Петербург Пушкина

Анциферов Николай Павлович Петербург Пушкина

С Петербургом тесно связан жизненный и творческий путь Пушкина. Сюда, на берега Невы, впервые привезли его ребенком в 1800 году. Здесь, в доме на набережной Мойки, трагически угасла жизнь поэта. В своем творчестве Пушкин постоянно обращался к теме Петербурга, которая все более его увлекала. В расцвете творческих сил поэт создал поэму «Медный всадник» — никем не превзойденный гимн северной столице.

Каким был Петербург во времена Пушкина, в первую треть прошлого века?

Молодой город, основанный на исконной русской земле, воссоединенной с Россией в результате славных побед над сильнейшим тогда врагом — Швецией, город, созданный упорным трудом в самых неблагоприятных природных условиях, вырос со сказочной быстротой и сделался к концу XVIII века одним из прекраснейших городов мира.

Молодая столица была основана Петром как город-порт, выход на мировые пути. Теперь его «богатые пристани»[1] действительно служили причалом кораблей «всех флагов», прибывавших сюда из гаваней всех материков. В начале XIX века была оформлена стрелка (мыс) Васильевского острова[2] — этот старый порт Петербурга, прекрасно характеризующий особенность облика Петербурга пушкинских времен. Биржа с колесницей древнегреческого бога морей Посейдона, ростральные колонны-маяки, судостроительные верфи, а главное — воды самой Невы и ее рукавов, покрытые кораблями с их разноцветными флагами, набережные, заваленные товарами, все запахи и звуки мировой гавани, все символы и эмблемы — все говорило о появлении нового важного морского порта.

Анализ города в целом поможет понять панораму, которую развернул Пушкин, в особенности во вступлении к «Медному всаднику».

Невская ширь как бы подсказала строителям города просторы площадей, ту глубину перспектив прямых улиц, те объемы «стройных громад», которые оформили площади, набережные и улицы. Для внешнего облика Петербурга характерно сочетание воды и камня, а к этому следует прибавить и зелень, те «темно-зеленые сады», которыми покрылись острова дельты Невы. В самом городе зелень сочеталась не столько с землей, сколько именно с камнем и водой, образуя некое триединство пейзажа Петербурга.

Следует отметить замечательное разрешение задачи планировки и архитектурного оформления города. В Петербурге здания, обрамляющие площади, построены так, что они органично сочетаются между собой (и это при всем разнообразии стилей!). Впечатлению «строгости» и «стройности» способствует и планировка города. В основном она может быть сведена к двум типам: шахматному и радиальному.[3]

Единство петербургскому пейзажу придают и выдающиеся здания, воздвигнутые на «ответственных» местах. Такие здания определяют физиономию целой панорамы. Так, на набережной Невы путешественника, прибывшего на корабле с моря, встречала колоннада Горного института, строгая и торжественная. Ее вид определял одно из первых впечатлений от города. Затем развертывались далеко уходящие вглубь воды Большой Невы с двумя башнями, увенчанными тонкими золотыми «иглами», — башней Адмиралтейства и колокольней Петропавловской крепости.

Особенностью Петербурга было также совершенство его декоративного убранства. Решетки набережных, мостов, скверов и садов достигают несравненного мастерства, иногда поражая строгой простотой своего «чугунного узора», иногда вызывая восхищение монументальным величием (решетка Казанского собора — создание Воронихина) или же той изящной легкостью, соединенной с торжественностью, которая отличает, например, решетку Летнего сада. Пепельно-розовые колонны, увенчанные вазами, чередуются в ней с прямыми, как натянутые струны, коваными копьями, отливающими в середине золотом (решетка Летнего сада создана по чертежам П. Егорова[4]).

Невские набережные, эти гранитные берега, сооружены на месте «низких берегов» на протяжении 130 км (считая набережные всех каналов). Их каменные откосы, разнообразные спуски к воде, полукруглые площадки с гранитными скамьями, львы и сфинксы над водой, парапеты — все это из розово-пепельного гранита. Здесь нет никаких украшений, здесь все величаво в своей торжественной простоте.

Для облика Петербурга большое значение имели мосты. И не только те грандиозные мосты, что соединяют левый и правый берега Невы или же ее главные острова, но и те небольшие мостики, которые перекинуты через каналы, — мостики, украшенные львами, грифонами, придающие такое неожиданное очарование различным укромным уголкам каналов, — все эти Египетские, Кокушкины, Лебяжьи, Поцелуевы, Певческие мосты.

Еще одна особенность городского убранства Петербурга: павильоны садов, фонари, стоящие у мостов, и, наконец, верстовые столбы в форме гранитных обелисков, оказавшиеся включенными в город по мере его разрастания. Все эти детали подчинены единому художественному целому.

В пушкинскую пору, когда на долгие годы оформился классический облик города, над ним трудились, наряду с архитекторами XVIII века, и новые выдающиеся русские зодчие.

Воспетое Пушкиным прекрасное здание Адмиралтейства с его иглой, увенчанной золотым кораблем, — эта Полярная звезда северной столицы, звезда, лучами которой являются главнейшие улицы и проспекты города, — достроено по проекту Захарова в 1815 году.[5] Воронихин перед Отечественной войной 1812 года закончил Казанский собор и Горный институт,[6] В. П. Стасов в 1817 году приступил к перестройке Конюшенной церкви.

Пышно украшался центр столицы с его набережными, площадями, проспектами. А на окраинах города возникали новые кварталы. Там строились заводы и фабрики, там росли рабочие поселки. У Шлиссельбургского тракта возник особый мануфактурный городок. Близ Екатерингофа, недалеко от Петергофского шоссе, в 1801 году строился грандиозный Путиловский завод. Бурно растущий город притягивал многочисленных тружеников со всех концов России. Сюда шли из Белоруссии землекопы, из Тулы — кучера, коновалы, дворники, из Пошехонья — хлебники, из Чухломы и Солигалича — кожевники, мясники, из Галича — маляры, из Ростова — огородники, из Тверского края сапожники. Сюда, в «Питер», тянулись пешком по дорогам, на баржах по рекам и каналам тысячи русских людей, неся с собой в столицу каждый свои особые знания, свое особое мастерство. Вся Россия имела здесь своих представителей.

Это пришлые рабочие были рабами. Из 450 тысяч жителей Петербурга 200 тысяч было крепостных. Подавляющее их большинство были оброчные, обязанные платить своим владельцам оброк из своих трудовых денег. Часть крепостных приезжала со своими господами в качестве слуг, «дворовых людей».

Из питерских крепостных вышел ряд замечательных изобретателей. Михаил Сутырин[7] построил на Неве усовершенствованный «пассажбот», который двигался «судовою машиной». С. Власов[8] изобрел гидростатическую машину. Гениальный зодчий Воронихин вышел из числа крепостных Строганова. Замечательный пейзажист С. Щедрин был солдатским сыном. Великие художники О. Кипренский и В. Тропинин, написавшие лучшие портреты Пушкина, были по званию детьми крепостных. Крепостным был и Н. Уткин, гравировавший портрет поэта.

Так из недр трудового народа славного «Питера», несмотря на тяжелый гнет царского режима, один за другим выходили выдающиеся таланты, свидетельствовавшие о замечательных силах народа, томившегося в крепостной неволе.

Русский народ, разгромивший «непобедимую» армию Наполеона, ожидал облегчения своего бесправного положения.

«Война кончена благополучно. Монарх, украшенный славой, возвратился. Европа склонила перед ним колени. Но народ, давший возможность к славе, получил ли какую льготу? Нет!» — писал один из участников Отечественной войны 1812 года.[9]

Передовые люди, много пережившие, много повидавшие, о многом передумавшие, совершившие озаренный славой поход через Европу как освободители народов, ожидали больших перемен у себя на родине. Но светлые надежды их быстро увяли.

Ни царь Александр I, получивший прозвище «императора Европы», ни его приближенные не только не были способны осуществить общенародные чаяния, но, наоборот, в страхе перед ними всячески тормозили прогрессивный рост страны. Наступила «аракчеевщина». Духовная жизнь страны была всячески стеснена. Царь был окружен мракобесами: архимандритом Фотием, Руничем, Магницким. Основанный в 1819 году Петербургский университет вскоре подвергся суровому гонению. Прогрессивным профессорам, среди них бывшим преподавателям лицея, А. П. Куницину и А. И. Галичу, было воспрещено чтение лекций.

Возникали тайные общества. В 1816 году в Петербурге зародился «Союз спасения» или «Общество истинных и верных сынов Отечества». Подлинные патриоты поняли, что нужно опять спасать отечество, что крепостнический строй губит страну, что необходимо добиваться отмены крепостного права и уничтожения самодержавия. В 1818 году, после распада «Союза спасения» возникло другое тайное общество — «Союз благоденствия».

Как бы ни были различны политические взгляды участников тайных обществ, как бы ни были разнообразны интересы представленных ими групп дворянства, членов тайных обществ того времени увлекала борьба против деспотизма, питаемая пламенной любовью к «святой вольности». Сердца их действительно «свободою горели».

В кружках обсуждались смелые политические планы. В речах собравшихся то звучали имена деятелей революции, то цитаты из «просветителей» XVIII века, то раздавался вольный стих Пушкина. Здесь светло разгоралась вера в близость появления на русском небе «звезды пленительного счастья»,[10] вера в наступление века «борений бурных неправды с правдою святой». Здесь все дышало готовностью отдать свою жизнь «на алтарь отечества». Порывы веры сменялись сомнениями в возможности победить, но сомнения не заставляли отступать перед «грозными судьбами».[11] Этих патриотов воодушевляло сознание неизбежности жертв. «Кровь мучеников — семя обращения».[12]

Таков был Петербург с его противоборствующими силами, когда Пушкин, вырвавшийся на волю из лицейского «монастыря», со всей страстью юности отдался кипению жизни. Однако это была не первая встреча его с этим «городом роковым»:[13] на заре жизни поэт дважды посетил Петербург.

О первом посещении столицы Сашей Пушкиным сохранилось семейное предание. При встрече Павел I сорвал с ребенка картуз и выбранил его няню.[14]

Вторично мальчик Пушкин был привезен в Петербург летом 1811 года своим дядею, поэтом Василием Львовичем, для поступления в лицей.

На тройке пренесенный.
Из родины смиренной.
В великий град Петра…
(«Городок»)

Дядя и племянник остановились в модной гостинице («трактире») Демута на Мойке.[15] Тут же по соседству остановился адмирал Пущин, также привезший своих внуков для определения в лицей. В приемной министра Разумовского Александр Пушкин познакомился с Иваном Пущиным. Мальчики быстро сошлись. Они гуляли вместе в Летнем саду, на ялике ездили кататься на острова.

