

Матф. 5, 44 и 39.

123

Проблемы «взаимопомощи» до Сорокина изучал П.А.Кропоткин в работе «Взаимная помощь как фактор эволюции» (1907).

124

В Нагорной Проповеди Иисус Христос говорит: «Любите врагов ваших, благословляйтепроклинающих вас, благоволите ненавидящим вас и молитесь за обижающих и гонящих вас…Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда?» (Матф. 5, 44–46).

В первом Послании к Коринфянам ап. Павла о любви сказано: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (I Кор. 13, 4–8).

125

Подробно результаты этого исследования изложены в книге: Sorokin Р.А. Altruistic Love: А Study of American «Good Neighbors» and Christian Saint. Boston, 1950.

126

Ф.П.Гааз (1780–1853) — старший врач московской тюремной больницы, известныйсвоей бескорыстной филантропической деятельностью среди ссыльных и заключенных. Про него быласложена поговорка: «У Гааза нет отказа» На пьедестале памятника Гаазу в Москве воспроизведенего девиз: «Спешите делать добро».

127

Ашока (268–232 до н. э.) — древнеиндийский царь, третий правитель из династииМаурьев, один из самых известных государственных деятелей индийской древности.

128

Деятельность упоминаемого Сорокиным А.В.Бхаве получила известность в конце 40-х — начале 50-х годов XX века. «Однорукий инвалид, он решительно взялся за решение одной из самых серьезных земельных проблем Индии, являющейся причиной аграрных беспорядков, и скоро добился того, что землевладельцы без всякого принуждения и не взимая арендной платы перераспределили 35000 акров (акр — чуть больше 40 соток) принадлежащей им земли в пользу своих арендаторов. Переходя из деревни в деревню, этот кроткий аскет добивался того, что землевладельцы ежедневно раздавали по 300 акров своей земли тем, кто в ней нуждался. На центральное министерство питания и сельского хозяйства произвело сильное впечатление его предложение предоставить ему 10 млн. акров обработанных, но пустующих земель, находящихся в собственности государства, для того чтобы он лично распределил их среди безземельных крестьян. Его цель состояла в том, чтобы добиться добровольного перераспределения 50 млн. акров земли (что составляет шестую часть всего земельного фонда Индии), принадлежащей землевладельцам, в пользу безземельных и нуждающихся крестьян» (цит. по: Sorokin Р.А. Way and Power of Love. Chicago. 1967. Р. 73).

129

Высшего блага (лат.).

130

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы (ч. 2., кн. 6., гл. III: «Из бесед и поучений старца Зосимы»).

131

Наоборот (лат.).

132

Брат Джозеф (светское имя — Аира Даттон, 1843–1931) обратился к Богу лишь в возрасте 40 лет. Когда ему было 23 года, он женился, но неудачно: жена ему изменяла и через год сбежала с другим. Аира начал пить и стал алкоголиком, но время от времени его посещали мысли о «Всемогуществе Божием» и о том наказании, которое он должен повести. Окончательное возвращение к Богу произошло в 1883 г., Аира Даттон принял пострижение в монастыре траппистов в штате Кентукки и сменил имя. В монастыре выяснилось, что пассивно-созерцательная жизнь не для него, его беспокойная натура жаждала активной деятельности на благо ближних. Он уехал на остров, где находился лепрозорий, и здесь посвятил себя бескорыстным заботам о прокаженных. Он не только не получал здесь никакого жалованья, но и из своих личных средств пожертвовал более 10 тыс. долларов на нужды лепрозория. На острове он прожил 44 года. О своей судьбе он рассказал в книге: Duttonn Ch.I. The Samaritans of Molokai. New York, 1932.

133

«Лови день» (лат.) — цитата из Горация (Оды, I, XI, 8).

134

«Моральная и религиозная поляризация в наше время».

135

Социологические исследования, 1991, № 8–9.

136

Чижевский Александр Леонидович (1897–1964) — философ, ученый, поэт, художник, один из основоположников русского космизма наряду с К.Э.Циолковским и В.И.Вернадским.

137

Имеется в виду приспособление, сделанное К.Э.Циолковским из жести в виде раструба, для усиления звука речи говорящего и компенсации слухового недостатка, которым он страдал.

138

Дж. Дж. Томсон (1856–1940) — английский физик, открывший электрон, лауреат Нобелевской премии по физике 1906 года за огромный вклад в экспериментальное изучение строение атома.

139

П.Н.Лебедев (1866–1912) — русский физик, открыл и исследовал давление света на твердые тела и газы, количественно подтвердив электромагнитную теорию света.

140

А.В.Леонтович (1869–1943) — физиолог и гистолог.

141

Б.Б.Кажинский (1890–1962) — инженер-электрик, пионер научного исследования телепатии в России, автор книги «Биологическая радиосвязь» (1962).

142

В.Л.Дуров (1863–1934) — знаменитый дрессировщик и цирковой артист; с 1919 года проводил психологические опыты на животных по телепатии, психологии, парапсихологии и т. д., для работы привлекал ученых В.М.Бехтерева, И.П.Павлова, А.Л.Чижевского, А.В.Леонтовича, Г.А.Кожевникова, Б.Б.Кажинского.

143

В.К.Чеховский — метеоролог, проводил эксперименты по передаче мысли на расстояние, арестован в 1928 и расстрелян в 1929 году.

144

В.В.Бехтерев (1857–1927) — выдающийся русский медик-психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологического направления в России; занимался проблемами внушения, гипноза, телепатии.

