По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии

Неизбежность метапсихологии, или введение в культуры мышления

«Из густо отработавших кино,

Выходят толпы. До чего они венозны,

И до чего им нужен кислород.»

Осип Мандельштам.

С момента первого издания в 1979 году монографии «Деятельность и установка», открывающей эту книгу, в мире произошли разительные изменения. Страну, казав­шуюся ее жителям столь же вечной и незыблемой, как некогда казалась жителям Рима великая Римская импе­рия, постигла судьба мифической Атлантиды. Историчес­кая поверхность планеты разверзлась и Советский Союз, драматически лишая осмысленности жизнь старшего по­коления и предоставляя шанс найти смысл жизни ново­му поколению, погрузился в океан времени. Не по учеб­никам истории, а на своих судьбах мы почувствовали и продолжаем чувствовать тяжелую точность недоброго по­желания: «Чтоб ты жил в эпоху перемен».

В эпоху перемен рушатся одни идолы, уступая место дру­гим, и приходят в столкновение разные идеалы мышления.

В эпоху перемен по каким-то неизвестным небесно-ис­торическим правилам решается вопрос, какие культуры, имена и идеи сотрутся из памяти и окажутся лишь быстро­течной модой, а какие приподнимутся над конкретным вре­менем и поселятся, говоря словами мастера методологии гуманитарного познания мира Михаила Михайловича Бах­тина, в «большом времени», в том времени, где живут Ари­стотель и Шекспир, Бах и Спиноза, Эйнштейн и Ньютон, Маркс и Достоевский, Чайковский и Фрейд, Выготский и Моцарт, Узнадзе и Бергсон. Так в эпоху перемен выясняет­ся, над КЕМ и над ЧЕМ перемены не властны.

Человек, над которым перемены не властны, основа­тель культурно-исторической психологии Лев Семенович Выготский однажды заметил, что строение человеческой личности, как и геологическое строение Земли, обладает пластами разной древности. Во время землетрясения гео­логические породы обнажаются и глазу открываются ра­нее скрытые слои истории разной древности.

Нечто подобное происходит в эпоху перемен и с обы­денной психологией, и с классической академической пси­хологией. На наших глазах в сознании и в бессознатель­ном у жителей СССР, ставшего Россией, обнажились пласты разной древности. Мы одновременно существуем в таком обширном потоке изменений, что об арифметичес­ки простом «раздвоении» личности, «раздвоении» культур, «раздвоении» политических систем, «раздвоении» соци­альных, гуманитарных и даже естественных наук говорить не приходится. И в этой ситуации геополитического сдви­га эпох мысль о том, что существует много психологий, но не существует единой психологии, столь часто повторяе­мая психологами, приобретает особый смысл. Она переста­ет быть диагнозом незрелости нашей науки, а становится спокойной констатацией реального положения дел.

Пришла пора прозреть: психологий действительно мно­го. Психологий не меньше, чем культур и исторических эпох, которые проживают отдельные личности и целые народы. И эти разные психологии произрастают из раз­ных стилей мышления и разных вкусов. И к этим раз­ным психологиям как к явлениям разных культур и нор­мальным проявлениям разных научных школ мышления вполне приложимы слова убитого тоталитарным режи­мом и ставшего бессмертным поэта Осипа Эмильевича Мандельштама, сказанные о литературных школах: «Ли­тературные школы живут не идеями, а вкусами: при­нести за собой ворох новых идей, но не принести но­вых вкусов, значит не сделать новой школы. Благодаря тому, что в России в начале столетия возник новый вкус, такие громады, как Рабле, Шекспир, Расин снялись с места и двинулись к нам в гости». (Мандельштам О. Сло­во и культура, 1987, с.66—67).

И существование разных вкусов и разных психологий в эпоху перемен только заостряют стоящий перед каж­дым психологом вопрос о свободном выборе среди раз­ных психологий психологии, близкой ему по духу, пони­манию мира и, наконец, по любви к людям, эту психо­логию творившим. Этот вопрос — особый знак поиска и обретения «точки опоры» в избранной психологом лич­ной жизни и профессии.

Вопрос о «точке опоры», о выборе изобретаемых в ис­тории человечества культурах мышления и способах орга­низации человеком своей жизни, как об этом рассказы­вал философ, по праву именуемый философом, Мераб Мамардашвили, представляет собой мета-вопрос, вопрос метафизики в ее современном понимании. Способность решать «метафизические вопросы», искать «точку опоры», прежде всего, предполагает необходимую во все эпохи, и особо востребованную в эпоху перемен возможность «вы­ходить за рамки и границы любой культуры, любой идео­логии, любого общества и находить основания своего бытия, которые не зависят от того, что случится во вре­мени с обществом, культурой, идеологией или соци­альным движением. Это и есть так называемые личност­ные основания (выделено мной. — А.А.). А если их нет, как это случилось в XX веке? Как вы знаете, одна из драмати­ческих историй (в смысле наглядно видимого разрушения нравственности и распада человека, распада человечес­кой личности) — это ситуация, когда по одну сторону стола сидит коммунист, а по другую, тот, кто его допра­шивает — тоже коммунист. То есть представители одного и того же дела, одной и той же идеологии, одних и тех же ценностей, одной и той же нравственности. И если у того, кого допрашивают, нет независимой позиции — в смыс­ле невыразимой в терминах конкретной морали, то по­ложение ужасно. Можно выдержать физические мучения, а вот человеческий распад — неминуем, если ты целиком находишься внутри идеологии, и ее представляет твой же палач или следователь.

—  Но он может считать, что заблуждается?

—  Ну, вот это заблуждение как раз и разрушает лич­ность. Потому что когда ты слышишь свои же собственные слова из других уст, которым не веришь и которые явля­ются причиной совершенно непонятных для тебя фантас­магорических событий, то и стать некуда. Нет точки опо­ры вне этого. А метафизика предполагает такую точку (выделено мной. — А.А.). И в этом смысле она — залог и условие не-распада личности. Конкретная история лаге­рей в разных странах показала, какую духовную стой­кость проявляли люди, имеющие точку опоры (те, кто были «ходячие метафизики», скажем так). Тем самым я хочу сказать, что метафизика всегда имеет будущее» (Мамардашвили М.К. Необходимость себя. Введение в фило­софию, 1996, с.114).

Я решился привести столь обширный фрагмент из этой книги Мераба Мамардашвили не только потому, что он трагично передает необходимость постановки метафизи­ческих вопросов и раскрывает лежащее в основании этой книги понимание метапсихологии. Психологу нечего пря­таться от своих личностных смыслов. И поэтому я считаю нужным сказать, что именно благодаря Мерабу Константиновичу Мамардашвили, которого в самом начале семи­десятых годов один из лидеров современной психологии декан факультета психологии МГУ Алексей Николаевич Леонтьев, пригласил читать курс «Методологические про­блемы психологии» в МГУ, немало психологов моего по­коления ощутили «необходимость себя». Этот поступок А.Н.Леонтьева, говорю об этом без преувеличения, во мно­гом определил и мою собственную судьбу. Лицом к лицу лица не увидать. И вряд ли в те годы я с достаточной полнотой понимал, что встреча с философом Мерабом Мамардашвили помогла некоторым из нас стать психоло­гами, почувствовать пьянящее, вполне неклассическое и нерациональное чувство свободы мышления. Чувство, даю­щее точку опоры и побудившее среди многих психологий избрать психологии, принесшие культуру неклассического релятивистского независимого понимания множественнос­ти мира.

Великое видится на расстоянии. В социальной биогра­фии науки, как и в собственной личной биографии, по­рой срабатывает эффект обратной перспективы: чем даль­ше отодвигается во времени событие, тем более отчетливо, объемно проступают значение и личностный смысл этого события.

К числу событий, которое без оговорок можно назвать историческим для судеб психологии, относятся рождение двух близких по духу культур мышления в двадцатых годах XX века, прорвавшихся по ту сторону сознания и ограни­чивающего мысль прошлых столетий классического идеала рациональности (М.К.Мамардашвили) — культур мышле­ния Л.С.Выготского и Д.Н.Узнадзе. Попыткой приоткрыть значение этих событий является предлагаемая вниманию читателей книга «По ту сторону сознания: методологи­ческие проблемы неклассической психологии». Само на­звание этой книги явно отсылает читателя к жанру мета­психологии и перекликается с такими вошедшими в золотой фонд человеческой культуры трудами, как труды Ф.Ницше «По ту сторону добра и зла», 3.Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», Б.Скиннера «По ту сто­рону свободы и достоинства». Лейтмотивом, проходящим через всю эту книгу, являются идеи М.К.Мамардашвили о соотношении классического и неклассического идеала рациональности в философии и научном познании мира.

В этой книге представлены как бы три витка общения сознаний школ Л.С.Выготского и Д.Н.Узнадзе, три взаи­мопроникающих пласта мышления. Метками этих трех пла­стов выступают как бы три фокуса внимания: психология установки, психология деятельности и как нерациональным объять рациональное. Названия этих разделов являются сим­воличными и условными по многим обстоятельствам.

Они условны, прежде всего потому, что и Д.Н.Узнадзе, и Л.С.Выготский, и А.Н.Леонтьев, и яркий исследователь, без которого немыслима «Психология деятельности» — Сергей Леонидович Рубинштейн, не идентифицировали себя только как авторов и представителей отдельных школ и те­орий. Они всегда выступали как носители общей психоло­гии, методологии психологии, а тем самым, обладали вполне обоснованной претензией на то, что их идеи и методы ана­лиза покрывают все поле психологической науки. К приме­ру, А.Н.Леонтьев практически не характеризовал свое на­правление как «общепсихологическая теория деятельности», «деятельностный подход в психологии», или, тем паче, не именовал его «психологией деятельности». Да и метаморфо­зы культурно-исторической психологии и так называемой «психологии деятельности» в значительной степени напо­минают метаморфозы превращения гусеницы в бабочку, в которых присутствуют и разные жизни, и разные обличья одного существа. Что же касается Д.Н.Узнадзе, то и его ге­ний творил именно общую психологию, инструментом кон­струирования которой служили представления об установке. И, тем не менее, я считаю разумным уплатить дань устояв­шейся традиции и, что не менее важно, обыденному созна­нию профессиональных психологов, облегчающему узнава­емость людей, идеи и событий. Этой данью и стали два смысловых центра книги — психология установки и психо­логия деятельности.

Второе обстоятельство, заставляющее акцентировать внимание на условности устоявшихся характеристик двух различных направлений психологии — «психология уста­новки» и «психология деятельности» — имеет более глу­бинное основание. Оно приоткрывается тогда, когда про­исходит переход от психологии — к метапсихологии, к тому, что (в буквальном значении приставки «мета») стоит «за» психологией.

Чтобы понять психологию школы Д.Н.Узнадзе, необ­ходимо постичь мета-психологию психологии установки, открыть то, что стоит «за» ней, погрузиться в ту культуру мышления, из которой школа Д.Н.Узнадзе произрастает. Вряд ли бы школа психологии установки столь органично вписалась в историю ведущих психологических школ XX века, если бы «за» психологией установки не проступали как ее исходные основания учение о монадах Готфрида Лейбница и «философия жизни», идеи о «жизненном порыве» как источнике творческой эволюции неутоми­мого французского философа Анри Бергсона. Д.Н.Узнад­зе не раз писал и о том, что «душа проникла всюду». За этими словами угадывается связь мировоззрения Д.Н.Уз­надзе с философской культурой Бенедикта Спинозы. С фи­лософией Спинозы Д.Н.Узнадзе роднит мысль о человеке как причине самого себя, то есть идея о человеке как само­причинном и, тем самым, свободном существе. Эта мысль достигает своего апогея в таком парадоксальном и убииственном для традиционных подходов к пониманию при чинности в философии тезисе школы Д.Н.Узнадзе, как положение о том, что человек приходит в свое настоящее не прямо из прошлого, а конструирует свое настоящее, как претворение эскиза будущих действий,как воплощение установок, то есть готовностей к будущим действиям.

Любым ученым, которые рисковали говорить о роли будущего в целенаправленном поведении живых систем, был уготовлен костер. Их обзывали еретиками, мистика­ми и теологами. Но именно они, и среди них Дмитрий Николаевич Узнадзе, открыли путь в страну неклассичес­кого мышления, в мир неклассической психологии, в такую теорию относительности человеческих сознаний и бессознательного, которая подстать теории относитель­ности Эйнштейна.

Теория установки по своей мировоззренческо-ценностной функции и в психологии, и в культуре изначально представляла протест против рационального образа чело­века как изолированного, вырванного из мира существа и марионетки. Мераб Мамардашвили не раз замечал, что для понимания культуры мышления того или иного фи­лософа необходимо восстановить ту ЗАДАЧУ, РАДИ ко­торой воздвигаются мировоззрения, системы, теории. Иначе мыслитель будет укоризненно смотреть на нас из прошлого и повторять: «Простите, я не о том говорил». «Задачей» Д.Н.Узнадзе было порождение и исследование «человека свободного» как активного творца биосферы. От­сюда метапсихологии Д.Н.Узнадзе с самого начала при­сущи системно-исторический подход к человеку, поло­жения о целевой детерминации жизнедеятельности и самодетерминации посредством функциональных тенден­ций поведения личности. Идеи Узнадзе, его вдохновен­ная критика экспериментального рационального разума по­могли создать неповторимый Мир Дмитрия Узнадзе, в котором люди владеют не только прошлым и настоящим, но и будущим.

Когда проникаешь «за» психологию установки в мета­психологию, то открывается возможность диалога между «психологией установки» и «психологией деятельности».

И Д.Н.Узнадзе, и Л.С.Выготский (иногда явно, иногда косвенно) включились в еще не осмысленный с доста­точной полнотой поединок за культуру неклассического мышления, поединок, до сих пор совершающийся между Спинозой и Декартом. В этом поединке сторону Спинозы решительно занимает Л.С.Выготский. В своей работе «Уче­ние об эмоциях: историко-психологическое исследова­ние»[1], написанной незадолго до смерти, Л.С.Выготский характеризует философию Спинозы как одну из величай­ших революций духа, катастрофический переворот в прежней системе мышления. Именно этот переворот в прежней си­стеме мышления стал исходной точкой кристаллизации классической рациональной культуры мышления, изоб­ретенной Рене Декартом, и неклассической релятивистской культуры мышления, изобретателем которой был Бенедикт Спиноза. Дело будущих историков психологии проследить «линию Декарта» (из культуры мышления ко­торого выросли и продолжают расти учение о рефлексах И.М.Сеченова и И.П.Павлова, бихевиоризм Дж.Уотсона, когнитивная психология и многие другие направления классической объяснительной психологии) и «линию Спинозы» (культура которого проступает за описательной психологией В. Дильтея, интенциональной психологией Ф.Брентано, учением о преднамеренной деятельности и теорией поля К.Левина, экзистенциальной психологией В.Франкла и другими направлениями неклассического ре­лятивистского мышления). В этом ряду — и «психология установки», и «психология деятельности».

Порой казусы, случайности, неожиданные жизненные эпизоды, подобно «ошибкам» и «оговоркам» в психоанали­зе, позволяют уловить близость казавшихся ранее несов­местимых концепций. Так, как-то А.Н.Леонтьев, с неко­торым удивлением и весьма понятным для семидесятых годов опасением, поделился со мной содержанием пись­ма от одного из известных западногерманских философов, полученного им после выхода в свет на немецком языке монографии «Деятельность. Сознание. Личность.» За­падногерманский ученый в восторженных тонах писал, что он воспринимает идеи этой монографии как яркое продолжение традиций интенциональной психологии Франца Брентано и поздней «феноменологии» — «фено­менологии жизненного мира» одного из самых загадоч­ных философов XX века Эдмунда Гуссерля. И сегодня, когда проживаешь логику последних исследований А.Н.Леонтьева о «полях значений» и «образе мира», подобное восприятие метапсихологии, стоящей за монографией «Де­ятельность. Сознание. Личность», вовсе не кажется заб­луждением познакомившегося с идеями А.Н.Леонтьева западногерманского философа.

Из песни слова не выкинешь. И поэтому, рассказывая о метапсихологии «психологии деятельности», историчес­ки неверно и этически постыдно не сказать о философии Карла Маркса, в идеологической упаковке которой «пси­хология деятельности» прожила многие годы в Советском Союзе.

Чтобы выразить свое отношение к этой философии, вновь приведу еще один жизненный эпизод, на этот раз уже из своей биографии. Недавно во время беседы с одним английским экономистом я услышал следующий вопрос: «Почему в России с такой яростью критикуют Маркса? Его исследования достаточно полемичны и глубоки». Дей­ствительно, почему в России те, кто вчера выплясывал ритуальные танцы поклонения марксизму, ныне закру­жились вокруг марксизма в неистовой каннибальской пляс­ке? Причина подобных перевертышей банальна и поэтому верна: «Марксизм был религией». А раз один государствен­ный бог умер, то да здравствует другой бог, или, по лучшим языческим канонам, другие боги. Не пора ли оч­нуться и, как английский экономист, с невозмутимостью отнестись к той культуре мышления, которая без сомне­ния связана с философией Маркса, и с разработкой в контексте этой философии категории «предметной дея­тельности». Маркс настолько же виновен в том, что его возвели в сан бога Ленин и Сталин, как Фридрих Ницше повинен в том, что его именем божился Гитлер. Поэтому я испытываю боль и горечь, когда в философии и психо­логии третируют «психологию деятельности» и, прежде всего, Сергея Леонидовича Рубинштейна и Алексея Ни­колаевича Леонтьева за то, что они развивали психоло­гию в СССР, окрестив ее знаменем марксистской психо­логии. Куда ближе мне позиция М.К.Мамардашвили, который в самом начале семидесятых годов с невозмути­мостью и уравновешенным гражданским героизмом по­вествовал изумленным студентам о том, что при анализе сознания и бессознательного такие исследователи (иссле­дователи, а не небожители!), как Карл Маркс и Зигмунд Фрейд разными способами искали пути решения одной задачи — задачи происхождения сознания, искали путь «по ту сторону сознания».

Несмотря на то, что любые прогнозы, а тем более про­рочества, дело неблагодарное и опасное, в заключение рискну сказать, что у XXI века существует шанс войти в историю и методологию науки под именем века «неклас­сической рациональности». На наших глазах емкая и яр­кая сравнительная характеристика классического и неклас­сического идеалов рациональности, выстраданная жизнью Мераба Константиновича Мамардашвили, становится духом нашего времени и символом неклассического мыш­ления. Обученные Мамардашвили, мы узнаем близких по стилю мышления ему людей в исследованиях Гастона Башляра «Новый рационализм» (2000), страстных критических атаках на рациональные реконструкции науки Пола Фейерабенда (см. его книгу «Против методологического принуждения. Очерк анархической теории познания», 1998) и ряда других методологов науки.

Мы осваиваем новые школы, новые вкусы, новые куль­туры мышления.

Мы живем в пространствах многих психологий, без страха воспринимая полифонию этой жизни как норму, а не патологию. И в этих пространствах, как в любых ситуациях выбора, нас подстерегает самая опустошающая опасность — опасность остаться никем, утратить «необхо­димость себя» и как личности, и как профессиональных психологов. Необходимо осознать, что можно выбирать разные психологии и стоящие за ними культуры. Можно избрать культуру психоанализа, гуманистической психо­логии, когнитивной психологии, бихевиоризма, гештальтпсихологии и т.п. Можно, увы, избрать и индуст­рию массовой культуры, в которой спешащая за модой психология редуцируется в «массовый товар», становится обезличенной, стереотипной, стандартной и действует по конформистской формуле самодовольного практицизма «чего изволите». Избрав индустрию стандартизированной массовой культуры и вырастающую из нее «товарную пси­хологию», психолог, говоря словами Эриха Фромма, мо­жет быть и сумеет «обладать многим», но вряд ли сможет «быть многим». Он совершит выбор в пользу «иметь», а не «быть».

Книга «По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии» — книга для тех, кто ищет «точку опоры». Соавторами ряда глав этой книги являются Блюма Вульфовна Зейгарник, Марта Борисов­на Михалевская, Любовь Семеновна Цветкова, Борис Сер­геевич Братусь, Вадим Артурович Петровский, Евгений Васильевич Субботский, Адольф Ульянович Хараш, Евге­ния Иосифовна Фейгенберг, Аида Меликовна Айла- мазьян, Татьяна Юрьевна Марилова, Сергей Николаевич Ениколопов, Владимир Николаевич Иванченко. Надеж­ным соратником, соавтором и преданным спутником любых поисков, описанных в этой книге, всегда была и остается Евгения Фейгенберг. Ценными советами при под­готовке издания этой книги со мной безвозмездно делил­ся мой друг и ученик Дмитрий Алексеевич Леонтьев.

Уверен, что все мои коллеги, принадлежащие к «Кру­гу Выготского, Леонтьева и Лурия» и к «Кругу Узнадзе», и прежде всего внесшие весомую лепту в становление ав­тора книги ее соавторы, были бы счастливы, если бы пси­хологи новых поколений обрели «точку опоры» в культу­рах, взращивающих конкретную психологию свободного человека, в культурах, стремящихся «быть», а не «иметь», в культурах достоинства, а не культурах полезности.

Раздел I. Психология установки. Деятельность и установка[2]

Памяти моего учителя.

Алексея Николаевича ЛЕОНТЬЕВА.

Является ли установка стабилизатором деятельности? (вместо предисловия)

Есть теории, внутренняя логика развития которых при­водит как к постановке ранее неизвестных проблем, так и к рождению нового взгляда на традиционные вопросы той или иной области научного знания. К числу таких теорий относится общепсихологическая теория деятельности. Контуры этой теории были намечены в исследованиях Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева и А.Р.Лурии в те дни, когда молодая советская психология, пройдя между Сциллой психологии сознания и Харибдой бихевиоризма, встала на путь самостоятельного развития. С тех пор прош­ло немало лет. Чем дальше развивалась теория деятельнос­ти, тем большее число различных психологических проблем — таких, как проблемы строения деятельности, взаимоотношения между психическим отражением и дея­тельностью, возникновения и развития психики, струк­туры сознания, становления личности и т.д. — находили в ней свое отражение. Для теории деятельности нет чужих проблем, так как ее последовательное развертывание при­водит к постановке вопросов, охватывающих важнейшие достижения научной психологии. Одним из таких до сих пор не исследованных вопросов является вопрос о факто­рах, придающих предметной деятельности устойчивый характер, о стабилизаторах деятельности. Этот вопрос вста­ет в ходе психологического анализа деятельности, как только мы переходим от статического рассмотрения деятельности к изучению ее динамики и пытаемся понять причины относительной устойчивости, стабильности де­ятельности в непрерывно изменяющейся среде. Предпо­ложение о существовании моментов, стабилизирующих движение деятельности, вытекает из представлений о при­роде движения. Если рассматривать движение предметной деятельности как одну из форм движения вообще, то впол­не естественно допустить, что в нем, как и в любом дви­жении, всегда присутствует тенденция к сохранению его направленности. Стабилизаторы деятельности и находят свое выражение в тенденции к сохранению направленно­сти движения, в своеобразной инерции деятельности. Без них деятельность не могла бы существовать как самостоя­тельная система, способная сохранять устойчивое направ­ленное движение. Она была бы подобна флюгеру и каждое мгновение изменяла бы свою направленность под влия­нием любых воздействий, обрушивающихся на субъекта. Обычно стабилизаторы деятельности не проявляют ника­ких признаков существования до тех пор, пока движение не встречает на своем пути те или иные препятствия. Но стоит какому-либо препятствию появиться на пути дея­тельности, и тенденция к сохранению движения в опре­деленном направлении тотчас даст о себе знать. Различные по природе проявления этой тенденции встречаются бук­вально на каждом шагу. Приведем некоторые из них. Бегун, столкнувшийся в ходе состязаний с неожиданным пре­пятствием, при попытке остановиться падает или резко наклоняется вперед. Человек, читающий набранный ла­тинским шрифтом текст, прочитывает слово «чепуха» как «реникса». Легендарный царь Крез, одерживающий одну победу за другой, воспринимает двусмысленное выс­казывание дельфийского оракула «если будет перейдена река Галис, то рухнет могучее царство» соответственно своим ожиданиям и нападает на персов. Его войска перехо­дят реку, и могучее царство действительно гибнет, только им оказывается... царство самого Креза. Один из крупней­ших физиков прошлого столетия Э.Мах так и не прини­мает до конца своей жизни теорию относительности А.Эйнштейна, резко противоречащую усвоенным им пред­ставлениям о времени и пространстве. Чеховский герой, оберегая свой душевный покой, словно отталкивает от себя представление о существовании пятен на солнце, заявляя, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Из всех этих примеров явственно следует, что тенденция к сохранению движения в опре­деленном направлении присуща самым различным фор­мам движения и имеет две стороны. С одной стороны, она является необходимым внутренним моментом процесса деятельности, обеспечивающим его стабильность. С дру­гой стороны, тенденция к сохранению движения в опре­деленном направлении проявляется в том, что субъект деятельности становится «слепым» по отношению к раз­нообразным воздействиям, не укладывающимся в русло этой тенденции. Подобного рода последствия существо­вания тенденции к сохранению направленности движения в поведении человека с большой выразительностью были переданы выдающимся советским физиологом А.А.Ухтомским: «Бесценные вещи и бесценные области реального бытия проходят мимо наших ушей и наших глаз, если не подготовлены уши, чтобы слушать, и не подготовлены глаза, чтобы видеть, то есть если наша деятельность и поведение направлены в другие стороны» (1973, с.254).

Итак, приведенные факты свидетельствуют о существо­вании тенденции к сохранению движения в определен­ном направлении на самых разных уровнях движения, в том числе и на уровне предметной деятельности. Однако между абстрактным положением, констатирующим нали­чие подобной тенденции в процессе деятельности, и кон­кретно-психологическим исследованием механизмов, обеспечивающих стабильность деятельности, лежит целая пропасть. Для того, чтобы через эту пропасть перебросить мост, следует рассмотреть, как представления о тенденции к сохранению направленности деятельности преломились в психологии, в каких фактах и понятиях проявления этой тенденции предстали перед исследователями.

В психологии наиболее адекватное и устоявшееся опи­сание тенденции к движению в определенном направле­нии или готовности действовать определенным образом выражено в термине «установка» и его многочисленных аналогах. Является ли установка стабилизатором деятель­ности? Поможет ли рассмотрение установочных явлений в деятельности субъекта глубже понять природу самих этих явлений? Приведет ли исследование этих двух вопросов к взаимному обогащению таких центральных психологичес­ких категорий, как «деятельность» и «установка»? Анализ поставленных вопросов и составляет основное содержа­ние этой небольшой монографии. Этот анализ предполагает обращение к тем разнородным феноменам и концепциям установки, которые существуют в экспериментальной психологии, и прежде всего к разрабатываемой в течение многих лет в советской психологии теории установки Д.Н.Узнадзе.

При решении вопросов о месте и функции установки в деятельности субъекта открываются два возможных пути исследования. Один путь — это путь подробного рассмот­рения представлений о природе установки и ее роли в регуляции поведения, накопленных в истории экспери­ментальной психологии. Встав на него, мы сразу же обре­таем под ногами твердую почву в виде хронологической оси, придерживаясь которой и последовательно отвечая на вопросы «что? когда? кто?» можно добраться из глубо­кой истории до современных представлений о природе установки. Но в данном случае при таком, казалось бы, надежном подходе возникают серьезные трудности, так как значение, вкладываемое различными исследователя­ми в понятие «установка», очень широко варьирует по своему содержанию, и термин «установка», взятый сам по себе, не может служить надежным ориентиром при анализе истории проблемы установки. Для того чтобы по­казать эластичность и чрезмерную перегруженность поня­тия «установка», достаточно привести длинную вереницу терминов, нередко рассматриваемых в качестве синони­мов этого понятия и отражающих в концептуальном ап­парате различных направлений многообразные проявления установки как состояния готовности к реагированию: ус­тановка (Einstellung или set), поза, ожидание, намерение, нервная установка, подготовительная установка, мотор­ная установка, сенсорная установка, установка сознания (Bewusstseinslage или conscious attitude), предиспозиция, детерминирующая тенденция, целевая установка (goal set), заданная установка (Aufgabe или task-set), квазипотреб­ность, информационная модель, вероятностное прогнози­рование, антиципация, гипотеза, схема, валентность, вектор, функциональная фиксированность, доминанта, акцептор действия, ригидная установка, социальная уста­новка (attitude), ценностная ориентация, черта, установ­ка личности и т.д. Этот и без того внушительный ряд терминов, связываемых с проявлениями установки, про­должает расти, но обилие терминов не должно заслонить два противоположных полюса понимания природы уста­новки, сложившихся в современной психологии. На одном полюсе — сведение установки к феноменам иллюзий, обусловленных фиксированной установкой. На другом полюсе — рассмотрение установки в качестве одного из центральных психологических понятий. Среди сторонни­ков второго, расширенного понимания установки мы ви­дим, например, некоторых социальных психологов, которые одно время определяли предмет своей науки как изучение социальных установок (см. об этом: Allport G., 1935; Ostrom, 1968; Rokeach, 1968). Расширенного пони­мания установки придерживаются также исследователи, сближающие понятие установки с такими понятиями, как «образ потребного будущего» и «акцептор действия» (см., например, Бжалава, 1966, 1971), информационная мо­дель (Пушкин, 1967), схема (Moscovici, 1962; Fraisse, 1961), гипотеза (Bruner, 1957), черта личности (Allport G., 1935). Эти термины высвечивают разные стороны психической реальности, обозначаемой понятием «установка». Но в ка­ком соотношении находятся фиксируемые этими терми­нами разные аспекты установочных явлений? Какая из двух полярных интерпретаций явления установки отвеча­ет действительности? Эти вопросы представляют самосто­ятельную задачу исследования, решать которую можно только в том случае, если уже выработан свой взгляд на природу установочных явлений. Эта задача должна решать­ся не до решения проблемы о месте установки в структу­ре деятельности, а после такого решения. Тем не менее, именно с ней в первую очередь встречается исследова­тель, избравший исторический путь анализа. В связи с этим мы вынуждены отказаться от чисто исторического хода анализа проблемы о месте и функциях установочных яв­лений в деятельности субъекта.

Второй путь решения проблемы о месте и функции установки в деятельности субъекта — это путь анализа современного состояния представлений о явлении уста­новки. Пойдя по этому пути, мы попытаемся с позиций теории деятельности проанализировать основные положе­ния теории установки Д.Н.Узнадзе и через этот анализ прийти к разработке представлений о конкретных психоло­гических механизмах тенденции к сохранению направлен­ности движения деятельности. Этот путь и определил в конечном итоге общую композицию нашего исследования.

В первой главе с позиций общепсихологической тео­рии деятельности ведется анализ проблемы соотношения деятельности и установки в советской психологии. Глав­ное внимание уделяется вопросу о взаимоотношениях между деятельностью и первичной унитарной установкой, и исследуются различные варианты решения этого воп­роса. Показываются те противоречия, которые возникают при рассмотрении проблемы установки «в себе», т.е. вне деятельности. Существование этих противоречий доказы­вает необходимость отказа на современном этапе разви­тия психологии от изолированного вне-деятельностного изучения явлений установки. Эти противоречия и разра­ботанные в школе Д.Н.Узнадзе представления об уста­новке позволяют наметить то русло, по которому в теорию деятельности может быть введено опускавшееся пока зве­но — явления установки.

Во второй главе предлагается решение вопроса о месте и функции установки в деятельности субъекта. Будучи рас­смотренными в контексте теории деятельности, извест­ные факты проявления установки предстают в новом свете. Они приводят к разработке гипотезы об иерархической уровневой природе установки как механизма, стабилизи­рующего процессы деятельности. Согласно этой гипотезе, содержание и функции установок зависят от того, на ка­ком уровне деятельности функционируют эти установки. В соответствии с основными структурными единицами, которые образуют психологическое строение деятельности, выделяются установки различных уровней и раскрывают­ся их специфические особенности, а также анализируют­ся отношения между этими установками и их вклад в регуляцию деятельности.

И, наконец, в третьей, заключительной главе пред­принимается попытка, опираясь на представления об иерархической уровневой природе установки, дать систе­матизацию некоторых разрозненных фактов проявления установки, накопленных в ряде направлений зарубежной экспериментальной психологии.

Автор приносит глубокую благодарность своему учите­лю Алексею Николаевичу Леонтьеву, в постоянном обще­нии с которым проводилось это исследование. Он искренне благодарен Александру Романовичу Лурия, в лаборато­рии которого была впервые изложена и нашла поддержку идея об уровневой природе установки, а также Ф.В.Бассину, А.В.Запорожцу, Ш.А.Надирашвили, А.Е.Шерозия и М.Б.Михалевской, каждый из которых оказал значи­тельную помощь в ходе работы.

Глава I. Проблема соотношения деятельности и установки в отечественной психологии

Проблема соотношения деятельности и установки не раз вставала в отечественной психологии. И в этом нет ничего удивительного, так как в настоящее время теория деятельности и теория установки представляют собой наи­более четко выделившиеся и обладающие своим лицом направления, которые трудно спутать с любыми другими течениями отечественной психологии. Каждая из этих кон­цепций, бесспорно, может являться предметом самостоя­тельного анализа, но нас в свете стоящей перед нами задачи исследования места установочных явлений в деятельности прежде всего интересует то, как в этих кон­цепциях решается вопрос о взаимоотношениях между деятельностью и установкой. В решении этого вопроса существуют две прямо противоположные позиции. Пред­ставители школы Д.Н.Узнадзе в течение многих лет пос­ледовательно отстаивают идею о существовании первичной установки, предваряющей и определяющей развертыва­ние любых форм психической активности (Прангишвили, 1967, 1972; Чхартишвили, 1971; Надирашвши, 1974; Шерозия, 1969, 1973 и др.). Исследователи, стоящие на пози­циях теории деятельности, не менее последовательно отстаивают альтернативную позицию, которая может быть лаконично передана формулой: «Вначале было дело» (Ле­онтьев, 1955, 1975; Запорожец, 1960; Лурия, 1945; Элъконин, 1957 и др.). В этой главе мы попытаемся с позиций теории деятельности во-первых, проанализировать раз­ные варианты решения проблемы взаимоотношений между деятельностью и установкой и выявить причины, приво­дящие к противопоставлению деятельности и установки, во-вторых, на примере вопроса о связи поведения и уста­новки показать последствия противопоставления деятель­ности и установки, с которыми сталкиваются представи­тели школы Д.Н.Узнадзе, и, наконец, в-третьих, самое главное, — наметить путь решения задачи о месте уста­новки в структуре деятельности.

Естественно, что подобный анализ требует рассмотре­ния некоторых основных положений теории установки выдающегося советского психолога Д.Н.Узнадзе, и в пер­вую очередь понятия, выражающего стержневую идею этой теории — понятия первичной унитарной установки.


Постановка задачи преодоления «постулата непосредственности»

Без понимания той задачи, которая стояла перед Д.Н.Узнадзе, вряд ли удастся должным образом осознать стержневую идею теории установки. Если задача, ради раз­решения которой родилась теория классика отечествен­ной психологии Д.Н.Узнадзе, окажется близкой к той задаче, которую ставили перед собой создатели теории деятельности, то появится право сравнивать различные попытки ее решения и обнажится причина, приведшая к сорокалетнему противостоянию теорий установки и дея­тельности. Далее, если эта причина окажется устранимой, то откроется путь для сопоставления этих теорий, поиска точек соприкосновения и различий. Для того чтобы адек­ватно понять интересующее нас событие — появление задачи, ради разрешения которой была создана теория установки, — нужно восстановить исторический фон, выступивший в качестве условия этой задачи.

На заре экспериментальной психологии факт существо­вания установки (готовности к действию) проявлялся в самых разных областях психической реальности, остава­ясь неуловимым для исследователей. В психофизике и в исследованиях времени реакции он доставлял экспери­ментаторам массу хлопот, так как, будучи неким неконт­ролируемым фактором, искажал результаты измерений и порождал ошибки типа ошибок «ожидания» (изменения ответа испытуемого, вызванного предвосхищением изме­нения ощущения) и «привыкания» (тенденции испытуе­мого реагировать на появление нового стимула тем же способом, которым он реагировал на предшествующее предъявление стимула), «личной» ошибки наблюдателя (ошибки запаздывания или упреждения при локализации движущегося объекта). В другой линии исследования — при изучении иллюзии веса и объемно-весовой иллюзии — понятия установки или ожидания привлекались для опи­сания тех состояний испытуемого, которые как бы опере­жали проявление этих иллюзий.