После поступления в лицей, согласно строгому уставу этого учебного заведения, Пушкин был отрезан от Петербурга. Однако близость столицы живо ощущалась лицеистами, и тяга к ней была очень велика. Пушкин с нетерпением ожидал, когда.

… время протечет,
И с каменных ворот.
Падут, падут затворы…
(«К сестре»)

и он вырвется в «пышный Петроград».[16]

Но и воспетый Пушкиным «городок» (Царское Село) имел для него много привлекательного. К одному из любимых учителей Пушкин обращался с призывом скорее приехать в Царское Село:

Оставь Петрополь и заботы,
Лети в счастливый городок.
(«К Галичу»)

Замечательно, что поэт избегал в те годы называть столицу ее официальным именем — Петербург. В первом случае она названа «градом Петра», затем «Петроградом» и, наконец, даже «Петрополем». Видимо, западническое название отталкивало Пушкина.

По выходе из лицея Пушкин поселился в квартире своих родителей на окраине Петербурга, на Фонтанке, в доме флотского капитана Клокачева, родственника дружеской Пушкиным семьи Тургеневых, которые жили на другом конце канала.[17] Это был большой по тому времени каменный трехэтажный дом, лишенный всяких украшений, кроме оконных наличников и рустовки первого этажа. Дом Клокачева находился в «тихой Коломне», близ Калинкина моста с его четырьмя башенками, и резко выделялся среди мелких домишек этого района. Коломна в начале прошлого века была петербургским захолустьем. Ее заселяли ремесленники, чиновники и обедневшие дворяне. К числу последних принадлежала и семья поэта. Пушкин провел в этом доме бурные годы своей петербургской жизни перед высылкой его на юг (1817–1820 годы). Как жизнь поэта в московской Огородной слободе у Харитонья нашла отзвук в его творчестве,[18] так много позднее отразил он район, связанный с его юностью, в поэме «Домик в Коломне».

… Я живу.
Теперь не там, но верною мечтою.
Люблю летать, заснувши наяву,
В Коломну, к Покрову…

Коломна упомянута и в ряде других его произведений.[19]

Пушкина, слушавшего в лицее Куницына, Галича, Будри (брата Марата), всей душой тянуло к той среде, в которой возникали тайные общества. Однако друзья Пушкина, оберегая поэта, не хотели связывать его судьбу со своею.[20] Даже первый его друг, И. И. Пущин, держал в тайне от него свою связь с «обществом». Пушкин что-то подозревал и негодовал на друга за его скрытность.

«Самое сильное нападение Пушкина на меня по поводу общества было, когда он встретился со мной у (Николая Ивановича) Тургенева, где тогда собрались все желавшие участвовать в предполагаемом издании политического журнала. Тут, между прочим, был Куницын и наш лицейский товарищ Маслов. Мы сидели кругом большого стола. Маслов читал статью свою о статистике. В это время я слышу, что кто-то сзади берет меня за плечо. Оглядываюсь — Пушкин!.. „Как же ты мне никогда не говорил, что знаком с Николаем Ивановичем? Верно, это ваше общество в сборе? Я совершенно нечаянно зашел сюда, гуляя в Летнем саду. Пожалуйста, не секретничай, право, любезный друг, это ни на что не похоже!“»[21]

Подобные ранние случайные впечатления, а в особенности позднейшие встречи и беседы, уже после событий 14 декабря 1825 года, дали материал Пушкину для десятой главы «Евгения Онегина», им уничтоженной. Кое-что дошло до нас, отчасти в зашифрованном виде. Пушкин вспоминал, как «было над Невою льдистой».

Витийством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи.
У беспокойного Никиты,
У осторожного Ильи.

Никита Михайлович Муравьев был видным представителем Северного общества, автором проекта конституции. В доме его матери, на Фонтанке (№ 25), собирались заговорщики: братья Муравьевы-Апостолы Сергей и Матвей, Лунин, Николай Тургенев. Сюда заглядывал посещавший Петербург Пестель. В варианте наброска десятой главы вместо «беспокойного» стоит «вдохновенного». «Осторожный Илья» — это Илья Андреевич Долгоруков, отошедший в дальнейшем от тайного общества и избежавший правительственной кары.

Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал.
Свои решительные меры.

Михаил Сергеевич Лунин — один из руководителей Северного общества, настаивавший вместе с Якушкиным на цареубийстве, один из наиболее стойких и последовательных декабристов, подвергшийся сильнейшим репрессиям и в сибирской ссылке.

Далее поэт говорит о самом себе:

Читал свои Ноэли Пушкин…

«Ноэлями» назывались сатирические песни, которые пелись во Франции на Рождестве. В ноэлях высмеивали представителей правящих классов. В то время была популярна ноэль Пушкина: «Ура! в Россию скачет кочующий деспот».

Далее в десятой главе «Евгения Онегина» поэт писал:

Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал.
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал.
И, плети рабства ненавидя.
Предвидел в сей толпе дворян.
Освободителей крестьян.

Николай Иванович Тургенев был видным членом Северного общества, республиканцем, горячим противником крепостного права, автором книги «Опыт теории налогов».[22]

Тайное общество, естественно, должно было оставаться в тени. Вместе с тем, стремясь воздействовать на общественную и литературную жизнь столицы, оно хотело подчинить своему влиянию отдельные кружки. Такими кружками, среди членов которых был и Пушкин, являются «Арзамас» и «Зеленая лампа».

Собрания литературного общества «Арзамас» происходили в разных местах, в том числе и у Тургеневых, на Фонтанке, против Инженерного замка (дом сохранился, ныне № 20). Общество объединяло в то время прогрессивных литераторов, боровшихся с реакционной «Беседой любителей русского слова», во главе которой стоял адмирал Шишков. Среди членов «Арзамаса» были: А. И. Тургенев, В. Л. Пушкин (дядя поэта), В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, а позднее и сам Александр Сергеевич Пушкин, примкнувший к направлению «Арзамаса» еще в лицейский период. В стихотворениях его ученических лет постоянно встречаются выпады против «Беседы» и ее членов.

В своей вступительной речи Пушкин воскликнул:

Венец желаниям! Итак, я вижу вас,
О други смелых муз, о дивный Арзамас![23]

С течением времени собрания «Арзамаса» стали принимать более серьезный характер. Этим они в значительной степени обязаны участию в обществе будущих декабристов: Никиты Муравьева, Николая Тургенева и Михаила Орлова.

Двадцать четвертого февраля 1817 года Н. Тургенев произнес шутливую по форме, но острую по содержанию политическую речь, направленную против попыток приукрасить существующий крепостнический строй красивыми фразами. Н. Тургенев, между прочим, сказал:

«… не только у нас, но и во всей Европе приятными наименованиями стараются прикрыть наготу деспотизма и порока».[24]

Михаил Федорович Орлов через два месяца призывал арзамасцев к более высоким целям борьбы: общество должно определить «цель, достойнейшую ваших дарований и теплой любви к стране русской».[25]

Арзамасцы готовились к изданию своего журнала. Но не все члены этого литературного содружества разделяли рвение своего левого крыла. Умеренная часть боялась, чтобы «факел света не превратился в факел зажигателя».[26] Назревавшие революционные события испугали многих членов «Арзамаса». В 1818 году общество прекратило свое существование.

Вскоре после распада «Арзамаса» воникло другое «вольное общество», носившее название «Зеленой лампы». Собиралось оно в доме Никиты Всеволожского, на Екатерингофском проспекте (ныне № 39 по проспекту Римского-Корсакова). Собрания происходили за круглым столом под зеленой лампой. Члены общества носили кольца с изображением лампы. При поступлении новый член произносил клятву свято хранить все тайны общества.

В числе членов кружка были, кроме Пушкина и Никиты Всеволожского, поэт Дельвиг — лицейский друг Пушкина, а также члены Союза благоденствия: князь Сергей Трубецкой, Федор Глинка, Я. Толстой. «Зеленая лампа» служила проводником идей декабристов. На веселых вечерах, при зеленом свете (цвет надежды), члены кружка, наряду с беседами о театре, слушали «республиканские стихи», обсуждали вопросы о конституционном образе правления. Не случайно члены «Зеленой лампы», как и арзамасцы, надевали на себя красные колпаки.

Литературная жизнь Петербурга, как и Москвы, была связана не только с замкнутыми кружками, но и с открытыми салонами петербургского дворянства. На Миллионной,[27] у Зимней канавки, жила «принцесса ночи (Princesse Nocturne) княгиня Евдокия Ивановна Голицына, получившая свое прозвище из-за ночных собраний в ее особняке: гости съезжались к ней обычно поздно вечером и засиживались до утра. Блестящий салон Голицыной славился литературными вечерами. Здесь знакомили слушателей со своими новыми произведениями Карамзин, Жуковский, Вяземский, здесь позднее Грибоедов читал «Горе от ума». Хотя хозяйка салона принадлежала к консервативному лагерю, она радушно принимала и представителей передового дворянства.

Юный Пушкин, увлеченный «принцессой ночи», прислал ей оду «Вольность», сопроводив ее своими стихами («Простой воспитанник природы»). Ей же он посвятил послание:

Где женщина — не с хладной красотой,
Но с пламенной, пленительной, живой?
Где разговор найду непринужденный,
Блистательный, веселый, просвещенный?
С кем можно быть не хладным, не пустым?
(«Краев чужих неопытный любитель». 1817)

Подразумевалось, что все это поэт нашел в салоне «принцессы ночи».

Итак, в дворянском Петербурге, в годы, последовавшие за Отечественной войной 1812 года, часть общества была охвачена веяниями новой жизни, кипела страстными порывами к ней. Большинство же (а в особенности так называемый «большой свет») предавалось обычной рассеянной жизни, заполняемой балами, маскарадами, театром.

В те годы петербургский театр обогатился первоклассными актерами; так, например, здесь блистала великолепная трагедийная актриса Екатерина Семенова; петербургский балет переживал свой первый расцвет: прима-балерина А. И. Истомина и балетмейстер Дидло создали ему мировую славу.