145

Г.Минковский (1864–1909) — немецкий математик, разработавший геометрическую теорию чисел и геометрическую четырехмерную модель теории относительности.

146

П.И.Карпов — психиатр, автор книги «Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки искусства и техники» (1926).

147

Р.М.Бёкк (1837–1902) — канадский психолог, автор книги «Космическое сознание» (1903, русск. пер. 1915).

148

Слова из заупокойной молитвы (Быт. 3, 19).

149

М.Планк (1858–1947) — выдающийся немецкий физик, основатель квантовой теории.

150

Э.Шрёдинер (1887–1961) — австрийский физик, создатель волновой механики, удостоенный в 1933 году Нобелевской премии по физике (совместно с П.Дираком).

151

П.Дирак (1902–1984) — английский физик, один из создателей теоретических основ квантовой физики.

152

В.Гейзенберг (1901–1976) — немецкий физик, создатель «матричной квантовой механики Гейзенберга», лауреат Нобелевской премии по физике (1932).

153

Слова из стихотворения К.Д.Бальмонта (1902).

154

Пенетрантную (лат. penetrate проникать, пронизывать) — т. е. пронизывающую радиацию.

155

Э.Сведенборг (1688–1772) — шведский ученый-естествоиспытатель, изобретатель, теософ, визионер.

156

И.Г.Ламберт (1728–1777) — немецкий философ, физик, астроном, математик.

157

А.Гумбольдт (1769–1859) — немецкий ученый-энциклопедист, физик, метеоролог, географ, ботаник, зоолог и путешественник,

158

В.Ситтер (1872–1934) — голландский астроном, разработал космогоническую модель Вселенной на основе теории относительности.

159

С.Аррениус (1859–1927) — выдающийся шведский физико-химик, лауреат Нобелевской премии по химии (1903), автор теории о вечности живого вещества и о переносе зародышевой жизни с одной планеты на другую.

160

Варвара Евграфовна Циолковская (1857–1940) — жена К.Э.Циолковского.

161

Сухомлинский Василий Александрович (1918–1970) — советский педагог, создал педагогическую систему, основывающуюся на принципах гуманизма, на признании личности ребенка высшей ценностью.

Публикуется статья из сборника «Рождение гражданина» (1970).

162

Банщиков В.М. О психозах // Знание-сила, 1965, № 11. С. 39.

163

Известия, 1961, 14 июля.

164

Выделения слов жирным шрифтом принадлежат В.А.Сухомлинскому, курсивом — составителям.

165

Стульпинене Ирена — преподаватель физики из г. Клайпеда (Литва).

166

Шапошникова Л.В. Космическое мышление и новая система познания / Живая Этика и наука. Вып. 1. — М.: Международный Центр Рерихов, Мастер-Банк, 2008. С. 38.

167

Шипов Г.И. — физик, философ, разработал теорию физического вакуума, автор монографии «Теория физического вакуума. Теории, эксперименты и технологии» (1993), член Российской академии естественных наук, директор Научного центра физики вакуума и Института физики вакуума академии тринитаризма.

168

Акимов А.Е. (1938–2007) — физик, философ, изучал модели физического вакуума, прикладные проблемы торсионных полей и технологий на новых физических принципах, состоял действительным членом Российской академии естественных наук, руководил Международным институтом теоретической и прикладной физики.

169

Космическое мировоззрение — новое мышление XXI века. Материалы научно-общественной конференции. 2003. — Москва: Международный Центр Рерихов, 2004. В 3 т. Т. 1. С. 338.

170

Шапошникова Людмила Васильевна — историк, философ, писатель, индолог, исследователь и популяризатор творчества семьи Рерихов, генеральный директор Центра-Музея имени Н.К.Рериха (Москва).

171

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. В 50 т. М., 1961. Т. 18. С. 574.

172

Портильо Х.Л., Соди Д., Инфанте Ф.Д. Кецалькоатль. М., 1982. С. 174.

173

Вернадский В.И. Размышления натуралиста: Научная мысль как планетное явление. М., 1977. Кн. 2. С. 23.

174

Циолковский К.Э. Воля Вселенной. Неизвестные разумные силы. Калуга, 1928. С. 14.

175

Чижевский А.Л. Физические факторы исторического процесса. Калуга, 1924. С. 52.

176

Флоренский П.А. Мнимости в геометрии. М., 1991. С. 12–13.

177

Там же. С. 11–12.

178

Там же. С. 44.

179

Там же. С. 51.

180

Кедров К.А. Параллельные миры. М., 2001. С. 140.

181

Цит. по: Кедров К.А. Параллельные миры. С. 235.

182

Вернадский В.И. Труды по философии естествознания. М., 2000. С. 31.

183

Там же. С. 29–30.

184

Там же. С. 57.

185

Там же. С. 43.

186

Там же. С. 56.

187

Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987. С. 175.

188

Мир Огненный. Ч. III, 306.

189

Беспредельность, 155.

190

Письма Елены Рерих. В 2 т. Рига, 1940. Т. 2. С. 422–423.

191

Там же. Т. 1. С. 445–446.

192

Там же. Т. 2. С. 288.

193

Беспредельность, 46.

194

Там же, 298.

195

Цит. по: Кедров К.А. Параллельные миры. С. 119.

196

Мир Огненный. Ч. III, 264.

197

Письма Елены Рерих. В 2 т. Рига, 1940. Т. 2. С. 329.

198

Надземное, 350.

Сборникстатейпогуманнойпедагогике