В начале XX в. проблема установки стала разрабаты­ваться в Вюрцбургской школе. Не останавливаясь здесь на подробном анализе представлений об установке в школе «безобразного мышления», обратим внимание лишь на ряд основных особенностей, которые характеризуют вюрцбур­гское понимание установки. Во-первых, в Вюрцбурге по­нятие установки прочно срослось с понятием активности. Активность же рассматривалась вюрцбуржцами в отвлече­нии от своего реального носителя, от субъекта. Отсюда и понимание различных психических процессов как суве­ренных образований. У Кюльпе мышление мыслило, у Титченера ощущение ощущало, а установка упрямо про­являлась и в восприятии и в мышлении, словно напоминая о  необходимости целостного подхода к изучению психи­ческих явлений. Во-вторых, установка (детерминирующая тенденция) впервые получила свое функциональное оп­ределение как фактор, направляющий и организующий протекание психических процессов, т.е. была предприня­та попытка указать те реальные функции, которые уста­новка выполняет в психических процессах. Однако этими крайне важными для понимания проблемы установки моментами и ограничилась в основном разработка этой проблемы в Вюрцбургской школе. Понятие установки резко выпадало из строя понятий атомарной интроспективной психологии, внутренняя логика которой толкала психо­логов на поиски некоторой субстанции «установки» в пси­хической реальности. Следуя традиционной психологии, вюрцбуржцы должны были бы найти и описать некий новый «атом», подобно тому, как они, ориентируясь на данные интроспективных отчетов, описывали ощущения, образы, чувства и т.д. Но испытуемые «отказывались» от­нести установку к какому-либо из известных состояний сознания. Поэтому, например, К.Марбе, столкнувшись с проявлениями установки при исследовании суждения, вынужден был добросовестно перечислить все психичес­кие процессы, заверяя, что установка есть «нечто», что не может быть отнесено ни к одному из этих процессов. Собственно говоря, К.Марбе тем самым негативно опре­делил установку и зафиксировал это определение в кон­цептуальном аппарате, введя термин «установка сознания».

Таковы в самой краткой обрисовке некоторые истори­ческие события, обусловившие возникновение «задачи» Д.Н.Узнадзе. Мы говорим некоторые события, потому что с не меньшим успехом в качестве условий «задачи» могла выступить предыстория проблемы высших чувствований или высших психических функций, так как и в этих про­блемах, как и в проблеме установки, со всей очевиднос­тью проявлялась необходимость коренной перестройки самого фундамента здания психологической науки. Во всех этих областях с особой остротой проявлялись симптомы кризиса, разразившегося в 1920 годах в психологии. Уро­ки истории науки свидетельствуют о том, что в условиях кризиса необходимы выход из круга идей в какой-то оп­ределенной замкнутой области и обращение к более об­щим идеям, к тем постулатам, на которых строится мышление исследователей. В качестве индикатора кризиса может выступить наличие феноменов, не укладывающих­ся в сложившуюся концептуальную сетку. Поскольку ре­альность неоднократно наблюдаемых феноменов установки не вызывала сомнения, то это могло сыграть роль толчка, побудившего исследователей приступить к поиску посту­лата, на котором было воздвигнуто здание атомарной ин­троспективной психологии. Что же представляет собой идея, обусловившая тот факт, что представитель тради­ционной психологии «...застывает в беспомощном состоя­нии перед единичными результатами эмпирических исследований до тех пор, пока не раскроются принципы, которые он сможет сделать основой для дедуктивных по­строений» (Эйнштейн, 1965, с.6).

Базовой идеей, молчаливо или явно признаваемой представителями традиционной психологии, была идея о том, что «объективная действительность непосредствен­но и сразу влияет на сознательную психику и в этой не­посредственной связи определяет ее деятельность» (Узнадзе, 1966, с. 158). Д.Н.Узнадзе назвал эту идею «постулатом непосредственности».

Если мы вспомним слова Н.НЛанге, сравнивающего психолога конца XIX века с Приамом, сидящим на раз­валинах Трои, то уместно будет напомнить и о подарке коварных греков, который троянцы на собственных руках внесли в город. Таким троянским конем — «подарком» от мышления физиков и физиологов XIX столетия мышле­нию психологов — и был постулат непосредственности, приведший к развалинам «психологической Трои». При­нимая осознанно или неосознанно этот постулат как ис­ходную предпосылку экспериментального исследования, психолог оставался один на один с непреодолимыми труд­ностями, которые были обусловлены признанием посту­лата непосредственности и проявлялись в ошибках «ожидания» и «привыкания», иллюзиях установки, в та­инственной неуловимости установки посредством интрос­пекции и, наконец, в беспомощности попыток поместить установку в арсенал устоявшихся категорий традицион­ной психологии.

Не менее рельефно признание постулата непосредствен­ности сказывалось и в области высших чувствований, поскольку за тезисом представителей «понимающей» пси­хологии о принципиальной невозможности причинного объяснения высших форм чувствования стояло все то же молчаливое признание механической причинности. «Опи­сательная психология целиком и полностью принимает ос­новную идею объяснительной психологии, заключающуюся в том, что причинное объяснение не может быть ничем иным, кроме механического сведения сложных и высших процессов к атомистически разрозненным элементам душев­ной жизни», — писал Л.С.Выготский (1970, с.125).

Признание схемы механистического детерминизма — постулата непосредственности — определило то, что пред­ставители традиционной психологии, ориентированные в своих исследованиях на переживания отдельного инди­вида, резко обособили сферу психической реальности от действительности и оказались в замкнутом круге созна­ния. Только пересмотр самого фундамента психологии мог устранить препятствия, которые встали на ее пути, а та­кой пересмотр возможен лишь при выходе за сферу эмпи­рических фактов и специальных частных проблем типа проблемы установки или высших чувствований и обра­щения к методологическому анализу оснований психоло­гической науки.

Этот шаг был сделан Д.Н.Узнадзе, который, проделав методологический анализ фундамента атомарной ин­троспективной психологии, выделил постулат непосредст­венности, являющийся исходной предпосылкой всей традиционной психологии. Искусственность конструкций, вынуждающих мысль исследователя двигаться в замкнутом круге сознания, неадекватность рассмотрения психики, обусловленная принятием постулата непосредственности, привели Д.Н.Узнадзе к постановке задачи о необходимо­сти преодоления этого постулата, к идее о невозможнос­ти анализа сознания изнутри и, следовательно, к поиску такого посредующего двучленную схему анализа звена, которое само бы не принадлежало к категории явлений со­знания. В процессе решения этой задачи была создана те­ория установки.

Быть может, некоторые другие идеи Д.Н.Узнадзе под­вергнутся пересмотру, ибо это нормальная судьба всех живых теорий, но анализ постулата непосредственности и его роковых для психологии последствий, венчающая этот анализ идея опосредования двучленной схемы ана­лиза через «подпсихическое» останутся непреходящей ценностью психологической науки, ее фундаментальной идеей.

В поисках «опосредующего» звена.

Постановка задачи о необходимости преодоления «по­стулата непосредственности» определила весь дальнейший ход развития мысли Д.Н.Узнадзе. Примерно с 1910 г. он начинает поиски «опосредующего» звена, захватывающая картина которых открывается перед нами благодаря рабо­там А.Е.Шерозия (Шерозия, 1969, 1973). В ходе этих поис­ков постепенно формируется понятие, которое в начале 1920 годов укрепляется в отечественной психологии под термином «установка».

Поиски «опосредующего» звена — среднего члена между физическим и психическим миром — вплоть до середины 1920 годов шли чисто в философском плане. Усилия Д.Н.Узнадзе были направлены на построение представлений о субстанции, порождающей психичес­кие явления и расположенной вне замкнутого круга со­знания. Для дальнейшего понимания всего хода идей Д.Н.Узнадзе крайне важно осознать то, что логическое конструирование понятия, предназначенного для пре­одоления постулата непосредственности, постоянно опе­режало попытки подыскать «нечто», соответствующее этому понятию в реальном мире. Сначала были сформу­лированы признаки, которыми с точки зрения Д.Н.Уз­надзе должна была обладать искомая субстанция. Попытаемся, ориентируясь на исследование А.Е.Шеро­зия, перечислить эти признаки.

1. Эта субстанция должна быть «посредником» и «прин­ципом связи» как между физическим и психическим, так и между двумя психическими рядами. Только при этом условии она может быть предложена для преодоления постулата непосредственности.

2. Она должна быть не исключительно психическим, но и не исключительно физическим или физиологичес­ким явлением. Подобный признак вводится потому, что введение чисто физического или психического звена не снимает постулата непосредственности.

3. В этой субстанции как в единстве должны быть пред­ставлены оба вида детерминации: физическая и психи­ческая. Она должна быть чувствительной как к влияниям со стороны субъекта, так и со стороны объекта.

4. Она должна быть таким «переводчиком» событий, происходящих во внешнем мире, в психические явления, который сохранял бы адекватность физических воздей­ствий.

5. Ее отличительным признаком должна быть целост­ность, неразложимость на отдельные элементы.

6. Через нее должно осуществляться воздействие на субъективные психические явления. Психические же яв­ления, в свою очередь, могут только через нее оказывать влияние на физический мир.

7. Эта субстанция — необходимое условие поддержа­ния жизни субъекта.

8. Она должна предшествовать психическим сознатель­ным процессам и существовать до появления сознательной психики, так как сама сознательная психика необходимо развивается из этой субстанции.

Таков перечень признаков, которыми должна обла­дать «опосредующая» субстанция. Введение такой суб­станции даст, по мнению Д.Н.Узнадзе, возможность преодолеть постулат непосредственности в любой его форме, будь то принцип «замкнутой каузальности при­роды» В.Вундта, гласянщй, как известно, что психи­ческие следствия имеют в своей основе только психические причины, или принцип «психофизического взаимодействия» Г.Фехнера.

В развитии идеи Д.Н.Узнадзе об опосредующем звене можно вычленить два периода: период разработки пред­ставлений о «нейтральном состоянии сознания» и период разработки представлений об общей унитарной первич­ной установке.

Первым концептом, призванным выполнить функции «среднего» звена, было «нейтральное состояние сознания». Д.Н.Узнадзе постоянно пытался найти в действительности феномен, отвечающий сформулированным выше призна­кам «опосредующей» субстанции — прообраз первичной общей установки. В этом феномене субъективное и объек­тивное, сливаясь, должны как бы гасить друг друга.

В поисках этого феномена Д.Н.Узнадзе останавливает­ся на таком состоянии сознания, в котором как бы исче­зает индивидуальность субъекта и которое было бы лучше всего охарактеризовать как «надындивидуальное видение мира»[3]. Д.Н.Узнадзе, обращаясь к самонаблюдению, дает описание этого феномена: «Вспомните такой момент, когда перед сном ваши чувства и думы, меняясь, теряют определенность и индивидуальность, но при этом с какой-то механической силой сохраняют все же свое разли­чие» (Узнадзе, 1910 — цит. по Шерозия, 1969, с.241). Легко увидеть, что за подобными поисками отчетливо просту­пает количественная концепция сознания Ледда, и описы­ваемое Д.Н.Узнадзе нейтральное состояние сознания — это не что иное, как «минимум» сознания, не имеющий принципиальных качественных отличий от других состоя­ний сознания. Следовательно, понятие нейтрального со­стояния сознания не может быть использовано в качестве «среднего термина» для преодоления постулата непосред­ственности.

Более чем через десять лет, в 1923 г., Д.Н.Узнадзе были сделаны первые наброски теории установки в исследова­нии под названием «Impersonalia». В этом исследовании Д.Н.Узнадзе решительно отмежевывается от существующего в то время и лишенного положительных характеристик понятия «бессознательное» и выдвигает идею о субстан­ции, расположенной вне круга сознания — о «подпсихическом».

Под подпсихическим он понимает некоторое погра­ничное состояние, которое «...является все еще неведо­мой сферой, для которого совершенно чужды полюсы субъективного и объективного...». И далее: «Мы вынуждены признать, что влияние объективного на живое существо в этой подпсихической сфере вызывает соответствующее себе "изменение", являющееся адекватным выражением объективного, поскольку, оно лишено субъективной при­роды. Но так как оно лишено и объективной природы, то в нашем сознании переводится на “язык” психики в виде психических процессов и, следовательно, становится ос­новой этих синтезов» (Узнадзе, 1923 — цит. по Шерозия, 1969, с.161). Функция этой неведомой сферы проявляется и в том, что «...интенция к объекту, заложенная в переживании всякого восприятия, возможно опирается только на эту неведомую подпсихическую сферу» ([курсив мой. — А.А.]; Узнадзе, 1923 — цит. по Шерозия, 1969, с.355). Неве­домая подпсихическая сфера — область абстракции, ли­шенная конкретного психологического наполнения. Это остро чувствует сам Д.Н.Узнадзе и в дальнейшем непре­рывно пытается найти конкретную почву для этой неве­домой субстанции. Он предпринимает шаги в этом направлении, вводя понятия «ситуации» и «биосферы».

При разработке гипотезы «ситуации», поясняющей содержание подпсихического, неведомая сфера начинает приобретать конкретные психологические черты. Прежде всего, чтобы не возникло недоразумений, Д.Н.Узнадзе проводит резкое разграничение между «ситуацией» и внеш­ней действительностью. В понимании Д.Н.Узнадзе ситуа­ция — это не чисто внешний раздражитель или комплекс раздражителей, т.е. не объективное обстоятельство. С его точки зрения объективное обстоятельство лишь тогда мо­жет стать причиной поведения живого существа, когда оно отвечает сиюминутному состоянию, «расположению» этого существа. Тем самым Д.Н.Узнадзе вводит внутрен­нюю детерминацию в форме сиюминутного состояния, «расположения» или потребности субъекта, обогащая дву­членную схему анализа, за которой скрывается «постулат непосредственности». Он замечает, что в зависимости от потребности меняется и ситуация — единство этой по­требности и соответствующего ей внешнего раздражителя (Узнадзе, 1925). Но как потребность и соответствующий ей раздражитель, субъективное и объективное, могут выступить в единстве? Каким образом происходит пре­вращение внешнего агента в ситуацию? Относится ли си­туация к числу психических моментов? Откуда берется интенция к объекту, опирающаяся на неведомую подпеи- хическую сферу? Все эти вопросы повисают в воздухе. И тут Д.Н.Узнадзе прибегает к понятию «биосфера», которое он отождествляет с «принципом жизни» или «жизне­деятельностью» (Шерозия, 1969). Понятие «биосфера» фиксирует несколько моментов. Первый заключается в том, что подпсихическое — это ни в коей мере не психичес­кая, но и не чисто физическая реальность. Второй момент подчеркивает то, что подпсихическое представляет собой необходимую ступень развития, предшествующую созна­тельной психике. И третий момент олицетворяет интерес создателя теории установки к вопросу о связи между «жиз­недеятельностью», «принципом жизни» и «ситуацией». Д.Н.Узнадзе отмечает: «Если в основе целесообразности лежит только расположение объединенного в одно целое объек­тивного и субъективного, то выходит, что оно и есть принцип жизни. Поэтому, думаем, мы в полном праве признать, что в его лице мы имеем дело с до сих пор неведомой сферой действительности, которую можно назвать биосфе­рой. Все то, что подразумевается под названием "ситуа­ции" или объединенного в одно целое расположения, надо думать, есть вызванное в биосфере положение. Неудиви­тельно поэтому, что задача разрешается прежде, чем живое существо осуществит ее в виде разных действий. Неудиви­тельно и то, что наглядное поведение живого существа должно происходить под руководством биосферы...» (Уз­надзе, 1925 — цит. по Шерозия, 1969, с.261). Приведенный выше отрывок из работы Д.Н.Узнадзе не оставляет сомне­ний в том, что «состояние ситуации», в котором встав­шая перед субъектом задача дана как одно целое расположение, признается фактором, лежащим в основе целесообразности и соответственно направленности по­ведения. Несомненно и другое: задача, представленная в ситуации и содержащая в перспективе поступки живого существа, отождествляется с жизнедеятельностью. Но ситуация, которая на следующем этапе развития теории Д.Н.Узнадзе превратится в «установку», получив еще бо­лее конкретное выражение, есть фактор и условие жизне­деятельности, но никак не сама жизнедеятельность!

В дальнейшем Д.Н.Узнадзе никогда больше не возвра­щался к феномену «биосферы», к «биосферному» варианту преодоления постулата непосредственности. Однако имен­но на этом этапе развития представлений об установке впервые пересеклись категории деятельности и установ­ки, и категория установки, если так можно выразиться, «поглотила» категорию деятельности. К последствиям этого события нам еще неоднократно предстоит вернуться.

Анализ понятия «ситуация» в теории Д.Н.Узнадзе пока­зывает, что этим понятием обозначена вставшая перед субъектом, но не данная ему в сознании задача. Эта задача уже решена в том смысле, что она в потенции содержит свое решение и тем самым является основой свободного выбора дальнейших поступков и реакций живого существа, основой целенаправленного избирательного поведения. «Все, к чему сознание стремится, все, что оно в конце концов нам дает, по существу уже представлено в подпсихическом. Разница только в том, что там оно представлено in nuce...» (Узнадзе, 1925 — цит. по Шерозия, 1969, с.261). В 1920 годы мысль о том, что то, к чему сознание стремится, т.е. цель действия, представлена до наступления этого действия в подпсихическом, причина позднее следствия, могла пока­заться кощунственной и противоречащей материалистичес­кому пониманию психики. Однако в наше время после появления работ Н.Винера, НАБернштейна и П.КЛнохина представления о цели как ключевом моменте регулирования, определяющем относительную устойчивость и направ­ленность поведения в непрерывно меняющемся потоке воздействий различных раздражителей на организм, проч­но заняли свое место в науке о поведении. В связи с этим есть все основания назвать Д.Н.Узнадзе одним из предвест­ников этих представлений в психологии.

В поисках «опосредующего звена» формируются пред­ставления об установке. Весь ход этих поисков, а также «задача» Узнадзе позволяют сделать следующие заключе­ния: постановка задачи о преодолении постулата непос­редственности и рассмотрение различных способов ее решения в исследованиях Д.Н.Узнадзе, предшествовав­ших экспериментальному анализу установки, позволяют резко противопоставить в методологическом плане кон­цепцию Д.Н.Узнадзе всем вариантам понимания установ­ки, существующим в психологии. В этом плане попытки вычертить прямую линию развития проблемы установки, скажем, от психофизической теории установки К.Марбе, детерминирующей тенденции Н.Аха, когнитивного ожи­дания Э.Толмена или установки Д.Хебба до теории уста­новки Д.Н.Узнадзе (Колбановский, 1955; Бжалава, 1966) являются неоправданными в принципе. Ограниченность подобных попыток состоит прежде всего в том, что со­держание опосредующей субстанции, фиксируемой Д.Н.Узнадзе в 1920 годы термином «установка», не имеет ничего общего с содержанием, стоящим за этим терми­ном, например, у К.Марбе, относящего установку к субъективным явлениям. В отличие же от Э.Толмена и Д.Хебба, направляющих свои усилия на анализ «цент­рального процесса» (установки, когнитивного ожидания и т.д.) — промежуточной переменной и пытающихся, по выражению У.Рейтмана, «выманить зверя из укрытия» (Рейтман, 1968), Д.Н.Узнадзе уже самой постановкой «за­дачи» и формулировкой признаков «опосредующей» субстанции показывает, что попытки искать этого «зве­ря» внутри замкнутого круга сознания или в физиологи­ческих механизмах мозга обречены на неудачу, так как постулат непосредственности не может быть преодолен изнутри.

Д.Н.Узнадзе и ведущие представители теории деятель­ности (см., например, Выготский, 1960; Леонтьев А.Н., 1975) решали общую задачу — задачу преодоления посту­лата непосредственности и вытекающей из него двучлен­ной схемы анализа психических процессов: воздействие объекта — изменение текущих состояний субъекта. В одном к случае в качестве среднего звена — субстанции, порождающей психические явления, — предлагается «подпсихическое» — первичная установка, в другом — предметная де­ятельность. Общность задачи, а также признаков опосре­дующей субстанции дают право на сопоставление этих вариантов ее решения.

В том случае, если понятие первичной установки наде­ляется признаками опосредующей субстанции, оно аль­тернативно категории деятельности, т.е. Д.Н.Узнадзе и А.Н.Леонтьев предлагают прямо противоположные вари­анты решения задачи о преодолении постулата непосред­ственности.

В ходе поисков «опосредующей» субстанций возникает разрыв между абстрактным содержанием, вкладываемым Д.Н.Узнадзе в понятие «установка», и конкретно-психо­логическим наполнением этого понятия. Вследствие это­го в понятие «первичная установка» вкладываются два относительно самостоятельных значения: некоторое абст­рактное содержание, которым должно обладать это поня­тие, чтобы выполнить функцию «опосредующего» звена, и конкретно-психологическое содержание первичной ус­тановки как фактора целенаправленной деятельности. Раз­рыв между абстрактным и конкретно-психологическим содержанием понятия «первичная установка» по мере эк­спериментальной разработки самой теории установки все углубляется и приводит к ряду парадоксов, которые, как будет показано далее, могут быть преодолены лишь це­ной отказа от понимания первичной установки как опос­редующего звена.


Некоторые парадоксы проблемы первичной установки

Вопрос о «первичности» установки, установочного отражения до сих пор остается дискуссионным, так как он является камнем преткновения на пути разрешения проблемы отношений между установкой и деятельностью. Дискуссия о «первичности» установки — это, по суще­ству, дискуссия о категории, лежащей в основе психи­ческих явлений. С нашей точки зрения обсуждение альтернативы «первичная установка» или «деятельность», прозвучавшей во всех выступлениях на совещании по про­блеме установки в 1955 г. и в несколько более смягченных формах продолжающей звучать и по сей день, выиграет, если будет переведено на почву исторического анализа содержания понятия «первичная установка».

В 1941 г. в исследовании «Основные положения теории установки» Д.Н.Узнадзе дает определение первичной ус­тановки. Он пишет, что установка — это «...своего рода целостное отражение, на почве которого может возник­нуть или созерцательное, или действенное отражение. Оно заключается в своеобразном налаживании, настройке субъекта, его готовности... к тому, чтобы в нем прояви­лись именно те психические или моторные акты, кото­рые обеспечат адекватное ситуации созерцательное или действенное отражение. Оно является, так сказать, "уста­новочным отражением". Содержание психики субъекта и вообще всего его поведения следует признать реализаци­ей этой установки и, следовательно, вторичным явлени­ем» (цит. по Бжалава, 1966). Это определение, будучи взято само по себе, оставляет возможность для свободы интер­претации. Какой смысл, например, вкладывает Д.Н.Уз­надзе в термин «психическое», которое всегда вторично по отношению к установке? Что он имеет в виду, говоря о первичности установки? Чтобы ответить на эти вопросы и устранить излишние степени свободы в интерпретации этого определения, достаточно восстановить историчес­кий контекст. Д.Н.Узнадзе, анализируя представления тра­диционной психологии, неоднократно подчеркивал, что ее представители отождествляли сознание и психику. В сознании современного психолога мысль о том, что пси­хика не сводится к сознанию, укрепилась столь прочно, что он автоматически подставляет иной смысл в термин «психическое» в определении Д.Н.Узнадзе, забывая порой, что в начале века такое понимание вовсе не относилось к классу банальных. Тогда «...для большинства философски образованных людей идея психического, которое одно­временно не было бы сознательным, до такой степени непонятна, что представляется им абсурдной и несовмес­тимой с простой логикой» (Фрейд, 1925, с.5). Правда, Д.Н.Узнадзе упоминает о существовании направления, которое обращается к проблеме бессознательного — о психоанализе З.Фрейда. Но, по справедливому мнению Узнадзе, концепция Фрейда ни в коей мере не меняет действительного положения вещей в картине представле­ний традиционной психологии, поскольку «бессознатель­ное» у Фрейда — это негативно определенное сознательное. И только. Рационализовав таким способом «бессознатель­ное» в психоаналитической теории, Узнадзе устраняет любые возражения против своего тезиса, согласно которо­му в традиционной психологии «...все психическое созна­тельно, и то, что сознательно, является по необходимости и психическим» (Узнадзе, 1966). Все это наталкивает на мысль, что, по-видимому, говоря о первичности уста­новки по отношению к психике, Д.Н.Узнадзе подразуме­вал психику в смысле традиционной психологии, т.е. психику как явление сознания. Более того, в своих ранних работах он неоднократно акцентировал внимание на том, что признак сознания является основным признаком пси­хического: «...какое мы имеем право называть психическим . нечто такое, что совершенно лишено основного качества психического — сознания» (1925; цит. по Бочорцшвили, 1966, с.153). «Первичность» установки и мыслилась Д.Н.Уз­надзе как прямая противоположность первичной даннос­ти явлений сознания, которые считались основными и единственными объектами изучения в традиционной пси­хологии. В этом и вся методологическая нагрузка «первич­ности» установки в исследованиях Д.Н.Узнадзе, стоящего не перед альтернативой «установка или деятельность», а перед другим исторически совершенно оправданным воп­росом: либо первичность, непосредственная данность субъективных переживаний и, как следствие признания этой «первичности» единственным объектом исследова­ния, бесконечные странствия внутри круга сознания; либо попытка прорвать обычные границы психики и «...кон­статировать наличие чего-нибудь принципиально отлично­го[курсив мой. — А.А.] от всего того, что традиционно было установлено в ней» (Узнадзе, 1961, с. 170). Таким образом, «первичность» в смысле Д.Н.Узнадзе и следует понимать как оппозиционное понятие по отношению к «первичнос­ти» в смысле непосредственной данности явлений созна­ния. При таком содержании «первичности» становится понятной та страстность, с которой Д.Н.Узнадзе настаи­вал на положении о «первичности» и бессознательности установки. Ведь если бы установка была вторична по от­ношению к психическому, то ее введение ничего бы не дало для решения задачи преодоления постулата непос­редственности. До этого момента анализировался лишь один из аспектов понятия «первичная установка», а имен­но то содержание, которому должно удовлетворять это понятие, чтобы выступить в функции «среднего термина». Из сказанного выше вытекает, что под «первичностью» в теории установки Д.Н.Узнадзе прежде всего имеется в виду «первичность» по отношению к сознательной психике.

Если же мы тем не менее вслед за некоторыми автора­ми предположим (см., например, Бжалава, 1971), что установка первична по отношению к любым формам по­ведения вообще, появляется до поведения и, следователь­но, любые уровни деятельности являются производными от установки, ее реализацией, то при переходе к конк­ретно-психологическому содержанию понятия установки как тенденции, готовности к определенному действию столкнемся с серьезными трудностями.

Во-первых, признание примата установки над деятель­ностью не только в функциональном, но и в генетичес­ком аспекте приводит к нивелированию всякого отличия установки от «либидо» 3.Фрейда, «стремления к власти» А.Адлера или тенденции, влечения иррационалистической философии, согласно которой человеческая деятель­ность и есть лишь реализация некоей человеческой «самости». «Мы знаем об этой "самости" лишь... по тем следам, которые она оставляет в реальных эмпирических поступках человека. Теоретически ее можно представить как тенденцию к чему-то, возможность чего-то. Практи­чески же она существует только в своих символических облачениях — в действиях и поступках человека» (Кузьми­на, 1969, с.288). Признание установки первичной в этом смысле означало бы сведение ее исключительно к внутренней детерминации и противоречило бы аксиоматичес­ким положениям Д.Н.Узнадзе о необходимости для воз­никновения установки ситуации удовлетворения потребности и об установке как единстве двух видов де­терминации. И не случайно Д.Н.Узнадзе, словно предви­дя попытки неоправданного сближения его теории установки с некоторыми идеалистическими концепциями (Колбановский, 1955; Рудик, 1955), парирует их: «...Уста­новка является соответствующей объективному положе­нию вещей модификацией живого существа, отражением в нем как в целом объективного положения вещей. Для понятия же установки именно это и имеет существенное значение, и без этого указанное понятие не имело бы никакой ценности для психологии» (1940; цит. по Шерозия, 1969, с. 191). Эта мысль Д.Н.Узнадзе заставляет усомнить­ся в приписываемом установке примате над деятельнос­тью и превращении ее в некоторую внутреннюю силу, напор, импульс, порождающий деятельность.

Во-вторых, при таком понимании «первичности» ус­тановки исследователь, решая вопрос об отношениях между восприятием и установкой, неминуемо попадает в заколдованный круг.

Парадокс состоит в следующем: необходимыми усло­виями возникновения установки являются потребность и ситуация удовлетворения потребности. Ситуация удовлет­ворения потребности только в том случае выступает как условие возникновения установки, если она воспринята субъектом, но любой акт восприятия, согласно теории Д.Н.Узнадзе, предполагает существование установки. Ины­ми словами, для того чтобы возникла установка, должна быть отражена ситуация удовлетворения потребности, но ситуация не может быть отражена без установки.

Рассмотрим несколько попыток преодоления этого парадокса. Первая попытка — это попросту откровенный отказ от решения вопроса об отношениях между восприя­тием и установкой, выступивший, по мнению Ф.В.Бассина, в исследовании Д.Миллера, Ю.Галантера и К.Прибрама, в форме вопроса об отношении между Планами и поведением (Бассин, 1966). Упомянутые авторы отделываются от решения этого вопроса изящным замечанием: «Наше отношение к вопросу, откуда берутся Планы, на­поминает отношение бостонских дам к своим шляпам: "Моя дорогая, мы не получаем наши шляпы, у нас они есть"» (Миллер, Галантер, Прибрам, 1966, с. 194). Подоб­ная нейтральность к проблеме взаимоотношения между планом и поведением не проходит даром. Она не замед­ляет проявиться в том, что для объяснения иерархии компонентов деятельности авторы ссылаются на иерар­хию Т—О—Т—Е[4]. «Операциональные компоненты схемы Т—О—Т—Е сами могут быть элементами этой схемы. Иначе говоря, схема Т—О—Т—Е включает как стратегические, так и тактические элементы поведения. Таким образом, операциональная фаза системы Т—О—Т—Е более высо­кого порядка может сама состоять из цепи других подоб­ных же систем, а каждая из последних, в свою очередь, может содержать ряды таких же подчиненных единиц и т.д.» (Там же, с.48). Такого рода объяснение иерархичес­кой структуры поведения через иерархическую систему Т—О—Т—Е представляет, по справедливому замечанию Ф.В.Бассина, логическое соскальзывание, очень напоми­нающее ошибку типа petitio principii: «Если фактом, ко­торый подлежит объяснению, является иерархическая структура поведения, а каждый из компонентов этой структуры организован по схеме ТОТЕ, то разве не оче­видно, что существование иерархии ТОТЕ заранее пред­решается объясняемым фактом и что оно поэтому является лишь оборотной стороной этого факта, его отражением, следствием, но никак не может служить его объяснени­ем!» (1966, с. 10). Но дело не исчерпывается только одной этой логической ошибкой. Попытка объяснить иерархию деятельности через иерархию лежащих в ее основе регу­ляционных механизмов вступает в противоречие с ходом развития регуляционных механизмов и поведения в филогенезе, поскольку поведение постоянно опережает в филогенезе формирование этих механизмов. Так, напри­мер, Н.А.Бернштейн, анализируя филогенез движений, обрисовывает те отношения, которые складываются в ходе филогенеза между центральными замыкательными систе­мами и эффекторикой. Тщательно прослеживая эволюцию движения, он показывает, что исторически центральные замыкательные системы служили «подсобными для под­собных» и руководящая роль досталась им сравнительно недавно. В эволюции организм, вынужденный постоянно решать все новые классы задач, возникающие в изменяю­щейся среде, развивает свою эффекторику, и когда ста­рый уровень управления оказывается не в силах справить­ся с эволюционирующим эффекторным аппаратом, происходит качественный скачок, рождается новый уро­вень управления движениями (Бернштейн, 1947). Следо­вательно, в филогенезе мы видим нечто противополож­ное тому, что предлагают Д.Миллер, Ю.Галантер и К.Прибрам: не иерархия регулирующих механизмов задает иерархию деятельности, а, наоборот, в филогенезе дея­тельность «строит для себя» иерархический аппарат уп­равления. Тут мы должны оговориться во избежание воз­можных недоразумений. При исследовании вопроса об отношениях между деятельностью и установкой всегда необходимо четко различать два аспекта рассмотрения: генетический и функциональный. Сказанное выше целиком и полностью относится к генетическому аспекту рассмот­рения, но отсюда ни в коем случае не вытекает, что и в функциональном аспекте наблюдается аналогичная карти­на взаимоотношений между установкой и деятельностью. Напротив, в функциональном аспекте установка, сфор­мировавшаяся в предшествующей деятельности, может вести деятельность и определять ее устойчивость.

Вторая попытка преодоления парадокса принадлежит Ш.Н.Чхартишвили. Для выхода из создавшегося в теории установки затруднительного положения он обращается к теории отражения. Если рассмотреть живое существо только как вещь, как физический предмет, то оно, как и любой физический предмет, отражает воздействия из внешней среды. В виде физического отражения, присущего всем уровням организации материи, в установку и входит объективный фактор — ситуация удовлетворения потреб­ности, — оставляя след в организме наряду с другими физическими воздействиями. При появлении в организме потребности он становится чувствительным именно по от­ношению к тем физическим воздействиям, которые связа­ны с этой потребностью. «Когда в динамическое состояние живого существа, созданное определенной потребностью, попадает физическое отражение того предмета или той ситуации, которые могут удовлетворить эту потребность, то тогда оно, так сказать, “оживает”, теряет характер прос­того физического отражения и вместе с потребностью пе­реходит в состояние установки, восходит, возвышается до установочного состояния» (Чхартишвили, 1971, с.147). Ш.Н.Чхартишвили приходит к выводу, что материальным базисом установочного отражения везде и всюду является физическое отражение и, следовательно, нет надобности для допущения какого бы то ни было восприятия, пред­шествовавшего возникновению установки. Положение о том, что в основе установочного отражения лежит физи­ческое отражение, представляется правильным, но... и оно не дает выхода из парадоксальной ситуации, поскольку физическое отражение в снятом виде содержится во всех уровнях отражения. Бесспорно, что оно является, в том числе, и базисом установочного отражения. Однако из этого бесспорного положения никак не следует, что ука­занная выше особенность установочного отражения по отношению к физическому есть особенность, специфич­ная именно для установочного отражения.

И, наконец, третья попытка выхода из заколдованно­го круга взаимоотношений между восприятием и установ­кой. Ее автор — Д.Н.Узнадзе. Для того чтобы выйти из парадоксальной ситуации, Д.Н.Узнадзе вводит третий фактор возникновения первичной установки, помимо двух основных: потребности и ситуации удовлетворения потреб­ности. «Мы должны признать, — пишет Д.Н.Узнадзе, — что в случаях актуальности какой-нибудь потребности и наличия объекта как условия ее удовлетворения субъект в первую очередь, должен заметить, должен "воспринять" этот объект, чтобы затем, получив установку, быть в со­стоянии обратиться к соответствующим актам деятельнос­ти, рассчитанной на удовлетворение потребности. Словом, получается, что "восприятие" объектов, касающихся по­ведения, возникает раньше, чем установка на это поведе­ние» (Узнадзе, 1961, с.172). Таким образом, третьим фактором возникновения первичной установки является «особое восприятие», которое Д.Н.Узнадзе, чтобы отли­чить его от восприятия, направляемого установкой, на­зывает замечанием. По мнению Д.Н.Узнадзе, существуют три ступени развития восприятия: ступень замечания, сту­пень восприятия и ступень объективации, присущая ис­ключительно человеку. Ступень замечания — самая примитивная ступень восприятия, представляющая по своему содержанию раздражение не субъекта как целого, а лишь его чувственных органов. Но вопрос в данном случае не столько в том, что конкретно Д.Н.Узнадзе пони­мал под «замечанием». Суть дела прежде всего заключается в том, что возникновению первичной установки всегда должна предшествовать какая-то, пусть самая примитив­ная, но работа — говоря словами А.Н.Леонтьева, работа всегда должна быть (1965, с.29).