Пушкин написал о петербургском театре статью, видимо предназначенную для прочтения на заседаниях «Зеленой лампы». В ней он дал меткую характеристику ведущих актеров того времени. Патриот Пушкин был глубоко возмущен презрительным отзывом о родном театре некоего критика, скрывшего свое имя под псевдонимом «В. К-нов» и назвавшего себя инвалидом Бородина и боев под Парижем. Отзыв был напечатан в «Сыне Отечества» в № 52 за 1819 год. Пушкин насмешливо спрашивал:

«Ужели… необходимо для любителя французских актеров и ненавистника русского театра прикинуться кривым и безруким инвалидом, как будто потерянный глаз и оторванная рука дают полное право и криво судить и не уметь писать по русски?»[28]

Большой театр, построенный еще в 1777 году,[29] находился близ Мойки, на том месте, где теперь консерватория. Пушкин оставил нам в строфах «Евгения Онегина» сжатое и выразительное описание театральной жизни Петербурга того времени:

Волшебный край! Там в стары годы,
Сатиры смелый властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани.
Народных слез, рукоплесканий.
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил.
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской.
Своих комедий шумный рой,
Там и Дидло венчался славой,
Там, там под сению кулис.
Младые дни мои неслись.

Но не только петербургский театр по своим воспоминаниям о «бешеной младости» описал Пушкин в первой главе «Евгения Онегина». Вся глава посвящена быту высшего петербургского общества.[30] В ней описаны петербургские франты в «широких боливарах», разгуливающие по бульварам, и ресторан Талон с его изысканной «французской кухней», и «великолепный дом», усеянный «плошками кругом», с «мраморными ступенями», и «уединенный кабинет» со всеми причудами скучающего денди. И этому блестящему, но пустому Петербургу большого света противопоставлен там же, в первой главе «Евгения Онегина», другой Петербург — деловой город, жизнь которого начинается тогда, когда стихает праздная ночная суета в «великолепных домах».

А Петербург неугомонный.

Уж барабаном пробужден.

Встает купец, идет разносчик,

На биржу тянется извозчик,

С кувшином охтенка спешит,

Под ней снег утренний хрустит.

Проснулся утра шум приятный.

Открыты ставни; трубный дым.

Столбом восходит голубым,

И хлебник, немец аккуратный,

В бумажном колпаке, не раз.

Уж отворял свой васисдас.

Большой свет и правящие круги столицы иначе, чем в «Евгении Онегине», описывает молодой поэт в стихотворениях, созданных им по окончании лицея. Вполне учитывая, что нападки на светское общество — прочно установившаяся поэтическая традиция, в выпадах Пушкина нельзя не ощутить подлинного негодования, основанного на непосредственных, вполне конкретных наблюдениях поэта, побывавшего в «чаду большого света».[31] В послании к кн. А. М. Горчакову, своему лицейскому товарищу, Пушкин призывает его, «питомца мод» и «друга большого света», покинуть «вялые, бездушные собранья, где ум хранит невольное молчанье, где холодом сердца поражены… где глупостью единой все равны». Пушкин зовет Горчакова в тесный круг друзей, где он не увидит «изношенных глупцов, святых невежд, почтенных подлецов и мистики придворного кривлянья». Этими словами поэт метил непосредственно в ближайшее окружение Александра I.

В послании к В. В. Энгельгардту, члену «Зеленой лампы», Пушкин писал о своей тяге к деревенской свободе и о желании бежать «от суеты столицы праздной, от хладных прелестей Невы». Тут же он вспоминает о беседах за столом «Зеленой лампы».

С тобою пить мы будем снова,
Открытым сердцем говоря.
Насчет глупца, вельможи злого,
Насчет холопа записного,
Насчет небесного царя,
А иногда насчет земного.[32]

В эти годы Пушкин с теплотой вспоминает Москву, пленительную своей живой и разнообразной пестротой, противопоставляя ее однообразию и мертвенности Петербурга с его военщиной и раболепием.

Итак, от наших берегов,
От мертвой области рабов,
Капральства, прихотей и моды.
Ты скачешь в мирную Москву…
(«Всеволожскому». 1819 г.)

В раннем творчестве Пушкина мало отражены панорамы Петербурга. Отметить можно лишь несколько строчек из оды «Вольность» и из первой главы «Евгения Онегина».

В оде «Вольность» Пушкин называет Неву мрачной:

Когда на мрачную Неву.
Звезда полуночи сверкает.
И беззаботную главу.
Спокойный сон отягощает,
Глядит задумчивый певец.
На грозно спящий средь тумана.
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец.

Есть преданье, что Пушкин писал эти строки, созерцая дворец Павла I из окна квартиры Тургеневых, полный впечатлений от взволновавшей его беседы.

«Инженерный замок», созданный по замыслу вдохновенного зодчего В. И. Баженова,[33] окруженный со всех сторон каналами с подъемными мостами, с каменной облицовкой торжественного входа, с башней, завершенной иглой, напоминал о той ночи 11 марта 1801 года, когда «погиб увенчанный злодей».[34] Мысль о цареубийстве, как отмечал и Пушкин, была близка многим членам тайных обществ. Она не была чужда и самому поэту.

Окруженный туманом, «забвенью брошенный дворец» говорит не только о недавнем прошлом, по и о возможном будущем: этот замок, согласно замыслу оды «Вольность», должен был служить предостережением царям, попирающим «вольность» и «закон».

И в первой главе «Евгения Онегина» несколько строк посвящены невской панораме. Описывая встречу автора со своим героем, Пушкин говорит об их прогулке белой ночью по Дворцовой набережной:

Когда прозрачно и светло.
Ночное небо над Невою…

Друзья, погруженные в воспоминания, стояли на набережной, опершись о гранит.

Все было тихо; лишь ночные.
Перекликались часовые;
Да дрожек отдаленный стук.
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке.
Рожок и песня удалая…[35]

В письме к брату Пушкин послал свой рисунок, изображавший на набережной двух молодых людей, и просил отыскать художника, который смог бы сделать иллюстрацию к изданию «Евгения Онегина»:

«Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно». Под картинкою написано карандашом: «1. хорош. 2. должен быть опершися на гранит. 3. лодка. 4. крепость, Петропавловская»[36]

Заказанная поэтом по его рисунку иллюстрация была сделана художником А. Нотбеком, который не понял замысла поэта. В отличие от рисунка Пушкина художник изобразил его стоящим спиной к крепости.[37]

Позднее Пушкин написал шутливое стихотворение на изображенную им сцену.

Вот, перешед чрез мост Кокушкин,
Опершись… о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин.
С мосье Онегиным стоит.
Не удостоивая взглядом.
Твердыню власти роковой,
Он к крепости стал гордо задом:
Не плюй в колодец, милый мой!
(1829 г.)

Возможно, что лодка, плывшая по «дремлющей реке» в ту белую ночь, когда Пушкин и его герой Онегин стояли у гранитного парапета Дворцовой набережной, — эта лодка везла нового узника в Петропавловскую крепость. Тогда становятся понятны и слова, взятые из русской пословицы: «Не плюй в колодец — пригодится воды напиться». Пушкин и сам опасался возможности сделаться узником «твердыни власти роковой».

Насколько в сознании Пушкина крепость была тесно связана с царской властью, свидетельствуют его слова в письме к брату (январь 1824 года):

«Осталось одно — писать прямо на его имя[38] — такому-то, в Зимнем дворце, что против Петропавловской крепости»[.[39]

Это указание на всем известное местоположение дворца говорит само за себя: дворец царя и крепость-тюрьма — звенья одной системы, две стороны одной медали.

Опасения Пушкина оказаться узником Петропавловской крепости не были лишены основания. «Вольные стихи» доставили поэту широкую популярность в оппозиционных кругах.

«Тогда везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его «Деревня», «Ода на свободу», «Ура! В Россию скачет…».[40]

Все это не могло остаться тайной для правительства и для самого царя. Директор лицея Е. А. Энгельгардт сообщил Пущину слова Александра I, сказанные ему:

«Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами: вся молодежь наизусть их читает».[41]

За Пушкина вступились Карамзин и Жуковский. Слава автора «Руслана и Людмилы» сделалась уже той силой, с которой не мог не считаться и царь. Вместо Сибири Пушкин был выслан в мае 1820 года на юг России, а в 1824 году — в псковское именье Пушкиных — Михайловское.

На семь лет поэт был вынужден расстаться с Петербургом. В первой главе «Евгения Онегина» Пушкин, полный свежих воспоминаний, писал о «брегах Невы», где родился его герой. Тут же он с горечью замечает:

Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.

Петербург Пушкин увидал, впервые после разлуки, лишь в мае 1827 года.

Эта встреча не походила на встречу с Москвой. Пушкин чувствовал себя уже оторванным от Петербурга, и встреча была холодной. Слишком много накопилось в его душе тяжелых воспоминаний, не только относящихся к его личной судьбе, но и к судьбе близких ему но духу людей, в особенности воспоминаний о пяти виселицах на Кронверкском валу Петропавловской крепости!

Свое восприятие города в те годы Пушкин отразил в стихотворении 1828 года:

Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит…

Пушкин остановился в «Демутовом трактире», в той самой гостинице, где он жил некогда со своим дядей перед поступлением в лицей. В свои посещения северной столицы в 1827, 1828, 1829 годах Пушкин общался с родными, которые жили на Фонтанке у Семеновского моста. Он принял горячее участие в примирении сестры Ольги с родителями после ее тайного брака с Н. И. Павлищевым. Пушкин часто бывал в Летнем саду, гулял но старым, хорошо знакомым аллеям, то один, то в обществе Вяземского и Плетнева. Он катался на лодке с А. П. Керн (воспетой им в стихотворении «Я помню чудное мгновенье»), беседуя о недавно умершем поэте Веневитинове.[42] Он посещал острова, покрытые «темно-зелеными садами», где любовался в лунную ночь Невою, читая по памяти свои стихотворения. Поэт ходил пешком в свое «отечество» — Царское Село, «исполнен сладкою тоской».[43] С особенной сердечной теплотой встречался Пушкин со своим лицейским другом, поэтом А. А. Дельвигом, который жил в доме Тычинкина на Загородном проспекте, у Владимирского собора. 19 октября 1828 года у Тыркова состоялось очередное собрание лицейских товарищей Пушкина. В «Протоколе празднования лицейской годовщины» рукой Пушкина написано стихотворение:

Усердно помолившись богу,
Лицею прокричав ура,
Прощайте, братцы: мне в дорогу,
А вам в постель уже пора.

Во время приездов в Петербург поэт общался с друзьями своей юности, посещал излюбленные места.

И здесь, в Петербурге, III отделение следило за каждым шагом Пушкина. Но ничего крамольного в его поведении жандармы найти не могли, и бдительный помощник Бенкендорфа фон Фок в донесениях своему шефу вынужден был давать успокоительные отзывы о своем поднадзорном. Тем не менее над головою поэта «снова тучи… собралися»:[44] против него было возбуждено дело в связи с обнаружением его юношеской поэмы «Гавриилиада». Пушкина томили допросами. Однако это дело непосредственных последствий не имело. Но все возрастающая популярность великого поэта, конечно, не переставала беспокоить царя.