Таким образом, Д.Н.Узнадзе находит выход из создав­шегося парадоксального положения в отношениях между установкой и восприятием. Он допускает существование некоторой предварительной активности, некоторой ра­боты, предшествующей возникновению первичной уста­новки. Подобное допущение, введенное Д.Н.Узнадзе, имеет принципиальное значение, поскольку доказывает, что сам создатель теории установки не исключал возмож­ности существования активности, предшествовавшей воз­никновению первичной установки.

Итак, мы можем сделать следующие выводы.

—  При исследовании первичной установки следует раз­личать два плана анализа этого понятия: методологичес­кий и онтологический. При рассмотрении первичной установки в методологическом плане в поле зрения попа­дают те свойства первичной установки, которыми она наделяется, чтобы выступить в качестве опосредующего звена, необходимого для разрешения задачи преодоления постулата непосредственности. Говоря об онтологическом плане рассмотрения, мы имеем в виду те реальные при­знаки, которыми обладает явление, названное первич­ной установкой.

— В методологическом плане «первичность» установки в момент возникновения этого понятия означала прежде всего «первичность» по отношению к психике, отожде­ствляемой в традиционной психологии с сознанием. Лишь в более поздний период в понимание «первичности» ус­тановки был вложен иной смысл: «первичность» по отношению к деятельности. Такой перенос не является случайным, а закономерно вытекает из абстрактного понимания первичной установки как опосредующей суб­станции.

— Подчеркивание Д.Н.Узнадзе принципиальной бес­сознательности установки было обусловлено задачей преодоления постулата непосредственности. Принци­пиальная бессознательность как характеристика уста­новки в системе Д.Н.Узнадзе — это не что иное, как иносказание требования выйти за пределы замкнутого круга сознания.

— В онтологическом плане попытки считать установку первичной по отношению к деятельности приводят к па­радоксам, подобным разобранному выше парадоксу, воз­никающему между установкой и восприятием: установка возникает до любой деятельности, в том числе и до вос­приятия, но для возникновения установки необходимо восприятие ситуации удовлетворения потребности. В поис­ках выхода из заколдованного круга «установка—восприя­тие» Д.Н.Узнадзе оказывается вынужденным допустить наличие некоторой активности, «предварительного заме­чания», и тем самым деятельности, предшествующей возникновению установки. Но это допущение, углубляю­щее представления о реальных условиях возникновения готовности к определенным образом направленной деятельности, рассогласуется с пониманием установки как опосредующей субстанции.

—  Допущение активности, «предварительного замеча­ния», в качестве третьего фактора возникновения уста­новки приводит к введению деятельности в схему возникновения установки, но деятельности только как одного из условий, рядоположенного с двумя другими условиями — потребностью и ситуацией удовлетворения потребности.


Онтологический статус первичной установки

Вопрос о том, какое реальное психологическое явле­ние стоит за понятием «первичная установка», нуждается в специальном анализе, так как конкретно-психологичес­кое содержание первичной установки завуалировано абст­рактным содержанием этого понятия. Некоторые авторы, имея в виду абстрактное содержание понятия «первичная установка», склонны полагать, что оно вообще не поддается непосредственному экспериментальному исследованию. Так, например, А.Е.Шерозия, совершенно справедливо отмечая, что через понятие первичной установки прохо­дит линия водораздела между исследованиями установки в школе Д.Н.Узнадзе и в зарубежной психологии, отстаи­вает точку зрения о принципиальной невозможности пря­мого экспериментального изучения первичной установки. По мнению А.Е.Шерозии (1969, 1973), о свойствах пер­вичной установки, являющейся объяснительным прин­ципом психологической науки, возможно судить лишь опосредованно, через данные, полученные при изучении вторичной фиксированной установки. Так что же такое первичная установкауниверсальный абстрактный прин­цип, неведомая подпсихическая сфера или же конкретно-пси­хологическое явление, играющее вполне определенную роль в деятельности субъекта? Уход от ответа на этот вопрос не только возведет альтернативу «деятельность или установка» в ранг вечных проблем, но и даст широкие возможности для превращения первичной установки то в динамичес­кий стереотип, то в информационную модель, то в ак­цептор действия. Отмечая факт существования подобных превращений, противоречащих представлениям о первич­ной установке как об опосредующей субстанции, мы вов­се не считаем их случайностью или недоразумением. На­против, мы полагаем, что у таких авторов, как А.С.Прангишвили и И.Т.Бжалава, принимающих указанные понятия в качестве синонимов установки, были на то ре­альные основания. Но это никак не снимает поставлен­ных выше вопросов, а лишь заостряет их, побуждая отыскивать эти основания. И одним из неизбежных шагов на пути этих поисков является исследование конкретно­психологического содержания, вкладываемого в понятие «первичная установка».

В исследованиях Д.Н.Узнадзе встречается описание явле­ния, стоящего за первичной установкой. Обращаясь к хо­рошо знакомой каждому из нас ситуации, он приводит следующий пример. «Скажем, я чувствую сильную жажду, и в этом состоянии я прохожу мимо места продажи прохлади­тельных напитков, мимо которого, впрочем, мне приходи­лось проходить ежедневно по нескольку раз. На этот раз я чувствую, что вид напитков привлекает, как бы тянет меня к себе. Подчиняясь этому влечению, я останавливаюсь и за­казываю себе воду, которая кажется сейчас мне наиболее привлекательной. Лишь только я удовлетворяю жажду, вода сейчас же теряет для меня привлекательную силу, и если я в таком состоянии прохожу около того места, оно остается вне моего интереса, или же бывает, что я его не замечаю вовсе» (Узнадзе, 1961, с. 169).

Явление притяжения со стороны предметов, «побуж­дающего характера» предметов неоднократно описывалось в художественной литературе. Оно вовсе не обязательно сопровождается осознанием, как в приведенном выше примере. Иногда и потребность и сам ее предмет не высту­пают в сознании человека, но тем не менее властно опре­деляют его поступки, «притягивают» человека к себе. Так, герой романа «Преступление и наказание» Раскольников, намеревающийся пойти в полицейскую контору, вдруг находит себя у того места, где им было совершено убий­ство старухи-ростовщицы. «В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была уже в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остано­вился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом через две улицы, — может быть, без всякой цели, а мо­жет быть, чтобы хоть минуту еще потянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг, как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у того дома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил. Неотразимое и необъяс­нимое желание повлекло его» (Достоевский Ф.М. Преступ­ление и наказание). Мы видим, как какая-то непонятная сила влечет Раскольникова к месту преступления, и она, эта сила, словно действует помимо него. Два описанных случая глубоко отличны, но в них есть одна общая осо­бенность, которая и становится центром интереса Д.Н.Уз­надзе. При наличии некоторой потребности вещь, могущая удовлетворить субъекта, влечет его к себе и побуждает совершить акт, «требуемый» этой вещью и приводящий к удовлетворению потребности. Пусть в одном случае эта вещь — самый банальный стакан воды, а в другом — ме­сто преступления; пусть в одном случае состояние, выз­ванное потребностью и ее предметом, осознается, а в другом скрыто от человека, — все эти различия не долж­ны укрыть общей особенности этих ситуаций. В обоих слу­чаях специфическое состояние, возникшее у субъекта при наличии потребности и ее предмета, выражается в на­правленности, готовности к совершению определенного акта, отвечающего потребности, т.е. в установке.

На явление, описываемое понятием «установка», психологи не раз обращали внимание. В частности К.Левин исследовал «побуждающий характер» предметов (Aufforderungscharakter). Однако, как отмечает Д.Н.Узнад­зе, это явление не было понято и использовано в науке в должной мере, несмотря на то, что оно имеет первосте­пенное значение для понимания поведения. В исследова­нии этого явления Д.Н.Узнадзе видит основную проблему психологии: «...Анализ психической деятельности должен начинаться в первую очередь с изучения модификации активного субъекта как целого, с изучения его установ­ки» (1961, с.171).

Последуем за Д.Н.Узнадзе и попытаемся разобраться, как возникает установка, какую роль она играет в психи­ческой деятельности. При этом постоянно будем иметь в виду не абстрактное содержание первичной установки как неведомой подпсихической сферы, посредующей психи­ческие и физические явления, а тот конкретный феномен готовности, вызываемой потребностью, нашедшей свой предмет, который только что был описан. Вопрос о воз­никновении первичной установки, в свою очередь, разбивается на два более частных вопроса: о связи по­требности и установки и о связи установки с ситуацией удовлетворения потребности.

Рассмотрим вопрос о связи потребности и установки. Потребность определяется Д.Н.Узнадзе (1966) как психо­физическое состояние организма, выражающее нужду в чем-то, лежащем вне его. Если бы у организма не возни­кало потребностей, то он бы оставался недвижим. Потреб­ность дает импульсы к активности, вносит в установку тенденцию перехода к активности, тем самым обуслов­ливая одну из основных особенностей первичной уста­новки — ее динамичность.

При самой разнообразной трактовке потребностей в психологии динамическая, побуждающая функция потребностей является общепризнанной. Д.Н.Узнадзе, описывая' вклад потребности в возникновение установки, отмечает: «Среда сама по себе не дает субъекту никакого стимула действия, если он совершенно лишен потребности, удов­летворение которой стало бы возможно в условиях этой среды. Среда превращается в ситуацию того или иного нашего действия лишь сообразно тому, какой мы облада­ем потребностью, устанавливая с ней взаимоотношения» (1940, с.74 — цит. по Шерозия, 1973). Взаимоотношения со средой, в ходе которых происходит превращение этой среды в ситуацию удовлетворения потребности, осуще­ствляются в процессе активности, побуждаемой потреб­ностью. Эта активность понимается Д.Н.Узнадзе не только как прием, гарантирующий организму средства удовлет­ворения потребности, но и как источник, благодаря ко­торому появляется возможность непосредственного удовлетворения потребности. До тех пор, пока в среде не найдены средства удовлетворения потребности, потреб­ность «неиндивидуализирована», не наполнена, у субъекта нет установки. А это значит, что первично субъект никог­да не подступает к действительности с уже готовой, сло­жившейся установкой! «Установка возникает у него в самом процессе воздействия этой действительности и дает возможность переживать и осуществлять поведение соот­ветственно ей» (Узнадзе, 1940, с.74 — цит. по Шерозия, 1973). Допустим, что субъект впервые в своей жизни ис­пытывает какую-либо потребность, и у него нет возмож­ности опереться на прошлый опыт. Первое, что он должен предпринять, — это начать поиск тех средств, которые бы позволили ему удовлетворить потребность. Пока не най­дены эти средства, пока среда не превратилась в ситуа­цию удовлетворения потребности, нет никаких оснований говорить о наличии у субъекта установки. Мы особо ак­центируем внимание на этих положениях, чтобы оттенить кардинальный и, к сожалению, часто забываемый факт  до того, как в процессе активности не будут найдены средства удовлетворения потребности, до поведения уста­новки не возникает! Мысль Д.Н.Узнадзе об активности — источнике средств удовлетворения потребности, — буду­чи доведена до своего логического завершения, принимает следующую форму: активность — источник возникнове­ния установки. Активность и есть та субстанция, в кото­рой происходит «встреча» субъективного и объективного видов детерминации, потребности и ситуации ее удов­летворения и, следовательно, рождается установка.

«Установку создает не только потребность и не только объективная ситуация. Для того чтобы возникла установка, необходима встреча потребности с объективной ситуацией, содержащей условия ее удовлетворения» [курсив мой. — А.А.] (Узнадзе, 1940 — цит. по Шерозия, 1973). В современ­ных исследованиях, в частности в искусных эксперимен­тах этологов, тщательно изучен процесс изменения активности, происходящей после «встречи» потребности с ее предметом (Лоренц, 1970; Тинберген, 1969). До «встречи» с потребностью активность носит разлитой ненаправленный характер; после «встречи» она приобретает устойчивую направленность, которая порой, особенно у животных, стоящих на низких уровнях биологической эволюции, оборачивается инертностью.

Подобная устойчивая направленность поведения явля­ется, по мнению Н.Ю.Войтониса, первым шагом к осво­бождению организмов от обязательного подчинения факторам среды данного момента и составляет необходи­мую психологическую предпосылку биологической эво­люции (Войтонис, 1949).

В теории деятельности акт встречи потребности с ее предметом рассматривается как один из самых важных моментов в становлении поведения. «В психологии потреб­ностей нужно с самого начала исходить из следующего капитального различия: различия потребности как внут­реннего условия, как одной из обязательных предпосы­лок деятельности, и потребности как того, что направляет и регулирует конкретную деятельность субъекта в пред­метной среде... Лишь в результате “встречи” потребности с отвечающим ей предметом она впервые становится спо­собной направлять и регулировать деятельность.

Встреча потребности с предметом есть акт чрезвычай­ный, акт опредмечивания потребности — “наполнения” ее содержанием, которое черпается из окружающего мира. Это и переводит потребность на собственно психологи­ческий уровень» (Леонтьев А.Н., 1975, с.88).

Мы считаем, что различение потребности как одной из обязательных предпосылок деятельности и потребности как того, что направляет и регулирует деятельность, нашло свое отражение в теории Д.Н.Узнадзе. Однако представле­ние о первичной установке как об опосредующей субстан­ции помешало создателю теории установки с достаточной определенностью эксплицировать реально заложенное в его концепции различение потребности до «встречи» с предметом и потребности после «встречи» с предметом. Ведь в действительности Д.Н.Узнадзе показывает, что о психологическом содержании потребности может идти речь лишь тогда случае, когда она «встречается» в ходе активности со «своим» предметом и вводит особое психо­логическое понятие, указывающее на состояние субъекта как целого после «встречи» потребности с ее предметом, выражающее готовность к деятельности, направленной на этот предмет. Он обозначает это состояние термином «уста­новка».

До этого момента анализировались отношения между потребностью и установкой. Далее нам следует рассмот­реть вопрос о вкладе в установку ее объективного факто­ра — ситуации удовлетворения потребности. Однако этот вопрос теснейшим образом связан с проблемой взаимо­отношения поведения и установки в концепции Д.Н.Уз­надзе, и поэтому он будет рассмотрен в контексте этой проблемы.


Анализ онтологического статуса понятия первичной установки привел нас к следующим выводам.

— За понятием «первичная установка» в концепции Д.Н.Узнадзе стоит конкретно-психологическое явление, известное в психологии под именем феномена «побуждаю­щего характера» предметов.

— В процессе возникновения первичной установки можно выделить три момента: потребность (предпосылка возникновения деятельности), активность и ситуация удов­летворения потребности. Первый и третий моменты обра­зуют некоторое единство лишь в процессе активности, которая и является основным источником возникнове­ния установки. Отсюда следует, что первичная установка представляет собой не что иное, как момент деятельнос­ти субъекта.

— В концептуальном аппарате теории установки пред­ставляется возможным выделить по отношению к деятель­ности две формы потребностей:

а) потребность до «встречи» с предметом ее удовлет­ворения — условие и предпосылка возникновения дея­тельности;

б) потребность после «встречи» со своим предметом — установка, направляющая процесс деятельности.


Установка и ее связь с поведением. Попытки систематизации различных форм установок в школе Д.Н.Узнадзе.

Несмотря на то что вопрос о связи объективного фак­тора, вызывающего установку, поведения и установки прямо не вставал в школе Д.Н.Узнадзе, попытки анализа самой установки, ее различных форм, взаимоотношений между первичной и фиксированной установками приво­дили к нему исследователей. Логика исследования явле­ний установки сталкивалась с логикой исследования установки как опосредующей субстанции, окольными путями выводя на деятельность, в которой только и существует установка. Анализ исследований по установке, приводящих к вопросу о связи объективного фактора, вызывающего установку, поведения и установки, позволя­ет, как будет показано далее, наметить перспективы ре­шения задачи о месте установки в деятельности субъекта.

Наиболее ярко этот вопрос выступил в теоретическом исследовании Д.Н.Узнадзе, посвященном проблеме роли мотива в волевом поведении. Д.Н.Узнадзе проводит анализ этой проблемы на примере ситуации, хорошо известной каждому человеку. Представьте себе, что вы возвращае­тесь после загруженного дня домой и собираетесь в соот­ветствии с заранее намеченным планом приняться за работу. В это мгновение раздается телефонный звонок. Ваш знакомый сообщает, что ему удалось раздобыть пару би­летов на редкий концерт. И тут начинается... В вас рожда­ются две противоборствующие тенденции: пойти на концерт или остаться поработать дома. Вам хочется пойти на концерт, вы мысленно взвешиваете все «за» и «про­тив», представляете тот груз работы, который навалится на вас, если вы отважитесь на этот поступок, и в конце концов принимаете решение остаться дома. Вы остаетесь дома, так как в свете чего-то (?) ваша работа приобретает для вас гораздо большую ценность (Узнадзе, 1966).

Именно осознание этой ценности и есть мотив вашего поведения. Так или примерно так сказал бы представи­тель традиционной психологии. Фактически понимание мотива как оценки последствий того или иного поступка означает, что мотив приравнивается к соображению, зас­тавившему человека совершить определенное действие. Подобное понимание мотива было подвергнуто критике со стороны Д.Н.Узнадзе. По его мнению, оно является неприемлемым для психологии, поскольку неизбежно приводит к созданию резкой границы между мотивом и поведением, к их противопоставлению. При сведении мотива к оценке последствий поведения получается, что есть мотивы «за» и «против» поведения, а поведение су­ществует само по себе. Если мотив — оторванная от про­цесса поведения оценка его последствий, то никого не должно удивить существование поведения с двумя противоположными мотивами. Тогда все зависит от точки зрения. За посещением концерта могут стоять тогда два противо­положных мотива: «пустая трата времени» и «получение эстетического удовольствия». Д.Н.Узнадзе вполне допус­кает такое понимание мотива с позиций этики или кри­миналистики. Представителям этих областей важно рассечь поведение как объективно данный комплекс движений я достоинства или недостатки этого поведения. Поведение интересует их преимущественно как физическое поведе­ние. Одно дело — поступок, другое — мотив этого по­ступка.

В психологии мотивы поведения и процесс поведения не могут, с точки зрения Д.Н.Узнадзе, изучаться изоли­рованно друг от друга. Поведение — это не только комп­лекс физических движений. «Психически этот комплекс может считаться поведением только в том случае, когда он переживается как носитель определенного смысла, значения, ценности» (Узнадзе, 1966, с.402). Смысл и весь характер поведения определяются мотивом. Продолжая анализ ситуации с приглашением на концерт, Д.Н.Уз­надзе вводит в нее еще одно условие: человек, отказав­шийся пойти на концерт, внезапно узнает, что там будет его знакомый, встреча с которым для него необыкновенно значима. Тогда он меняет свое старое решение и отправ­ляется на концерт. Но разве психологически посещения концерта при разных мотивах тождественны? Конечно, нет. Они лишь внешне могут казаться тождественными, лишь «физически» могут быть приняты за совершенно идентичное поведение. Психологически же они глубоко различны, поскольку побуждаются и направляются раз­ными мотивами. «Есть столько же поведений, сколько и мотивов, дающих им смысл и значение», — заканчивает Д.Н.Узнадзе свой анализ соотношения мотива и поведе­ния (Узнадзе, 1966 с.403).

Мы видим, что при анализе соотношения мотива и поведения создатель теории установки, во-первых, реши­тельно отказывается от сведения мотива к внутренней побудительной оценке и помещает его вне субъекта. «Встреча со знакомым», «потеря времени» — это приме­ры разных мотивов. К сожалению, Д.Н.Узнадзе не дает обобщающего определения мотива, и вследствие этого выделенное им отличие мотива от внутренней побуди­тельной оценки утрачивается в последующих исследова­ниях по психологии установки. Между тем отнесение мотива к числу объективных факторов, определяющих по­ведение, весьма символично. Оно свидетельствует о том, что при решении вопроса о роли мотива в волевом пове­дении автор теории установки остается верен задаче «пре­одоления постулата непосредственности» — помещает мотив не в сферу переживаний, а в ситуацию удовлетво­рения потребности, т.е. относит мотив к числу объектив­ных факторов, определяющих установку на поведение.

Во-вторых, Д.Н.Узнадзе подчеркивает неотъемлемость мотива от поведения. У него мотив — это основание для выделения поведения как такового. Это положение явля­ется общим не только для случая волевого поведения, о котором шла речь, но и для представлений Д.Н.Узнадзе о любом виде поведения вообще. Правда, при анализе по­ведения вообще Д.Н.Узнадзе не употребляет термин «мо­тив», а предпочитает говорить о цели в самом широком смысле слова или о предмете, «нужном» субъекту. Критикуя' бихевиористское молекулярное понимание поведения, Д.Н.Узнадзе отмечает, что целостное поведение всегда со­относимо с понятием цели, и по меньшей мере противо­естественно говорить о смысле и значении поведения, не учитывая цели, которой оно служит. В этом контексте цель понимается автором теории установки как предмет, «нуж­ный» субъекту. Он пишет: «То, какие силы приведет субъект в действие, зависит от нужного субъекту предме­та, на который он направляет свои силы: особенности действия, активности, поведения определяются предме­том» (Узнадзе, 1966, с.132), Таким образом, из объектив­ных факторов, входящих в состав ситуации разрешения задачи, Д.Н.Узнадзе выделяет как доминирующий пред­мет, необходимый субъекту.

Однако, естественно, характер протекания поведения определяется не только вызвавшим его предметом. Автор теории установки учитывает этот факт и предполагает су­ществование в целостной картине поведения относитель­но независимых частей. «Его [поведения. — А.А.] отдельные части, отдельные действия, служат одной цели и постольку составляют одно целое поведение, в котором каждое из них занимает определенное место» (Узнадзе, 1966, с.381). И продолжает, развивая свою мысль о структуре волевого поведения: «Плановое поведение является единым целос­тным, но сложным поведением. Намечена основная цель, определены средства, с помощью которых должна быть достигнута эта цель, и эти средства подготавливают и обусловливают друг друга, находятся в некотором иерархи­ческом отношении друг с другом и, таким образом, объединяются в одно сложное единое целое» (Там же,с.381—382). Казалось бы, представление Д.Н.Узнадзе о су­ществовании в общем потоке деятельности «отдельных» частей должно было повлечь за собой поиск содержатель­ной характеристики этих «частей» и критерия их вычле­нения, а также привести к попытке их соотнесения с установкой. И такое соотнесение действительно произво­дится, но только по отношению к самой важной детерми­нанте поведения — по отношению к предмету, «нужному» для субъекта, или мотиву. Предмет, «нужный» для субъек­та, или мотив приводит к возникновению поведения и порождает у субъекта установку на выполнение этого по­ведения. Что же касается остальных, относительно неза­висимых «частей» в целостной структуре поведения, то, несмотря на оброненное Д.Н.Узнадзе замечание об их су­ществовании, соотношение этих «частей» с «установка­ми» на объективные условия ситуации, детерминирующие эти «части», остается долгое время без внимания. Между тем, по Д.Н.Узнадзе, для установки основополагающим является именно содержательный или объективный фактор, или, иными словами, то, на что направлена установка. Это положение об основополагающем значении содержа­тельного или объективного фактора для понимания при­роды установки буквально требует соотнесения установки с объективными детерминантами ситуации, обусловли­вающими структуру поведения.

Д.Н.Узнадзе следует этому требованию при выявлении двух планов работы психики. За этим вычленением до­вольно отчетливо, по нашему мнению, просматривается различное отношение предмета, «нужного» для субъекта, т.е. одного из объективных факторов ситуации разреше­ния задачи, к установке. В зависимости от того, непосред­ственно или опосредованно предмет, «нужный» субъекту, вызывает установку на целостное поведение, Д.Н.Узнад­зе выделяет план установки и план объективации.

В плане установки развертывается импульсивное пове­дение. Для импульсивного поведения характерна непос­редственная включенность субъекта в поведенческий акт. Оно осуществляется под влиянием актуального импульса сиюминутной потребности и отвечающего ей предмета, диктующего, в буквальном смысле этого слова, что нужно делать. Стакан воды, стоящий на кафедре, «диктует» лек­тору, почувствовавшему жажду, взять и выпить его, не прерывая хода своих рассуждений; любая женщина, за­нятая многочисленными домашними делами, в момент появления недостаточно знакомого человека машинально поправляет волосы, направляясь навстречу гостю; заядлый курильщик, увлеченный каким-то разговором, меха­нически разминает сигарету — все это примеры импуль­сивного и привычного поведения. Хотелось бы особо подчеркнуть, что импульсивное поведение развертывает­ся у человека в русле актуальной установки лишь в прос­тых, стандартных ситуациях, т.е. в тех ситуациях, где ориентировочно-исследовательская деятельность уже сыграла свою роль — роль наполнителя установки содер­жанием. Поэтому-то при анализе установок, вызывающих поведение в простых стандартных условиях, порой воз­никает впечатление изначальной данности этих устано­вок. Безраздельное господство в поведении человека установок, непосредственно вызываемых «нужным» пред­метом, кончается, когда перед человеком возникает зада­ча, которую нельзя решить, опираясь на арсенал уже готовых форм поведения.

Если на пути поведения появляется препятствие, то возникает задержка, остановка, прерывающая реализацию установки импульсивного, или, как его еще иногда назы­вают, практического, поведения. В этой задержке, останов­ке при столкновении с затруднением Д.Н.Узнадзе видит проявление специфического только для человека меха­низма объективации, благодаря действию которого чело­век выделяет себя из окружающего мира и начинает относиться к нему как к существующему объективно и независимо от него. Действие психологического механиз­ма этой задержки проявляется в том, что человек видит, по выражению Д.Н.Узнадзе, что существует мир и он в этом мире.

Развивая мысль об объективации, Д.Н.Узнадзе заост­ряет внимание на социальной обусловленности этого акта, а следовательно, и всех процессов, происходящих на базе объективации. Резкие изменения при переходе к человечес­кой ступени развития претерпевает и установка. Она уже не непосредственно, как это было на уровне практичес­кого поведения, детерминирует любые действия субъекта, а сама формируется в процессе деятельности, разверты­вающейся на базе объективации. Иными словами, основная отличительная особенность установки в плане объектива­ции заключается в том, что она является продуктом деятельности субъекта. На страницах, завершающих во вре­мени все то, что было написано создателем теории уста­новки, эта особенность установок выдвигается на первый план. Исследуя волевое поведение, Д.Н.Узнадзе решитель­но заявляет, что волевая активность предшествует уста­новке и вызывает ее актуализацию. Эта опосредованность установки поведением, побуждаемым и направляемым мотивом представляет собой первую и наиболее существен­ную ее особенность в плане объективации вообще и в во­левом поведении в частности. «Волевое поведение не опирается на импульс актуальной потребности», — заме­чает Д.Н.Узнадзе (Узнадзе, 1966, с.377).

Описывая новые свойства установок в плане объекти­вации, автор теории установки рисует картину происхож­дения различных форм установки, которая представляет скорее эскиз будущей концепции о роли разных видов установки в поведении, чем законченное произведение. В этой картине неявно проступают черты нескольких видов установок, различных по своему происхождению.

Первое и самое очевидное расчленение установок — это разделение их на два класса по критерию отношения к «нужному» предмету: «непосредственные» и «опосредо­ванные».

К «непосредственным» установкам относятся установки практического поведения. В классе «опосредованных» ус­тановок, формирующихся в процессе сознательной пси­хической деятельности, выделяются, в свою очередь, два вида:

—  индивидуальные установки, т.е. возникшие в про­цессе собственной деятельности человека в плане объек­тивации. Так, например, человек, спешащий на работу, не находит на привычном месте своей авторучки. Проис­ходит «задержка», данный практический акт «выключает­ся» из цепи других поведенческих актов и объективируются обстоятельства, мешающие дальнейшему протеканию практического поведения. «Покопавшись» в своей памя­ти, человек вспоминает, что авторучка осталась в другом костюме, и, следовательно, перед ним встает весьма кон­кретная задача, вызывающая установку на ее выполнение. Это и есть индивидуальная установка, опосредованная актом объективации.

—  установки, опосредованные чужой объективацией. К этому виду принадлежат установки, возникшие в прош­лом у богато одаренных личностей и перешедшие затем «...в достояние людей в виде готовых формул, не требующих более непосредственного участия процессов объективации. Источником, откуда черпаются такого рода формулы, является воспитание и обучение...» (Узнадзе, 1961, с.203). По сути, говоря об этом виде установок, Д.Н.Узнадзе впервые в русле теории установки предпринимает попытку перекинуть мост между разными поколениями и ставит проблему усвоения индивидом общественно-историчес­кого опыта.

Итак, Д.Н.Узнадзе выделяет несколько форм или ви­дов установок по их отношению к «нужному» предмету и по их происхождению. При этом логика систематизации разных форм установок — это логика движения от объективного содержательного фактора к пониманию специфической природы установки. Первая попытка сис­тематизации установок (а не их свойств или функций!), предпринятая Д.Н.Узнадзе, порождает целый ряд вопро­сов, которые фиксируют «точки роста» его теории и служат надежным залогом ее дальнейшего развития. Д.Н.Узнадзе говорит о возникновении установок в ходе усвоения «го­товых формул» и о разных формах установок в деятельно­сти человека. Но как происходит усвоение этих «готовых формул»? Что они собой представляют? И, наконец, ка­кие отношения складываются между различными видами установок?

Вопрос об отношениях, складывающихся между раз­ными формами установок, является критическим при анализе проблемы связи поведения и установки, так как при решении этого вопроса со всей остротой проявляются последствия как вычленения разных форм установок по критерию их отношения к предмету, «нужному» для субъекта, так и аморфного рассмотрения структуры пове­дения. Разберем вначале те трудности, с которыми стал­киваются исследователи при вычленении установок только по их отношению к «нужному» предмету, на примере от­ношений, складывающихся между установками практи­ческого и теоретического поведения, а затем коснемся некоторых попыток систематизации установок. По Д.Н.Уз­надзе, появление установки на базе объективации возможно только при наличии теоретической потребности. При этом практическое поведение, развертывающееся под влиянием соответствующей ему установки, «выключает­ся» и уступает место совершенно другому поведению, ве­домому теоретической установкой. По-иному и не может быть, поскольку у Д.Н.Узнадзе за установкой и реализую­щим ее поведением всегда стоит мотив или предмет, «нужный» субъекту, и, следовательно, смена предмета рав­носильна смене установок и появлению совершенно но­вого поведения. Если это так, то из положения Д.Н.Узнадзе о появлении установки в плане объективации только при наличии теоретической потребности неизбежно вытекает своего рода «запараллеливание» между установками прак­тического и теоретического поведения. Этот момент не ускользает от внимания Ш.Н.Чхартишвили (1971), кото­рый справедливо отмечает, что при принятии положения о появлении установки только при наличии теоретичес­кой потребности остается непонятным, на какой почве возникли первые акты объективации и первые процессы мышления. Стоит нам довести этот вопрос до логическо­го завершения, и он станет критическим для представле­ний об объективации в целом, обретя следующую форму: «На какой почве появилась психика человека»? Ш.Н.Чхартишвили возражает против резкого разрыва между прак­тическими и теоретическими установками. Он приводит пример, иллюстрирующий возникновение теоретической установки. Этот пример выглядит примерно так. У моло­дого человека, собирающегося на свидание с любимой девушкой, никак не одевается ботинок, и все его усилия оказываются тщетными. Тогда, порядком разнервничав­шись, он начинает разбираться, в чем дело, и с досадой обнаруживает, что, увлекшись мечтой о встрече с люби­мой девушкой, он упорно пытался натянуть ботинок сво­его брата.

Д.Н.Узнадзе, вероятно, проинтерпретировал бы эту ситуацию таким образом: препятствие, возникшее при одевании ботинка, парализует установку, направленную на встречу с девушкой; возникает теоретическая потреб­ность в выявлении причины задержки, оформляющаяся под воздействием ситуации в установку, которая, в свою очередь, направляет мышление и в конце концов приводит к решению задачи. Затем вновь происходит переключение из плана объективации в план актуального практического поведения.

Почти полное отсутствие зависимости установок от структуры поведения со всей очевидностью проступает в подобной интерпретации. Поскольку все перечисленные выше виды установок могут быть выделены применитель­но к поведению только по одному критерию — предмету, «нужному» для субъекта, или, в случаях волевого пове­дения, по мотиву, то у Д.Н.Узнадзе не остается другого выхода, как приостановить поведение, реализующее одну установку, и «включить» совершенно обособленное, не­зависимое от первого поведение. Согласно теории Д.Н.Уз­надзе, одно поведение не может развертываться на базе двух или нескольких актуальных установок, и соответст­венно появление теоретической установки равнозначно появлению независимого поведения. Приняв интерпретацию описанного случая, которую надлежало бы дать, следуя положению о возникновении теоретической ус­тановки лишь на основе теоретической потребности, мы должны будем предположить, что оказались свидетеля­ми двух независимых, обособленных друг от друга типов поведения, протекающих у юноши: практического и те­оретического. Тогда, например, становится странным и непонятным бурное волнение, охватившее юношу из-за такого пустяка, как задержка при одевании ботинка. Этот факт трудно объяснить, если под влиянием теоретичес­кой установки «включается» поведение, обособленное от поведения, реализующего установку на встречу с люби­мой девушкой. Ш.Н.Чхартишвили пытается выйти из этого противоречия, предполагая возможность возник­новения внутри поведения, реализующего установку на встречу с любимой девушкой, установки на препятствие. Тем самым Ш.Н.Чхартишвили фактически отходит от позиции Д.Н.Узнадзе, следуя которой установку можно выделять только по отношению к предмету, «нужному» для субъекта.

В исследованиях Ш.Н.Чхартишвили, развивающего концепцию Д.Н.Узнадзе, особенно сильна тенденция рас­смотрения поведения в связи с установкой. Он пытается, в частности, соотнести установки с отдельными момента­ми поведения при обсуждении проблемы взаимоотноше­ний между первичными и фиксированными установками. Напомним, что под фиксированной установкой понима­ется готовность к повторной актуализации определенного способа действия, реализующаяся при столкновении субъекта с теми условиями, на которые эта установка ра­нее была выработана. Анализируя взаимоотношения между первичными и фиксированными установками, Ш.Н.Чхар­тишвили показывает глубокое различие между ними. Это различие, с его точки зрения, столь велико, что для обо­значения фактора, обусловливающего различные устано­вочные иллюзии, вообще нужно подыскать какой-нибудь другой термин. Отстаивая свою точку зрения, Ш.Н.Чхар­тишвили перечисляет признаки первичной и фиксиро­ванной установок, показывая, сколь велико различие между этими понятиями. Так, первичная установка — это всегда состояние субъекта, его модус, в котором заранее отражен общий характер всего поведения. Во-вторых, первичная установка — явление динамического порядка. В-третьих, первичная установка «сама снимает себя» после того, как совершены акты поведения, приведшие к удов­летворению потребности, т.е. первичная установка — это переходящее состояние. Ей присуща целостная природа. И, наконец, она определяет ход течения явлений созна­ния, никогда не вступая в пределы сознания.

В отличие от первичной установки, фиксированная вто­ричная установка принадлежит к «состояниям хроничес­кого порядка», которые иногда сохраняются в течение всей жизни. Вторичная установка существует в инактивном виде до тех пор, пока не попадает в те условия, на которые она выработана. После появления этих условий на базе фик­сированной установки развивается именно то действие, в котором она ранее была зафиксирована, независимо от того, адекватно это действие ситуации или нет. И далее, у индивида одновременно может быть неограниченное ко­личество фиксированных установок. Перечислив все эти признаки первичной и фиксированной установок, Ш.Н.Чхартишвили делает вывод, что фиксированная ус­тановка — традиционный объект исследований в школе Д.Н.Узнадзе — вообще не может быть признана установ­кой! Приводя дальнейшую аргументацию в пользу этого положения, он особо останавливается на различном от­ношении первичной и фиксированной установок к пове­дению. Первичная установка соответствует поведению как целому, и в ней с самого начала предусмотрена структура ситуации того поведения, которое должно осуществиться на ее основе. По-иному связаны между собой поведение и фиксированная установка. Опираясь на тот факт, что фик­сированная установка приводит к возникновению иллю­зии, Ш.Н.Чхартишвили указывает на соотнесенность иллюзии фиксированной установки с отдельными фраг­ментами поведения. Он пишет: «Обычно иллюзии и ошибки фиксированной установки могут касаться только отдельных структурных моментов — отдельных действий и операций [курсив мой. — А.А.], а не основной структуры по­ведения, его основного каркаса» (Чхартишвили, 1971, с.26). Интересный теоретический анализ, проделанный Ш.Н.Чхартишвили, позволяет глубже понять специфику разных форм установки — первичной и фиксированной. Особенно ценной в этом анализе является попытка соотне­сения различных форм установок со структурными момен­тами поведения. Однако вывод о том, что фиксированная установка вообще не является установкой, звучит неожи­данно. Чтобы лучше ощутить всю неожиданность этого вы­вода, мы вынуждены будем сделать отступление и напомнить о той роли, которую сыграли в развитии шко­лы Д.Н.Узнадзе исследования фиксированной установки.

О проявлениях фиксированной установки судят по тем искажениям, которые она вносит в процесс поведения. Эти ошибки и искажения говорят о том, что в ряде слу­чаев фиксированная установка может приобрести отно­сительную самостоятельность и независимость от задачи, поставленной перед субъектом. В этой относительной не­зависимости от задачи заключается фундаментальная осо­бенность фиксированной установки, которая наложила неизгладимый отпечаток на весь ход исследования про- блемы установки в эспериментальной психологии. Благо­даря ей психологи узнали о существовании установки. Из-за нее в умах многих исследователей установка устойчиво ассоциируется с фактором, вносящим искажение в раз­ные виды деятельности. В исследовании этой особенности Д.Н.Узнадзе увидел путь к изучению многообразных свойств установки. Он искусственно создал ситуацию, в которой установка открывалась перед исследователем в кажущейся независимости от деятельности, и превратил эту ситуацию в метод исследования установки. Такой шаг был необходим, и Д.Н.Узнадзе сделал его в поисках под­хода к решению главной проблемы — проблемы исследо­вания первичной установки. Так появился метод «фиксации установки», с помощью которого Д.Н.Узнадзе и его уче­никам удалось изучить саму сущность фиксированной уста­новки по той роли, которую она играет в возникновении, развитии и угасании различных иллюзий и «нарушений» в процессах психической активности. В мировой психоло­гии ни одна школа не сделала в этом направлении боль­шего, чем школа Д.Н.Узнадзе. Последователи Д.Н.Узнадзе, вдохновленные своим учителем, открыли и детальнейшим образом исследовали характеристики фиксированной уста­новки: динамичность (статичность), пластичность (гру­бость), лабильность (стабильность), генерализацию, иррадиацию, фазовый характер и т.д. Идя по пути Д.Н.Уз­надзе, они создали целый ряд тонких методов исследова­ния фиксированной установки: метод «нейтрального шрифта» З.И.Ходжавы, метод «субсенсорных раздражи­телей» Б.И.Хачапуридзе, исследование фиксированной установки на материале послеобразов (И.Т.Бжалава) и т.д. Без этих исследований нельзя было бы подойти к главной проблеме — к изучению первичных установок. Однако в ходе исследований фиксированной установки незаметно произошел «сдвиг мотива на цель», т.е. мотив «изучение первичной установки» временно сместился на цель «изу­чение фиксированной установки», которая приобрела вполне самостоятельное значение и оставалась основной целью исследования в течение последних сорока лет. По­этому вывод Ш.Н.Чхартишвили о том, что явления фик­сированной установки вообще не относятся к классу установочных явлений, звучит столь неожиданно.

С этим выводом трудно согласиться, несмотря на то, что выделенные Ш.Н.Чхартишвили специфические при­знаки первичной и фиксированной установок со всей ясностью показывают их различие. Однако набор специ­фических признаков первичной и фиксированной уста­новок не должен заслонить общего и основного признака, объединяющего эти две различные формы установочной регуляции деятельности. Ведь в обоих случаях мы имеем дело с тенденцией к реагированию в определенном на­правлении, с готовностью к действию. И эта характерис­тика установочных явлений является главной как в исследованиях школы Д.Н.Узнадзе, так и в зарубежной психологии. Конечно, ею никак нельзя ограничиться, и под нее попадают самые разные установки, начиная от нервно-мышечных и моторных установок и кончая мировоззренческими установками. Но это означает лишь то, что необходимо установить связь между этими формами установок, а не изгонять наиболее изученную в настоя­щий момент форму установки — фиксированную установку — из класса установок вообще. Именно то, что общего указания на готовность как на основную особен­ность установки явно недостаточно, что нельзя разные проявления установки подводить под одну универсальную безликую установку, и доказывает кропотливый сравни­тельный анализ свойств первичной и фиксированной ус­тановок, проделанный Ш.Н.Чхартишвили. Этот анализ еще раз убеждает в том, что нельзя бесконечно двигаться пу­тем возведения к общему. Этот путь как показал Л.С.Вы­готский, неизбежно приводит к полной утрате конкретного многообразия и специфики изучаемого явления. Однако не следует впадать и в другую крайность — не видеть за многочисленными специфическими свойствами устано­вок объединяющей их общей особенности. На наш взгляд, из исследования Ш.Н.Чхартишвили вытекает не вывод о том, что фиксированная установка вообще не относится к установочным явлениям (вывод, противоречащий пред­ставлениям об установке как готовности к действию), а только то, что различные по своей природе установки не могут быть приведены к одному общему знаменателю — единой всепоглощающей установке. Такое сведение будет тем не менее происходить, пока во всей полноте не будет поставлен вопрос о содержании, которое та или иная форма готовности выражает в деятельности и от которого зависит ее специфика. Согласно Д.Н.Узнадзе, содержа­ние установки зависит от объективного фактора, вызыва­ющего установку. Следовательно, при исследовании содержания установки каждый раз необходимо найти тот предмет в ситуации разрешения задачи, на который на­правлена установка, и то, какую роль выполняет этот предмет в детерминации деятельности. Поэтому, чтобы найти действительные причины различия разных форм ус­тановок — первичной и фиксированной, — следует выя­вить место вызывающего их объективного фактора в поведении и исследовать, каким образом этот фактор отра­жается субъектом, т.е. дать его содержательную характерис­тику. К сожалению, в ходе этих поисков само обозначение различных форм установок как первичных и фиксирован­ных может повлечь за собой ложное предположение, буд­то термины «первичность» и «фиксированность» означают только различные моменты, которые установка при фор­мировании проходит во времени. В экспериментальном исследовании «первичность» имеет исключительно опе­рациональный смысл, т.е. она является лишь указанием на то, что еще не произошел процесс фиксации посред­ством установочных опытов. И только. Тогда остается со­вершенно непонятным, почему свойства первичной установки столь резко отличаются от свойств фиксиро­ванной установки. Термины же «первичность» и «фикси­рованность» не несут указаний на содержание разных форм установок и затушевывают существующее между ними различие.

Итак, исследования установки и поведения, выделе­ние разных видов поведения и лежащих в основе этого поведения установок по отношению к одному из объек­тивных факторов ситуации разрешения задачи — предме­ту, «нужному» для субъекта, поиски причин различия между первичными и фиксированными установками, по­пытки систематизации различных по природе установок приводят Д.Н.Узнадзе и некоторых его последователей к вопросу о связи различных установок с разными струк­турными моментами поведения. Но что собой представля­ют эти структурные моменты поведения? Как они связаны между собой и соответствующими им установками? Как эти моменты соотносятся с объективными содержатель­ными факторами ситуации разрешения задачи, обусловли­вающими эти моменты и определяющими специфическое содержание различных установок? Что собой представляет то содержание, которое выражают в деятельности так на­зываемые первичные и фиксированные установки? Боль­шинство из этих вопросов восходит, как мы пытались показать, к одному общему корню. Этот корень — обо­собленность установки от деятельности. Такая обособлен­ность возникла из-за понимания первичной установки как порождающей психические процессы, что привело в ко­нечном счете к выпадению анализа деятельности из тео­рии установки. Однако именно развитие теории классика советской психологии Д.Н.Узнадзе привело к постепен­ному вызреванию и постановке этих вопросов, ответ на которые даст возможность решить задачу о месте и функ­ции установки в предметной деятельности. Для того что­бы это сделать, необходимо как бы изменить систему отсчета и перевернуть исходную формулу, определявшую долгое время ход исследований проблемы установки: не деятельность должна выводиться из установки, а установка из деятельности.

Глава II. О месте и функции установочных явлений в структуре деятельности

Эта глава посвящена центральной задаче нашей рабо­ты — анализу места и функции установки в деятельности человека. Проделанный выше анализ проблемы взаимоот­ношений деятельности и установки в отечественной пси­хологии позволяет преобразовать эту общую задачу и поставить ее в более конкретной форме в виде ряда воп­росов. При преобразовании задачи мы опираемся на по­ложения о существовании различных форм установок и о связи этих форм установок с объективными содержа­тельными факторами ситуации деятельности, обусловли­вающими отдельные структурные моменты деятельности и вызывающими различные по своей природе установки. Последовательное развертывание этих положений приво­дит, как было показано выше, во-первых, к изменению формулы, определявшей ход исследования установки — «не деятельность должна выводиться из установки, а ус­тановка из деятельности»; и, во-вторых, к постановке следующих вопросов: Что собой представляют те объек­тивные факторы, которые вызывают различные установ­ки? Каковы те структурные моменты деятельности, в которых проявляются различные установки? Каково то содержание, которое различные формы установок выра­жают в разных структурных моментах деятельности? Ка­кие специфические особенности приобретают разные формы установок в зависимости от их места в структуре деятельности и какие функции в регуляции деятельности они выполняют? эти вопросы и являются ключом к ре­шению задачи о месте установки в деятельности.

Вначале будет рассмотрено психологическое строениедеятельности. Рассмотрение психологического строения деятельности позволяет ответить на первые три вопроса и приводит к гипотезе об иерархической уровневой приро­де установки как психологического механизма стабилиза­ции деятельности.


Психологическое строение деятельности

Первые три из поставленных нами выше вопросов оп­ределяют те стороны в теории деятельности, которые не­обходимо рассмотреть прежде всего. Деятельность, порождающая разные формы психического отражения, имеет уровневую иерархическую структуру. В деятельнос­ти вычленяются относительно самостоятельные, но не­отторжимые от ее живого потока «единицы» — действия и операции. Подчеркивая, что в деятельности выделяют­ся «единицы», а не «части» или «элементы», А.Н.Леон­тьев акцентирует внимание на том, что деятельность не является аддитивным процессом, и указывает на приме­няемый им метод анализа деятельности «по единицам». Метод анализа «по единицам», введенный в психологию Л.С.Выготским, требует разложения исследуемого объек­та на «единицы» — образования, сохраняющие специ­фику целого и получающие существование только в потоке конкретной деятельности,' а не на «элементы» — образования, утрачивающие по своему содержанию свой­ства анализируемого целого. Мы подчеркиваем специфику метода анализа, применяемого А.Н.Леонтьевым, в свя­зи с тем, что эта специфика иногда упускается из виду и приводит к неадекватному пониманию теории деятель­ности. Так, например, З.И.Ходжава, описывая теорию деятельности, обнаруживает в ней совершенно незави­симые и обособленные друг от друга виды поведения, которые равноценны между собой, — деятельности и действия. На недопустимости такого рассечения поведе­ния он строит свою критику теории А.Н.Леонтьева, дискутируя с вымышленным тезисом о наличии двух не­зависимых видов поведения (Ходжава, 1960). С вымыш­ленным тезисом, говорим мы, так как действие не противостоит деятельности, а является ее «единицей». А.Н.Леонтьев специально указывает, что структурные моменты деятельности не имеют своего «отдельного» существования, что процесс, рассмотренный со сторо­ны мотива (предмета потребности), получает свою ха­рактеристику в качестве особенной деятельности, со стороны цели — в качестве действия, со стороны усло­вий осуществления действия — в качестве операции. Та­ким образом, в теории деятельности структурные моменты деятельности получают свою специфическую характеристику при соотнесении их с мотивами, целями и условиями осуществления действия. Конкретные виды деятельности выделяются по критерию побуждающих их мотивов. Под мотивом в теории деятельности понимает­ся материальный или идеальный, чувственно восприни­маемый или данный только в мысленном плане предмет потребности. В свою очередь, внутри деятельности выч­леняются действия — процессы, направленные на дос­тижение осознаваемого предвидимого результата, т.е. цели. Действия всегда соотносимы с целями, с тем, что долж­но быть достигнуто. Но достижение цели, т.е. действие, происходит не в пустоте, а осуществляется в определен­ных условиях. В действиях вычленяются операции — спо­собы осуществления действия, которые соотносимы с условиями выполнения действия. Введение операции в ка­честве «единицы» действия позволяет учесть то, как, ка­ким способом может быть достигнута цель действия. Действие и входящие в него операции образуют некото­рую целостность по отношению к задаче — цели, дан­ной в определенных условиях. И, наконец, четвертым необходимым моментом психологического строения де­ятельности являются «исполнительные» психофизиоло­гические механизмы — реализаторы действий и операций. Эти механизмы выступают в виде формирующихся в про­цессе онтогенеза «функциональных систем», представ­ления о которых разработаны П.К.Анохиным (см., например, Анохин, 1975). Если бросить взгляд на строе­ние деятельности со стороны, то в ней просматриваются два аспекта: мотивационный и операционально-тех­нический. При исследовании мотивационного аспекта открываются причины, обусловливающие общую направ­ленность и динамику деятельности в целом, а при ис­следовании операционально-технического аспекта — конкретные пути и способы ее выполнения.

Системный анализ деятельности необходимо приводит к изучению психического отражения действительности, порождаемого в процессе деятельности и регулирующего этот процесс. В сложном движении от деятельности к со­знанию можно выделить, ориентируясь на мотивационный и операционально-технический аспекты деятельности, две системы отношений, в которые вовлекаются условия де­ятельности. Первая система отношений — это отношения социально-предметных условий деятельности друг к другу. В этой системе отношений обнаруживается объективное значение этих условий для протекания деятельности. Об­щественно выработанные значения «...несут в себе спосо­бы, предметные условия и результаты действий независимо от субъективной мотивации деятельности людей, в кото­рой они формируются» (Леонтьев А.Н., 1975, с.144—145). Они усваиваются в ходе деятельности и становятся досто­янием индивидуального сознания в виде обобщенного от­ражения действительности. Содержание значений может быть зафиксировано в сфере понятий, знаний, обобщен­ных образов действия, предметных и социальных норм, ценностей и т.д. Значения, носителем которых является язык, представляют одну из основных «единиц» сознания. Другая «единица» сознания — личностный смысл. Эта еди­ница раскрывается при изучении второй системы отно­шений — отношений субъекта к предметно-социальным условиям действительности. В системе отношений субъекта к предметно-социальным условиям действительности со­здается пристрастность человеческого сознания. Действи­тельность открывается в этой системе отношений, выступающих при исследовании мотивационного аспекта деятельности, со стороны жизненного значения знаний, обобщенных образов действия, предметных и социальных норм для самого человека, а не только со стороны объек­тивного значения этих знаний. Иными словами, за систе­мой отношений субъекта к миру открывается смысл приобретаемых им знаний об этом мире. Этот смысл от­ражает в сознании содержание реальных отношений че­ловека к миру и определяет пристрастность сознания. Выделение в сознании в качестве основных единиц зна­чения и смысла имеет, как справедливо отмечает А.В.Запо­рожец (1960), важное значение для понимания содержания установки. Без понимания взаимоотношений различных форм установки с единицами сознания не удастся выяс­нить вклад этих форм в регуляцию деятельности. Поэтому необходимо несколько подробнее рассмотреть единицы сознания и их связь со структурой деятельности.

За проблемой соотношения значения и смысла стоит старая психологическая проблема связи познавательной и аффективно-потребностной сферы. Многочисленные попытки ее решения приводили, как правило, или к ги­пертрофии глубинных влечений, или к переоценке ког­нитивных факторов. Подобные крайности проявлялись, например, в интеллектуалистической трактовке сознания и подмене его co-знанием, т.е. совокупностью знаний. Эта небольшая историческая справка вызвана тем, что после­днее время получила распространение упрощенная ин­терпретация «смысла» как преимущественно когнитивного рационального образования. Между тем уже обращение к истории возникновения представлений о «значении» и «смысле» заставляет усомниться в правомерности такой интерпретации. Дело в том, что представления о значе­нии и смысле выкристаллизовались в процессе борьбы с интеллектуалистической, чисто когнитивной трактовкой сознания, т.е. той самой интерпретацией, которая иногда вкладывается в понятие смысла. Вводя понятие «личност­ный смысл», А.Н.Леонтьев обозначил особую сферу явле­ний сознания и показал недопустимость сведения сознания к сумме частных познавательных процессов. С точки зре­ния А.Н.Леонтьева сознание должно быть раскрыто в своей смысловой, собственно психологической характеристике как отношение человека к миру, как направленность. Но понять действительное содержание той или иной едини­цы сознания — это прежде всего значит раскрыть порож­дение этой единицы и ее движение в системе деятельности. Поэтому верная, но общая мысль о сознании как отно­шении субъекта к миру обретает в теории деятельности свою конкретную форму. При исследовании генезиса пси­хики обнаруживается связь возникновения этой единицы, сознания с вычленением на определенном этапе развития деятельности — действия. Возникновение в деятельности действия является исторически прямым следствием перехо­да человека к жизни в обществе и, следовательно, появле­ния у людей в процессе труда общественных отношений. В своем генезисе выделение действия изначально связано с отношением индивида к другим людям, к участникам со­вместно выполняемой деятельности. Будучи рассмотрена в контексте деятельности, проблема связи значения и смысла раскрывается как проблема отношения мотива деятельнос­ти к цели действия. Чтобы понять эту трансформацию, не­обходимо восстановить несколько положений теории деятельности. Во-первых, действие всегда направлено на цель, открывающуюся в сознании в своем значении; во-вторых, действие побуждается мотивом, в большинстве слу­чаев не совпадающим с целью действия; в-третьих, мотив определяет отношение субъекта к миру, которое в контек­сте деятельности проявляется как отношение субъекта к сто­ящей перед ним цели действия. Это отношение и характеризуется А.НЛеонтьевым как личностный смысл. «Конкретно-психологически такой сознательный смысл создается отражающимся в голове человека объективным от­ношением [курсив мой. — А.А.] того, что побуждает его дей­ствовать, к тому, на что действие направлено как на свой непосредственный результат» (Леонтьев А.Н., 1965, с.290). Таким образом, мы вновь встречаемся с отношением аффективно-потребностной и познавательной сфер, с пробле­мой связи «знаний» и «отношения субъекта к знаниям». Эта проблема теперь выступает в плане деятельности в форме проблемы отношения мотива к цели; в плане сознания — в форме взаимоотношений между смыслом и значением. Итак, личностный смысл отражает в сознании отношение мотива к цели, т.е. реальное жизненное отношение субъекта к тому, на что направлено его действие.

Рассмотрение психологического строения деятельности дает возможность выделить объективные факторы, обусловливаюшие единицы деятельности и единицы сознания, и тем самым ответить на вопрос об объективных факторах, вызывающих различные установки, о структурных момен­тах, в которых проявляются эти установки, и о содержа­нии, которое разные установки выражают в деятельности. Объективными факторами являются мотив (предмет потреб­ности), цель и условия осуществления действия. Эти факто­ры обусловливают такие единицы деятельности, как особенная деятельность, действие и операция, иерархичес­ки связанные между собой, и вызывают проявляющиеся в этих структурных моментах деятельности установки, тен­денции к сохранению направленности каждого из этих струк­турных моментов на соответствующий ему объективный фактор. Содержание установок зависит от того, какое место в структуре деятельности они занимают. Если установки вызываются мотивом деятельности, то они выражают в де­ятельности личностный смысл, поскольку эта единица со­знания обусловлена именно мотивационным аспектом деятельности. Если установки вызываются целями и услови­ями осуществления действия, то они выражают в действиях и операциях значение, поскольку эта единица сознания обус­ловлена операционально-техническим аспектом деятельно­сти. Соотнесение различных форм установок с объективными факторами и структурными моментами деятельности позво­ляет предположить, что различные формы установок обра­зуют иерархическую уровневую структуру. Соответственно объективным факторам в ситуации деятельности и тому со­держанию, которое открывается при изучении деятельнос­ти в плане сознания, нами выделяются четыре уровня установочной регуляции деятельности человека: уровни смысловой, целевой и операциональной установок и уро­вень психофизиологических механизмов — реализаторов установки в деятельности.

Высказанные выше положения представляют собой основной каркас гипотезы об иерархической уровневой при­роде установки как психологического механизма стабилиза­ции деятельности. Далее нами будут рассмотрены уровни установочной регуляции деятельности и взаимоотноше­ния между ними.


Уровень смысловой установки

Ведущим уровнем установочной регуляции деятельнос­ти является уровень смысловых установок[5]. Смысловая установка актуализируется мотивом деятельности и пред­ставляет собой форму выражения личностного смысла в виде готовности к совершению определенным образом направленной деятельности.

Чтобы объемнее представить характеристику смысло­вой установки, приведем вначале несколько эпизодов из истории становления представлений об установке и смыс­ле, а затем, опираясь на экспериментальные факты, попы­таемся показать вклад этого ведущего уровня установочной регуляции в деятельность и его функции в деятельности.

Пути «установки» и «смысла» не раз пересекались в истории психологии. Так, А.Бинэ, чье представление о смысле было одним из самых проницательных и тонких во всей традиционной психологии, понимал под смыслом зачаточное действие. Исследуя процессы мышления, он пришел к заключению, что распространенные концеп­ции о мышлении как совокупности образов представляют сенсуалистический предрассудок, так как в этих представ­лениях игнорируется существование некоего нечувствен­ного психического процесса, некой интенции, относя­щей ассоциации к действительности. Эта интенция мысли на объекты действительности, находящиеся вне мысли, и составляет, по А.Бинэ, смысл различных ассоциаций. Раскрывая содержание смысла, А.Бинэ видит в нем го­товность, позу, attitude. «Умственная готовность, — гово­рит он, — кажется мне вполне подобной физической го­товности; это — подготовка к акту, эскиз действия, оставшийся внутри нас и сознаваемый через те субъек­тивные ощущения, которые его сопровождают. Предполо­жим, что мы готовы к нападению; нападение не состоит только в действительных движениях и ударах, в его состав входят также известные нервные действия, определяющие ряд актов нападения и производящие их; устраним теперь внешние мускульные эффекты, останется готовность, останутся все нервные и психические предрасположения к нападению, в действительности не осуществившемуся; такой готовый наступательный жест и есть готовность (attitude). Она есть двигательный факт, следовательно, цен­тробежный <...>. Можно сказать с некоторым преувели­чением, что вся психическая жизнь зависит от этой оста­новки реальных движений, действительные действия заменяются тогда действиями в возможности, готовнос­тями» (цит. по Ланге, 1914, с.61). А.Бинэ был первым пси­хологом, увидевшим тесную связь между смыслом и attitude. Сейчас приходится только поражаться точной и вырази­тельной характеристике установки, «эскиза действия», данной А.Бинэ в самом начале XX в. В сближении уста­новки и смысла, понимании смысла как готовности к действию отчетливо выступил материалистический мотив этого исследователя, но при анализе связи установки и смысла этот мотив в конце концов привел А.Бинэ к пол­ному растворению смысла в моторном приспособлении. За отправную точку исследования А.Бинэ, как и боль­шинство психологов его времени, взял явления, принад­лежащие к сфере сознания. В результате ему не удалось избежать роковой альтернативы — либо явления в сфере сознания, либо физиологические процессы. Смысл был превращен в «двигательный факт». Тем не менее мы еще раз отмечаем, что постановка А.Бинэ проблемы соотно­шения установки и смысла и попытка ее решения, предпринятая на перекрестке двух веков, были кульми­национным моментом исследования этой проблемы в тра­диционной психологии.

Путями, принципиально отличными от выбранных любым представителем традиционной психологии, под­ходят к анализу проблемы смысла и установки А. Н.Леон­тьев и Д.Н.Узнадзе. Они, как уже отмечалось выше, отказываются от всяческих попыток построения психоло­гической науки на основе постулата непосредственности. Таким образом, между их теориями нет той преграды, которая отделяет эти теории вообще и представления о факторе, определяющем пристрастность психического отражения, в частности, от любых других теорий и пред­ставлений об установке и смысле в традиционной психо­логии. Близость идеи Д.Н.Узнадзе об установке и идеи А.НЛеонтьева о личностном смысле неоднократно от­мечалась в отечественной литературе. Об этом говорил А.С.Прангишвили (1973), замечая, что представления об установке как о психологическом выражении отношений между потребностью и ситуацией удовлетворения потреб­ности перекликаются с концепцией А.Н.Леонтьева о «лич­ностном смысле». На родственность этих понятий обращал внимание Ф.В.Бассин (1975), показывая, что неосознаваемость личностного смысла и неосознаваемость уста­новки — разные стороны одного и того же явления. Вопрос о возможности рассмотрения личностного смысла как диспозиции социального поведения личности недавно анализировался В.А.Ядовым (1975). Не раз затрагивали этот вопрос и исследователи, стоящие на позициях теории дея­тельности. Напомним, например, что один из ведущих представителей деятельностного подхода П.Я.Гальперин (1940, 1945) пришел к необходимости введения понятия «смысла» — отношения субъекта к знаниям — при изуче­нии роли установок в мышлении и смысловых схем пове­дения. Глубокий анализ вопроса о связи установки и смысла дан А.В.Запорожцем при исследовании роли установки в регуляции человеческих движений. В этих исследованиях впервые была проведена грань между содержанием уста­новки и самой установкой. «Содержание установки не есть еще сама установка. О наличии последней можно гово­рить лишь в том случае, — писал А.В.Запорожец, — когда смысловой опыт, опыт отношения субъекта к определен­ному роду предметов, приобретенный в предшествующих действиях, в чем-то фиксируется, приобретает своего мате­риального носителя и вследствие этого получает возможность актуализироваться до нового действия, предвосхищая его характер и направление» (Запорожец, 1960, с.387). Список исследований, в которых поднимается вопрос о связи личностного смысла и установки, можно было бы продолжить, но и этого уже достаточно, чтобы показать, что наши представления о личностном смысле как отра­жении в сознании отношения мотива к цели и о первич­ной установке как форме выражения этого отраженного в сознании отношения в регуляции деятельности выраста­ют не на пустом месте, а имеют свою предысторию. Эта предыстория, даже будучи взята сама по себе, могла бы привести к предположению о том, что понятия «общая первичная установка личности» и «личностный смысл» описывают стороны какого-то одного общего механизма регуляции деятельности человека. Сопоставление же не­которых стержневых положений теорий Д.Н.Узнадзе и А.НЛеонтьева, а также анализ ряда эмпирических фак­тов позволяют привести аргументы, говорящие в пользу этого предположения.

Остановимся еще на одном из теоретических положе­ний, сближающих теории Д.Н.Узнадзе и А.Н.Леонтьева. Речь идет об отношении этих авторов к формуле эмпири­ческой психологии личности как о продукте прошлого опыта. Для эмпирического психолога свята формула о том, что прошлый опыт, будь он дан в осознаваемой форме или в виде вытесненных влечений, определяет любые дви­жения человеческого поведения. Эта традиционная форму­ла, получившая надежную поддержку со стороны здравого смысла, вызывает серьезные возражения как у Д.Н.Уз­надзе, так и у А.Н.Леонтьева. С самого момента рождения теории установки Д.Н.Узнадзе настойчиво проводит мысль о том, что опыт не может непосредственно влиять на по­ведение субъекта, а оказывает влияние только через уста­новку. Особенно отчетливо проявляется эта мысль в работе Д.Н.Узнадзе о сновидениях. Он высказывает точку зре­ния, согласно которой протекание сновидений не зависит непосредственно от прошлых нереализованных душевных переживаний, а, наоборот то, какие нереализованные переживания предстанут перед спящим человеком, зави­сит от общей установки личности.

В свою очередь, А. Н Леонтьев выдвигает тезис, проти­вопоставляющий развиваемую им концепцию другим современным подходам к изучению личности. Вклады прошлого опыта, говорит он, становятся на определен­ном этапе развития человека функцией самой личности, т.е. прошлый опыт превращается в предмет отношения лич­ности и, следовательно, не непосредственно, а опосредованно, через личностный смысл, оказывает воздействие на поведение. «В условиях происходящей иерархизации мотивов она [формула о личности как о продукте прошлого опыта. — А.А.] все более и более утрачивает свое значение, а на уровне личности как бы переворачивается.

Дело в том, что на этом уровне прошлые впечатления, события и собственные действия субъекта не выступают для него как покоящиеся пласты прошлого опыта. Они становятся предметом его отношений, его действий и поэтому меняют свой вклад в личность. Одно в этом прош­лом умирает, лишается своего смысла и превращается в простое условие и способы его деятельности, умения, стереотипы поведения; другое открывается в совсем но­вом свете и приобретает прежде не увиденное значение...» (Леонтьев А.Н., 1975, с.216).

Вглядевшись внимательно в то, как А.Н.Леонтьев и Д.Н.Узнадзе критикуют традиционную формулу эмпиричес­кой психологии, и на мгновение абстрагируясь от содержа­тельного наполнения ими общей схемы «прошлый опыт есть функция личности», мы увидим, что А.Н.Леонтьев и Д.Н.Уз­надзе придерживаются при решении вопроса о роли про­шлого опыта в поведении личности сходных позиций. И в этом отношении развиваемые ими теории бесконечно дале­ки от биологических теорий поведения типа теории функ­циональных систем П.К.Анохина. В теории П.К.Анохина, разрабатываемой исключительно в рамках адаптивной схе­мы «организм—среда», исследуется именно индивид как продукт прошлого опыта и механизмы прошлого опыта. Об этом различии приходится говорить в связи с тем, что очень часто встречаются сопоставления биологически ориентиро­ванных теорий с теорией установки Д.Н.Узнадзе. Эти сопо­ставления, выступающие порой в виде нивелирования всякой разницы между установкой и акцептором действия (Бжалава, 1966), противоречат формуле Д.Н.Узнадзе об опосреду­ющем выражении отдельных психических процессов через обшую первичную установку личности. Сказанное ни в коем случае не означает, что разработанные в концепциях, основывающихся на адаптивной схеме «организм—среда», представления о механизмах формирования опыта индиви­да не могут быть привлечены для интерпретации целого ряда феноменов установки и ее физиологических механизмов. Например, безусловно оправдано, на наш взгляд, обраще­ние А.С.Прангишвили при анализе проявлений установки в различных иллюзиях восприятия к представлениям о веро­ятностном прогнозировании (Прангишвили, 1973). При этом нужно только отчетливо осознавать, что речь идет об одном из частных механизмов, действующем на уровне операциональной установки, а не о более высоких уровнях установоч­ной регуляции. При рассмотрении уровня операциональной установки мы еще коснемся этого вопроса. Здесь он затро­нут лишь для того, чтобы проиллюстрировать взаимоотно­шение теорий Д.Н.Узнадзе и А.Н.Леонтьева с биологически ориентированными концепциями поведения. Итак, теории А.Н.Леонтьева и Д.Н.Узнадзе схожи по той функции, кото­рая возлагается в этих теориях на образование, опосредую­щее отношение личности к прошлому опыту. Выделение этого образования (в одном случае — личностного смысла, в дру­гом — общей первичной установки личности) резко отгра­ничивает эти теории от концепций, работающих в рамках адаптивной схемы «организм—среда».

И, наконец, самым важным аргументом, доказывающим необходимость выделения уровня смысловой установки, понимаемой как форма выражения личностного смысла в регуляции деятельности человека, являются те эксперимен­тальные факты, которые демонстрируют вклад смысловой установки в регуляцию деятельности. Экспериментальных исследований, показывающих существование смысловой установки, пока очень немного. Среди них выделяется ис­следование А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца, посвященное восстановлению функций руки после ранения, которое было проведено в годы Великой Отечественной войны. В этом ис­следовании были получены факты, показывающие влияние смысловой установки на восстановление функций руки после ранения, а также затронуты вопросы о функции смысловых установок, о проявлении смысловых установок в движении, об особенностях смысловых установок и путях их изменения. Влияние смысловой установки, или, как ее называют авто­ры, «личностной установки», особенно наглядно выступило в тех случаях, когда тот предмет, на который эксперимента­тор направлял действие больного, и действительный пред­мет отношений больного резко расходились между собой. Это расхождение, с точки зрения авторов, было обусловле­но установкой щадить больной орган — «личностной уста­новкой» испытуемого. Так, например, перед испытуемым ставилась задача «поднять руку». Испытуемый принимал эту задачу и производил требуемое движение, но при этом он был внутренне направлен не на само движение, а на щаже- ние больной руки, т.е. общий характер выполняемого дви­жения определялся установкой на щажение больной руки. Эта установка давала о себе знать, проявляясь в различных выразительных движениях больного, его позе, насторожен­ности и т.д., которые сопровождали действие. В отличие от большинства физиологов, видящих в этих «сопровождени­ях» только не несущий никакой нагрузки «моторный ак­компанемент», А.Н.Леонтьев и А.В.Запорожец пришли к выводу, что эти нереализуемые двигательные возможности имеют решающее значение для протекания «исполняющего движения». Во «внутренней моторике», по мнению авторов, выражается пристрастное отношение человека к тому, что он делает, выражается, как бы мы сказали, смысловая уста­новка. «По самой своей природе внутренняя моторика со­держит в себе лишь такие внешние компоненты, которые образуют не определяющиеся техническими условиями за­дачи "сопровождающие" или "выразительные" движения; зато внутренняя моторика интимно связана с личностными установками человека, с мотивами, определяющими его отношение к ситуации» (Леонтьев, Запорожец, 1945, с. 163). При наблюдении за больными было установлено, что внутренняя моторика отражает не направленность на цель действия, а направленность на оберегание больной руки. Из всех этих наблюдений можно сделать следующий вывод об особенностях смысловой установки: смысловая установка не­посредственно проявляется в различных действиях челове­ка, выражая в них тенденцию к сохранению общей на­правленности деятельности в целом. Эта тенденция «про­ступает на поверхность» различных действий и создает их неповторимую субъективную «окраску». Эта смысловая ок­раска не всегда так заметна, как в описанном исследова­нии, но она всегда есть, всегда пронизывает деятельность человека в целом. Общаясь друг с другом, люди часто осоз­нанно или неосознанно улавливают эту окраску[6] по позе, ошибочным действиям, «лишним» движениям, обмолвкам и оговоркам.

Но любые ли обмолвки и оговорки относятся к проявле­ниям смысловой установки? Нет, не любые. По-видимому, существуют два отчетливо отличающихся друг от друга типа обмолвок и оговорок: обмолвки как проявления смысловой установки и обмолвки как проявления операциональной установки. К обмолвкам, вызываемым операциональной ус­тановкой, относятся обмолвки типа «чепуха — реникса». Эти обмолвки основаны на предвосхищении, опирающемся на предшествующий опыт и на внешнее сходство тех или иных знаков. Совсем иной характер носят обмолвки, через кото­рые приоткрывается смысловая установка и выражаемый ею в деятельности личностный смысл. Для возникновения этих обмолвок вовсе не необходимо какое-либо внешнее сходст­во знаков, которое обязательно для операциональных об­молвок. Приведем некоторые примеры смысловых обмолвок. Так, 3.Фрейд в одном из своих исследований рассказывает о председателе, который открывает не предвещающее ему ничего хорошего заседание словами «объявляю заседание закрытым» (вместо «открытым»), не замечая при этом об­молвки (Фрейд, 1925). Эта обмолвка приоткрывает то значе­ние, которое собрание имеет для председателя. И еще один пример. Юноша, расставшийся с любимой девушкой, на­чинает встречаться с другой. Оживленно беседуя с ней о чем-то, он несколько раз называет ее именем той девушки, с которой встречался раньше. Его новая знакомая вспыхи­вает и заявляет: «Ты вовсе не меня любишь». И сколько бы ни оправдывался юноша, утверждая, что просто оговорил­ся, она упорно стоит на своем. За обмолвкой девушка про­ницательно увидела то реальное значение, которое она имеет для юноши, «увидела» ту смысловую установку, тенденцию к сохранению определенной направленности деятельности, которая прорвалась на поверхность в виде обмолвки. Итак, смысловая установка, тенденция к сохранению общей на­правленности деятельности в целом может быть распознана по смысловой окраске, выступающей в виде определенного типа обмолвок — смысловых обмолвок.