Как в Москве, так и в Петербурге Пушкин был желанным гостем всех салонов, которым не был чужд интерес к литературе. Поэт возобновил свои посещения салона вдовы Н. М. Карамзина — Е. А. Карамзиной. Этот салон посещали, помимо Пушкина, Жуковский, Вяземский, А. И. Тургенев — люди, которые были прежде связаны с «Арзамасом». В салоне Е. А. Карамзиной их продолжали называть арзамасскими кличками. Невысокий каменный дом с полукруглым окном в центре сохранился до наших дней на Гагаринской улице (ныне № 16).[45] Связь Пушкина с домом Карамзиных не прерывалась и в 30-х годах.

С салоном президента Академии художеств А. Н. Оленина Пушкин был также связан еще до южной ссылки. Оленин проживал на Фонтанке, у Семеновского моста, в большом доме (ныне № 101) с верандой, опиравшейся на колонки, с фронтоном и характерным для эпохи полукруглым окном в верхнем этаже. В доме А. Н. Оленина поэты и драматурги читали свои произведения. Здесь раздавались роли артистам. Художник Гонзаго писал декорации. В этом салоне некогда встречались «беседчики» с «арзамасцами». В доме Оленина Пушкин в 1819 году познакомился с А. П. Керн. После своего возвращения в Петербург поэт бывал у Олениных и в их загородной мызе Приютине.[46]

Есть дача за Невой.
Верст 20 от столицы,
У Выборгской границы,
Близ Парголы крутой,
Приют для добрых душ.

Так в «Послании к А. И. Тургеневу» писал Батюшков, вспоминая Крылова, мечтающего «о басенных зверях» «под тению березы», Гнедича, погруженного в мир греческих богов, художника Кипренского, замечающего лица тех, кого он хочет запечатлеть «кистию чудесной».

Новым для поэта салоном был тот, который создал в доме своих родных в Мошковом переулке[47] московский «любомудр» В. Ф. Одоевский.[48] Этот князь-литератор поставил себе задачу сблизить великосветское общество с литературными кругами. Но он вскоре понял, что чванный «большой свет» является замкнутой кастой. Бывал Пушкин и в салонах Е. М. Хитрово и ее дочери Д. Ф. Фикельмон, жены австрийского посланника, проживавшей в сохранившемся до нашего времени дворце с гербом на фронтоне на Суворовской площади, у Марсова поля[49] (Е. М. Хитрово была дочерью М. И. Кутузова).

Подобно тому, как в Москве Пушкин читал «Бориса Годунова» в кругу своих друзей, так и в Петербурге было устроено чтение его народной трагедии. Оно состоялось во дворце графини Лаваль — великолепном здании, построенном Тома де Томоном, прославленным зодчим, оформителем стрелки Васильевского острова. Дворец графини Лаваль расположен на Дворцовой набережной.[50] Здесь все должно было напомнить поэту о трагических событиях 14 декабря: и памятник Петру, и площадь, и самый дворец, в котором в тот год жил С. П. Трубецкой.

В числе слушателей во дворце Лаваль были и москвичи Грибоедов и Вяземский, а также великий польский поэт Мицкевич, с которым Пушкин сблизился еще в Москве.

В феврале 1828 года оба поэта стояли перед памятником Петру, и Пушкин рассказал Мицкевичу историю его создания.

Мглистый вечер плыл над Петроградом.
Под одним плащом стояли рядом.
Двое юношей. То был пришлец,
Польский странник, жертва царской мощи,
И народа русского певец,
Знаменитый в царстве полунощи.[51]

Так запечатлел этот вечер Мицкевич в своей поэме «Дзяды». Образ двух молодых поэтов, укрытых одним плащом и стоящих перед монументом Петра, вдохновлял поэтов как русских, так и польских. Он стал символом духовной близости двух славянских народов.

По всей вероятности, к этим же встречам нужно отнести слова Пушкина о Мицкевиче: «Он между нами жил». Оба поэта в своих беседах мечтали.

о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.[52]

По-видимому, чтение «Бориса Годунова» имело место и в другом петербургском салоне. Сохранилось сведение о шутливой беседе Пушкина по поводу прочитанного с И. А. Крыловым,[53] который не присутствовал на чтении во дворце графини Лаваль. Быть может, эта беседа состоялась в салоне Оленина, где поэт чаще всего мог встречаться с баснописцем.

Жизнь Пушкина в Петербурге в конце 20-х годов подсказала ему новые темы для творчества. Пушкина интересуют исторические судьбы города. Так, в «Арапе Петра Великого» он создает образ «новорожденной столицы», которая «подымалась из болота». В ней лишь виднеются первые весенние побеги, которые сулят пышный рост. В этой начальной убогости все полно великими возможностями.

«Обнаженные плотины, каналы без набережной, деревянные мосты повсюду являли недавнюю победу человеческой воли над супротивлением стихий. Дома казались наскоро построены. Во всем городе не было ничего великолепного, кроме Невы, не украшенной еще гранитною рамою, но уже покрытой военными и торговыми судами».[54]

В «Арапе Петра Великого» Пушкин показал Петербург как «огромную мастеровую», «где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заведенному порядку, занят своим делом». Герой повести, прадед поэта, Ибрагим был захвачен картиной этого творческого подъема.

«Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка и старался как можно менее сожалеть об увеселениях парижской жизни».[55]

Ибрагиму Пушкин противопоставил Корсакова, который осмыслил совершенно иначе контраст между Петербургом и Парижем. Этот низкопоклонник перед чуждой культурой изумлялся, что Ибрагим «не умер со скуки в этом варварском Петербурге». Корсаков о себе говорил: «… я в Петербурге совершенный чужестранец». Господствующей верхушке Пушкин противопоставил «народ»,[56] который «смотрел… равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр»,[57] с упорным постоянством отстаивая для себя свой жизненный уклад.

Пушкин понимал тот вред, который принес Петр I своим увлечением иностранщиной. В подготовительных текстах к «Истории Петра» Пушкин подчеркнул, что этот царь в конце жизни стремился ослабить значение иностранцев на русской службе, очевидно осознав допущенную им ошибку, которая имела столь дурные последствия. Пушкин, высоко ценя героя своих исторических поэм «Полтава» и «Медный всадник», весьма трезво характеризовал его деятельность, отмечая резко отрицательное наряду с положительным.

«Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом.[58] Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, — вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика».[59]

Эту оценку нужно помнить, читая вдохновенные строки «Петербургской повести» Пушкина, его поэмы «Медный всадник».

Не только прошлое Петербурга интересовало Пушкина. Подобно тому, как он в 30-х годах отметил изменения, происшедшие на его глазах в Москве, так он отмечал перемены, свершающиеся в Петербурге. В свои произведения Пушкин ввел изображение окраины города. Он, видимо, посетил тот район, где жил у родителей в годы юности, и был поражен происшедшими переменами.

…. Жила-была вдова,
Тому лет восемь, бедная старушка,
С одною дочерью. У Покрова.
Стояла их смиренная лачужка.
За самой будкой. Вижу как теперь.
Светелку, три окна, крыльцо и дверь.[60]

Придя сюда через восемь лет, Пушкин не нашел домика в три окна.

Лачужки этой нет уж там. На месте.
ее построен трехэтажный дом.

один из тех доходных «капитальных» домов,[61] которыми быстро начали застраиваться районы, до 30-х годов XIX века еще сохранявшие патриархальный характер.

Мне стало грустно: на высокий дом.
Глядел я косо. Если в эту пору.
Пожар его бы охватил кругом,
То моему б озлобленному взору.
Приятно было пламя…

* * *

Годы странствий Пушкина, наступившие после ссылки в Михайловское, закончились его приездом (весной 1831 года) с женой в Царское Село.

Здесь, в «городке» своей ранней юности, в домике Китаева,[62] летом 1831 года Пушкин пережил острую тревогу в связи с угрозой интервенции со стороны западных держав. Поэт писал тогда «Бородинскую годовщину» и «Клеветникам России».

С пламенным патриотическим пафосом он спрашивал врагов своей родины о причине их ненависти к русским.

За что ж? Ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы.
Мы не признали наглой воли.
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили.
Мы тяготеющий над царствами кумир.
И нашей кровью искупили.
Европы вольность — честь и мир?..
Вы грозны на словах — попробуйте на деле![63]

Поэт в эти годы обращается к тем памятникам Петербурга, которые связаны с Отечественной войной 1812 года.

Казанский собор стал своего рода музеем Отечественной войны 1812 года. В нем были собраны трофеи этой войны: знамена, ключи городов, освобожденных русскими войсками, французские маршальские жезлы и шпаги. Иконостас собора был сделан из серебра, отбитого казаками у французов, награбивших его в русских церквах.

Перед Казанским собором, на площади, окаймленной великолепными колоннадами, возвышаются и ныне два памятника, посвященные героям Отечественной войны 1812 года: направо от собора — Кутузову, налево Барклаю-де-Толли. Скульптор Орловский придал статуям полководцев величественный и торжественный облик. В Казанском соборе покоится прах великого полководца, гениального русского стратега Михаила Илларионовича Кутузова. Пушкин, после посещения его могилы, писал:

Перед гробницею святой.
Стою с поникшею главой…
Все спит кругом; одни лампады.
Во мраке храма золотят.
Столбов гранитные громады.
И их знамен нависший ряд.

И поэт обращается к вождю народной войны:

В твоем гробу восторг живет!
Он русский глас нам издает;
Он нам твердит о той године,
Когда народной веры глас.
Воззвал к святой твоей седине:
«Иди, спасай!» Ты встал — и спас…[64]

Пушкин считал Александра I лишь «нечаянно пригретым славой».[65] Честь победы поэт связывал с именем Кутузова.

В Зимнем дворце, в одном из лучших залов, после войны 1812 года была устроена галерея из портретов военных деятелей Отечественной войны 1812 года.

Над каждой группой портретов — лепной лавровый венок, в центре которого — наименование того места, где русские одержали победу. Портрет Кутузова, изображенного во весь рост, окружают поясные портреты генералов: Багратиона, Дохтурова, Ермолова, Дениса Давыдова, Александра Тучкова… По обеим сторонам портрета Барклая-де-Толли (также изображенного во весь рост) — поясные портреты Коновницына, Дорохова, Н. Н. Раевского и С. Г. Волконского (впоследствии декабриста)…

Этот памятник, посвященный великой године, несколько позднее, в стихотворении «Полководец», описал Пушкин, недаром заслуживший название поэта 1812 года.