Другая важная особенность, или, точнее, функция смысловых установок, обнаружилась при исследовании у больных взаимоотношения между личностными (смысло­выми) и моторными (операциональными) установками (Леонтьев А.Н., Запорожец, 1945; Запорожец, 1945). Мо­торная установка рассматривалась авторами как готовность двигательного аппарата, возникающая при наличии двига­тельной задачи. Авторы исследовали проявление фикси­рованной моторной установки на материале иллюзии веса, возникающей при сравнении тяжестей. Было установле­но, что у большинства больных не возникает иллюзии веса, а следовательно, не проявлялось моторной фикси­рованной установки в том случае, если они сравнивали тяжести больной рукой. Из этого факта можно было сде­лать два прямо противоположных вывода: либо причиной нарушения процессов образования установки является поражение опорно-двигательного аппарата и, следователь­но, моторная установка по своей природе относится к числу локальных периферических явлений; либо актуали­зации моторной фиксированной установки препятствует характерная для этих больных установка на щажение боль­ной руки. Первое предположение отпало, так как выяс­нилось, что установочные опыты, проведенные на больной руке, приводят к возникновению установки на здоровой руке. А это означает, что в ходе установочных опытов не только образовалась моторная установка, но и имел мес­то перенос моторной установки на здоровую руку. Авторы пришли к заключению, что проявлению моторной фик­сированной установки препятствует личностная установ­ка на щажение больной руки. По-видимому, именно такого рода факты впоследствии привели А.В.Запорожца к мыс­ли о существовании ситуационно-действенных предмет­ных и личностных установок, воплощающих основные отношения личности к действительности, которые нахо­дятся в соподчиненной иерархической связи друг с другом (Запорожец, 1960). При выделении же уровней установки по критерию объективного содержательного фактора, обусловливающего отдельные структурные моменты дея­тельности и соответствующие им установки, ситуацион­но-действенные и предметные установки попадают в одну категорию — операциональных установок, и поэтому бу­дут разобраны в разделе, посвященном операциональным установкам. Возвращаясь к полученным в исследовании А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца фактам взаимоотноше­ния личностной и моторной установок, отметим, что в свете гипотезы об уровневой природе установочной регу­ляции деятельности эти данные свидетельствуют о нали­чии влияния смысловой установки на установки более низких иерархических уровней, в частности на операцио­нальные моторные установки. Исходя из этих данных, можно также предположить, что смысловая установка обладает фильтрующей функцией по отношению к уста­новкам нижележащих уровней: смысловая установка блокирует проявление не соответствующих ей операцио­нальных установок и извлекает из прошлого опыта реле­вантные ей установки и стереотипы поведения[7].

Анализируя личностную установку, авторы отмечают еще одну ее особенность. Выяснилось, что в большинстве случаев установка на щажение больной руки не осознава­лась больными. Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что некоторые больные даже были не в силах вспом­нить, какой рукой они выполняли задание. Следователь­но, смысловая установка может быть как осознаваемой, так и неосознаваемой.

При исследовании функции смысловой установки в регуляции деятельности недостаточно ограничиться ука­занием на то, что смысловые установки могут осознаваться. Более значимым для понимания природы смысловой ус­тановки становится вопрос, достаточно ли «означения» смысловой установки для ее изменения, сдвига. Может ли произойти изменение смысловой установки под непосредственным влиянием вербальных воздействий? Отвечая на эти вопросы, мы должны указать третью, важную осо­бенность смысловых установок. Она заключается в том, что сдвиг смысловых установок всегда обусловлен изме­нением отражаемых в личностном смысле реальных жиз­ненных отношений личности к действительности, которые выражают в деятельности смысловые установки. Эта особенность смысловых установок позволяет резко отделить их от таких субъективных образований, как «отношение» в смысле В.Н.Мясищева (см., например, Мясищев, 1971), и от фиксированных социальных установок[8], справедли­во сближаемых В.А.Ядовым (1975) с «отношениями» в концепции В.Н.Мясищева. Сдвиг фиксированных социаль­ных установок — субъективных образований — происхо­дит, как правило, под воздействием новой вербальной информации об объекте этих установок. Смысловая уста­новка — это, скорее, субъектное, чем субъективное, об­разование. Для ее сдвига такого условия, как осознание привлекательности (или непривлекательности) объекта установки, явно недостаточно. Для того чтобы показать эту особенность смысловых установок, обратимся к ряду при­меров. В исследовании А.Н Леонтьева и А.В.Запорожца опи­сана ситуация, приведшая к сдвигу личностной установки: одного больного с поражением руки никак не удавалось ввести в трудовой процесс и заставить при работе пользо­ваться больной рукой. «Убеждения и уговоры в необходимо­сти трудотерапии легко принимались больным, — замечают авторы, — но практически действовали слабо, и процесс восстановления, вопреки нашим ожиданиям, продвигался у него с досадной медлительностью» (Леонтьев А.Н., Запо­рожец, 1945, с.102—103). Однажды этот больной попал в бригаду, которая должна была быстро переправить матери­ал для мастерских через реку. По ряду причин бригада, выполнявшая эту работу, столкнулась с серьезными препятствиями. В этой ситуации больной вдруг взял всю инициативу в свои руки и стал фактическим руководителем работы. Выяснилось, что часть своей жизни он жил и рабо­тал на реке. После случая на реке радикально изменилось отношение больного к работе. Установка на щажение боль­ной руки была «сдвинута», и восстановление пошло быст­рыми темпами. Сдвиг смысловой установки произошел из-за изменения места больного в системе общественной деятель­ности и из-за возникновения нового мотива.

На наш взгляд, яркие примеры того, что изменение личностного смысла и его выражения в деятельности — смысловой установки — всегда опосредованы изменением деятельности человека и не подвержены влиянию прямо­го произвольного контроля, приведены в «Педагогичес­кой поэме» А.С. Макаренко. Автор рассказывает, что первые «морально-дефективные» воспитанники выслушали его речь о том, что необходимо решительно переменить об­раз жизни, с ехидными улыбками и презрением. Позднее, вспоминая об этом печальном опыте А.С. Макаренко пи­сал: «Не столько моральные убеждения и гнев, сколько вот эта интересная и настоящая деловая борьба дала первые ростки хорошего коллективного тона» (Макаренко А. С.Педагогическая поэма. 1948, с.42). Только в деловой борь­бе произошло у воспитанников А.С.Макаренко измене­ние личностного смысла. Деловая борьба, деятельность сыг­рали решающую роль там, где оказались бессильны уго­воры, речи и убеждения. Еще раз отметим, что содержание смысловой установки может открыться сознанию в фор­ме «значения для меня», но этого недостаточно для сдви­га смысловых установок. Вообразите на мгновение, что вы, руководствуясь благими намерениями, пришли к Аккакию Аккакиевичу и объясняете ему, что не годится, мол, придавать столь огромное значение переписыванию каллиграфическим почерком холодных административных бумаг, видеть в этом деле смысл жизни. Маленький чи­новник из гоголевской «Шинели» почти наверняка побо­ится не согласиться с вами и покорно кивнет головой, а быть может, и подивится вашей правоте. Однако от одно­го лишь осознания содержания смысловой установки, от того, что даже эмоции — эти глаза, видящие смысл ситуа­ции, — приоткроют этот смысл, не произойдет ее измене­ния. Будут меняться «отношения» в смысле В.Н.Мясищева и выражающие их фиксированные социальные установки. Будут скользить на поверхности сознания и сигналить о неблагополучии переживания, а перемены смысловой установки и переосмысления личностного смысла не про­изойдет до тех пор, пока не изменится содержание реаль­ных жизненных отношений, лежащих в его основе. Из всех этих случаев вытекает, что изменение смысловых устано­вок — это всегда следствие изменения реальных отноше­ний человека к действительности. Кардинальное отличие личностного смысла и выражающей его в деятельности смысловой установки от частных субъективных образова­ний, замкнутых в круге сознания, типа «отношений» (В.Н.Мясищев), социальных фиксированных установок, «значащих переживаний» (Ф.В.Бассин) и т.д. и состоит в том, что изменение смысловой установки всегда опосре­довано изменением деятельности и мотива деятельности, так как личностный смысл и смысловая установка неот­делимы от порождающей их системы отношений челове­ка к миру. Только при условии перестройки мотивов деятельности происходит перестройка общих смысловых установок.

Описанную особенность смысловых установок необходимо учитывать при анализе такой практической и жизнен­но важной проблемы, как проблема воспитания личности. Психологическим объектом воспитания мшится смысловая сфера личности, система личностных смыслов и реализующих их в деятельности смысловых установок. Из подобною по­нимания психологического объекта воспитания вытекает, что перевоспитание личности всегда идет через изменение деятельности, а тем самым и через изменение смысловых установок и в принципе не может осуществляться посред­ством воздействий чисто вербального характера. Только ус­тановки целевого и операционального уровней подвержены прямому влиянию различных инструкций. Пути изменения установок смыслового уровня и установок нижележащих уровней коренным образом отличаются друг от друга: смыс­ловые установки личности перевоспитываются, а целевые и операциональные установки переучиваются.

Анализ приведенных выше фактов и некоторых теоре­тических положений позволяет сделать ряд выводов об особенностях и функциях смысловой установки:

— Смысловая установка, представляющая собой выра­жение личностного смысла в виде готовности к определен­ным образом направленной деятельности, стабилизирует процесс деятельности в целом, придает деятельности ус­тойчивый характер. Эта функция может непосредственно проявляться в общей смысловой окраске различных дей­ствий, входящих в состав деятельности, выступая в виде «лишних» движений, смысловых обмолвок и оговорок.

— Смысловые установки могут быть как осознаваемы, так и неосознаваемы.

— Сдвиг смысловых установок всегда опосредован из­менением деятельности субъекта. В этом заключается кар­динальное отличие смысловой установки и выражаемого ею в деятельности личностного смысла от различных субъективных образований типа «отношений» (В.Н.Мясищев), фиксированных социальных установок, «значащих переживаний» (Ф.В.Бассин) и т.д., которые изменяются непосредственно под влиянием вербальной информации.

—  Смысловая установка выступает в роли фильтра по отношению к установкам нижележащих уровней — целе­вой и операциональной установкам.

Из перечисленных особенностей смысловой установки основная особенность — это «цементирование» общей направленности деятельности в целом, придание всей деятельности устойчивого стабильного характера. Эта функ­ция прежде всего проявляется в выборе тех или иных це­лей, соответствующих мотиву деятельности. В том случае, если осуществляется процесс целеобразования (причем неважно, проходит ли он в форме выбора целей в ходе деятельности субъекта или в форме принятия «готовых», заданных через инструкцию целей), этот процесс приво­дит к возникновению целевой установки.


Уровень целевой установки

Критерием для выделения следующего уровня устано­вочной регуляции деятельности является наличие цели действия. Цель, будучи представлена в форме образа осоз­наваемого предвидимого результата, актуализирует готов­ность субъекта к ее достижению и тем самым определяет направленность данного действия. Под целевой установ­кой и понимается готовность субъекта совершить прежде всего то, что сообразно стоящей перед ним цели, которая возникает после принятия определенной задачи.

Вопрос о целевой установке, ее природе и функциях разработан в психологии намного детальнее, чем вопрос о смысловой установке. В различных психологических шко­лах и направлениях, а особенно в Вюрцбургской школе и динамической теории личности К.Левина, исследование целевой установки занимало одно из центральных мест. В этом отделе мы приведем лишь несколько примеров и экспериментальных фактов, свидетельствующих о суще­ствовании целевой установки, а затем остановимся на вопросе о ее природе и роли в протекании деятельности.

До сих пор одним из наиболее впечатляющих приме­ров силы действия целевой установки остается случай с охотником, описанный К.Марбе. Суть этого трагического случая состоит в следующем. В поздний вечерний час охот­ник с нетерпением подстерегал в засаде кабана. И вот, наконец, долгожданное событие прои юшло, листья кус­тарника качнулись, и... грянул выстрел. Охотник кинулся к подстреленному «кабану», но вместо кабана он увидел девочку. Сила целевой установки, готовности увидеть имен­но то, что он ожидал и хотел увидеть, была столь велика, что сенсорное содержание, возникшее в процессе вос­приятия объекта (девочки), преобразовалось в иллюзор­ный образ кабана (Натадзе, 1972).

Первое экспериментальное исследование влияния ус­тановки, вызванной инструкцией, на восприятие было проведено также ведущим представителем Вюрцбургской школы О.Кюльпе. В 1902 г. в экспериментах Кюльпе и его ассистента Брауна был обнаружен факт, от которого берет свое начало длинный цикл исследований, посвященных влиянию целевой установки на избирательность восприя­тия. Кюльпе и Браун, проводя эксперименты по изучению абстракции, тахистоскопически предъявляли испытуемым бессмысленные слоги, отличающиеся по цвету, форме и пространственному расположению. Перед предъявлением стимульного материала испытуемым предлагалась инст­рукция, в которой их просили сообщить после экспози­ции о каком-либо одном из признаков предъявленных объектов. Было установлено, что испытуемые наиболее точно воспроизводили признаки, оговариваемые в инст­рукции, и порой ничего не могли сказать о других при­знаках стимульного материала. Кюльпе увидел в этом факте еще один аргумент в пользу существования «безобразного мышления». Кроме того, он выдвинул гипотезу, что пред­варительно заданная инструкция повышает четкость вос­приятия. Спустя много лет, выступая на симпозиуме по установке в г. Бордо, П.Фресс (Fraisse, 1961) начал свой доклад «Роль установки в восприятии» с изложения экс­периментального исследования О.Кюльпе. Он отметил, что хотя в наши дни эксперимент О.Кюльпе может показать­ся банальным и не выдержит строгой критики, все же именно в исследованиях О.Кюльпе отчетливо выступил факт, свидетельствующий о влиянии установки, вызван­ной инструкцией, на избирательность восприятия. Инте­ресные результаты, проливающие свет на особенности целевой установки, были получены в исследованиях Сиполы (1935). В этих экспериментах у испытуемых одной группы с помощью инструкции вызывалась установка на восприятие слов из категории «корабли», а у испытуемых другой группы — установка на восприятие слов из катего­рии «животные». Среди тахистоскопически предъявляемых слов были бессмысленные слова типа «sael». Типичной ошибкой испытуемых, настроенных воспринимать слова из категории «животные», было прочтение бессмыслен­ного слова «sael» как «seal» (тюлень), а для испытуемых, настроенных на восприятие слов из категории «корабли», типичной ошибкой было прочтение слова «sael» как «sail» (парус). Затем испытуемым обеих групп предъявлялись слова с пропущенными буквами, которые следовало за­полнить. Выяснилось, что все испытуемые заполняют про­пуски в словах в соответствии с установками, вызванными инструкцией в прошлых экспериментах, не осознавая этого факта. Следовательно, установка, вызванная инструкци­ей, во-первых, может привести к искажению материала и тем самым к сохранению направленности действия в заданном направлении, и, во-вторых, целевая установка не исчезает после выполнения задания, продолжая вли­ять на следующее решение сходных задач. В эспериментах Сиполы также ярко проявилась, на наш взгляд, харак­терная черта любых экспериментов на установку: нужно каким-то образом «нарушить» протекание действия, пре­градить ему путь, и тогда тенденция к сохранению на­правленности действия даст о себе знать, ассимилировав воздействия, преграждающие путь заданному протеканию действия.

По сути, тот же прием «нарушения» деятельности ис­пользован в исследовании И.А.Тоидзе (1974). Изучая влия­ние установки на формирование зрительного образа, И.А.Тоидзе применила следующий методический прием: она предъявляла испытуемым различный стимульный материал, расположенный в подпороговом диапазоне. Так, например, в одной из серий испытуемого просили ре­шить арифметическую задачу. Текст задачи высвечивался на экране, перед которым сидел испытуемый. Одновре­менно на тот же экран проецировались «подсказка» и «от­вет» при яркости, которая по величине была ниже, чем предварительно установленная пороговая яркость. Иными словами, испытуемый не видел на экране ни подсказки, ни ответа на задачу. Выяснилось что ответ воспринимался на экране только в том случае, если в процессе решения задачи у испытуемого актуализировался зрительный об­раз, релевантный ответу. Если же образ ответа не актуа­лизировался, то ответ так и оставался под порогом восприятия. Интересно, что изображение ответа на под- пороговом уровне, которое проецировалось на экране одновременно в нескольких различных формах (цифры, графическое изображение и т.д.), воспринималось имен­но в форме, соответствующей образу полученного испы­туемым результата. В экспериментах И.А.Тоидзе, таким образом, было показано влияние целевой установки, воз­никшей после получения в ходе решения задачи определенного результата, на избирательность восприятия. В них также выяснилось, что целевая установка относится к числу факторов, обусловливающих сенсибилизацию чув­ствительности.

Приведенные примеры помогают очертить круг явле­ний, обозначаемых понятием «целевая установка». Но тут может возникнуть вопрос: «Во всех этих примерах о нали­чии установки судят лишь по ее конечному эффекту — избирательности, проявляющейся в процессе восприятия. Нельзя ли с таким же успехом предположить, что эффекты избирательности и направленности поведения вызывают­ся непосредственно представлением о цели?». Игнориро­вание этого вопроса приводит, на наш взгляд, к двум противоположным позициям. Представители одной пози­ции не делают допущения о существовании «проме­жуточного» процесса, опосредующего влияние цели на поведение, а следовательно, прекрасно обходятся без по­нятия, обозначающего эти процессы. В истории психоло­гии эта позиция наиболее ярко выражена во взглядах У.Джеймса. Развивая представления об идеомоторике, У.Джеймс утверждал, что идея может непосредственно вызвать соответствующее ей движение. Произойдут ли при наличии идеи ожидаемые движения или нет, зависит, по мнению У Джеймса (Джемс, 1912), от простой физиоло­гической случайности. Вечный соперник У.Джеймса Э.Титченер довольно язвительно писал по поводу представлений У.Джеймса об идеомоторике, что признание этих пред­ставлений равносильно признанию за мыслью «полить траву» силы, способной непосредственно привести фон­тан в действие. Несколько более мягко отнеслись к гипо­тезе У.Джеймса об идеомоторике Д.Миллер, Ю.Галантер и К.Прибрам (1965). Они заявили, что У.Джеймс решает проблему взаимоотношений между образом и действием, поставив дефис между словами идея и моторика.

Сторонники второй позиции склонны к полному отож­дествлению установки и цели. Так, А.С.Прангишвили пишет: «Установка (закодированная модель конечного резуль­тата реакции) [курсив мой. — А.А.], предвосхищая эту реакцию во времени, является совершенно неотъемлемым компонентом структуры целенаправленной деятельности» (Прангишвили, 1972, с.6). Полностью соглашаясь с А.С.Прангишвили в том, что установка — неотъемлемый компонент целенаправленной деятельности, мы не мо­жем поставить знак равенства между установкой и зако­дированной моделью конечного результата реакции и тем самым упразднить ту психологическую реальность, кото­рая стоит за целью. Вслед за Ф.В.Бассиным (1966) мы считаем, что установка — это не синоним модели буду­щего результата, а скорее обозначение специфической роли осознаваемого предвидимого образа цели. Эта роль состоит в стабилизирующем организующем влиянии со стороны предвосхищаемой цели на протекание процесса. Как и при анализе смысловой установки, мы различаем отражение того или иного объективного фактора, вызы­вающего установку, в данном случае — целевого объекта и саму целевую установку — форму выражения этого от­раженного в сознании фактора в регуляции деятельности. Целевая установка неотрывна от антиципируемого резуль­тата действия, но она не растворяется в нем. Эта спаян­ность целевой установки и цели вызывает трудности при анализе целевой установки и отчасти является причиной пренебрежения целевой установкой во многих исследова­ниях. Трудности выделения целевой установки в качестве относительно самостоятельного момента осуществления действия связаны прежде всего с тем, что в условиях нор­мального функционирования действия она практически спрятана в нем и никак феноменологически не проявляет себя. Ситуация, однако, разительно меняется, если смена целевых установок не поспевает за резким изменением действия, сменой одного действия другим. Тогда целевые установки обнаруживают себя, подобно тому, как мгно­венно обнаруживается инерция движения быстро бегущего человека при резкой остановке. Приобретшая самостоя­тельность целевая установка — это форма, вырвавшаяся из-под власти содержания. Выпадая из общей системы активного целенаправленного действия, она начинает выступать в своем собственном движении, которое в ряде случаев носит извращенный характер, проявляясь, напри­мер, в системных персеверациях[9]. В других случаях, не принимая патологической окраски, целевые установки выступают как сила, ушедшая из-под контроля субъекта, и проявляются в тенденциях типа тенденции к заверше­нию прерванного действия (Б.В.Зейгарник).

Анализ различных форм патологии установки в связи со структурой человеческого действия дан в исследова­нии А.Р.Лурии (1945). В случае поражения конвекситальной поверхности лобных долей у больных обнаруживается выпадение целевой, или, как ее называет А.Р.Лурия, пред­метной интенциональной, установки из общей системы действия. Больные с поражением конвекситальной повер­хности лобных долей могут выполнять действия, задавае­мые отдельными инструкциями, но оказываются не в си­лах подчинить поведение цепи инструкций, сменяющих друг друга. Новая инструкция приводит лишь к выявле­нию предварительно созданной установки. А.Р.Лурия, ха­рактеризуя деструкцию поведения, возникающую при нарушении установки на уровне действия, пишет: «Раз вызванная предметная установка оказывается обладающей столь резко выраженной инертностью, что после выпол­нения нужного действия она не исчезает, но продолжает оставаться и подменять собою все последующие намере­ния, в то время как адекватные новым инструкциям уста­новки не возникают вовсе» (Лурия, 1945, с.251). При извращении целевой установки нормальное протекание поведения подменяется персевераторными штампами. Так, больной, которого просят нарисовать то круг, то крест, начинает стереотипно рисовать фигуру креста, не заме­чая, что выполняет неадекватное действие. Позднее А.Р.Лурия (1966) назвал персеверации такого типа системными персеверациями.

В обычной жизни часто встречаются случаи «самостоя­тельного» проявления целевой установки в форме тенден­ции к завершению прерванных действий. Этим феноменом интуитивно пользуются писатели и хорошие лекторы. Писатель, желающий, чтобы его читатель захотел про­честь вторую, еще не опубликованную часть книги, ста­рается «оборвать» изложение на самом интересном месте. Лектор, стремящийся, чтобы его слушатели глубже по­няли проблему, не «разжевывает» ее до конца, а преры­вает лекцию, вынуждая тем самым слушателей самих попытаться решить или, по крайней мере, обдумать эту проблему. Если слушатель выходит с лекции в состоянии прерванного действия и имеет установку на поиск реше­ния поставленной проблемы, то, значит, лекция удалась. Подобные проявления целевой установки были открыты и исследованы Б.В.Зейгарник на материале запоминания прерванных и законченных действий. Испытуемым пред­лагали в беспорядке совершать различные действия, при­чем одни действия им давали довести до конца, а другие прерывали. Выяснилось, что прерванные действия запо­минаются примерно в два раза лучше, чем законченные. В классических экспериментах Б.В.Зсйгарник, таким образом, был установлен тот фундаментальный факт, что предвосхищаемая субъектом цель действия продолжает оказывать влияние и после того, как действие прервано, выступая в виде устойчивой тенденции к завершению пре­рванных действий.

Анализ особенностей и функций установок на уровне действия или целевых установок позволяет сделать следу­ющие выводы:

— Целевая установка, представляющая собой готов­ность, которая вызвана предвосхищаемым осознаваемым образом результата действия, выполняет функцию стаби­лизации действия.

— В том случае, когда протекание действия не встречает на своем пути никаких препятствий, стабилизирующая функция целевой установки никак феноменологически не проявляет себя. Поэтому возникают затруднения при анализе целевой установки, и, как правило, этой форме установки приписывается только роль фактора, опреде­ляющего избирательность психических процессов (см., например, эксперимент О.Кюльпе). Отсутствие феноме­нологических признаков и опознание проявлений целевой установки исключительно по ее конечному эффекту — избирательности психических процессов — приводят не­которых исследователей либо к полному игнорирова­нию установочного момента в регуляции действия, либо к отождествлению между собой цели и вызываемой этой целью установки.

— Целевая установка феноменологически проявляет себя в тех случаях, когда на пути протекания действия возникают те или иные препятствия. Такими «препятствия­ми» могут быть неопределенность предъявляемой стимуля­ции (эксперименты Сиполы, Тоидзе) и резкое нарушение или изменение протекания действия. При резком наруше­нии действия или изменении ситуации, в которой развертывается действие, целевая установка выступает в виде системных персевераций, ошибок («sail» вместо «sael» и т.д.) и тендеции к завершению прерванного действия (феномен Зейгарник). Подобные проявления «самостоя­тельной» жизни целевой установки наглядно подтверж­дают факт существования тенденции к сохранению действия в определенном направлении как момента регу­ляции действия.


Уровень операциональной установки

Под операциональной установкой понимается возникаю­щая в ситуации разрешения задачи на основе учета ус­ловий наличной ситуации и предвосхищения этих условий готовность к осуществлению определенного способа дейст­вия, опирающегося на прошлый опыт поведения в подобных ситуациях. Конкретное выражение способа осу­ществления действия зависит от содержания предвосхищаемого условия. Говоря о «содержании условия», мы имеем в виду представление А.Н.Леонтьева о том, что человек не просто находит в обществе внешние условия, к которым он приноравливает свою деятельность — сами эти условия несут в себе средства, общественно вырабо­танные способы деятельности, ценности, предметные и социальные нормы. Условия деятельности обладают этим присущим только миру человеческих предметов свойством, так как в них объективированы «значения». Именно в «значениях» содержатся те схемы действия — готовые форму­лы, образцы поведения, о которых писал Д.Н.Узнадзе и которые передаются из поколения в поколение, не по­зволяя распасться «связи времен». Эти «значения», буду­чи представлены в образе предвосхищаемого условия, определяют конкретное выражение способа осуществле­ния действия. В случае совпадения образа предвосхищае­мого условия с фактически наступившим условием ситуации разрешения задачи операциональная установка приводит к осуществлению адекватной операции, посредством которой может быть достигнута цель действия. Таковы в самых общих чертах содержание и механизм воз­никновения операциональной установки.

В повседневной жизни операциональные установки действуют в привычных стандартных ситуациях, целиком определяя работу «привычного», по выражению Д.Н.Узнадзе, плана поведения. После того как человек много­кратно выполнял один и тот же акт в определенных усло­виях, у него при повторении этих условий не возникает новая установка, а актуализируется ранее выработанная установка на эти условия (Узнадзе, 1961). Воспользуемся образным примером П.Фресса (Fraisse, 1961), чтобы про­иллюстрировать эту мысль: контролер на станции метро после многократного предъявления билетов ожидает вновь увидеть билет, а не стакан с аперитивом, т.е. при встрече с пассажиром у него каждый раз на основе прошлых воз­действий актуализируется готовность действовать именно по отношению к билету. Если вы рискнете в часы пик предъявить контролеру похожую на билет бумажку, то убедитесь в том, что установка, вылившаяся в операцию, будет по своему содержанию соотнесена именно с биле­том, а не с бумажкой. Иными словами, выражение опе­рациональной установки будет обусловлено «образом действия», принятым в данной ситуации.

Не покидая станции метро, вы можете увидеть и второе, несколько отличное от ситуации с контролером проявле­ние операциональной установки. Стоит движущейся вниз ленте эскалатора, на которой вы стоите, остановиться, как у вас возникает на какое-то мгновение отчетливое впечат­ление движения лестницы вверх. «Движение» появляется в результате вмешательства специфической установки, свя­занной с вашим прошлым опытом в отношении эскалато­ра», — отмечает К.Прибрам, приводя подобный пример в качестве иллюстрации действия тестирующего механизма в схеме Т—О—Т—Е (Прибрам, 1975, с. 110).

Разнообразные фиксированные социальные установки также могут по своему месту в деятельности выступить как операциональные установки. Очень удачный пример действия социальных фиксированных установок, актуа­лизирующихся в стандартных ситуациях, использует Я.Л.Коломинский (1972), обращаясь к произведению Л.Н.Толстого «Анна Каренина»: «Жизнь Вронского тем была особенно счастлива, что у него был свод правил, несомненно определявших все, что должно и не должно делать. Свод этих правил обнимал очень малый круг уело- вий, но зато правила были несомненны, и Вронский, никогда не выходя из этого круга, никогда ни на минуту не колебался в исполнении того, что должно. Правила эти несомненно определяли, что нужно заплатить шуле­ру, а портному не нужно, что лгать не надо мужчинам, а женщинам можно, что обмануть нельзя никого, но мужа можно, что нельзя прощать оскорблений и можно ос­корблять и т.д. Все эти правила могли быть неразумны, но они были несомненны, и, исполняя их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голо­ву» (Толстой Л.Н. Анна Каренина). Эти правила, нормы оценок и отношений внедряются в сознание человека и, выступая в форме отвечающих стандартному кругу усло­вий операциональных установок, руководят человеком в повседневной жизни и избавляют от необходимости вся­кий раз заново решать, как надлежит действовать в той или иной уже встречавшейся ситуации. Достаточно, опи­раясь на прошлый опыт, отнести встретившуюся ситуа­цию к определенному классу, и «срабатывают» соответствующие установки. Эти установки будут опера­циональными — по их месту в деятельности и отвечаю­щими усвоенным социальным нормам (пример с Вронским) — по их содержанию. Операциональные ус­тановки обычно осознаются лишь в тех случаях, когда они нарушаются. Так, главный персонаж романа Ф.М.Достоевского «Идиот» князь Мышкин, вместо того чтобы небрежно бросить свой узелок швейцару, заводит с ним обстоятельную беседу в «людской», чем сначала приво­дит в недоумение самого швейцара, а затем и княгиню Мышкину. Нарушение принятых норм мешает швейца­ру, «человеку с намеком на мысль», решить, как себя вести с князем. Подобное нарушение правил и вытекаю­щих из них установок на определенное поведение в дан­ной ситуации расцениваются и швейцаром и княгиней как событие из ряда вон выходящее, о чем недвусмыс­ленно дается понять князю Мышкину. Княгиня Мышки­на «узнает» о существовании установки по неадекватному проявлению поведения в стандартной ситуации, а в экспериментальной психологии более сотни лет о прог явлениях операциональной установки судят по тем на­рушениям, искажениям и ошибкам, которые она при­вносит в различные процессы человеческого поведения.

Традиционным объектом исследования в эксперимен­тальной психологии являются феномены операциональ- ной установки, обнаруживающиеся в ситуациях типа описанных выше ситуаций с контролером и с «движу­щейся» лестницей. Наиболее тщательно операциональные установки такого содержания и их свойства исследованы в школе Д.Н.Узнадзе. На наш взгляд, фиксированная установка, полученная методом «фиксации установки», слу­жит типичным образцом операциональной установки. Для того чтобы доказать это утверждение, обратимся к анали­зу фиксированной установки и попытаемся выяснить то, с каким объективным фактором в ситуации разрешения задачи она соотносится, т.е. чему релевантна фиксиро­ванная установка — мотивам, целям или условиям осуществления действия.

Рассмотрим схему классического метода выработки ус­тановки — метода «фиксации установки» Д.Н.Узнадзе на примере иллюзии величины. В этих опытах эксперимен­татор, предварительно удостоверившись в том, что ис­пытуемый способен оценить равенство предъявляемых объектов, предлагает ему инструкцию типа: «Сравните эти два шара по величине». Затем испытуемому предъяв­ляются два отличающихся по величине шара. При этом предполагается, что при предъявлении шаров у испыту­емого возникает установка на оценку «больше—меньше», которая определяет восприятие объектов. Эта установка фиксируется посредством повторного предъявления ша­ров (10—16 раз) в так называемой установочной серии. На 16 раз испытуемому предъявляют равные по величи­не шары. Инструкция остается прежней. В этом критичес­ком опыте испытуемый оценивает один из равных по величине шаров как «больший» или «меньший». Если испытуемый говорит, что там, где в установочных опы­тах находился «меньший» шар, сейчас предъявлен «боль­ший», то такая иллюзия называется контрастной. Если же он говорит, что там, где раньше находился «мень­ший» шар, сейчас вновь находится «меньший», то такая иллюзия называется ассимилятивной.

Интерпретируя подобные результаты, Д.Н.Узнадзе счи­тает, что в ходе установочных опытов у испытуемого фик­сируется состояние, которое приводит к иллюзорному восприятию объектов. Это состояние определяется им как готовность к привычному способу реагирования, т.е. как установка. Известно, что установки «ни на что» не бывает и, следовательно, необходимо установить, на какой мо­мент в ситуации разрешения задачи выработана фикси­рованная установка. При проведении классических опытов на выработку установки инструкция в течение всего экс­перимента остается неизменной.

Значит, в течение-эксперимента испытуемый действует на основе одной целевой установки, вызванной с помо­щью инструкции. Этот факт подчеркивает Ш.Н.Чхартиш­вили (1971), говоря, что на протяжении всего опыта у испытуемого одна установка — выполнить требования ру­ководителя опыта в соответствии с полученной инструк­цией. На основе этой установки испытуемый совершает самые разные акты: он ждет своей очереди, знакомится с экспериментальной ситуацией с большим или меньшим вниманием, в зависимости от значения для него этих эк­спериментов, слушает конкретное задание эксперимен­татора и т.д. В ходе установочных и критических опытов повторяется только одно условие, а именно: регулярное предъявление шаров разного веса в разные руки. Так, на­пример, вес шара в правой руке всегда больше, а в левой руке — меньше. Это условие служит ориентиром для ис­пытуемого независимо от того, отдает он себе в этом от­чет или нет, и на это условие вырабатывается установка. Ориентируясь на выбранный нами критерий, т.е. на место объективного фактора, вызывающего установку, в струк­туре деятельности, мы относим установку, выработанную любым вариантом метода фиксации установки, к «фоново­му», операциональному уровню установочной регуляции. Фиксированные установки, приводящие в классических экспериментах Д.Н.Узнадзе к возникновению иллюзий или искажений различного поведения, соотносимы с условиями разрешения задачи, а не с целями или мотивами и, следо­вательно, по своему месту в структуре деятельности явля­ются операциональными установками.

Какие механизмы лежат в основе фиксированной уста­новки? Какие детерминанты определяют эту форму готовности? Дж.Брунер (Bruner, 1957), автор теории пер­цептивной готовности считает, что одной из важнейших детерминант, определяющих готовность восприятия того или иного объекта, является вероятность появления объек­та определенного класса в данной ситуации. Показывая роль этой детерминанты в возникновении перцептивной установки, он провел следующий эксперимент. Испытуе­мым тахистоскопически предъявлялся знак «13», верти­кальный компонент которого не соприкасался с изогнутым. Этот знак можно было принять либо за букву «В», либо за число «13». При общей инструкции на опознание знак по­давался в разном контексте. В одной из серий он предъяв­лялся среди цифр, а в другой — среди букв. Оказалось, что опознание полностью зависит от контекста, в кото­ром предъявляется этот двусмысленный знак. На основа­нии этих экспериментов Дж.Брунер пришел к выводу, что из двух следов, с которыми может вступить в контакт наличная информация и которые в равной степени сход­ны, берет верх тот, который имеет большую вероятность появления в данных условиях (Bruner, Mintum, 1955; Bruner, 1957). Эта экспериментальная ситуация близка к описан­ному ранее примеру П.Фресса с контролером в метро. В обоих случаях перед нами ассимилирующее действие опе­рациональной установки, опирающейся на вероятность появления объекта данной категории и наличную ситуа­цию. На роль фактора вероятности появления сигнала в возникновении установки неоднократно указывали мно­гие представители зарубежной психологии, среди кото­рых следует упомянуть таких исследователей, как автор теории вероятностного функционализма Э.Брунсвик, П.Фресс, а также авторы психофизической теории обна­ружения сигнала Свете, Таннер и Грин. Свете, Таннер и Грин рассматривают «знание» вероятности появления сиг­нала как один из наиболее значимых факторов, обуслов­ливающих предрасположенность испытуемого в условиях дефицита сенсорной информации (Энген, 1974). В отечест­венной психологии некоторые представители школы Д.Н.Узнадзе, например А.С.Прангишвили, пытаясь ответить на вопрос о механизмах, лежащих в основе фиксированной установки, обращаются к концепции ве­роятностного прогнозирования (Фейгенберг, 1963, 1977). Основное положение концепции вероятностного прогно­зирования заключается в том, что субъект, опираясь на вероятностно организованный прошлый опыт поведения в подобных ситуациях, или (пользуясь удачным выражени­ем А.А.Леонтьева — 1969) на «память ситуации» и непо­средственную стимуляцию, выдвигает гипотезы о наступлении будущих событий с приписыванием каждой из гипотез определенной вероятности. В соответствии с таким прогнозом осуществляется преднастройка — под­готовка к определенным способам действия, приводящая с наибольшей вероятностью к достижению некоторой цели. С точки зрения А.С.Прангишвили, многократное предъяв­ление установочных экспозиций является фактором, при­водящим к образованию установки. Он полагает, что на основе информации, например о величине шаров, и ре­гулярного повторения одной и той же ситуации у испытуе­мого формируется вероятностный прогноз того, какое событие произойдет в следующей ситуации, и соответст­венно осуществляется подготовка к этому событию. Так, если с правой стороны в п случаях предъявлялся большой шар, то испытуемый, опираясь на прошлый опыт пове­дения в подобной ситуации, прогнозирует, что в п+1 случае ему будет вновь предъявлен справа шар большей величины. Если разница, существующая между вероятност­ным прогнозом наступающей ситуации и характером фак­тически наступившей ситуации велика, то возникает контрастная иллюзия. Если же она незначительна, то ги­потеза о наиболее вероятном событии приводит к воз­никновению ассимилятивной иллюзии. Предлагая это объяснение возникновения фиксированной установки, А.С.Прангишвили практически ставит знак равенства меж­ду установкой и вероятностным прогнозированием, го­воря об установке как о «состоянии вероятностного про­гнозирования» (Прангишвили, 1967, 1973). Такой вывод нуждается в некотором уточнении. Дело в том, что представления о вероятностном прогнозировании адекватны только для объяснения возникновения установки в стандартных, привычных условиях, т.е. механизм вероят­ностного прогнозирования работает на уровне операцио­нальных установок. Не случайно поэтому объект анализа А.С.Прангишвили — фиксированная установка, обуслов­ливающая иллюзии восприятия, а не первичная установка. Однако существующие в настоящее время представления о вероятностном прогнозировании не могут полностью объяснить и механизм образования операциональной фиксированной установки, так как в них не учитывается такой конституирующий момент в образовании фиксиро­ванной установки, как предметное содержание предвос­хищаемого условия. Вероятностный прогноз выступает в деятельности на фазе ориентировки и участвует, как спра­ведливо отмечает О.К.Тихомиров (1969), в регуляции сте­пени развернутости поискового процесса. То же, какой конкретный характер будет иметь осуществляющаяся опе­рация, зависит от «значения» предвосхищаемого условия. Именно «значение», предметное содержание условия обус­ловливает конкретное выражение способа осуществления действия. Тот фундаментальный факт, что «значение», кристаллизованное в том или ином продукте обществен­ной деятельности, как бы «требует» совершить то или иное действие, актуализирует готовность к совершению опреде­ленного способа действия, нашел свое, правда, искажен­ное отражение в представлениях К.Дункера об установке как о «функциональной фиксированности» (1965, с.200). К.Дункер провел детальное исследование фиксации функ­ционального значения за различными объектами. В типо­вых задачах испытуемый должен был преодолеть фиксацию функции, закрепленной за объектом, и употребить объект, ранее применявшийся в той же ситуации в обычной функ­ции, в другой, непривычной функции. Например, после того как плоскогубцы использовались для вынимания гвоз­дя, применить их в качестве «подставки для цветов» и т.д.

Было установлено, что фиксация какой-либо функции за объектом впоследствии приводит к тому, что у испытуе­мого возникает ригидная установка на применение объекта в той функции, в которой он использовался ранее. О на­личии этой установки судят по тому, что она препятствует, мешает употребить объект в новой непривычной функ­ции. Далее мы остановимся на той интерпретации этого факта, которую предлагает К.Дункер, и ее месте в разви­тии представлений о природе установки. Здесь же нам ва­жен сам полученный К.Дункером факт фиксированности «значения» за тем или иным объектом и решающей роли этого «значения» по отношению к конкретному выраже­нию способа осуществления действия. Факт «функциональ­ной фиксированности» показывает, что «значение», фиксированное в объектах, в том, на что направлена ус­тановка, полностью определяет выражаемое этой установ­кой в деятельности содержание и в то же время отражает стабилизирующую функцию установки. И опять мы ви­дим, что для того, чтобы проявился сам факт существо­вания установки, нужно создать ситуацию, нарушающую обычное протекание деятельности. И только тогда уста­новка феноменологически проявит себя, в данном случае в виде «барьера», препятствующего решению задачи.

В отечественной психологии мысль о необходимости учета того содержания, которое различные установки вы­ражают в деятельности человека, особенно рельефно вы­делена в исследованиях А.В.Запорожца. В зависимости от содержания, лежащего в основе установок, А.В.Запорожец вычленяет два вида установок: ситуационно-действенные и предметные (Запорожец, 1960). Ситуационно-действенные установки отражают физические отношения между субъектом и объектом, складывающиеся в данной конк­ретной ситуации действия. Например, в ситуации с ил­люзией величины — это отражение связи определенной руки с признаком величины шара. В предметных установ­ках отражены более устойчивые и независимые от преходя­щих особенностей действия отношения между признаками самого предмета. В качестве примера проявления предмет­ных установок А.В.Запорожец приводит иллюзию Шар- пантьс, в основе которой лежит связь, соответствующая устойчивым отношениям признаков предмета — отноше­ниям между объемом и весом. Можно предположить, что взаимоотношения между двумя моментами механизма операциональной установки — вероятностностным про­гнозом и «содержанием связи» — в ситуационно-дейстненных и предметных операциональных установках различны. В ситуационно-действенных установках именно частота появления определенной связи на относительно неболь­шом временном интервале является основным признаком, на который опирается испытуемый и который приводит к возникновению установки. За рамками эксперименталь­ной ситуации частота появления данной связи резко пада­ет, и фиксированная установка, обусловливающая иллюзию величины, через некоторое время разрушается. В предметных установках типа установки, обнаруживаю­щейся в иллюзии Шарпантье, на первых порах ее воз­никновения человек вновь ориентируется на признак частоты — предметы большего объема чаще всего оказы­ваются большими по весу. Но так как в этом случае частота выступает как один из признаков, свидетельствующих о существовании устойчивого реального отношения между объемом и весом, то она возрастает при каждом новом столкновении субъекта с этим отношением. Как только у субъекта сформируется определенное «знание» о содер­жании связи между объемом и весом, частота встречае­мости этой связи, сыграв роль указывающего на ее существование признака, уходит на задний план. Субъект начинает ориентироваться на «знание» закономерности связи между объемом и весом. По-видимому, в своем фор­мировании предметные установки минуют этап ситуационно-действенных установок.

Итак, мы видим, что в исследованиях А.В.Запорожца, как и в работах К.Дункера, выступил факт зависимости установки от предметного содержания, от «значений», кристаллизованных на объектах установки. Этот факт до­казывает, что действие механизма операциональной ус­тановки не сводится к вероятностному прогнозированию и что необходимо учитывать то «значение» предмета, на который возникла установка и от которого зависит конк­ретное выражение способа осуществления действия.

Нам представляется, что помимо двух типов операцио­нальной установки (ситуационно-действенной и предмет­ной) необходимо выделить еще один третий тип — импульсивные установки. По своему механизму импульсив­ные установки резко отличны от предметных и ситуацион­но-действенных установок, но тем не менее они соотносимы с побочными условиями ситуации, в кото­рой человеку приходится решать самые различные типы задач. Примеры действия импульсивных установок встре­чаются буквально на каждом шагу. Вы пишете статью, а рядом стоит тарелка с яблоками или лежит пачка сигарет. Время от времени вы, не отрываясь от работы, маши­нально протягиваете руку и берете яблоко или закуривае­те сигарету. Прогуливаясь по улице и оживленно беседуя со своим знакомым, вы проходите мимо автомата с гази­рованной водой. Продолжая о чем-то спорить, вы, почув­ствовав жажду, бросаете в автомат три копейки и выпиваете стакан воды. В том случае, если условие, спо­собное удовлетворить потребность, находится перед нами в стандартной ситуации, мы почти никогда специально не задумываемся, что предпринять: «Сами условия ситуа­ции диктуют нам, что надо делать» (Узнадзе, 1966, с.373). Факторы, приводящие к возникновению импульсивных установок, внешне те же, что и у смысловых установок: потребность и побуждающий предмет. Однако легкодос­тупный побуждающий предмет, вызывающий импульсив­ную установку в стандартной обстановке, не относится к числу мотивов деятельности и имеет ситуационное значе­ние. Это предмет — побудитель в «ситуации потребности момента». Только в ней он обладает побудительной силой. В другой ситуации тот же самый предмет, например вода для путника, заблудившегося в пустыне, может возвы­ситься до уровня смыслообразующего мотива деятельнос­ти, ради достижения которого отчаявшийся человек готов пойти на что угодно. Но в обычной стандартной обста­новке предмет-побудитель типа воды занимает структур­ное место побочного условия деятельности. По мере развития общества целый ряд мотивов неизбежно пере­ходит в ранг предметов-побудителей, и для их достижения оказывается достаточно срабатывания операциональных установок. «Предметно-вещественные "потребности для себя" насыщаемы, и их удовлетворение ведет к тому, что они низводятся до уровня условий жизни, — замечает А.Н.Леонтьев, — которые тем меньше замечаются чело­веком, чем привычнее они становятся» (1975, с.226). Изме­нение места побуждающего предмета в структуре деятельности и соответственно изменение уровня уста­новки — это лишь одно из проявлений возможности взаимопереходов установки одного уровня на другой, в данном случае с ведущего уровня на «черновой» операцио­нальный уровень установочной регуляции деятельности.

Итак, нами были рассмотрены установки, лежащие в основе «привычного» поведения — операциональные ус­тановки. Было показано, что фиксированные установки, вырабатываемые посредством классического метода «фик­сации установки» Д.Н.Узнадзе, относятся к уровню опе­рациональных установок, так как они соотносятся с условиями протекания действия. Эти установки проявля­ют себя в хорошо известных феноменах иллюзий типа иллюзии веса, иллюзии Шарпантье и т.д. В качестве меха­низма для объяснения действия такого рода установок некоторыми исследователями привлекаются представле­ния о вероятностном прогнозировании. Однако механизм действия операциональных установок не сводится к веро­ятностному прогнозированию. Необходимым и определяю­щим содержание операциональной установки моментом является «значение» предмета, на который возникла ус­тановка и от которого всецело зависит конкретное выра­жение способа осуществления действия. По характеру предметного содержания следует различать такие виды операциональных установок, как ситуационно-действен­ные и предметные (А.В.Запорожец). Особое место в ряду операциональных установок занимают операциональные импульсивные установки, которые актуализируются на условия ситуации, отвечающие той или иной «потребности момента».


Психофизиологические механизмы — реализаторы установки

Физиологическое объяснение явления установки, или, точнее, сведение явления установки к определенным фи­зиологическим процессам, появилось задолго до того, как встал вопрос о собственно психологической природе ус­тановки и ее роли в регуляции деятельности. Это объясне­ние родилось в рамках физиологической психологии в школе В.Вундта. Факты проявления установки в экспери­ментах на ВР (время реакции) были обнаружены психо­логами Лейпцигской лаборатории. Вначале С.Экснер, а затем Л.Ланге (1886) обращают внимание на влияние предварительной подготовки испытуемого на ВР. Л.Ланге приходит к выводу, что в зависимости от того, на что направлено внимание реагента, необходимо различать две формы реакции: моторную и сенсорную. Если испытуе­мый предварительно настраивается на двигательный от­вет, то проявляется более короткая моторная реакция; если же он предварительно настроен на стимул, то обнаружи­вается сенсорная реакция. Таким образом, в исследованиях Лейпцигской лаборатории происходят два немаловажных для истории проблемы установки события. Первое собы­тие — это возникновение представлений о сенсорной ус­тановке (настройке на ожидаемый раздражитель) и моторной установке (настройке на ответное движение). Второе событие — попытка интерпретации установки. Так, Л.Ланге видит в моторной установке предварительное иннервационное напряжение, связанное с «молниеносностью» мускульной реакции (см. об этом Ланге Н. Н., 1893; Корнилов, 1922; Woodworth, Schlosberg, 1958). Говоря о моторной установке как о предварительном мышечном на­пряжении, Л.Ланге тем самым подчеркивал, что установка представляет собой явление периферической природы. В работах Л.Ланге был верно подчеркнут факт участия то­нуса, тонической настройки в реализации установки. Одна­ко сведение установки к чисто периферическим процессам еще в XIX веке встретило серьезные возражения.

Такое объяснение не удовлетворило исследователя, с именем которого связана первая теория установки в истории экспериментальной психологии. «После того как психологи отошли от исключительно менталистской точ­ки зрения, стало популярным представление о моторных установках (motor attitudes). В 1888 г., например, Н.Н.Ланге развил моторную теорию, в которой процессы восприя­тия рассматривались большей частью как следствие мы­шечной подготовки или «установки» (set)», — пишет Г.Олпорт (Allport, 1935, с.799). Данная Г.Олпортом харак­теристика теории Н.Н.Ланге как теории моторной уста­новки лишь частично отражает истинное положение вещей. Дело в том, что теория Н.Н.Ланге, продолжателя лучших традиций Г.Гельмгольца и И.М.Сеченова, гораздо богаче представлений о моторной установке Мюллера и много­численных концепций о природе моторных установок, получивших затем широкое хождение в американской психологии, особенно в раннем необихевиоризме (см., например, Dashiell, 1940; Freeman, 1939). Во всех этих пред­ставлениях отстаивается взгляд на установку как на явле­ние чисто периферической природы, практически лишенное связи с различными психическими состояния­ми. В отличие от этих вариантов теорий моторной уста­новки Н.Н.Ланге рассматривает установку в контексте разработанной им теории волевого внимания.

В его представлениях о природе установки всегда при­сутствуют два момента: предварительное знание об объекте внимания и возникающее при наличии этого предзнания мышечное напряжение, которое предшествует движению. Вводя предварительное знание об объектах внимания как один из моментов возникновения установки, Н.Н.Ланге тем самым указывает на центральный характер этого явле­ния. Спор о «локусе» установки, о том, имеет ли установка центральную или периферическую природу, начавшийся в Лейпцигской лаборатории между Л.Ланге и Н.Н.Ланге, достигает особого накала в русле необихевиоризма (см. об этом Асмолов, 1977). Здесь мы не будем останавливаться на этой дискуссии. Отметим лишь вслед за В.П.Зинченко, что сама постановка проблемы «периферия или центр» представляется ложной, так как в реализации установки задействованы как центральные, так и периферические процессы (Зинченко, Вергилес, Стрелков, 1970). Сама по­становка проблемы «центр или периферия» вызвана тем что как исследователями Лейпцигской лаборатории, так и необихевиористами установка представлялась как чисто физиологическое явление. Полностью игнорировался тот факт, что физиологические процессы являются только реализаторами, своего рода «технологией», которая зави­сит от задачи, стоящей перед субъектом. В зависимости от того, какая задача стоит перед субъектом, возникает сме­щение акцента либо на моторную, либо на сенсорную сферу. Факты, подтверждающие смещение акцента уста­новки с моторной на сенсорную сферу при изменении задания, были получены в исследованиях К.Прибрама. В них было показано, что место изменения отрицательного электрического потенциала («волны ожидания» Г.Уолтера), вызываемого с помощью разнообразных подготови­тельных состояний ожидания, зависит от типа задания, требующего этого подготовительного состояния. Так, «если обезьяна или человек готовится, ничего не делая, к вы­полнению ответа, максимальная CNV (контингентная негативная вариация) появляется в лобной коре; если требуется подготовиться к моторному ответу, отрицатель­ный потенциал появляется прежде всего в моторной коре и предшествует осуществлению движения; если требуется выполнить длительное ответное действие, <...> максималь­ный отрицательный потенциал возникает в соматосенсор­ной коре» (Прибрам, 1975, с.311). Эти факты окончательно доказывают, что то, какая установка появится — сенсор­ная или моторная, — полностью определяется задачей, поставленной перед субъектом.

В отечественной физиологии существует целый ряд на­правлений, в которых анализируются вопросы о физио­логической природе готовности к действию. Среди них прежде всего нужно упомянуть исследования ученика Н.Е.Введенского замечательного советского исследователя А.А.Ухтомского, развившего представления об «оперативном покое» — особом состоянии нервных механизмов, осуществляющих функцию управления движениями, а также идеи о доми­нанте и ее роли в организации направленного поведения (Ухтомский, 1950). Большое внимание анализу установоч­ных явлений уделял классик отечественной науки Н.А.Берн­штейн (1947). Он подчеркивал, что процессам афферентации помимо пусковой роли принадлежит еще очень важная ини­циативная установочная роль. С его точки зрения установоч­ные явления принадлежат к широкому классу процессов, основанных на «заглядывании в будущее». Говоря о собствен­но физиологических процессах, лежащих в основе этих яв­лений, Н.А.Бернштейн особо выделял тоническое состояние нервно-мышечной периферии. «Тонус, — писал он, — как текучая физиологическая настройка и организация перифе­рии к позе или движению есть не состояние упругости, а состояние готовности» (Бернштейн, 1966, с.219). Сходные идеи о функции тонуса высказывает также К.Прибрам. Он также отмечает, что тонус — это не величина спастичносги или вялости сократительной ткани, а состояние готовности всего нервно-мышечного аппарата к действию, предвари­тельное условие любого действия. Только при условии нали­чия состояния готовности к ответу, только на этом фоне, отмечает К.Прибрам (1975), может начаться дискретное дей­ствие. Следует отметить, что в исследованиях К.Прибрама дается подробный анализ нейрофизиологических механиз­мов так называемой нервной установки. Он пишет: «В ре­зультате прошлого опыта внутри организма формируется набор установок, нервных моделей, пережитых в прошлом. До недавнего времени такой термин, как "установка" или "ожидание", не имел достаточного числа неопровержимых неврологических подтверждений. Это положение радикаль­но изменилось после классических опытов Е.Н.Соколова. Он показал, что всякий раз, когда изменяется конфигурация стимула, повторно воздействующего на сенсорный вход, по какому-либо из его параметров, происходит растормаживание и возникает ориентировочная реакция» (Прибрам, 1975, с.225—226). Отсюда, как мы видим, следует, что К.Прибрам расценивает «нервную модель стимула» (Соколов, 1960) как физиологическое выражение установки.

Не обошел своим вниманием явление установки и та­кой известный советский физиолог, как П.К.Анохин. Им были развиты представления об «акцепторе действия» как о заготовленном комплексе возбуждений. Автор теории функциональной системы П.К.Анохин сближает понятия «акцептор действия» и «установка». «Психологи разработали специальную форму эксперимента, — пишет П.К.Анохин, — в котором они обнаруживают наличие этого ак­цептора действия. Можно указать на давно известное в психологии явление «иллюзии Шарпантье», которое в точности соответствует физиологическим явлениям, ра­зобранным нами выше. К этому же роду физиологических явлений относится и установка в психических процессах, разрабатываемая в настоящее время лабораторией Д.Н.Узнадзе» (Анохин, 1975, с. 181).

Но понимают ли установку как физиологическое явле­ние в психических процессах представители школы Д.Н.Уз­надзе? На этот вопрос нельзя дать однозначного ответа. Дело в том, что сам Д.Н.Узнадзе неоднократно подчеркивал, что установка не является ни исключительно физиологическим, ни исключительно психологическим процессом. Тем самым он недвусмысленно говорил, что недопустимо сведение ус­тановки к физиологическим явлениям. Со временем ряд представителей школы Д.Н.Узнадзе, в частности И.Т.Бжалава и З.И.Ходжава, отошли от точки зрения Д.Н.Узнадзе и начали рассматривать установку как динамический стерео­тип. «В последнее время некоторые ученики Д.Н.Узнадзе полагают, — пишет И.С.Беритов, констатируя различие между пониманием установки самим Д.Н.Узнадзе и его уче­никами, — что установка как первичная форма психичес­кого отражения ситуации в целом и, значит, как состояние готовности субъекта к соответствующему этой ситуации дей­ствию должна иметь свою физиологию. Они находят, что физиология установки заключается, согласно учению Пав­лова о высшей нервной деятельности, в системности кор­ковой деятельности, в том положении этого учения, что соответственно стереотипу, раздражений в коре головного мозга возникает определенное функциональное объедине­ние следов возбуждения и торможения, после чего каждое из этих раздражений способно активировать всю эту функ­ционально объединенную систему. Следовательно, течение ответной реакции в основном обусловливается вот этим внутренне установленным стереотипом нервной деятель­ности, а не спецификой раздражения. При этом предпола­гается, что фиксированная установка является психической формой той физиологической деятельности, которая име­нуется системностью» (Беритов, 1969, с.405). Расхождение между Д.Н.Узнадзе и его учениками в вопросе о «физиоло­гичности» установки становится понятным, если вспомнить, что Д.Н.Узнадзе распространял требование «нефизиологизации» установки только на первичную унитарную установ­ку — абстрактное понятие, введенное ради преодоления постулата непосредственности. При исследовании же уста­новки как конкретно-психологического явления и тем бо­лее фиксированной установки, с которой постоянно имеет дело И.Т.Бжалава (1971), представляется бесспорно оправ­данным анализ физиологических механизмов, реализующих эту форму установки. Сведение же установки к тем или иным физиологическим механизмам представляется совершенно непонятным и неоправданным, если под установкой име­ется в виду некоторая всеобъясняющая единая установка. Однако такое «сведение» становится вполне законным, если мы соответственно единицам деятельности выделяем раз­личные уровни установок и анализируем в качестве одного из этих уровней психофизиологические механизмы, реали­зующие установки.

Итак, в самых общих чертах мы отметили некоторые существующие подходы к психофизиологическим меха­низмам установки. Еще раз подчеркиваем, что целью это­го раздела являлся не анализ подобных подходов (см. об этом Асмолов, 1977), а перечисление некоторых фактов (сенсорные и моторные установки) и представлений, сви­детельствующих о необходимости выделения уровня пси­хофизиологических реализаторов установки.


Взаимоотношения между установками различных уровней

Выделенные уровни смысловой, целевой и операцио­нальной установок ни в коем случае не следует представ­лять как этажи, механически надстроенные друг над другом и лишенные каких бы то ни было отношений между со­бой. Точно так же, как деятельность при определенных условиях может превратиться в действие, а действие — в операцию, смысловая установка может понизиться в ранге и начать выполнять функцию целевой установки, а целе­вая установка после реализации перейти на уровень опе­рациональной установки. В свете представлений о существовании подвижных взаимопереходов между раз­личными уровнями установок можно по-новому взглянуть на разгоревшуюся еще в 1930 годы и продолжающуюся в наши дни дискуссию вокруг вопроса: обладают ли уста­новки одновременно и побуждающей и направляющей функцией? (Allport G., 1935; Katz, Stotland, 1957; Прангишвили, 1975). Одни исследователи, например А.С.Прангишвили, считают, что установка одновременно и направляет и побуждает поведение. Другие, в частности Г.Олпорт, придерживались мнения, что установка не мо­жет одновременно оказывать побудительное и направляю­щее влияние на поведение. Г.Олпорт подчеркивает, что «без направляющего действия установок индивид был бы растерян и сбит с толку», и в то же время настаивает на разведении побуждающей и направляющей функции ус­тановок. Аргументируя свою точку зрения, Г.Олпорт приводит следующую ситуацию. Когда испытуемый приходит в психологическую лабораторию, он мотивируется любо­пытством, чувством покорности или еще чем-либо. Однако он может усвоить дополнительные установки примени­тельно к конкретному случаю. Например, задача (Aufgabe), пишет Г.Олпорт, которой подчиняется испытуемый, сама по себе не является в данной ситуации мотивом. Задача «нажимать на ключ, когда появится свет», вызывает ско­рее установку, чем мотив. Эта установка направляет пове­дение, мотивом которого было нечто другое. На основе подобного анализа Г.Олпорт приходит к мысли о необхо­димости выделения двух типов установок (attitudes): одни побуждают (drive) поведение, а другие — направляют (direct) его. Первые Г.Олпорт назвал мотивационными установками, а вторые (возникающие при наличии Aufgabe) — инструментальными установками. Эта клас­сификация типов установок внешне созвучна предложен­ному нами делению установок на смысловые, с одной стороны, и целевые и операциональные — с другой. Бо­лее того, мы признаем за смысловой установкой, посколь­ку она актуализируется мотивом, побуждающую и общую направляющую функцию по отношению к деятельности, а за целевой установкой — направляющую функцию по отношению к действию, и в этом наша точка зрения, скорее, ближе к Г.Олпорту. Но Г.Олпорт практически ни­чего не говорит об отношениях между этими типами установок. Он рассматривает их как отдельные независи­мые типы, упоминая лишь, что в некоторых ситуациях направляющие, инструментальные установки могут быть мотивационными, а мотивационные, побуждающие — де­генерировать и превратиться в направляющие установки (Allport G., 1935). В этом некоторые исследователи, напри­мер С.Московичи (Moscovici, 1962), видят слабость и не­четкость систематизации Г.Олпорта. Однако если принять гипотезу об иерархической структуре установки, ответ на возражение С.Московичи не представляет особых затруд­нений. Чтобы ответить на эти возражения, напомним о механизме «сдвига мотива на цель», описанном А.Н.Леонтьевым. Суть этого преобразования заключается в том, что мотив при определенных условиях может утратить свою побуждающую функцию и превратиться в цель действия.

Если мы учтем механизм «сдвига мотива на цель», то увидим, что мысль Г.Олпорта о переходе мотивационных установок в инструментальные является в принципе вер­ной и лишь подтверждает возможность изменения уровня установки при изменении места вызывающего эту уста­новку объективного фактора в структуре деятельности, подтверждает существование подвижных отношений между установками разных уровней.

Особое место среди уровней установочной регуляции деятельности занимает уровень целевой установки.

С нашей точки зрения целевая установка играет в сис­теме установочной регуляции деятельности роль интегра­тора установок смыслового и операционального уровней. Представление о подобной роли целевой установки по отношению к установкам других уровней базируется на трех следующих положениях, развитых в советской пси­хологии. К этим положениям относятся, во-первых, положение А.Н.Леонтьева о действии как об основной единице деятельности, в которой находят свое воплоще­ние как мотивы, так и операции. Вторым положением яв­ляется положение Н.А.Бернштейна (1947) о том, что осознаваемая афферентация всегда занимает ведущий уро­вень в управлении движениями и выступает, пользуясь образным сравнением Н.А.Бернштейна, в роли дириже­ра, вовлекающего в игру черновые уровни управления. Третье положение — это представление А.С.Прангишвили об установке как об «общем конечном пути». «Установ­ка, — пишет А.С.Прангишвили, — это «общий конечный путь», вбирающий в себя системы перманентных диспо­зиций и определяющий, в конечном счете, ориентацию выявляющейся активности» (Прангшившш, 1972, с.5). Учитывая эти три положения, можно сказать, что целевая установка всегда является актуальной установкой, и в ней как бы сфокусированы установки других уровней. Проил­люстрируем это положение на простом примере. Увидев на улице симпатичную незнакомую девушку, молодой человек хочет подойти и познакомиться, но в его круге такой поступок будет расценен как неприличный. В этой ситуации действует несколько установок, между которы­ми складываются определенные отношения. Прежде всего это целевая установка, проявляющаяся во вполне осоз­нанном намерении молодого человека познакомиться с девушкой. Она актуализирует, с одной стороны, различ­ные операциональные социальные установки, усвоенные в прошлом в виде социальных норм поведения в подобных ситуациях, с другой стороны, она приводит в действие смысловую установку, выражающую реальное отношение молодого человека к вставшей перед ним цели. В зависи­мости от смысловой установки фиксированные социаль­ные установки могут либо блокироваться, и тогда молодой человек решится подойти к девушке, либо реализоваться в действии, и тогда он пройдет мимо. Описанная ситуа­ция, конечно, упрощена, но благодаря такому упроще­нию в ней удается увидеть, как установки других уровней под влиянием целевой установки вплетаются в контекст действия и определяют его ориентацию. Интересно отме­тить, что еше Л.С.Выготский указывал на вовлеченность моральных установок в процесс образования намерений. Критикуя К.Левина за недооценку роли различных уста­новок человека в образовании намерений, он писал: «Мы, взрослые, гоже не можем образовывать любые, произ­вольные бессмысленные намерения, такие, которые про­тиворечат нашим основным установкам и моральным взглядам. Если же взять широкую группу тех действий, которые не вступают в конфликт с нашими установками, то лишь в их отношении мы образуем любое намерение» (Выготский, 1960, с.360).

Заговорив о «фокусирующей» функции целевых уста­новок по отношению к установкам других уровней, мы неминуемо наталкиваемся на вопрос о связи целевых и операциональных установок. Целевые установки относят­ся к числу актуальных нефиксированных установок. Они возникают при наличии цели в определенной ситуации и уступают свое место другой целевой установке, когда выз­вавшая их цель достигнута. Реализуясь в действии, целе­вые установки не исчезают бесследно, а претерпевают ряд изменений и продолжают существовать как готовности к повторной актуализации, пробуждающиеся при повторе­нии тех условий, в которых они возникли. Описывая судьбу актуальных нефиксированных установок, Д.Н.Узнадзе отмечал: «Старая установка продолжает свое существова­ние в определенной качественности установок настояще­го» (Узнадзе, 1940 — цит. по Чхартишвили, 1971, с.21). Эта глубокая мысль создателя теории установки закономерно приводит к постановке следующих вопросов. Какого рода изменения происходят при переходе актуальной установки в хроническое состояние? Какие отношения складывают­ся между актуальными нефиксированными установками, или, как их называют иногда в школе Д.Н.Узнадзе, «ус­тановками на будущее», и реализовавшимися установка­ми — «установками на прошлое»? Исследование этих отношений представляется особенно актуальным в связи с тем, что указание на существование отношений между «установками на будущее» и «установками на прошлое» принимается рядом исследователей за одно из основных отличий понимания установки в школе Д.Н.Узнадзе от концепций установки в зарубежной психологии (см., на­пример, Шерозия, 1973). В западных концепциях установ­ки вообще нет вопроса об отношениях между «установками на будущее» и «установками на прошлое».

Между тем Д.Н.Узнадзе и его последователи ставят этот вопрос в форме проблемы о взаимоотношении первич­ных и фиксированных установок, и в этом одно из не­сомненных достоинств теории Д.Н.Узнадзе в сравнении с разными представлениями об установке в западной пси­хологии. Последователи Д.Н.Узнадзе утверждают, что «установка на прошлое» (фиксированная установка) функционирует не иначе, как через «установку на будущее» (первичную установку). В этой мысли, на наш взгляд, в скрытом виде заключена идея об иерархическом подчи­нении установок друг другу, а тем самым и об иерархи­ческой природе установки. Но отсутствие представлений о структуре деятельности и исследование установки фак­тически независимо от деятельности помешали этой по­тенциально заложенной в теории Д.Н.Узнадзе идее развернуться и приобрести более конкретный характер. От того и описание изменений «установок на будущее» при переходе в хроническое состояние осталось в ряде пунктов незавершенным. Так, последователи Д.Н.Узнадзе утверж­дают, что, реализуясь, «установки на будущее» утрачива­ют свою побудительную и направляющую силу, т.е. не несут больше функций организующего начала поведения. Но почему «установка на будущее» теряет свою регулирую­щую функцию, проявляющуюся в форме направленности на решение определенной задачи? С нашей точки зрения ответ на этот вопрос следует искать в тех изменениях, которые претерпевает действие в процессе своего форми­рования, так как судьба превращений целевой установки неразрывно связана с судьбой действия. В процессе фор­мирования действия его цель, т.е. то, что в конечном счете определяет направляющую функцию целевой установки, занимает в строении другого, более сложного действия структурное место условия его выполнения. При этом цель утрачивает направляющую функцию, а действие преоб­разуется в операцию. Понизившись в деятельностном ран­ге, действие и его цель уже не прямо «презентируются» в сознании (Леонтьев А.Н., 1965). Таков один из путей воз­никновения операций. Он объясняет утрату целевой уста­новкой ее направляющей функции, показывает то, во что она превращается после реализации действия, и приво­дит нас к «фоновому» уровню установочной регуляции — уровню операциональных установок.

Подобная подвижность уровней установочной регуля­ции невольно оказалась, на наш взгляд, одной из причин полемики между Н.Ахом и К.Левином. В 1920 годах Н.Ах провел эксперименты, направленные на изучение твер­дости воли (см. Узнадзе, 1966). В этих исследованиях Н.Ах как бы попытался «столкнуть» между собой детерминиру­ющую и ассоциативную тенденции и измерить «силу» детерминирующей тенденции. Вначале испытуемому пред­лагали несколько пар бессмысленных слогов (дус—дор и т.п.) и заставляли его выучить их наизусть. В результате образовывалась ассоциативная тенденция при предъявле­нии слога «дус» тут же отвечать слогом «дор». Затем испы­туемому предъявлялся новый список слов-индукторов, среди которых были бессмысленные слоги из первого спис­ка. Однако при этом испытуемому давалось другое зада­ние: при предъявлении слова-индуктора ответить словом-инверсией (руд—дур). Предполагалось, что это задание вызовет волевую тенденцию, которая, если сло­во-индуктор было в первом списке, вступит в конфликт с ассоциативной тенденцией. В качестве показателя силы ассоциативной связи между членами каждой пары перво­го списка использовалась частота повторения этой пары. Число повторений слогов, после которого ассоциативная тенденция брала верх над волевой (испытуемый отвечал выученным в первой серии слогом, а не инверсией), Н.Ах назвал ассоциативным эквивалентом детерминирующей, или волевой, тенденции. Обычно испытуемый ошибался, если ассоциативный эквивалент был равен 120 повторе­ниям. Такая логика построения эксперимента свидетель­ствует о том, что хотя Н.Ах и вводит понятие «детерми­нирующая тенденция» для объяснения направленности мышления, различие между детерминирующей и ассоци­ативной тенденциями носит у него чисто количествен­ный характер. Детерминирующая тенденция у него — только самая сильная среди ассоциативных тенденций. Она выступает в ряду ассоциативных тенденций в качестве «первой среди равных». Этот эксперимент наглядно пока­зывает цепкость ассоцианистского строя мышления: Н.Ах вводит принципиально новое понятие, но тут же, словно устрашившись своего поступка, пытается наполнить его старым содержанием, приравнять его к ассоциативным тенденциям. Попробуем разобраться, что же действитель­но является причиной ошибок испытуемых? В первой се­рии испытуемым дают задание, которое также вызывает детерминирующую тенденцию. После многократных по­вторений эта тенденция становится неосознаваемой и, если опираться на выводы сходных экспериментов Ватта, более эффективной. Она мгновенно приводит к ответу на предъявленное слово-индуктор. Описывая этот процесс с точки зрения гипотезы об иерархической структуре установки, следует заключить, что целевая установка утрачивает свою основную направляющую функцию и пре­вращается в операциональную установку — готовность к определенному способу осуществления действия. Теперь перейдем ко второму заданию, предлагаемому Н.Ахом. Что в нем изменилось по сравнению с первым? По сути, об­щая задача «отвечайте на слог А слогом В» не измени­лась, а изменилось лишь указание на способ реагирования. В первом случае испытуемый при появлении слога А дол­жен был реагировать слогом В, во втором случае — сло­гом С. В обоих вариантах, следовательно, общая задача остается неизменной, а варьирует лишь способ реагиро­вания испытуемого. И в том и в другом случае вырабаты­ваются установки, лежащие в основе операции, т.е. сходные по своему деятельностному рангу. Следователь­но, реально исследуются отношения между двумя опера­циональными установками внутри одного действия. Если устранить общую цель, то операциональные установки поднимутся вновь до уровня целевых установок, и испы­туемые перестанут ошибаться. Фактически это и увидел КЛевин при проверке экспериментов Н.Аха. Он отметил, что причина ошибочных ответов — общая установка ис­пытуемого на воспроизведение, так как такие ошибки не наблюдаются в опытах, в которых у испытуемого отсут­ствует установка на воспроизведение.

Таким образом, в своих экспериментах Н.Ах столкнул­ся с фактом перехода целевой установки на уровень опе­рациональных установок, возникшего после многократных выполнений предлагаемого испытуемым задания.