У русского царя в чертогах есть палата:
Она не золотом, не бархатом богата;
Не в ней алмаз венца хранится за стеклом;
Но сверху донизу, во всю длину, кругом,
Своею кистию свободной и широкой.
Ее разрисовал художник быстроокой.

Поэт всматривается в эти «лица, полные воинственной отваги»:

Толпою тесною художник поместил.
Сюда начальников народных наших сил,
Покрытых славою чудесного похода.
И вечной памятью двенадцатого года.
Нередко медленно меж ими я брожу.
И на знакомые их образы гляжу.
И, мнится, слышу их воинственные клики,
Из них уж многих нет; другие, коих лики.
Еще так молоды на ярком полотне,
Уже состарились и никнут в тишине.
Главою лавровой…

Лишь этот зал из всего Зимнего дворца отметил в своем творчестве Пушкин.

Осенью 1831 года Пушкины переехали в Петербург — на этот раз в центр города, сперва на Вознесенский проспект, где прожили несколько дней, а затем на Галерную. На письмах Пушкина к жене появилась надпись: «М. Г. Наталии Николаевне Пушкиной в Галерной, в доме Брискорн». Это был один из тех доходных домов, которые так невзлюбил поэт. Высокий фасад в четыре этажа, не считая подвального, с длинными рядами окон, лишь в бельэтаже оттененных наличниками, — дом, лишенный всяких украшений.

Как родители поэта постоянно меняли свои квартиры в Москве, так Пушкин менял их в Петербурге.[66]

По переезде в столицу поэт оказался вовлеченным в круговорот светской жизни. Наталия Николаевна, прославленная красавица, приглянулась царю. Пушкин писал в дневнике 1 января 1834 года:

«Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове».[67]

Эта царская «милость» глубоко оскорбила Пушкина. Он писал жене о том чувстве унижения, которое испытал, получив этот придворный чин. Письмо было перлюстрировано, и его содержание сообщено царю. Пушкин записал в дневнике:

«Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного».[68]

Пушкин всячески уклонялся от посещений дворца.

«Говорят, что мы (т. е. камер-юнкеры. — Н. А.) будем ходить попарно, как институтки… Ни за какие благополучия![69]»[70]

Поэт демонстративно отсутствовал на церемонии присяги наследнику, на торжестве открытия Александровской колонны («Александрийского столпа»); он уклонился и от посещения бала в доме Нарышкиных, где должен был быть «весь Петербург».

«Но я был в народе, и передо мной весь город проехал в каретах»,[71]

писал Пушкин жене. И далее:

«Надеюсь не быть ни на одном празднике. Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать…»[72]

И еще через несколько дней:

«В свете не бываю; от фрака отвык».[73]

И в дневник он заносит:

«Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода?»[74]

Поэт стремится к углубленной работе в архивах. В нем все ярче разгорается интерес к родной истории и в особенности к народным восстаниям. О Степане Разине он писал еще в Михайловском. Теперь Пушкин занят Пугачевым. Он готовится к путешествию в Оренбургский край в поисках следов восстания. Пушкин радуется, что его библиотека «растет и теснится»,[75] он хочет в Михайловском на Савкиной горе устроить филиал своей библиотеки.[76] Пушкина влечет уединение Михайловского или Болдина; там его вновь посетит вдохновенье, там он переживет вновь то состояние, о котором поэт писал:

Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем…
(«Осень», 1833 г.)

Пушкин пишет владелице Тригорского:

«Петербург совершенно не по мне, ни мои вкусы, ни мои средства не могут к нему приспособиться!»[77]

Домом поэта становится Летний сад:

«Я вставши от сна иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу; я в нем дома».[78]

Быть может, липы Летнего сада и уединение чем-то напоминали ему сады Михайловского и Болдина.

Пушкин продолжает посещать те салоны, в которых бывал в конце 1820-х годов. Теперь он связан с салоном А. О. Смирновой (урожденной Россет). Эта маленькая женщина, похожая на цыганку, отличалась «живым умом, образованностью и отзывчивостью».[79] В ее «фрейлинской келье» на четвертом этаже Зимнего дворца встречались Пушкин, Гоголь, Жуковский. Здесь Пушкин рассказывал о кишиневской ссылке, о скитаниях по степям Бессарабии, о цыганских таборах, о своем любимом Михайловском. По возвращении из Болдина здесь он читал свои «Маленькие трагедии». Здесь же он слушал гоголевские повести «Миргород». (После чтения «Тараса Бульбы» Пушкин, по словам А. О. Смирновой, сказал:

«Это эпопея, в которой можно было бы найти материал для прекрасной драмы».[80]

Возможно, что именно здесь Пушкин подал Гоголю идею «Ревизора».)

Популярность великого поэта все росла. Начинающие писатели преклонялись перед ним, старались подражать ему. Юный И. С. Тургенев, в те годы увлекавшийся опытами в области поэзии, писал о своем впечатлении от мимолетных встреч в Петербурге с Пушкиным:

«Войдя в переднюю квартиры Петра Александровича,[81] я столкнулся с человеком среднего роста, который уже надел шинель и шляпу и, прощаясь с хозяином, звучным голосом воскликнул: «Да! да! Хороши наши министры! Нечего сказать!» — засмеялся и вышел. Я успел только разглядеть его белые зубы и живые, быстрые глаза[82]».[83]

Лишь позднее Тургенев узнал, что этот неизвестный человек, презрительно отозвавшийся о министрах, был чтимый им поэт.

«Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога».[84]

Последний раз Тургенев видел Пушкина незадолго до его гибели в доме В. В. Энгельгардта.

«Он стоял у двери, опираясь на косяк, и, скрестив руки на широкой груди, с недовольным видом посматривал кругом. Помню его смуглое, небольшое лицо, его африканские губы, оскал белых, крупных зубов, висячие бакенбарды, темные желчные глаза под высоким лбом почти без бровей — и кудрявые волосы…»[85]

Именно таким запечатлел поэта художник Линев. То было изображение Пушкина, задыхавшегося в тисках двора, отразившее его тогдашнее душевное состояние. Его прошение об отставке вызвало крайнее неудовольствие царя, как проявление «неблагодарности».

Несмотря на подавленное настроение, кипучая анергия Пушкина не иссякала. Он решил осуществить старый план — издавать журнал. Пушкин хотел противопоставить продажному триумвирату петербургской журналистики: Сенковскому, Гречу и Булгарину — новый орган передовой литературы. Он хотел «очищать русскую литературу[86]»,[87] хотя и сознавал, что на стороне его литературных врагов будет находиться жандармское III отделение. Самое название журнала — «Современник» — подчеркивало его прогрессивное направление. Пушкин привлек к журналу наиболее выдающихся писателей, в том числе Гоголя. Он хотел привлечь и Белинского. Через своего московского друга П. В. Нащокина Пушкин послал ему в мае 1836 года экземпляр «Современника»:

«Пошли от меня Белинскому… и вели сказать ему, что очень жалею, что с ним не успел увидеться».[88]

Случилось так, что эта посылка приобрела символическое значение. Заглохнувший после смерти Пушкина журнал через 10 лет был поднят на небывалую для русской журналистики высоту именно Белинским.

О своем журнале Пушкин писал:

«Я сам начинаю его любить и, вероятно, займусь им деятельно».[89]

Этому сбыться не было суждено. Не прошло и года, как смерть поэта оборвала начатое дело.

В 1830-е годы Петербург все чаще являлся местом действия в повестях Пушкина. В «Пиковой даме» впервые в русской классической литературе показана ненастная петербургская ночь, когда воет ветер, падает мокрый снег и тускло мерцают фонари. Это тот фон, на котором совершаются трагические события. В «Станционном смотрителе» упомянуты гостиница Демута и Литейный проспект. В «Египетских ночах» Пушкин возвращается к теме первой главы «Евгения Онегина», показывает петербургского денди, его изысканный кабинет и светский вечер. И в неоконченных повестях 30-х годов местом действия является Петербург, его большой свет, который мог наблюдать Пушкин и который так ему опостылел. В «Русском Пеламе» должна была быть показана закулисная жизнь кутящей «золотой» молодежи, притоны разврата и карточной игры. В отрывке «Гости съезжались на дачу» — опять верхушка большого света, петербургская аристократия с посещающими ее послами европейских держав. Возможно, что здесь отразились впечатления от салона Фикельмон. «Роман в письмах» включал набросок светского бала.

Одна из неоконченных повестей начинается словами:

«На углу маленькой площади, перед деревянным домиком, стояла карета, явление редкое в сей отдаленной части города. Кучер спал, лежа на козлах, а форейтор играл в снежки с дворовыми мальчишками».[90]

Эта бытовая картина уводит читателя снова в Коломну. Сюда сбежала героиня начатой повести, проживавшая с мужем на Английской набережной — одной из самых аристократических артерий столицы. В Коломне она надеялась начать новую, свободную жизнь.

В восьмой главе «Евгения Онегина» описан бал в одном из петербургских дворцов. Эти строфы романа обрели силу сатиры.

Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лицы,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые.
В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Неулыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший.
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах.
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.

Далее поэт рисует завсегдатаев светских балов.

«Тут был на эпиграммы падкий, на все сердитый господин… Тут был Проласов, заслуживший известность низостью души… В дверях другой диктатор бальный стоял картинкою журнальной, румян, как вербный херувим, затянут, нем и недвижим».

В варианте, не опубликованном Пушкиным, дано понять, что это и есть тот придворный мир, который окружал царя. На балу появляется Лалла Рук (прозвище жены Николая I).

И взор смешенных поколений.
Стремится, ревностью горя.
То на нее, то на царя…[91]

Изображение царской четы на фоне сатирической картины великосветского бала являлось, конечно, в глазах двора большой дерзостью. По поводу этого наброска А. О. Россет писала:

«Пушкин читал нам «Онегина». Много смеялись над описанием вечеров, оно забавно; но всего нельзя будет напечатать. Он отлично изобразил императрицу, крылатую лилию Лалла Рук; совершенно обрисовывает ее».[92]

Пушкин, живо интересуясь в последний период своей жизни борьбой народа против угнетения, фольклором, создавая сказки, повести «История села Горюхина», «Дубровский», «Капитанская дочка», исследования о восстании Пугачева, отдавал дань художника и петербургским впечатлениям, разнообразно преломляя их в своем творчестве. Гневные оценки Пушкиным великосветского общества Петербурга не характеризуют по существу отношения поэта к великому русскому городу. Только в поэме «Медный всадник» поэт ответил на вопрос об историческом значении Петербурга.

В августе 1833 года Пушкин временно прощался с северной столицей, уезжая в Поволжье.