Тот факт, что операциональная установка приводит к возникновению ошибок и приобретает известную само­стоятельность от цели действия и целевой установки, может привести к мнению, что операциональные уста­новки вообще не зависят от установок других уровней. Именно такого мнения придерживается А.С.Прангишви­ли, рассматривая вопрос о взаимоотношении инструк­ции и фиксированной установки. Анализируя образование фиксированной установки в экспериментах, проведенных методом «фиксации установки», А.С.Прангишвили (1967) специально подчеркивает, что установка создается в них совершенно независимо от словесной инструкции. Такое утверждение основывается, как нам кажется, на несколь­ких особенностях фиксированной установки, которые мы сейчас разберем. Во-первых, в любом выполненном ме­тодом фиксированной установки эксперименте конечный результат, к которому приходит испытуемый, определя­ется фиксированной операциональной установкой, а не непосредственно целевой установкой. Особенно вырази­тельно определяющее влияние установок «фонового» уровня на конечный результат проявилось в исследованиях З.И.Ходжавы. В его исследованиях с помощью метода «чте­ния нейтрального шрифта» изучались установки на качест­венное отношение (Ходжава, 1960). Вначале испытуемых просили читать бессмысленные слова, написанные на ла­тинском языке. При этом у испытуемых вырабатывалась установка на чтение латинского шрифта. Затем испытуе­мым предъявлялся текст, написанный нейтральным шриф­том на русском языке, т.е. написанный буквами, конфи­гурация которых одинакова как в кириллице, так и в латинском шрифте. В результате ассимилятивного действия фиксированной установки испытуемые прочитали русский текст как текст, составленный из бессмысленных латинс­ких слов. Например, они прочитывали вместо «почва» — «норба». Особый интерес для нас представляет серия с так называемой «определенной» инструкцией, в которой испытуемого просят постараться прочитать слова на оп­ределенном языке и сознательно избежать ошибки. Не­смотря на наличие такой жесткой инструкции и соответственно осознанного намерения прочитать слова на каком-нибудь одном языке, испытуемый не может осво­бодиться от ассимилирующего действия ранее выработан­ной установки и читает нейтральный текст на латинском языке. В экспериментах З.И.Ходжавы проявилась важная особенность установок — их наполненность предметным содержанием. В них также установлен тот факт, что опера­циональные установки, приобретя самостоятельную силу, могут выходить из подчинения целевой установке и пре­пятствовать достижению осознаваемой цели, стоящей перед субъектом. Опираясь на подобные факты, А.С.Прангишвили, по-видимому, и делает вывод о независи­мости установки от вербальной инструкции.

К такому выводу А.С.Прангишвили могло привести и то, что фиксированная установка в ряде случаев выраба­тывается даже тогда, когда испытуемому специально да­ется инструкция, уводящая в сторону от непосредственной оценки величины и веса установочных объектов. Так, в исследовании Л.А.Венгера испытуемых просили сравнить и эстетически оценить изображения этикеток на папи­росных коробках. Затем им многократно предъявлялись в руки две коробки с различным грузом. Оказалось, что у большинства испытуемых, несмотря на отсутствие пря­мой инструкции на оценку веса, образовалась установка на различие поднимаемых тяжестей. Но следует ли отсюда вывод, что инструкция вообще не влияет на образование установки? Нет. «Правильнее было бы сказать, — пишеч»

А.В.Запорожец, — что она сложилась пол влиянием второ­степенных побочных условий поставленной задачи, не нашедших отражения в даваемой экспериментатором инст­рукции» (Запорожец, 1960, с.345). Еще с большим осно­ванием относится это предположение А.В.Запорожца к тем экспериментам, где круг условий задачи прямо опреде­ляется инструкцией. Таким образом, в экспериментах, про­веденных методом фиксации установки, операциональная установка зависит от целевой установки. Между целевой и операциональной установками существует двустороннее взаимодействие: целевая установка определяет общую ус­тойчивость действия и тем самым прямо или косвенно определяет круг условий, на которые вырабатываются операциональные установки; операциональные установ­ки лежат в основе различных способов осуществления действия и оказывают влияние, иногда искажающее, на конечный результат действия. Существуют случаи превра­щения операциональных установок в целевые, возникаю­щие при сдвиге условия на цель («целеобразование снизу»). Вспомним молодого человека, который, спеша на свидание с девушкой, никак не может надеть ботинок. Условие, которое привело к задержке реализации опера­циональной установки, превращается в результате объек­тивации в цель действия, и соответственно изменяется установка на это условие. Она превращается из операцио­нальной в целевую установку и начинает стабилизировать направленность действия.

Итак, между установками различных уровней склады­ваются определенные взаимоотношения. Установки одно­го уровня могут переходить на другой уровень в том случае, если изменяется место вызывающего их объективного со­держательного фактора в структуре деятельности. Смыс­ловые установки принимают участие в выборе целей действия и тем самым в возникновении целевых устано­вок. Они также выполняют функцию фильтрации по от­ношению к операциональным установкам. В свою очередь, цель действия и целевые установки «фокусируют» уста­новки как смыслового, так и операционального уровней. Операциональные установки могут приобрести известную самостоятельность от цели и целевой установки, но ни­когда не выступают в полной независимости от установок вышележащих уровней.


* * *

В этой главе мы попытались дать решение центральной задачи нашего исследования — показать место и функции установочных явлений в предметной деятельности. Опираясь на выделенные в ходе анализа проблемы взаимоотношений деятельности и установки аргументы о существовании различных форм установок и о связи этих форм установок с объективными содержательными факто­рами ситуации деятельности, обусловливающими отдель­ные структурные моменты деятельности и вызывающими различные по своей природе установки, мы рассмотрели представления об установке в контексте общепсихологи­ческой теории деятельности. Будучи соотнесена с объек­тивными факторами деятельности (мотив, цель и условия осуществления действия) и структурными моментами процесса деятельности (деятельность, действие, опера­ция, психофизиологические реализаторы деятельности), установка выступает как иерархическая уровневая струк­тура. Выделение установок различных уровней зависит как от объективного фактора, вызывающего установки, так и от того содержания сознания («значения» или «личност­ного смысла»), которое установки выражают в деятель­ности. Отрыв установки от выражаемого ею в деятельности содержания приводит к полному нивелированию своеоб­разия установок разных уровней, закрывает дорогу к изу­чению их специфических функций и поэтому является недопустимым. Готовность, лишенная выражаемого ею в деятельности содержания, точно так же пуста, как слово без значения, а «слово без значения есть не слово, а звук пустой» (Л.С.Выготский)! И точно так же, как звук без значения сливается со всеми остальными звуками, сущест­вующими в природе, готовность без содержания может слиться с многочисленными формами готовности к реаги­рованию, проявляющимися в самых различных типах движения в виде тенденций к сохранению движения в определенном направлении. Только если рассматривать «готовность без содержания», личностная установка и сен­сорная установка могут быть уравнены между собой и оказаться в одном ряду, так как они действительно обла­дают набором общих формальных характеристик, прису­щих любой форме готовности к реагированию, начиная от готовности нейрона и кончая готовностью личности (возбудимость, динамичность, инертность, констант­ность, лабильность, грубость и т.д.). Без соотнесения ус­тановок с объективными факторами и соответствующими структурными единицами деятельности, а также без учета содержания, зависящего от места объективного фактора, вызывающего установку, в структуре деятельности все установки будут на одно лицо. Но стоит соотнести установки с объективными факторами, определяющими структурные моменты деятельности и вызывающими соот­ветствующие установки, и положение разительно меняется. Перед нами предстают различные уровни установок — уровни смысловой, целевой и операциональной устано­вок, каждая из которых вносит свой вклад в регуляцию предметной деятельности. Функциональное значение ус­тановки в деятельности состоит в том, что установка стаби­лизирует движение деятельности, обеспечивает сохранение направленности этого движения. О том, что установка является стабилизатором движения деятельности, свиде­тельствуют следующие особенности функционирования установки. Во-первых, точно так же, как описанная выше тенденция к сохранению направленности деятельности, установка феноменально не проявляет себя в условиях нормального протекания деятельности. Во-вторых, точно так же, как тенденция к сохранению направленности дви­жения, установка феноменологически проявляет себя лишь в тех случаях, когда развертывающаяся деятельность встре­чает на своем пути препятствие в виде неопределенности воздействующей на субъекта стимуляции или в виде рез­кого изменения деятельности. Тогда и только тогда установки разных уровней как бы прорываются на поверхность в виде тех или иных феноменов. Эта особенность функци­онирования установок и обусловила то, что в роли основного методического принципа, явно или неявно ис­пользуемого в экспериментальных исследованиях устано­вочных явлений, выступил методический принцип искусственного прерывания, «сбоя» деятельности. Напри­мер, прерывание деятельности при помощи создания нео­пределенности предъявляемой стимуляции вроде дефицита сенсорной информации в психофизических эксперимен­тах или пятен Роршаха. Этот общеметодический прием экспериментального исследования установочных явлений служит еще одним операционалистическим подтвержде­нием правомерности понимания установок как стабили­заторов движения деятельности. И, наконец, четкое выделение особой функции установки в деятельности, функции поддержания и сохранения направленности дви­жения деятельности, позволяет избежать растворения ус­тановки в других механизмах регуляции деятельности. Чрезмерное расширение функционального значения ус­тановки в деятельности, выражающееся в представлениях об установке как регуляторе деятельности вообще, неиз­бежно приводит к появлению таких двойников установ­ки, как цель, мотив и задача. Иными словами, возведение установки в ранг общего регулятора деятельности лишь внешне выглядит как обогащение функций установки, так как за это обогащение приходится расплачиваться утра­той специфической реальной функции установки в дея­тельности субъекта.

Каждый уровень установок проявляется специфичным образом. Смысловые установки, выражающие в деятель­ности личностный смысл и стабилизирующие общую на­правленность деятельности в целом, феноменологически выступают в виде «лишних» движений, смысловых об­молвок и оговорок. Установки этого уровня не могут из­мениться непосредственно под влиянием вербальной информации. Их перестройка всегда опосредована изме­нением деятельности субъекта. Установки уровня действий, или целевые установки, стабилизируют действие и опре­деляют его конкретную направленность. Они феномено­логически проявляются в виде системных персевераций, тенденции к завершению прерванных действий (феномен Зейгарник), различных «ошибок» восприятия и т.д. Уста­новки уровня операций, или операциональные установ­ки, лежат в основе привычного стандартного поведения. К ним относятся фиксированные установки, детальней­шим образом исследованные в школе Д.Н.Узнадзе. При анализе механизма операциональных установок необхо­димо учитывать как представления о вероятностном про­гнозировании, так и то «значение» предмета, на который направлены эти установки и от которого зависит конк­ретное выражение способа осуществления действия. Операциональные установки феноменологически прояв­ляются в различных иллюзиях типа иллюзии веса Фехнера, объемно-весовой иллюзии Шарпантье, феномена «функ­циональной фиксированности» и т.д. И, наконец, выде­ляется уровень психофизиологических механизмов — реализаторов установки. Для объяснения механизмов — реализаторов установки, таких ее физиологических про­явлений, как сенсорные и моторные установки, некоторые исследователи привлекают представления об «оператив­ном покое» и доминанте (А.А.Ухтомский), «образе потреб­ного будущего» (Н.А.Бернштейн), «акцепторе действия» (П.К.Анохин), «нервной модели стимула» (Е.Н.Соколов). Выделение уровня психофизиологических реализаторов установки позволяет понять реальные причины, побуж­дающие некоторых представителей школы Д.Н.Узнадзе осуществлять «сведение» установки к физиологическим механизмам, например к динамическому стереотипу. За кажущейся возможностью сведения установки к тем или иным физиологическим механизмам кроется не что иное, как возможность и даже необходимость исследования ус­тановочных явлений на уровне психофизиологических механизмов, которые их реализуют.

Предложенная гипотеза об иерархической уровневой природе установки как механизма стабилизации деятель­ности позволяет ответить на вопрос о месте и функции установки в деятельности субъекта, а также выявить со­держание и специфику установок различных уровней.

Глава III. Феноменология установки и гипотеза об иерархической уровневой структуре установки

Пробным камнем при проверке любой гипотезы о природе установки является то, удается ли на основе этой гипотезы систематизировать разрозненные факты и представления, которыми обогатилась психология уста­новки за историю своего многолетнего развития. Таин­ственное сочетание чрезмерной неопределенности представлений об установке со всевозрастающей популяр­ностью этого понятия в зарубежной психологии вызвало у целого ряда исследователей законное желание разоб­раться в калейдоскопе терминов и явлений, связываемых с понятием «установка». В результате было создано несколь­ко фундаментальных критических обзоров (Allport G., 1935; Dashiell, 1940; Allport F., 1955; Moscovici, 1962; McGuire, 1969; Rokeach, 1968), авторы которых, стремясь выявить общее ядро понятия «установка», проанализировали ог­ромное количество экспериментальных исследований, тео­рий и фактов, накопленных в истории развития проблемы установки за рубежом. Во всех этих обобщающих исследо­ваниях одним из центральных вопросов был вопрос о систематизации многоликих проявлений установки. По­этому в данной главе мы попытаемся, опираясь на гипо­тезу об иерархической структуре установки как механизма стабилизации деятельности, систематизировать факты проявления установки в ряде направлений зарубежной эк­спериментальной психологии.


* * *

Почва для исследований психофизиологических механиз­мов — реализаторов установки подготавливается в работах Лейпцигской лаборатории, в которой, как уже упомина­лось выше, при изучении скорости протекания психичес­ких процессов были получены факты проявления сенсор­ной и моторной установки. Спор между Л.Ланге и Н.Н.Ланге о том, является ли установка феноменом центральной или периферической природы, продолжается в различных тече­ниях современной психологии. Линия развития этой дис­куссии в значительной степени отражает линию развития представлений о психофизиологических механизмах уста­новки (Dashiell, 1940; Freeman, 1940; Mowrer, Rayman, Bliss, 1940; Davis, 1946; Bruner, 1957). К наиболее разработанным физиологически ориентированным теориям установки следу­ет отнести прежде всего концепции Дж.Фримена и Ф.Олпорта. Непосредственным толчком к появлению этого типа теорий моторной установки послужила необходимость найти объективную замену изгнанному из поведенческой пси­хологии менталистскому понятию внимания. Понятие «внимание», обычно привлекавшееся для объяснения изби­рательности психических процессов, было фактически за­мещено понятием «установка». Этим отчасти и объясняется тот факт, что в необихевиоризме проблема установки пере­жила столь бурный взлет. Остановимся вкратце на представ­лениях об установке Дж. Фримена и его последователя Ф.Олпорта, а затем опишем гипотетические механизмы, опосредующие перцептивную готовность, которые были введены Дж. Брунером.

Хотя Дж.Фримен, а затем Ф.Олпорт полагали, что объектом их анализа является установка вообще, реально они занимались исследованием физиологических процес­сов, лежащих в основе установки. По мнению Фримена (Freeman, 1939), установка является фактором, организую­щим и поддерживающим поведение. Он выделяет две функции установки по отношению к поведению — изби­рательность и обеспечение согласованного протекания поведенческих актов. Выделив функции установки, Фри­мен пытается ответить на вопрос: «Что собой представля­ет установка?». Попробуем восстановить фрименовскую логику поиска сущности установки. Установка — общее состояние организма. Любая фазическая активность разыг­рывается на тоническом фундаменте.

Тоника опережает фазические реакции, поддерживает их, участвует в переключении с одной фазической реак­ции на другую, т.е. осуществляет функции избирательно­сти и согласованности в протекании поведенческих актов. Проведя подобный анализ, Фримен приходит к заключе­нию, что установка состоит как из скрытых напряжений скелетных мышц, которые предшествуют и сопровожда­ют редуцированные реакции этих мышц, так и из эффек­тов обратной связи в центральной нервной системе от проприоцептивной стимуляции, сопровождающей эти напряжения. Он также отмечает, что напряжение мышц содержит два момента: диффузный (фоновый) и специфи­ческий. Общая диффузная настройка организма может посредством обучения или инструкции сконцентрировать­ся в специфической установке, представляющей непос­редственную подготовку и поддержку последующей реакции. С описанием проявлений установки, которые приводит Фримен, можно согласиться лишь с одной ого­воркой. Фримен достаточно точно описывает физиологи­ческие проявления установки. Чувствительность тоники к вставшей перед субъектом задаче и ее участие в реализа­ции эффекторного процесса — неоспоримый факт. Но все дело в том, что проявления установки для Фримена ис­черпываются тоническими процессами.

Ф.Олпорт (Allport F., 1955), так же как Дж.Фримен, пытается выразить содержание понятия установки на языке физиологии. Кроме того, он привлекает для анализа фено­менов установки некоторые положения теории инфор­мации. С точки зрения Олпорта установка — это физиологический агрегат или структура, которая пред­ставляет собой зарождающуюся стадию любого поведен­ческого акта. Эта незавершенная структура постоянно «стремится» достичь состояния равновесия. В качестве фи­зиологического аналога подобных структур Ф.Олпорт при­водит ревербераторные круги, т.е. агрегат, который он отождествляет с установкой, понимается им как самозамыкающаяся структура. Далее Ф.Олпорт сравнивает фи­зиологический агрегат с активным следом некоторой ситуации. Он полагает, что восприятие и установка — это те две стадии, которые единый физиологический агрегат «восприятие—установка» проходит во времени. Переход агрегата из стадии «установка» в стадию «восприятие» включает: а) дополнение соответствующей структуры «стимульной» информацией и завершение структуры; б) уве­личение энергии в структуре при поступлении стимульной информации. Как только энергетический порог агрегата достигнет определенного уровня, агрегат перейдет из ста­дии «установка» в стадию «восприятие». Однако энергия агрегата может как возрастать, так и понижаться под влия­нием стимульной информации. Идея Олпорта об установ­ке как о зарождающейся стадии поведения, выступающей в виде физиологического агрегата, во многом схожа с пред­ставлениями П.К.Анохина о «заготовленном комплексе возбуждений», возникающем до того, как оформился сам рефлекторный акт. Подытоживая взгляды Олпорта на ус­тановку, можно свести их к следующим положениям: установка — зарождающаяся стадия любого поведенческого акта; она подготавливает и поддерживает протекание по­ведения, активизирует одни реакции и затормаживает другие; установка — это динамический агрегат, рейдирую­щий как восприятие, так и действие. Стремление Олпорта сблизить восприятие и действие является наиболее по­зитивным моментом в его концепции. Однако попытка перевести анализ проблемы установки в русло информа­ционного подхода приводит в конечном счете к чрезмер­ной универсализации установки, в результате которой она обесценивается как научное психологическое понятие. Говоря о Олпорте и его вкладе в развитие проблемы уста­новки, ни в коем случае не следует забывать то, что без работ этого замечательного критика вряд ли появилась бы теория перцептивной готовности Дж.Брунера.

Теория перцептивной готовности Дж.Брунера (Bruner, 1957) представляет собой кульминационную точку раз­вития проблемы установки в зарубежной эксперименталь­ной психологии. Не останавливаясь здесь подробно на анализе этой теории (см. об этом Асмолов, 1977), мы упо­мянем лишь о выделенных Дж. Брунером гипотетических механизмах, опосредующих перцептивную готовность.

Дж.Брунер предлагает четыре следующих механизма: группировка и интеграция, упорядочивание готовности отбор соответствия и фильтрация. Механизм группировки и интеграции лежит в основе формирования категорий — классов событий, закодированных в мозгу субъекта.

Для объяснения функционирования этого механизма на физиологическом уровне Брунер привлекает представления о «клеточных ансамблях» Д.Хебба. Характеризуя анатомо­физиологическую теорию Д.Хебба, Брунер отмечает следу­ющее: «По существу, это ассоцианистическая теория восприятия, или теория "обогащения" на нервном уровне, предполагающая, что образующиеся нервные связи облег­чают восприятие тех явлений, которые раньше происходи­ли одновременно. Ожидание — центральная готовность, предваряющая сенсорный вход, является образованным в ходе научения ожиданием, основанным на действии интег­ратора частот. Такие интеграторы могут быть нейроанатоми- ческими образованиями типа синаптических бляшек или какими-нибудь процессами, которые, возбуждая один уча­сток мозга, тем самым увеличивают или уменьшают веро­ятность возбуждения другого участка» (Bruner, 1957). Другой механизм — механизм упорядочивания готовности — вво­дится Брунером для того, чтобы объяснить отношения, скла­дывающиеся между различными категориями. Этот механизм определяет число категорий, находящихся в состоянии го­товности к моменту действия стимула, основываясь на учете субъективной вероятности появления того или иного стимула. Третий механизм — механизм «отбора соответствия» — от­ветствен за преобразование стимульной информации, по­ступившей на вход той или иной сенсорной системы. Как только сенсорные данные поступают на вход сенсорной си­стемы, начинается процесс вьщеления информативных при­знаков, соответствующих актуализированной категории. Механизм «отбора соответствия» должен выдавать сведения о том, насколько сигнал близок к категории и какие акции следует предпринять в процессе приема информации. Таки­ми акциями могут быть следующие: а) увеличение чувстви­тельности, если сигнал предварительно категоризован; б) уменьшение чувствительности, если рассогласование меж­ду сигналом и категорией настолько велико, что сигнал не может быть отнесен к категории; в) прекращение активно­сти, если сигнал отнесен к категории. Четвертым механиз­мом, опосредующим перцептивную готовность, является механизм «фильтрации». Этот механизм сортирует входные сигналы, относя их к соответствующим клеточным ансамб­лям различной степени готовности. Основываясь на ряде нейрофизиологических данных, Брунер приходит к выво­ду, что процесс фильтрации происходит не только на уров­не коры, но протекает и на периферических уровнях. Иными словами, селекция поступающей информации происходит на протяжении всего канала переработки информации.

Конечно, очерченные Дж.Брунером механизмы, опос­редующие перцептивную готовность, носят гипотетичес­кий характер. Однако мы сочли нужным остановиться на этих механизмах в разделе, посвященном развитию пред­ставлений о психофизиологических реализаторах установ­ки, поскольку выделение этих механизмов во многом определило дальнейшие поиски в этом направлении ис­следований установки (Прибрам, 1975).


* * *

Вряд ли мы допустим преувеличение, если скажем, что история исследования первых проявлений операцио­нальной установки была историей исследования различных «ошибок» типа «личной ошибки» наблюдателя, времен­ной ошибки, «ошибок» привыкания и ожидания в психо­физических экспериментах. С этими проявлениями операциональной установки исследователи столкнулись задолго до того, как Мюллер и Шуман (1889) ввели по­нятие «моторная установка» (motorische Einstellung) в пси­хологический лексикон. Давайте разберемся, насколько справедливо утверждение о том, что за различными «ошиб­ками» скрывается готовность наблюдателя к осуществле­нию определенного способа реагирования. Для этого рассмотрим феномен, известный в психологии под на­званием «личной ошибки» наблюдателя. Не пересказывая вошедший во все хрестоматии случай с ассистентом, уво­ленным в 1795 г. за нерадивость из Гринвической обсерва­тории, напомним, что его задача заключалась в оценке времени прохождения звезды через визирную линию. Решая такую задачу, опытный наблюдатель всегда работает с некоторым опережением, т.е. он предвосхищает момент прохождения звезды, чтобы успеть вовремя зарегистри­ровать ее координаты. В процессе работы у наблюдателя вырабатывается готовность к определенному способу реа­гирования, так как он на основе прошлого опыта и учета событий в данной ситуации способен предвосхищать мо­мент прохождения звезды через визирную линию. Это предвосхищение, индивидуальное для каждого наблюда­теля, вкрадывается в результаты измерений и приводит к возникновению «личной ошибки».

С целой гроздью подобных «ошибок» столкнулся Г.Т.Фехнер (1860). К его многочисленным достижениям следует прибавить открытие временной «ошибки», а так­же «ошибок» привыкания и антиципации. В психофизике, когда говорят об «ошибке» привыкания, имеют в виду устойчивую тенденцию испытуемого сохранять ответ «да» (произошло изменение ощущения) в нисходящих рядах предъявляемых стимулов и ответ «нет» в восходящих ря­дах при измерении порогов чувствительности. За «ошиб­кой» привыкания стоит инерция суждения испытуемого, его готовность отвечать на разные стимулы одним и тем же способом. «Ошибка» антиципации связана с предвос­хищением перемены раздражителя. Следствием этого пред­восхищения является преждевременное реагирование испытуемого. Временная «ошибка» представляет собой ошибку, обусловленную последовательностью предъявле­ния стимулов во времени. Обычно она проявляется, как отмечает Р.Вудвортс, в тенденции переоценивать после­дующий стимул при сравнении его с предыдущим стиму­лом (Woodworth, 1958). Чтобы получить этот эффект в чистом виде, необходимо наличие двух стимулов, причем оцениваемый стимул должен предъявляться вслед за сти­мулом-стандартом и быть объективно равен ему по вели­чине. Этот эффект был обнаружен Г.Т.Фехнером (1860) в экспериментах на оценку веса. В отличие от «ошибок» антиципации и привыкания эффект временной «ошиб­ки», полученный в экспериментах по оценке веса, уже н прошлом веке начинает расцениваться как проявление ус­тановки. Причину временной «ошибки» видят в том, что испытуемый не просто пассивно воспринимает предъяв­ляемые ему стимулы, а подготавливается к определенной оценке сравниваемого стимула. На этот факт обращают внимание авторы теории моторной установки Мюллер и Шуман. Они, так же как и Фехнер, исследуют этот эф­фект в экспериментах на оценку веса. В этом цикле иссле­дований впервые дается анализ феномена, вошедшего в историю психологии под названием иллюзии веса Фехнера.

Все эти «ошибки» — проявления операциональной ус­тановки, выработанной в ходе эксперимента на регуляр­но повторяющиеся условия задачи, — навязываются испытуемым самой организацией эксперимента (поряд­ком предъявления стимулов, временной позицией стиму­ла). Подобного рода факты проявления операциональной установки, расцениваемые в XIX в. как «ошибки», оказа­ли на развитие экспериментальной психологии не меньшее влияние, чем разработка пороговых методов и исследова­ния времени реакции.

Чтобы аргументировать это утверждение, мы сделаем небольшое отступление и попытаемся показать, что «ошибки» ожидания и привыкания в конечном счете из­менили лицо современной психофизики, приведя к сдвигу интереса психофизиков от анализа стимульной ситуации к анализу вклада центральных внесенсорных факторов в результирующую реакцию (Асмолов, Михалевская, 1974). Дело в том, что представители классической психофизи­ки были склонны расценивать назойливо вторгающиеся в сферу экспериментального исследования искажения при измерениях чувствительности как «ошибки» именно потому, что эти факты, связанные с предвосхищением субъекта, не укладывались в прокрустово ложе схемы «воз­действие на рецепируюгцие системы — ответное субъективное явление». Различные «ошибки», свидетельствующие о неадекватности двучленной схемы анализа реальному объекту исследования, постоянно напоминали о существо­вании субъекта и, следовательно, о том, что в реальной ситуации раздражитель сам по себе никогда полностью не определяет реакцию, а «...воздействует на элементы про­шлого, настоящего и будущего, спаянные единством сто­ящей перед человеком задачи и складывающейся в данный момент обстановки. Раздражитель в собственном смысле этого слова оказывается условным понятием. В каждую единицу времени внешнее воздействие вступает в связь со следами, казалось бы, отзвучавших процессов и, глав­ное, с "зародышами" тех действий, которые как бы заго­тавливаются для еще не наступивших, но ожидаемых событий» (Геллерштейн, 1966, с. 153). Раздражитель в пси­хофизическом эксперименте не составляет исключения, так как и в этом эксперименте испытуемый должен ре­шить вполне определенную задачу на обнаружение или различение сигнала — сенсорную задачу. Преодолевая спе­цифическую трудность эксперимента по измерению чувст­вительности — дефицит сенсорной информации, — испытуемый, овладевая вероятностной структурой пос­ледовательности предъявляемых ему стимулов и учитывая значимость стоящей перед ним задачи, прогнозирует по­явления сигнала и в соответствии с этим прогнозом реа­гирует, дает правильный или неправильный ответ. Все эти факторы, определяющие установку испытуемого при оцен­ке сигнала, в ситуации дефицита сенсорной информации выдвигаются на передний план и начинают определять ответ испытуемого. Проявляющиеся при этом «ошибки» ожидания, привыкания и т.д. — симптом предвосхище­ния испытуемого, основанного на вероятностной струк­туре ряда и наличной неопределенной информации. Предвосхищение и возникающая на его основе готовность к определенному способу реагирования уменьшают эту неопределенность. Мысль о том, что за ошибками «скрывается» активность субъекта, лишь спустя сто лет проник­ла в сознание исследователей. Так, в послевоенной Америке исследователи восприятия неожиданно обнаружили, что из их поля зрения выпала одна немаловажная деталь — субъект. Это событие нашло свое отражение в названии статьи Дж.Клейна «А где воспринимающий?» (1949). Об­наружив пропажу, исследователи, как нередко бывает в таких случаях, стали искать виновника. И он нашелся. Им оказался Г.Т.Фехнер. Ведь именно Фехнер, говорили крити­ки психофизического подхода к восприятию, возвел в догму положение о необходимости элиминирования различных ошибок для исследования истинного состояния восприятия. «В будущем исследовании, по-моему, мы должны максимизировать эти константные ошибки и прекратить называть их в старой манере ошибками. Это — наша ошибка [курсив мой. — А.А.],а не ошибка испытуемого», — выразил этот новый взгляд на «ошибки» Дж.Брунер (Bruner, 1951, с. 122). Однако еще немало времени потребовалось психофизике на то, чтобы разглядеть за этими «ошибками» установку. В психофизике необходимость разделения сенсорной и внесенсорной ин­формации в психофизическом эксперименте была оконча­тельно осознана лишь в 1950 годах Светсом, Танкером, Бирдсалом и Грином. В развиваемой ими теории обнаруже­ния сигнала был выделен критерий, на основе которого наблюдатель принимает решение о том, был сигнал или нет, и d — «чистая» мера чувствительности. Но что стоит за «критерием»? Ответ на этот вопрос подготавливался в иссле­дованиях Д.Бродбента (Broadbent, 1970), Дж.Маквортс (Mackworth, 1971) и был дан в работе Д.Кенемана. Д.Кенеман, проделав сравнительный анализ современных теорий внимания и теории обнаружения сигнала, пришел к выво­ду, что критерий представляет собой перцептивную готов­ность в смысле Дж.Брунера (Kahneman, 1973), История «ошибок» еще не закончилась. С нашей точки зрения воз­можная перспектива исследования операциональной уста­новки субъекта в зависимости от деятельности вырастает из классических исследований по субъектной психофизике К.В.Бардина. В этом цикле исследований показана зависи­мость порога от задачи и способа действия испытуемого (Бар­дин, 1976).

Более чем столетие потребовалось для того, чтобы ис­следователи сенсорных процессов осознали значение фактов проявления операциональной установки. Гораздо раньше эти факты стали предметом специального исследования в рабо­тах М.Вертхаймера (1923), выделившего «объективную ус­тановку» как один из факторов перцептивной организации.

Этим фактам посвящен обширный цикл экспериментов АЛачинса (Luchins А., 1941; Luchins А., Luchins Е., 1957, 1973), изучавшего влияние стереотипных установок — го­товностей к переносу ранее выработанных способов действия на решение новых задач. С проявлениями операциональной установки имели дело, как будет показано далее, Н.Майер (1930), исследовавший «привычную направленность» мыш­ления, и К.Дункер, посвятивший целый ряд своих экспериментов изучению феномена «функциональной фиксированности».

В своих исследованиях М.Вертхаймер наряду с другими факторами перцептивной организации выделяет два вида «моментальных установок» — субъективную и объективную. Так, наблюдатель может субъективно установить себя на определенную группировку стимулов, например настроиться на видение креста на доске Шумана. Эта установка была охарактеризована М.Вертхаймером как субъективная уста­новка. Под объективной установкой он понимает готовность субъекта под влиянием предшествующих группировок упо­рядочивать последующие предъявления. Объективная уста­новка навязывается предшествующими условиями ситуации и носит персевераторный характер. Она мешает субъекту увидеть определенную неоднозначную конфигурацию по- другому, сковывает его видение. С проявлением такого рода установки в экспериментах на свободные ассоциации стол­кнулся К.Коффка (Koffka, 1911). Он отметил, что у испыту­емого в экспериментах на свободные ассоциации может образоваться тенденция отвечать на стимульные слова си­нонимами. Эта устойчивая тенденция к привычному способу реагирования, названная К.Коффкой «скрытой установкой» переносится с одной задачи на другую и препятствует воз­никновению нового, более адекватного последующей зада­че способа реагирования. Н.Майер подчеркивает, что введенное К.Коффкой понятие «скрытая установка» соот­ветствует введенному им понятию «направленности» мышления (Майер, 1965 а, б). В своих экспериментах Н.Майер доказывает, что «привычная направленность» — готовность к выработанному в ходе опыта решению задачи — препят­ствует правильному решению задачи. «Человек не может

решить задачу не потому, — пишет Н.Майер, — что ом не в состоянии найти решение, а потому, что привычный спо­соб действия тормозит выработку правильного решения» (Майер, 1965, с.312). Не останавливаясь здесь на экспери­ментах самого Н.Майера, мы опишем исследования А.Лачинса, в которых мысль Н.Майера о готовности к привычному способу реагирования как о факторе, препятствующем решению задач, нашла выразительное воплощение. А.Лачинс исследовал влияние стереотипных установок на решение задач. «Задача с сосудами воды» («jar problem») А.Лачинса хорошо известна, и поэтому мы очень коротко опишем процедуру, на основе которой А.Лачинс выраба­тывал Einstellung — эффект, или, как его еще иногда назы­вают, «ослепляющий эффект устойчивой установки». Испытуемому предлагается мысленно решить серию задач. В каждой задаче он должен отмерить определенное количе­ство воды с помощью двух или трех сосудов. Допустим, ему предлагают два сосуда, в одном из которых 29 литров воды, а в другом — три литра, и просят отмерить точно двадцать литров. Такая задача может быть решена по правилу А—ЗВ, где А — сосуд, вмещающий 29 л, а В — сосуд, вмещающий 3 л воды. После небольшой тренировки испытуемому дается установочная серия задач, которые можно решить, напри­мер, только по правилу В—А—2С. Установочная серия вклю­чает шесть задач. Затем следуют две критические задачи, которые можно решить как по правилу В—А—2С, так и более прямым способом — по правилу А—В или А+В. За критическими задачами следует задача на «угашение», ко­торая решается только с помощью способа А—В, т.е. имеет только одно решение. И, наконец, в заключение даются две задачи типа критических для того, чтобы испытуемый осво­бодился от закрепощающего влияния выработанной в установочной серии стереотипной установки[10]. Этот метод позволил А.Лачинсу изучить процесс механизации установ­ки, а также исследовать факторы, предотвращающие воз­никновение подобных стереотипных установок. Определяя установку, А.Лачинс писал: «Einstellung — привыкание — создает механизированное состояние сознания, слепое от­ношение к задачам: оно мешает взглянуть на собственные особенности задачи и приводит к механическому употреб­лению уже использованного способа» (Luchins, 1941, с.15). По мнению А.Лачинса, в основе Einstellung-эффекта могут лежать различные психические процессы. Прежде всего ис­пытуемый может обнаружить правило, по которому реша­ется первая задача, и перенести это правило на другие задачи. В основном же стереотипная установка представляет собой механическую персеверацию найденного вначале способа решения задачи. В результате, после того как установка ме­ханизирована, испытуемые начинают ориентироваться не на всю совокупность данных задач, а только на данные, схожие с уже употреблявшимся способом реагирования. Осо­бенно рельефно это свойство стереотипной установки про­является в попытках решения девятой задачи, задачи на «угашение», которая может быть решена только прямым способом. Испытуемые, не видя принципиального отличия этой задачи, пытаются решить ее косвенным способом и терпят неудачу. По своему месту в деятельности стереотип­ные установки — готовности к зафиксированному способу решения задачи — относятся к числу операциональных ус­тановок. Обычно они действуют только в ходе эксперимента и, следовательно, по своему содержанию являются ситуа­ционно-действенными установками. Но такого рода стерео­типные установки могут упрочиться и перейти в класс предметных операциональных установок. Так, АЛачинс вы­сказывает мнение, что обычные методы решения типовых задач, применяемые в школе, приводят к появлению дол­говременных ригидных установок. Во всех описанных выше исследованиях изучался прежде всего субъективный момент операциональной установки, а именно готовность решать задачу определенным способом или воспринимать стимул определенным способом, выработанным в ходе предшест­вующего опыта. Напомним, что конкретное выражение го­товности к определенному способу реагирования зависит от предметного объективного момента операциональной уста­новки — функционального значения, фиксированного в предвосхищаемом условии задачи. На связь Einstellung-эф­фекта, исследуемого А.Лачинсом, и феномена (функ­циональной фиксированности, проанализированного в экспериментах К.Дункера, указывает голландский исследова­тель Ван де Гир. «Функциональная фиксированность» также связана с эффектом установки, отмечает Ван де Гир. Было бы верно сказать, что «функциональная фиксированность» представляет собой характеристику объекта, в то время как Einstellung относится, скорее, к характеристике испытуе­мого. Но здесь нет особого различия, так как можно сказать, что человек с сильной установкой при решении задач с со­судами склонен воспринимать задачи как «задачи, решае­мые только этим способом» (Van de Geer, 1957, с.69). Действительно, субъективный момент операциональной установки, т.е. готовность на основе прошлого опыта решать задачу определенным способом, и ее объективный момент, открывающийся в значении «задача, решаемая только этим способом», неразрывно связаны между собой.