Жене с дороги он писал:

«Нева так была высока, что мост[93] стоял дыбом; веревка была протянута, и полиция не пускала экипажей. Чуть было не воротился я на Черную Речку. Однако переправился через Неву выше и выехал из Петербурга. Погода была ужасная. Деревья по Царскосельскому проспекту так и валялись, я насчитал их с пятьдесят. В лужицах была буря. Болота волновались белыми волнами… Что-то было с вами, петербургскими жителями? Не было ли у вас нового наводнения? Что, если и это я прогулял? Досадно было бы».[94]

Впечатление от начинающегося наводнения было столь сильно, что оно дало толчок поэту к осуществлению задуманной им поэмы о петербургском наводнении 7 ноября 1824 года. Продолжая свое путешествие, Пушкин писал жене в сентябре 1833 года:

«Уехал писать, так пиши же… поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит — я и в коляске сочиняю».[95]

При первой вести о наводнении 7 ноября 1824 г. он писал брату из Михайловского:

«Что это у вас? Потоп! Ничто проклятому Петербургу».

Четвертого декабря, упорно называя наводнение библейским термином «потоп», он вновь пишет брату и сестре:

«Этот потоп с ума мне нейдет».[96]

Пушкин удовлетворен тем, что в Петербурге объявлен траур.

«Закрытие феатра и запрещение балов — мера благоразумная. Благопристойность того требовала. Конечно, народ не участвует в увеселениях высшего класса, но во время общественного бедствия не должно дразнить его обидной роскошью. Лавочники, видя освещение бельэтажа, могли бы разбить зеркальные окна…»

Далее поэт просит выделить какую-нибудь сумму из его гонорара за «Евгения Онегина» для помощи «несчастным».

«Но прошу, без всякого шума, ни словесного, ни письменного».[97]

Итак, наводнение 1824 года и впечатление от Невы в час отъезда из Петербурга в 1833 году дали материал поэту для его будущей поэмы «Медный всадник». Чтение Пушкиным «Дзядов» Мицкевича подкрепило желание написать поэму о Петербурге, в которой был бы дан апофеоз этого города. В основу поэмы Пушкин, как уже было здесь отмечено, положил мысль о «победе человеческой воли над супротивлением стихий».[98] Свою поэму Пушкин назвал «Петербургской повестью». Обитатель Коломны, мелкий чиновник из обедневшего дворянского рода, потерпел крах в своей личной жизни, крах, который он осознал как результат создания «града Петра» на болоте. Белинский превосходно определил основную идею «Медного всадника».

«При взгляде на великана, гордо и неколебимо возносящегося среди всеобщей гибели и разрушения и как бы символически осуществляющего собою несокрушимость его творения, мы хотя и не без содрогания сердца, но сознаемся, что этот бронзовый гигант не мог уберечь участи индивидуальностей, обеспечивая участь народа и государства[99]».[100]

Наводнение дано в трех моментах.

… Нева всю ночь.
Рвалася к морю против бури,
Не одолев их буйной дури…
И спорить стало ей невмочь…

И далее:

Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась.

Далее дан город во власти затопившей его реки.

Стояли стогны озерами,
И в них широкими реками.
Вливались улицы…

Торжество стихийных сил длилось недолго.

… Утра луч.
Из-за усталых, бледных туч.
Блеснул над тихою столицей.
И не нашел уже следов.
Беды вчерашней…
В порядок прежний все вошло.

«Медный всадник» торжествует.

«И нам чудится, что среди хаоса и тьмы этого разрушения из его медных уст исходит творящее „да будет“».[101]

Центральный образ поэмы — Петр здесь в поэме не «самовластный помещик», а носитель творящих разумных сил. Во вступлении он показан вызывающим к бытию новый град своей «волей роковой».

На берегу пустынных волн.
Стоял Он, дум великих поли,
И вдаль глядел…
И думал Он.
………………………………………..
Здесь будет город заложен…

Кто он? У Пушкина «Он» с большой буквы. Имя не названо. Это умолчание придает особенную торжественность. Петр превращен в символ творческой мысли, символ той воли, которая побеждает «супротивление стихий». В дальнейшем символический смысл выступает еще сильнее. Петр становится «Медным всадником», «кумиром на бронзовом коне». Поэт называет его «мощным властелином судьбы», «чьей волей роковой над морем город основался». Такое понимание Петра весьма не понравилось царю-цензору. «Медный всадник» не был пропущен. И лишь после гибели Пушкина, когда Жуковский, согласно указаниям Николая, изменил текст, петербургская поэма Пушкина вышла в свет. В ней «кумир» был заменен «гигантом», а вместо многозначительных строк:

Того, чьей волей роковой.
Над морем город основался…

после поправок Жуковского стояло:

И с распростертою рукой.
Как будто градом любовался.

Пушкин в «Медном всаднике» запечатлел чеканными строками лучший памятник старого Петербурга — творение Фальконета, в которое скульптор вложил глубокую идею, сумев найти для нее выразительную форму. Всадник возвышается на скале, имеющей форму падающей волны.[102] Вознесенный над гранитным пьедесталом, он конем попирает змия, олицетворение злых сил.

Линии, стремительно разбегающиеся, определяют формы коня, очерчивают складки плаща, отброшенного назад сильным движением, формируют космы развевающейся гривы. Внезапно движение, парализованное какой-то могучей силой, замирает в круто подогнутых, застывших в воздухе передних ногах коня. Силе взлета, бурного устремления вперед противопоставлена сдерживающая сила. Она подчеркнута поворотом головы всадника, спокойным и твердым, а также линией правой руки, пересекающей быстрым и властным жестом общее движение, жестом, повелительно вносящим успокоение.

Голову Петра делал не сам Фальконет, а его ученица Калло. Это — не голова императора в короне, как на статуе Петра I работы Растрелли-отца. Это — голова героя, увенчанная лавровым венком. Профиль очерчен резко. Воспаленные от бешеной скачки глаза расширены, точно перед взором раскрываются еще неведомые дали:

Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной.
Россию поднял на дыбы?

Памятник Петру I был в полной мере оценен лишь в период общественного подъема, подъема, связанного и с Отечественной войной 1812 года, когда зародилась легенда о «Медном всаднике» как страже и защитнике северной столицы, и с движением вольнолюбивых декабристов.

«Отчего битва 14 декабря была именно на этой площади?» — спрашивал Герцен и отвечал:

«Четырнадцатое декабря 1825 года было следствием дела, прерванного 21 января 1725 года. Пушки Николая были обращены против возмущения и против статуи».[103]

Поэт, возвеличивая основателя города, возвеличивал и его детище Петербург.

Красуйся, град Петров, и стой.
Неколебимо, как Россия.

В «Медном всаднике» Пушкин раскрыл прогрессивное значение Петербурга. Это его большая заслуга. В свете последующей истории великого города идея пушкинской поэмы приобретает особое значение. В середине прошлого века Петербург стал тем городом, с которым связали свою деятельность революционные демократы: Белинский, Некрасов, Добролюбов, Чернышевский, Салтыков-Щедрин, боровшиеся с косными силами, тормозящими развитие русского народа. И теперь народы Советского Союза и все прогрессивное человечество преклонились перед героизмом непобедимого города, города Ленина, города-героя, который в годы Великой Отечественной войны (1941–1945) вынес жесточайшую блокаду, сохраняя до победного конца непоколебимое мужество, и покрыл себя неувядающей славой.

Когда мы читаем то, что Пушкин писал о Петербурге, когда вдумываемся в его высказывания о нем, казалось бы, противоречивые, мы должны уметь разобраться: о каком Петербурге думал он в том или другом случае. Глубокий патриот умел отличать то, что принадлежит векам, от случайного, преходящего. Когда он писал:

Красуйся, град Петров, и стой.
Неколебимо, как Россия.

поэт думал о городе, который явился выражением истории русского народа в новое время. Этот возглас поэта был обращен к грядущим векам.

Но когда Пушкин называл северную столицу «приемной»,[104] когда он писал о своей ненависти и презрении к этому городу, то он имел в виду царскую столицу с ее «знатной чернью»,[105] которая вела поэта к гибели.

С Петербургом, столицей Российской империи, городом царей, не мог мириться поэт. Через разные моменты петербургской жизни Пушкина прошли три царя:

«Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий… упек меня в камер-пажи под старость лет[106]».[107]

Но Пушкину не было суждено освободиться от цепей, приковавших его к царскому двору. Опала Александра I была ему легче «милости» Николая I.

А тот, чья дерзкая рука,
Полмир цепями обвивая,
И несогбенна и крепка,
Как бы железом обвитая,
Свободой дышащую грудь.
Не устыдилась своевольно.
В мундир лакейский затянуть.
Он зло и низостно, и больно.
Поэта душу уязвил,
Когда коварными устами.
Ему он милость подарил.
И замешал между рабами.
Поэта с вольными мечтами.[108]

Так «сын декабристов» Н. П. Огарев охарактеризовал те сети, в которых до конца бился поэт, тщетно пытаясь вырваться на волю.

Дуэль Пушкина и Дантеса состоялась 27 января 1837 года. В утро рокового дня поэт писал Л. О. Ишимовой, восхищенный ее «Историей в рассказах».[109] Он до конца оставался на своем посту литератора. Был час дня, когда Пушкин завез своего секунданта, лицейского товарища К. К. Данзаса, к секунданту противника д'Аршиаку. В кафе Вольфа и Беранже, на углу Невского проспекта и Мойки, поэт поджидал своего секунданта. Через несколько дней в этом же кафе с глубоким волнением читали стихотворение юного Лермонтова «Смерть поэта».

Дуэль происходила близ Черной речки, за Комендантской дачей… Здесь Пушкин получил смертельную рану.

В дни, когда угасала его жизнь, толпы народа стояли на набережной канала перед домом Волконской;[110] затаив дыхание, ожидали вестей. Но надежды были тщетны! Пушкин скончался 29 января (старого стиля) 1837 года.

Погиб, как светоч, дивный гений,
Увял торжественный венок.[111]

Петербург в это время, по свидетельству очевидцев, напоминал Париж в дни революции. Пушкин, казавшийся столь опасным при жизни, после смерти сделался еще грознее. Правительство растерялось. Оно принимало свои меры. Кабинет поэта был опечатан. Отпевание, назначенное в Исаакиевском соборе, было воспрещено: опасались слишком большого стечения народа. Печальный обряд состоялся в небольшой Конюшенной церкви, ближайшей к дому Волконских. Но площадь перед храмом была покрыта народом; представлены были все слои населения. В особенности много было молодежи. На отпевание пришли лицейские товарищи Пушкина, с ними пришел и бывший директор лицея Е. А. Энгельгардт. В толпе был и «дедушка» Крылов. Цензор А. В. Никитенко занес в свой дневник:

«Это были действительно народные похороны».[112]

Прах поэта спешно перенесли в подвал церкви и в глухую зимнюю ночь тайно увезли из города. Гроб сопровождали: А. И. Тургенев, дядька поэта Н. Т. Козлов и жандарм. Это было ночью 3 февраля.

Пушкин похоронен у стен Святогорского монастыря, близ села Михайловского. Желание поэта исполнилось: его «бесчувственное тело» покоится близ «милого предела».[113]

* * *

Ленинград чтит память первого русского народного поэта. На Мойке, в последней квартире поэта, устроен музей. Здесь собраны вещи поэта, портреты и картины, украшавшие эти стены, библиотека из книг, которые могли быть у Пушкина. В годовщины его кончины ленинградцы устраивают здесь траурные собрания. У Черной речки, на том месте, где состоялась роковая дуэль, скромный, но многоговорящий памятник.

Институт русской литературы носит имя «Пушкинского дома». Именем поэта в 1937 году назван самый старый театр Ленинграда.

В Ленинграде, в дни юбилея 1949 года, в сквере одной из центральных площадей, на газоне, покрытом ковром пышных гортензий, был заложен новый памятник Пушкину[114] — певцу «юного града».

На этой площади, носящей ныне имя площади Искусств, все напоминает нам поэта. Она оформлена в его эпоху, в 30-х годах прошлого века. За узорной оградой, в глубине парадного двора, виднеется великолепный дворец; в нем ныне Государственный Русский музей.[115] Здесь собраны как портреты Пушкина, так и иллюстрации выдающихся русских художников к его произведениям. Налево от него — существующий с 1833 года Малый оперный театр.[116] На сцене его исполняются оперы русских композиторов — истолкователей творческих замыслов Пушкина. На другом конце площадки — здание старого Дворянского собрания с великолепным колонным залом. Здесь в наше время — филармония.[117] Пушкин посещал и театр и собрание.

Выбор места для памятника сделан удачно. Но не о памятнике из бронзы и гранита думал поэт, слагая свою лебединую песню:

Вознесся выше он главою непокорной.
Александрийского столпа.[118]

«Непокорная глава» Пушкина «вознесена» ныне так высоко, что она видна всему миру.

Notes

1

Здесь и далее на с. 259–260 цитаты из «Медного всадника».

2

См. также: Анциферов Н. П. Район морского порта (эпоха торгового капитализма): Экскурсия по Васильевскому острову (Стрелка и Тучкова набережная) // Анциферов Н. П. Теория и практика экскурсий по обществоведению. Л., 1926 (С. 156–211).

3

В основу градостроительной планировки Петербурга легли дне системы: «шахматная», прямоугольно-сетевая планировка Васильевского острова и радиально-дуговая — Адмиралтейской стороны, центром которой стал «трезубец» улиц, сходившихся к Адмиралтейству (Невский, Гороховая и Вознесенский).

4

Решетка Летнего сада со стороны Невы установлена в 1771–1784 гг. по проекту Ю. М. Фельтена и П. Е. Егорова. Устройство ограды сада было связано с облицовкой гранитом невских набережных.

5

В 1806–1823 гг. по проекту зодчего А. Д. Захарова возвели третье ныне существующее здание Адмиралтейства.

6

Строительство Казанского собора и Горного института было завершено в 1811 г.

7

Михаил Сутырин — крепостной мастер; в 1819 г. изобрел оригинальную коноводную машину для вождения судов против течения.

8

Власов Семен Прокофьевич (1789–1821) — из крепостных; конструктор новой паровой машины; известен также своими открытиями в области химической технологии.

9

Из письма П. Г. Каховского к Николаю I от 24 февраля 1826 г. (Бороздин А. К. Из писем и показаний декабристов: Критика современного состояния России и планы будущего устройства. Спб., 1906. С. 19).

10

«Святой вольности», «свободою горели», «звезды пленительного счастья» — цитаты и парафраз из стих. Пушкина «К Чаадаеву» (1818).

11

Из стих. Пушкина «В альбом Пущину» (1817).

12

Цитата из «Апологии» Квинта Септимия Флоренса Тертуллиана (ок. 160 после 220), раннехристианского богослова (см.: Творения Кв. Септ. Флор. Тертуллиана. Киев. 1910. Ч. 1. С. 202). Труды позднеантичных и раннехристианских теологов были предметом специальных занятий Анциферова-студента в семинарии И. М. Гревса.

13

Парафраз стихов из «Медного всадника»: «Того, чьей волей роковой // Под морем город основался…»

14

См. цитату на с. 291 и примеч. к ней.

15

Совр. адрес: набережная реки Мойки, 40.

16

Из стих. Пушкина «К сестре» (1814).

17

Имеется в виду дом № 185 по набережной Фонтанки, а не канала; дом надстроен.

18

Подробнее об отражении этого района Москвы в «Путешествии из Москвы в Петербург» и в «Евгении Онегине» см. в кн.: Анциферов Н. П. Москва Пушкина. М., 1950. С. 15, 16, 32–33.

19

Так, поэт поселил в доме Клокачева («В том доме, где стоял и я» (Цитата из ранней редакции поэмы «Езерский» (1832).)) героя задуманной поэмы о наводнении. Возможно, что Пушкин заинтересовал этим районом и Гоголя, который дал его красочное описание в «Портрете». (Примеч. авт.)

20

Эта до сих пор бытующая в школьной и популярной пушкинистике точка зрения подвергнута корректировке в современных исследованиях биографии Пушкина: поэт не был принят в тайное общество прежде всего по морально-этическим соображениям (см. подробнее об этом: Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя. Л., 1981. С. 46–48).

21

Записки Пущина о Пушкине. С. А. Штрайх. Первый друг Пушкина. М., 1930, стр. 185–186. (Примеч. авт.)

22

Тургенев Н. И. Опыт теории налогов. СПб., 1818.

23

Стих. Пушкина «Венец желаниям! Итак, я вижу вас…» (1817) представляет собой отрывки, хранившиеся в памяти слушателей вступительной речи, произнесенной Пушкиным при первом его посещении «Арзамаса».

24

Арзамас и арзамасские протоколы. Л., 1933. С. 193. В наиболее полном и текстологически уточненном виде арзамасские материалы собраны в издании: «Арзамас». М., 1991. Т. 1–2.

25

Там же. С. 209.

26

Там же. С. 223 («Сонное мнение члена Эоловой Арфы (А. И. Тургенева. — Авт.)», писанное рукою Д. Н. Блудова).

27

Ныне улица Халтурина. № 30. Дом перестроен. (Примеч. авт.)

28

А. С. Пушкин. Мои замечания о русском театре. Собр. соч., т. VII, стр. 7, 1949 г., изд. АН СССР. (Примеч. авт.)

29

См. примеч. 59 к «Петербургу Достоевского».

30

Подробнее см.: Лотман Ю. М. Очерк дворянского быта онегинской поры // Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Л., 1980. С. 35–110.

31

Из стих. Пушкина «Послание к кн. Горчакову» (1819).

32

Из стих. Пушкина «N. N.» («Я ускользнул от Эскулапа…») (1819).

33

Проект Инженерного (Михайловского) замка был разработан В. Бренна (см.: Шуйский В. К. Винченцо Бренна. Л., 1986).

34

Из оды Пушкина «Вольность» (1817).

35

Нева упомянута Пушкиным и в восьмой главе «Евгения Онегина». Герой поэмы.

Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах.
Играет солнце; грязно тает.
На улицах разрытый снег.

Здесь Нева уже описана не в традициях старого времени, она очерчена вполне четко и реалистически. (Примеч. авт.)

36

Из письма Пушкина, посланного из Михайловской ссылки к Л. С. Пушкину (1-10 ноября 1824 г.). (А. С. Пушкин. Цит. изд., т. Х, стр. 107. (Примеч. авт.))

37

Речь идет о гравюре А. Нотбека, помещенной в «Невском альманахе на 1829 год».

38

Имя царя Пушкиным не названо. (Примеч. авт.)

39

А. С. Пушкин. Т. Х, стр. 80. (Примеч. авт.)

40

И. И. Пущин. Записки о Пушкине, стр. 182–183. (Примеч. авт.)

41

Пущин И. И. Записки о Пушкине // Штрайх С. Я. Первый друг Пушкина. М., 1930. С. 190.

42

Этот эпизод описан А. П. Керн в «Воспоминаниях о Пушкине» (см.: Керн А. П. Воспоминания о Пушкине. М., 1987. С. 53).

43

Из стих. «Воспоминания в Царском Селе» («Воспоминаньями смущенный…») (1829).

44

Из стих. Пушкина «Предчувствие» (1828).

45

Позднее Лермонтов, отправлявшийся в ссылку «с севера дальнего в сторону южную», здесь написал, прощаясь с друзьями, стихотворение «Тучки небесные, вечные странники». (Примеч. авт.) В доме Оленина в 1828 году Пушкин пережил увлечение Анной Алексеевной Олениной.

46

А. Н. Оленину (1763–1843), президенту Академии художеств и директору Публичной библиотеки, принадлежали два дома по набережной Фонтанки (ныне № 97 и 101) и загородная усадьба Приютино, где в начале XIX в. собирались известные литераторы, художники и музыканты (о салоне Оленина см.: Аронсон М., Рейсер С. Литературные кружки и салоны. Л., 1929. С. 145–151, 274–275). В 1974 г. в Приютине (ныне Всеволожский район) был открыт музей-усадьба Олениных (в настоящее время реставрируется).

47

Совр. адрес: Запорожский переулок, 1/3 (дом не сохранился).

48

Речь идет о московском философско-литературном кружке «Общество любомудрия» (1823–1825), в который входили В. Ф. Одоевский (председатель), Д. В. Веневитинов (секретарь), И. В. Киреевский, А. И. Кошелев, С. П. Шевырев и др. Кружок сыграл заметную роль в разработке идеалистической философии искусств в России на основе теории Спинозы, Канта, Фихте и особенно Шеллинга.

49

Совр. адрес: Дворцовая набережная, 4.

50

Совр. адрес: набережная Красного Флота, 4.

51

Мицкевич Адам. Памятник Петру Великому (Из «Приложения» части третьей поэмы «Дзяды»; перевод П. Антокольского) (см.: Мицкевич А. Избранное. М., 1946. С. 391).

52

В некрологе о Пушкине А. Мицкевич сделал весьма интересное сообщение:

«Что происходило в его (Пушкина) душе? Прониклась ли она втихомолку влияниями того духа, который одушевляет произведения Манцони и Сильвио Пелико (свободолюбивых поэтов, преследуемых правительством, ставших представителями так называемой страдальческой поэзии. — Н. А.)? Или же его воображение работало над воплощением идей, вроде тех, какие возвестили Сен-Симон и Фурье? Этого я не знаю; в его мелких стихотворениях и беседах появились признаки обоих этих направлений»

(Poezye Adama Mickiewicza. Warszawa — Petersburg, 1888. Т. 4. Р. 309–310 (перевод Н. П. Анциферова).

Манцони — Алессандро Мандзони (1785–1873), итальянский писатель; Сильвио Пеллико (1789–1854) — итальянский писатель, карбонарий.). А. Mickiewicz. Poezye: 1888, стр. 309. (Примеч. авт.)

53

Об этом эпизоде см.: Вяземский П. А. Жуковский. — Пушкин. О новой пиитике басен // Вяземский П. А. Сочинения. М., 1982. Т. 2. С. 105–106.

54

А. С. Пушкин. Т. VI, стр. 21. (Примеч. авт.)

55

Там же, стр. 25. (Примеч. авт.)

56

А. С. Пушкин. Т. VIII, стр. 121. (Примеч. авт.)

57

Из статьи Пушкина «Заметки по русской истории XVIII века» (1822).

58

Там же. Т. IX, стр. 413. (Примеч. авт.)

59

Из «Истории Петра» Пушкина (1835–1836).

60

Здесь и далее цитаты из «Домика в Коломне» (1830).

61

О «доходном доме» см. примеч. 50 к «Петербургу Достоевского».

62

Совр. адрес: Пушкинская улица. 2; ныне филиал Всесоюзного музея А. С. Пушкина.

63

«Клеветникам России» (1831).

64

«Перед гробницею святой…» (1831).

65

«Евгений Онегин» (гл. Х, строфа I).

66

Из дома Брискорн поэт переехал на Фурштатскую и поселился в квартире, которую занимал до 1825 года декабрист Вадковский. На конвертах писем Пушкина к жене появился новый адрес: «М. Г. Наталии Николаевне Пушкиной. В С.-Петербурге на Фурштатской, в доме Алымова». Здесь родилась старшая дочь Мария. Из этого небольшого дома (ныне участок № 20 по улице Лаврова) Пушкины переехали в конце 1832 года на Б. Морскую в дом Жадимеровского (ныне улица Герцена, № 26), а оттуда в мае 1833 года выехали па дачу Миллера на берег Черной речки. Эта окраина столицы становилась модным дачным местом. Здесь проводили лето: А. И. Тургенев, Н. И. Греч, художник Федор Толстой. На зиму Пушкины сняли квартиру в доме Оливио (ныне улица Пестеля, № 5), близ Летнего сада, куда часто уходил Пушкин и проводил там целые дни. Здесь Пушкины прожили до августа 1834 года и перебрались поблизости в квартиру, освобожденную П. А. Вяземским, в доме Баташова (№ 32 по набережной Жореса (Набережная Жореса (быв. Французская) — ныне набережная Кутузова, 32. Дом перестроен.)) у Прачечного моста. Лето 1836 года семья поэта провела на Каменном острове, на даче Добровольского. Последняя квартира Пушкина находилась на Мойке в доме кн. Волконской (ныне № 12), где в начале 1820-х годов жил декабрист С. Г. Волконский (Примеч. авт.)

67

А. С. Пушкин. Т. VIII, стр. 33. В Аничковом дворце на Невском проспекте, на углу Фонтанки, обычно жил Николай I. (Примеч. авт.)

68

А. С. Пушкин, Т. VIII, стр. 50. (Примеч. авт.)

69

Там же. Т. Х, стр. 472. (Примеч. авт.)

70

Из письма Пушкина жене от 17 апреля 1834 г.

71

Из письма Пушкина жене от 30 апреля 1834 г.

72

Из письма Пушкина жене от 12 мая I834 г.

73

Из письма Пушкина жене (около 29 мая 1834 г.).

74

Там же. Т. VIII, стр. 40. (Примеч. авт.)

75

Там же.

76

Об этом Пушкин писал П. А. Осиповой в письме от 29 июня 1831 г.

77

А. С. Пушкин. Т. Х, стр. 845. (Примеч. авт.)

78

Там же, стр. 490. (Примеч. авт.)

79

Неточная цитата характеристики А. О. Смирновой-Россет, приведенной в примечаниях Л. В. Крестовой в кн.: Смирнова А. О. Записки, дневники, воспоминания, письма. М., 1929. С. 363.

80

Записки А. О. Смирновой: (Из записных книжек 1826–1845 гг.). Спб., 1895. Ч. 1. С. 235. Издание представляет собой литературную мистификацию: это не публикация подлинных записок А. О. Смирновой, а сочинение ее дочери О. Н. Смирновой, лишь отчасти основанное на рассказах матери (подробнее об этом см. у Л. В. Крестовой в книге, указанной в примеч. 61).

81

П. А. Плетнев, ректор университета, проживал на Фонтанке в Екатерининском институте. (Примеч. авт.)

82

И. С. Тургенев. Полн. собр. соч., т. XII, стр. 8, изд. 1898. (Примеч. авт.)

83

Тургенев И. С. Литературные и житейские воспоминания (гл. 1. Литературный вечер у П. А. Плетнева).

84

Там же.

85

И. С. Тургенев. Полн. собр. соч., т. XII, стр. 9. (Примеч. авт.)

86

А. С. Пушкин. Т. Х, стр. 577. (Примеч. авт.)

87

Из письма Пушкина жене от 6 мая 1836 г.

88

Там же. Т. Х, стр. 583. (Примеч. авт.)

89

Там же. (Примеч. авт.)

90

«На углу маленькой площади…» (1829–1830), гл. 1.

91

Из ранних редакций «Евгения Онегина» (гл. VIII, строфа XXVI). Литературное имя «Лалла Рук» императрица Александра Федоровна получила при следующих обстоятельствах: в 1821 г. в Берлине она исполняла роль индийской принцессы Лаллы Рук в «живых картинах», поставленных на празднике при прусском дворе, сюжеты которых были заимствованы из одноименной поэмы («Lallah Rookh») Т. Мура. Пушкин назвал так Александру Федоровну вслед за Жуковским, который присутствовал на празднике и воспел будущую императрицу в стихотворении «Лалла Рук» (1821).

92

А. О. Смирнова. Записки, т. I, СПБ, 1895, стр. 55. (Примеч. авт.)

93

Ныне мост Кирова, на месте старого Троицкого моста. (Примеч. авт.)

94

А. С. Пушкин. Т. Х, стр. 436. (Примеч. авт.)

95

А. С. Пушкин. Т. Х, стр. 448. (Примеч. авт.)

96

Пушкин (как он и сам указывает в предисловии к «Медному всаднику») пользовался при описании наводнения книгой В. Н. Берха «Подробное историческое известие о всех наводнениях, бывших в Петербурге» (Берх В. Н. Подробное историческое известие о всех наводнениях, бывших в Санкт-Петербурге. Спб., 1826.). (Примеч. авт.)

97

А. С. Пушкин. Т. Х, стр. 109, 113, 114. (Примеч. авт.)

98

Из «Арапа Петра Великого» (см. цитату на с. 277).

99

В. Г. Белинский. Сочинения. Т. III, ГИЗ, 1948, стр. 608. (Примеч. авт.)

100

Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина: Статья одиннадцатая и последняя // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 3 т. М., 1948. Т. 3. С. 608.

101

В. Г. Белинский. Сочинения. Т. III. ГИЗ, 1948, стр. 608. (Примеч. авт.)

102

Эта скала — грандиозный валун, находившийся в окрестностях столицы, у моря на Лахте. По преданию, в него ударила молния. Местное население прозвало этот валун «гром-камень». Доставка его в Петербург представляла большие трудности. Сметливый ум одного кузнеца подсказал способ его перевозки. Валун везли с барабанным боем. В память этого события была выпущена особая медаль. (Примеч. авт.)

103

А. И. Герцен. Былое и думы. Т. 1. (ч. 4, гл. XXVI), стр. 352. Дата смерти Петра I указана ошибочно — он умер 28 января. (Примеч. авт.)

104

Неточность: Пушкин называл северную столицу не «приемной» а «прихожей». В «Романе в письмах» (1829) поэт писал:

«Петербург прихожая, Москва девичья, деревня же наш кабинет»

(письмо 8).

105

Из «Бориса Годунова» (сцена «Москва. Царские палаты»).

106

А. С. Пушкин. Т. Х. стр. 474. (Примеч. авт.)

107

Из письма Пушкина жене (20 и 22 апреля 1834 г.).

108

Из стих. Н. П. Огарева «На смерть поэта (По перечтении Евгения Онегина)» (1837, сентябрь).

109

Ишимова А. О. История России в рассказах для детей. Спб., 1837. Ч. 1.

110

В доме Волконских (Мойка, 12) в 1925 г. по инициативе общества «Старый Петербург — Новый Ленинград» был открыт литературный музей, преобразованный в 1937 г. в Мемориальный музей-квартиру А. С. Пушкина.

111

Из стих. М. Ю. Лермонтова «На смерть поэта» (1837); с неточностью: у Лермонтова «угас», а не «погиб».

112

Запись в дневнике А. В. Никитенко от 1 февраля 1837 г. (Никитенко А. В. Записки и дневники (1826–1877). Спб., 1893. Т. 1. С. 382).

113

Парафраз из стих. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829).

114

«Принял участие в обсуждении проекта памятника Пушкину. Проект принятый хорош, — сообщал Анциферов Г. А. Штерну 6 июня 1950 г. — Скульптор Аникушин, совсем юный, никому не известный, это хорошо»

(собрание А. Г. Штерна).

Памятник Пушкину (скульптор М. К. Аникушин, архитектор В. А. Петров) был открыт в сквере на площади Искусств в июне 1957 г.

115

Государственный Русский музей был открыт в 1898 г. в здании бывшего Михайловского дворца, построенного К. И. Росси в 1819–1825 гг.

116

Здание Академического Малого театра оперы и балета им. М. П. Мусоргского (быв. Михайловский театр) возведено в 1831–1833 гг. архитектором А. П. Брюлловым; перестроено в 1859–1869 гг. А. К. Кавосом.

117

Здание Дворянского собрания построено архитектором П. Жако в 1834–1839 гг. С 1921 г. в нем располагается Ленинградская филармония им. Д. Д. Шостаковича.

118

Из стих. Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836).

Анциферов Николай Павлович