Итак, мы видим, что различного рода «ошибки», об­наруженные при изучении сенсорных и перцептивных процессов, тенденции отвечать синонимами в экспери­ментах на свободные ассоциации, готовность к переносу ранее выработанных способов решения задачи на новую задачу, феномен «функциональной фиксированности» — все эти ранее не связываемые факты представляют собой факты проявления операциональной установки.


* * *

Факты, которые могут быть отнесены к фактам проявле­ния целевой установки, были впервые получены незави­симо от воли и желания исследователей при изучении скорости протекания психических процессов и запомина­ния. Уже отмечалось, что последователи В.Вундта, зани­мающиеся исследованием времени реакции, натолкнулись на факты, побудившие их выделить два типа установок — сенсорную и моторную, — обусловливающих различное время реакции. При обсуждении возможных причин раз­личия времени сенсорной и моторной реакции в тени остался вопрос о влиянии на скорость реагирования инст­рукции, которая и обусловливает возникновение разных форм установки. Суть этой дискуссии, продолжающейся и в XX в. в русле необихевиоризма, может быть выражена в форме вопроса: что скрывается за подготовительным периодом — ожидание (предвосхищение сигнала) или намерение (предвосхищение ответа)? (см. об этом Gibson, 1941; Davis, 1946). Одна из причин этой дискуссии — это игнорирование в исследовании влияния инструкции на скорость и характер протекания психических процессов. Обрисовывая создавшееся в XIX веке положение на при­мере исследования времени реакции, Л.С.Выготский от­мечал, что экспериментатор посредством инструкции создавал разные установки, а «...затем наивно полагал, что процесс протекает совершенно так же, как если бы он возник сам собой, без инструкции. Это ни с чем не сравнимое своеобразие психологического эксперимента не учитывалось вовсе» (Выготский, 1960, с.77). В неменьшей степени пренебрежительное отношение к влиянию пред­восхищаемого конечного результата на направленность по­ведения господствовало в физиологии. Незамеченным оставался тот факт, что «...механизмы интересны исследователю-физиологу, в то время как животному организ­му интересны лишь результаты» (Анохин, 1969, с.201). Сейчас может показаться беспрецедентным и странным, что вопросы о влиянии инструкции и вызванной ею уста­новки на психические процессы даже не вставали перед исследователями, ищущими причины различной скорос­ти времени реакции, и лишь в 1893 г. О.Кюльпе выдвинул предположение, подчеркиваем, предположение, что ре­акции в экспериментах на время реакции различны в за­висимости от подготовки испытуемого. Позднее это утверждение фактически слово в слово было повторено Х.Ваттом: «Сенсорная и моторная реакции определяются не характером эксперимента, после которого она осущест­вилась, а характером проводимой подготовки. Здесь на­блюдается различие того, что мы называем задачей [task-set — А.А.] и простой тенденцией к воспроизведению» (Ватт, 1906, с.262 — цит. по Humphrey, 1963, с.68). Мысль О.Кюльпе, развитая затем Х.Ваттом, Н.Ахом и другими представителями Aufgabe-Psychologie, была открытием влияния задачи и вызванной ею установки на психичес­кие процессы. С большим опозданием было воспринято это положение о влиянии установки, вызванной инструк­цией на психические процессы, в частности па запоми­нание, представителями ассоциативной психологии. Подобно тому, как представители классической психофи­зики стремились исследовать «чистые ощущения», иссле­дователи памяти, и прежде всего Эббингауз, направляли свои усилия на поиск «чистых» законов памяти. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и в эксперименталь­ных исследованиях памяти проявления целевой установ­ки вначале либо не учитывались, либо воспринимались как артефакты. Между тем, как это отмечает С.Л.Рубинш­тейн, «классический ассоциативный эксперимент Эббингауза и его продолжателей фактически всегда опирался не только на ассоциативные связи, но и на установки, хотя сами авторы не отдавали себе отчета в этом. Эксперимен­татор создавал эту установку, давая испытуемому инст­рукцию запомнить» (Рубинштейн, 1946, с.296). Факты проявления целевой установки в мнемических процессах, так же как и при исследованиях времени реакции, были обнаружены случайно. В истории экспериментальной пси­хологии уже стал классическим случай, описанный П.Родославовичем (1907). Суть этого случая состоит в том, что один из испытуемых ничего не запомнил из ряда слогов, предъявлявшихся ему 46 раз, только потому, что он не знал, что их нужно запомнить. Когда же испытуемый по­нял инструкцию экспериментатора, он запомнил ряд сло­гов после шестикратного предъявления. Позднее факт влияния целевой установки на избирательность запоми­нания проявился в исследованиях Е.Меймана (1912) и Н.Рида (1918) (см. об этом Смирнов, 1945). В этих исследо­ваниях испытуемых заранее предупреждали, что в даль­нейшем им нужно будет воспроизводить только вторые слоги каждой предъявляемой пары. Подобная инструкция привела к тому, что испытуемые не запоминали первые члены пар слогов, т.е. инструкция вызвала неосознавае­мую установку на запоминание только вторых членов каждой пары слогов. Эти эксперименты сходны с опи­санными в предыдущей главе экспериментами О.Кюль­пе, в которых проявился факт влияния целевой установки на избирательность восприятия. В подобного рода экс­периментах о целевой установке судят только по конеч­ному эффекту, оказываемому ею на психические процессы. К такого же рода экспериментам относятся и работы Э.Брунсвика по константности восприятия, в которых показывается, что если установка, вызванная инструкци­ей, направлена на восприятие реальных характеристик объекта, то эти характеристики воспринимаются констан­тно. Если же она направлена на «проекционные» характе­ристики объекта, т.е. если перед субъектом ставится цель воспринять «проекционную» величину или форму объек­та, то восприятие менее константно (Brunswick, 1956). Все эти эксперименты «...дальше развили понятие установки и показали ее влияние на действия индивида, но они главным образом добавили к нашему знанию о том, как она действует на индивида, чем к нашему пониманию того, что это такое» (Vinacke, 1952 — цит. по Прангишвили, 1967, с.ЗО).

Первыми исследованиями, прояснившими наше зна­ние о том, что такое установка, были работы Х.Ватта (1905) и Н.Аха (1905). В этом цикле исследований была предпринята атака против основы основ ассоцианистс- кой психологии — против принципа ассоциаций как ме­ханизма мышления. Выделение задачи (Aufgabe — нем. или task-set — англ.) как самостоятельной единицы психоло­гического анализа принадлежит Х.Ватту. Предметом ана­лиза Х.Ватта было описание эффекта Aufgabe (задачи), а методом исследования — использование способа контро­лируемых ассоциаций в сочетании с интроспективным отчетом и измерением времени реакции. При этом, как правило, давались разные задачи при одном и том же стимуле. Например, испытуемому предъявляли какое-ни­будь написанное на картоне слово и просили ответить словом, находящимся в определенном отношении к сло­ву-стимулу. Допустим, просили, чтобы он нашел к цело­му — его часть и т.д. Ватт подчеркивал, что процесс мыш­ления зависит главным образом от того, насколько адек­ватно испытуемым в подготовительный период принята задача. Состояние, возникшее у испытуемого после при­нятия задачи, Ватт назвал «установкой» (Einstellung). При­нятая испытуемым задача и вызванная ею установка предваряют сознательный процесс. Эффект Aufgabeсостоит в том, что она заранее избирательно действует на мысли­тельный процесс, предваряет его, ограничивая поле от­ветных ассоциаций. При этом сама «задача» может не осознаваться испытуемым. Дж.Хамфри, подводя итоги исследований Ватта, акцентирует внимание на трех его основных выводах: «а) Следовательно, мы должны отли­чать Ассоциацию, репродуктивную тенденцию от Мотива, задачи; б) задача обычно работает бессознательно; в) как задача, так и ассоциация необходимы для мышления» (Humphrey, 1963, с.66). Бросается в глаза, что мотив и зада­ча не различаются Ваттом. Отметив этот момент, перейдем к работам Н.Аха.

После исследований Ватта отчетливо выступил тот факт, что задача, брошенная в поток ассоциаций, оказы­вает избирательное влияние на скорость репродукции, подавляет одни репродуктивные тенденции и усиливает другие. В 1905 г. вышла монография Н.Аха «Об активности воли и о мышлении», главной задачей которой является исследование проблемы воли на экспериментальной ос­нове. В этом исследовании Н.Ах попытался уточнить связь между задачей и репродуктивной тенденцией. Он поста­вил вопрос: «Каким образом цель, принятая испытуемым, вызывает соответствующие ей акты?» Влияние, исходя­щее от представления цели, Н.Ах назвал детерминирую­щей тенденцией. Наличие детерминирующей тенденции особенно ярко проявляется тогда, когда испытуемому предъявляется неожиданный стимул и испытуемый реа­гирует на него как на ожидаемый стимул. Определяя де­терминирующую тенденцию, Н.Ах писал: «Это установки, действующие в неосознаваемом, исходящие от представ­ления цели, направленные на приходящие, соотносящиеся представления, которые влекут за собой спонтанное про­явление детерминирующего представления» (Ach, 1905 - цит. по Анцыферова, 1966). Напомним, что до работ Н.Аха ассоцианисты пытались объяснить направленность пси­хических процессов при помощи двух механизмов: репро­дуктивной и персевераторной тенденции. В отличие от них Н.Ах разработал представления о детерминирующей тен­денции как об основном механизме психических процес­сов, определяющем направленность сознания. Согласно его теории, детерминирующие тенденции придают про­цессу мышления целенаправленный и упорядоченный характер. Идея Н.Аха о цели и ее роли в регуляции пове­дения не вписывалась в круг идей ассоцианистской пси­хологии. Она была «лишней идеей», и ей был «уготовлен костер». Среди различных обвинений фигурировало обви­нение в телеологизме. Это обвинение с завидной регуляр­ностью выдвигалось против исследователей, пытавшихся рассмотреть цель как ключевой момент в регуляции поведения. Участи Н.Аха не избежали Э.Толмен, Н.Винер и Н АБернштейн. Такое положение существовало «...до пере­ворота во взглядах, сделавшего возможным использова­ние телеологических понятий в качестве методологического ключа для открывания дверей, которые ранее были зак­рыты для науки» (Акофф, Эмери, 1974, с.9). Говоря это, мы ни в коей мере не выступаем против справедливой критики волюнтаристских взглядов Н.Аха, но для нас сей­час важнее всего выделить то, что реально сделал Н.Ах, чем то, в чем он ошибался. В свете этого для нас также важно выяснить отношение исследований Ватта и Аха к уже упоминавшейся дискуссии о том, обладают ли уста­новки мотивационной или только направляющей силой. Есть все основания полагать, что эта дискуссия имеет в своем источнике понимание целевого фактора («задачи-установки» у Ватта и «детерминирующей тенденции» у Аха) в Вюрцбургской школе как фактора, обладающего одновременно и побудительной и направляющей силой. На первых порах, при введении целевого фактора в пси­хологию эти два момента были слиты. Поэтому Ватт не проводит различия между задачей и мотивом, а Ах лишь оговаривается, что детерминирующая тенденция не явля­ется проявлением воли, побуждающей силы только тог­да, когда ома высвобождается под действием приказа или внушения. Реально в экспериментах Н.Аха, как было по­казано выше, было обнаружено влияние именно целевой установки, а не более высоких уровней установочной де­терминации. Aufgabe направляет процесс мышления, но не побуждает его. Слияние побуждающего и направляю­щего моментов установки было данью времени и про­изошло вследствие того, что Aufgabe и детерминирующая тенденция оказались единственными понятиями, кото­рые отражали существование целевого фактора поведе­ния в самом широком смысле слова. Слияние в целевом факторе одновременно побуждающего и направляющего моментов и послужило впоследствии причиной дискус­сии о том, обладают ли установки мотивационной силой.

С работами Н.Аха тесно связаны исследования К.Левина, в которых, если взглянуть на них через призму пред­ставлений об уровневой природе установки, дается наиболее точное феноменальное описание целевой уста­новки, подчеркивается значимость момента «встречи» квазипотребности с вещью, обладающей побуждающим характером, для возникновения готовности субъекта, а также описывается превращение целевой установки в опе­рациональную установку. Теоретические представления К.Левина формируются в ходе экспериментальной кри­тики исследований Н.Аха по изучению твердости воли и уточнения идеи Н.Аха о детерминирующей тенденции. В исследованиях, посвященных анализу проблемы установ­ки, обращается внимание на то, что «...К.Левин (1939) сближает представление о детерминирующей тенденции с идеей установки. Объекты, связанные с удовлетворением потребности, могут вызвать детерминирующую тенден­цию, которая затем направит активность на удовлетворе­ние потребности» (Herzog, Unruch, 1973, с. 132).

Сопоставляя эффекты влияния на поведение потреб­ности и намерения, образующегося, после принятия субъектом задачи, К.Левин показывает их родственность и на этом основании вводит понятие квазипотребности (мнимой потребности) — определенного динамического состояния, напряжения, возникающего после принятия задачи и стремящегося к реализации. Конкретное выра­жение, которое примет это вылившееся в поведение «на­пряжение», зависит от «побуждающего характера» или от «характера требования» вещи, отвечающей квазипотреб­ности. По мнению К.Левина, окружающие нас и данные нам в представлении объекты обладают «побуждающим характером», который тотчас же проявляется, как только у субъекта возникает потребность или квазипотребность. «Характер требований» обнаруживает себя в том, что оп­ределенный круг объектов начинает притягивать или от­талкивать субъекта, тем самым определяя направленность поведения. Так, кусок хлеба притягивает проголодавше­гося человека и «требует», чтобы его съели; озеро «требу­ет», чтобы в нем искупались, и т.д. «Побуждающий характер» ничуть не меньше является свойством вещей в психологической ситуации, чем, скажем, их физические характеристики. К.Левин подчеркивает, что существенней­шее свойство «характера требований» проявляется в том, что он побуждает к определенным более или менее узко очерченным действиям (Lewin, 1926). Говоря о побужде­нии к определенному кругу действий как о существен­нейшем свойстве «побуждающего характера» вещей и о взаимодействии квазипотребности и конкретной ситуа­ции как необходимом условии возникновения тенденции к определенной активности, К.Левин проливает свет на фундаментальный вопрос психологии установки. Он отме­чает, что до того, как произошла встреча квазипотребности с вещью, обладающей «побуждающим характером», т.е. способностью побуждать к определенным действиям, не­известно то, какое действие будет выполнено. Тем самым К.Левин ставит вопрос о возникновении и выражении готовности к действию в прямую зависимость от предмет­ного содержательного фактора. Этот шаг сразу же отделяет К.Левина от его многочисленных предшественников, изучавших проблему установки. Если бы даже К.Левин ограничился только этим, то все равно мы могли бы рас­сматривать его исследование как новый этап развития проблемы установки в зарубежной психологии. Но К.Ле­вин этим нс ограничился. Взглянем под углом предложен­ной гипотезы об иерархической структуре установки на анализ отношений между намерением и «характером тре­бования». Прежде всего К.Левин доказывает, что консти­туирующим моментом намерения является предвидение образа будущей ситуации. В том случае, если сама ситуа­ция обладает вещами с «характером требования», в воз­никновении намерения нет нужды, поскольку при наличии потребности тут же возникает готовность к оп­ределенному действию и вызываются акты, ведущие к удовлетворению потребности. В этом описании мы узнаем проявление того вида операциональных установок, кото­рые были названы импульсивными операциональными установками. Импульсивные операциональные установки и лежат в основе полевого поведения в смысле К.Левина. Намерение же, необходимо включающее предваритель­ную подготовку к действию, рождается там, где нельзя «отдаться» действию поля, а следует подняться над ним и, поставив перед собой цель, создать такие обстоятель­ства, которые потом позволят подчинить свое поведение действию поля. В образе будущей ситуации, благодаря ко­торому субъект готовится к действию, вовсе не обязательно однозначно заранее предустановлены определенный со­ответствующий случай и определенный способ выполне­ния деятельности. Человек может заранее поставить перед собой цель «отправить открытку», но от условий конкрет­ной ситуации зависит, бросит ли он ее в почтовый ящик или отправит через отъезжающего знакомого. Случай и способ реагирования вырастают из условий конкретной ситуации. После того, как первая фиксация произошла, тот вид подходящего случая и тот способ реагирования, посредством которых была достигнута предвидимая цель, получают особое значение. Они устойчиво фиксируются за этим намерением. Таким путем, предполагает К.Левин, возникают скрытые латентные установки типа тенденций отвечать синонимами в экспериментах на свободные ас­социации, о которых уже упоминалось. При последующих повторениях подходящий способ выполнения действия становится все более консервативным. Окостенение спо­соба реагирования и соответственно готовности к спосо­бу реагирования приводит к изменению отношений меж­ду мнимой потребностью и другими потребностями субъекта. Готовность к определенному способу реагирова­ния приобретает известную самостоятельность от настоя­щей и мнимой потребности и выходит из-под их контроля. Доказывая это, К.Левин ссылается на уже описанные эк­сперименты Н.Аха по измерению воли, в которых оши­бочные реакции зависят не от мнимой потребности, а от совершенно определенной готовности к реагированию, содержащей фиксированный способ выполнения. Однако источником этой окостеневшей готовности все равно ос­тается мнимая потребность. Итак, мы видим, что К.Левин дает образное и точное описание превращения целевой установки, т.е. той установки, в которой заранее дана толь­ко предвидимая общая цель, в операциональную окосте­невшую установку, в которой заранее определены случай и способ выполнения действия. Далее он показывает на примере экспериментов Н.Аха, что фиксированная опера­циональная установка, приобретя самостоятельность, оказывается причиной ошибочных реакций типа «оши­бок» привыкания. Таким образом, в ранних работах К.Леви­на приводятся факты, свидетельствующие о существовании целевых и операциональных установок и о подвижник отношениях между целевыми и операциональными уста­новками.


* * *

В этой главе мы привели некоторые дополнительные данные, полученные представителями ряда направлений зарубежной экспериментальной психологии, и попыта­лись систематизировать их, опираясь на гипотезу об иерар­хической уровневой природе установки как механизма стабилизации деятельности.

Линия разработки представлений о психофизиологи­ческих механизмах — реализаторах установки восходит к экспериментам Лейпцигской лаборатории, к работам Н.Н.Ланге и Л.Ланге, которые при исследовании време­ни реакции обнаружили проявления моторных и сенсор- пых установок. Эта линия нашла свое выражение в русле молекулярного бихевиоризма, где в работах Д.Дашиля и Дж.Фримена развивались представления о топической при­роде установки, о «предваряющих» и «поддерживающих» фазические движения установках. Далее эта линия при­вела к теории динамической установки Ф.Олпорта, в ко­торой развивались представления об установке как о зарождающейся стадии любого поведенческого акта, вы­ступающей в виде физиологического агрегата, по своим особенностям сходного с заготовленным комплексом воз­буждений (П.К.Анохин). Наиболее полно представление о психофизиологических реализаторах установки отраже­ны в теории перцептивной готовности Дж.Брунера, вы­делившего механизмы группировки и интеграции, упорядочивания готовности, блокировки, подбора соот­ветствия.

Первые факты, отражающие проявления операциональ­ной установки, были получены в исследованиях по пси­хофизике. Психологи натолкнулись на такие проявления операциональной установки, как ошибки «ожидания» и «привыкания», временная ошибка, сыгравшие немалую роль на пути развития психофизики от психофизики «чис­тых ощущений» к психофизике «сенсорных задач». Факты проявления операциональной установки становятся пред­метом специального анализа в работах АЛачинса, изу­чавшего влияние стереотипных установок — готовности к переносу ранее выработанных способов действия на ре­шение новых задач, а также в исследованиях «привычной направленности» (Н.Майер) и феномена «функциональ­ной фиксированности» (К.Дункер).

Исследование мышления как действия привело психо­логов Вюрцбургской школы к обнаружению фактов про­явления целевой установки. В работах Вюрцбургской школы складывается представление о задаче (Aufgabe — Х.Ватт) и о детерминирующей тенденции (Н.Ах) как о регуля­тивном механизме психических процессов, определяющем их направленность и организованность. Именно вюрцбуржцы провели первые эксперименты, показывающие вли­яние установки, вызванной Aufgabe, на избирательность восприятия. В исследованиях К.Левина дается описание механизма возникновения установки, вызванной постав­ленной перед человеком задачей, подчеркивается значи­мость момента «встречи» квазипотребности с вещью, обладающей побуждающим характером, для возникнове­ния готовности действовать по отношению к принятой цели. В этом же цикле исследований было обнаружено та­кое проявление целевой установки, как тенденция к за­вершению прерванного действия.

Факты проявления смысловой установки не исследо­вались в зарубежной экспериментальной психологии и поэтому остались за рамками нашего анализа. Для того чтобы увидеть и исследовать эти факты, нужно выйти за пределы лабораторий и обратиться к изучению поведе­ния личности в реальных жизненных ситуациях. Эти факты хорошо известны и широко привлекаются в клинической психологии для объяснения разного рода ошибочных действий. Факты же проявления установок более низких уровней получены, как правило, в чисто лабораторных исследованиях. Если на основе гипотезы об иерархичес­кой уровневой природе установки как механизма стаби­лизации деятельности удастся экспериментально показать связь между этими двумя рядами фактов, то представле­ния о фактах проявления смысловой установки станут более строгими, а представления о проявлениях устано­вок нижележащих уровней — более жизненными, и тем самым наметится еще одна линия преодоления разрыва между лабораторной и жизненной психологией.

От установки как объяснительного принципа в психологии — к установке как предмету психологического исследования (заключение)

Идеи, как и люди, имеют свою судьбу. В судьбе идеи установки вырисовываются три различных этапа. В начале первого этапа лежит фактическое открытие явления уста­новки, оказавшее значительное влияние на перестройку представлений обо всей области явлений в традиционной психологии. На втором этапе связь идеи установки с по­родившим ее фактическим материалом ослабевает, и она, повторяя в этом судьбу других фундаментальных идей со­временной психологии вроде гештальта или рефлекса (Вы­готский, 1926), получает отвлеченную формулировку, возвышается в работах классика отечественной психоло­гии Д.Н.Узнадзе и его школы до уровня объяснительного принципа и завоевывает всю сферу психологического зна­ния. Возвысившись до уровня объяснительного принци­па, идея установки как бы замыкается на себе самой: через идею установки объясняются все психические явления, а сама же эта идея, получив статус постулата (постулат «пер­вичности» установки), перестает нуждаться в объяснении. Однако на этом поступательное движение идеи установ­ки не заканчивается. Противоречия, возникающие при анализе конкретного явления установки и установки как объяснительного принципа, закладывают основу для воз­никновения нового этапа развития идеи установки. Все отчетливее начинает осознаваться тот факт, что для объяс­нения природы установочных явлений необходимо выйти за их собственные границы и обратиться к анализу пред­метной деятельности, в которой эти явления и получают свое действительное психологическое содержание. Анализ взаимоотношений между установкой и деятельностью, проделанный в данной работе, показывает, что необхо­димо перевернуть формулу, долгое время определявшую ход исследования явлений установки: не деятельность дол­жна выводиться из анализа установки, а установка из ана­лиза деятельности. Постулат при таком подходе исчезает, и ему на смену приходит проблема — проблема исследо­вания места и функции установочных явлений в деятель­ности субъекта.

Это исследование привело к разработке гипотезы об иерархической уровневой природе установки как механизма стабилизации деятельности. Согласно этой гипотезе, со­держание, функция и феноменологические проявления установок зависят от того, на каком уровне деятельности они функционируют. В соответствии с основными струк­турными единицами деятельности (особенная деятель­ность, действие, операция, психофизиологические механизмы — реализаторы деятельности) выделяются уровни смысловых, целевых и операциональных установок, а также уровень психофизиологических механизмов — реали­заторов установки.

Установки каждого из этих уровней обладают рядом характерных особенностей. Смысловые установки, выражающие в деятельности личностный смысл, придают устойчивый характер деятельности в целом и феноме­нологически проявляются в ее субъективной окрашеннос­ти, «лишних» движениях и смысловых обмолвках. Они относятся к глубинным образованиям мотивационной сферы личности. Кардинальное отличие смысловых уста­новок от таких образований на поверхности сознания, как «отношения» (В.Н.Мясищев) и «значащие переживания» (Ф.В.Бассин), изменяющихся непосредственно под влия« нием вербальных воздействий, состоит в том, что измене­ние смысловых установок всегда опосредовано изменением самой деятельности субъекта. Целевые установки опреде­ляют устойчивость действия и проявляются в тенденциях к завершению прерванных действий (Б.В.Зейгарник), сис­темных персеверациях и некоторых отклонениях познава­тельных процессов. Операциональные установки жестко предопределяют развертывание способов осуществления действия, проявляясь в установочных иллюзиях, ошибках «ожидания» и «привыкания», феноменах «привычной на­правленности» (Н.Майер) и «функциональной фиксиро­ванности» при решении мыслительных задач. И, наконец, на уровне психофизиологических механизмов установка проявляется в сенсорной и моторной преднастройке, пред­шествующей развертыванию того или иного действия.

На каком бы уровне и в каких бы своеобразных формах ни проявлялась установка, ее основной функцией явля­ется стабилизация движения деятельности. Установочные моменты, за которыми стоят процессы стабилизации, «цементирования» деятельности, не совпадая с ее струк­турными моментами, образуют неотъемлемое условие реа­лизации деятельности. Без учета этих моментов невозможно объяснить устойчивый характер протекания направленной деятельности субъекта. Установки различных уровней ста­билизируют движение деятельности, позволяя, несмотря на разнообразные обивающие воздействия, сохранять ее направленность; и они же выступают как консервативные моменты деятельности, «барьеры внутри нас», затрудняя приспособление к новым ситуациям и феноменально про­являясь при столкновении развертывающейся деятельности с тем или иным препятствием. Последняя особенность и обусловила то, что в роли основного принципа, явно или неявно используемого в экспериментальных исследованиях установочных явлений, выступил методический принцип искусственного «прерывания» деятельности, например при помощи создания неопределенности предъявляемой сти­муляции или резкого нарушения действия.

Именно то обстоятельство, что стабилизирующая функ­ция установочных явлений и их иерархическая разноуров­невая природа оказались вне поля зрения исследователей из-за изолированного внедеятельностного изучения уста­новки, привело к тому, что понятие «установка», подоб­но сказочному Шалтаю-Болтаю, рассыпалось по различно ориентированным зарубежным психологическим концеп­циям, и ни представители клинической психологии, ни представители экспериментальной психологии, ни соци­альные психологи никак не могут его собрать. Развиваемые в данном исследовании представления об иерархической уровневой природе установки как механизма стабилиза­ции деятельности позволяют привести накопленные в русле разных направлений факты проявления установки в одну непротиворечивую систему и избавляют от терми­нологической путаницы, значительно затрудняющей ис­следование проблемы установки.

Исследования уровневой природы установочных явле­ний и их роли в регуляции деятельности находятся только в самом начале своего пути. Встают все новые и новые вопросы. Представление об установке как стабилизирую­щем моменте движения деятельности, сливаясь с иссле­дованиями надситуативной активности субъекта, приводит к необходимости выделения особого раздела в исследова­нии психологии деятельности — исследования собствен­ной динамики, движения деятельности (Петровский, 1977; Асмолов, Петровский, 1978). Начинаются поиски методов изменения смысловых установок личности. В работах Е.Т.Соколовой разрабатываются представления о лично­стном стиле как системе смысловых установок личности (Соколова, 1977). Полностью открытыми остаются вопро­сы о связи установок с эмоциональной регуляцией пове­дения личности и характером. Все эти и подобные им вопросы и определяют судьбу дальнейшего развития пред­ставлений о разных уровнях установок, стабилизирующих нашу деятельность и позволяющих сохранять ее устойчи­вость в бесконечно разнообразном и постоянно изменяю­щемся мире.

Литература

Лкофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных системах. М., 1974.

Анохин П.К. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М., 1969.

Анохин П.К. Очерки по физиологии функциональных систем. М., 1975.

Анцыферова Л.И. Интроспективный эксперимент и исследо­вание мышления в Вюрцбургской школе // Основные направ­ления исследований психологии мышления в капиталистических странах. М., 1966.

Анцыферова Л.И. Материалистические идеи в зарубежной психологии. М., 1974.

Асмолов А.Г. Ранние этапы развития понятия «установка».— «Психологические исследования», 1974, вып. 6.

Асмолов А.Г. Проблема установки в необихевиоризме: про­шлое и настоящее // Вероятностное прогнозирование в дея­тельности человека. М., 1977.

Асмолов А.Г. Деятельность и уровни установок // Вести. Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 1.

Асмолов А.Г. Об иерархической структуре установки как ме­ханизма регуляции деятельности // Бессознательное: его при­рода, функции и методы исследования. Тбилиси, 1978.

Асмолов А.Г., Ковальчук М.А. К проблеме установки в общей и социальной психологии // Вопросы психологии. 1975. № 4.

Асмолов А.Г., Михалевская М.Б. От психофизики «чистых ощу­щений» к психофизике «сенсорных задач // Проблемы и мето­ды психофизики. М., 1974.

Асмолов А.Г., Петровский В.А. О динамическом подходе к пси­хологическому анализу деятельности // Вопросы психологии. 1978. № 1.

Бардин К.В. Проблема порогов чувствительности и психофи­зические методы. М., 1976.

Бартлетт Ф. Психика человека в труде и игре. М., 1959.

Басина Е.З., Насиновская Е.Е. Роль идентификации в воз­никновении смысловых альтруистических установок личности И Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 4.

Бассин Ф.В. Предисловие к кн. И.Т.Бжалава «Психология ус­тановки и кибернетика». М., 1966.

Бассин Ф.В. Проблема «бессознательного». М., 1968.

Бассин Ф.В. К проблеме осознаваемости психологических установок // Психологические исследования. Тбилиси, 1973.

Бассин Ф.В. К развитию проблемы значения и смысла// Вопросы психологии. 1973. № 6.

Бассин Ф.В., Рожнов В.Е. О современном подходе к проблеме неосознаваемой психической деятельности (бессознательного). // Вопросы философии. 1975. № 10.

Беритов К.С. Структура и функции коры большого мозга. М.,1969.

Бернштейн Н.А. О построении движений. М., 1947.

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физио­логии активности. М., 1966.

Бжалава И.Л. Психология установки и кибернетика. М., 1966.

Бжалава И.Т. К проблеме бессознательного в теории уста­новки Д.Н.Узнадзе // Вопросы психологии. 1967. № 1.

Бжалава И.Т. Установка и поведение. М., 1968.

Бжалава И.Т. Установка и механизмы мозга. Тбилиси, 1971.

Бочоришвили А.Т. Проблема бессознательного в теории уста­новки Д.Н.Узнадзе // Вопросы психологии. 1966. № 1.

Вероятностное прогнозирование в деятельности человека / Под ред. И.М.Фейгенберга и Г.Е. Журавлева. М.: «Наука», 1977.

Войтонис Н.Ю. Формы проявления установок у животных и особенно у обезьян // Психология. Тбилиси, 1945.

Войтонис Н.Ю. Предыстория интеллекта. М.— Л., 1949.

Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кри­зиса (из архива Р.Н.Выготской). М., 1926.

Выготский Л. С. Избранные психологические исследования. М., 1956.

Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М., 1960.

Выготский Л. С. Спиноза и его учение об эмоциях в свете совре­менной психоневрологии // Вопросы философии. 1970. № 6.

Гальперин П.Я. Об установке в мышлении // Труды Украинс­кой конференции по педагогике и психологии. Киев, 1940.

Гальперин П.Я. Смысловые схемы поведения, лежащие в осно­ве высшей нервной деятельности // Психология. Тбилиси, 1945.

Гелперштейн С.Г. Действия, основанные на предвосхищении и возможности их моделирования в эксперименте // Проблемы инженерной психологии, вып. 4. Л., 1966.

Джемс У. Психология. Спб., 1911.

Дункер К. Психология продуктивного (творческого) мышле­ния // Психология мышления. М., 1965.

Запорожец А.В. Изменение установок при периферических травмах верхней конечности // Психология. Тбилиси, 1945.

Запорожец А.В. Развитие произвольных движений. М., 1960.

Зсйгарник Б.В. Личность и патология деятельности. М., 1971.

Зинченко В.П., Вергшес Н.Ю., Стрелков Ю.К. Модель сенсорно­го звена зрительной системы // Эргономика. Труды ВНИИТЭ.  1970. № 1.

Зинченко П.И. Непроизвольное запоминание. М., 1961.

Ковальчук М.А. Проблема социальной установки и деятель­ность: Дипломная работа. М., 1975.

Колбановский В.Н. Обсуждение докладов по проблеме уста­новки на совещании по психологии 1—6 июля 1955 г. // Вопро­сы психологии. 1955. № 6.

Коломинский Я.Л. Социальные эталоны как стабилизирую­щие факторы «социальной психики» // Вопросы психологии. 1972. № 1.

Корнилов К.Н. Учение о реакциях человека. М., 1922.

Кузьмина Т.А Человеческое бытие и личность у Фрейда и Сартра // Проблема человека в современной философии. М., 1969.

Кюльпе О. Современная психология мышления // Новые идеи в философии. М., 1914.

Ланге Н.Н. Психологические исследования. Закон перцепции. Теория волевого внимания. Одесса, 1893.

Ланге Н.Н. Психология. М., 1914.

Леонтьев А.А. Психолингвистические единицы и порожде­ние речевого высказывания. М., 1969.

Леонтьев А.Н. Обсуждение докладов по проблеме установки на совещании по психологии 1—6 июля 1955 г. // Вопросы пси­хологии. 1955. № 6.

Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1965.

Леонтьев А.Н. Потребности, мотивы, эмоции. М., 1971.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

Леонтьев А.Н., Запорожец А.В. Восстановление движений. М., 1945.

Лоренц К.З. Кольцо царя Соломона. М., 1970.

Лурия А.Р. Нарушение установки и действия при мозговых поражениях // Психология. Тбилиси, 1945.

Лурия А.Р. О двух видах двигательных персевераций при по­ражении лобных долей мозга // Лобные доли и регуляция пси­хических процессов. М., 1966.

Лурия А.Р. Нарушение зрительного восприятия при пораже­нии лобных долей мозга // Мозг и психические процессы. М., 1963.

Майер Н. Мышление человека// Психология мышления. М., 1965 а.

Майер Н. Об одном аспекте мышления человека // Психоло­гия мышления. М., 1965 б.

Мальтцман И. Мотивация и направленность мышления // Психология мышления. М., 1965.

Миллер Д., Галантер Ю., Прибрам К. Планы и структура пове­дения. М., 1965.

Мясищев В.Н. О связи проблем психологии отношения и пси­хологии установки // Понятия установки и отношения в меди­цинской психологии. Тбилиси, 1971.

Надирашвили Ш.А. Понятие установки в общей и социальной психологии. Тбилиси, 1974.

Надирашвили Ш.А. О взаимосвязи психологии установки и психологии деятельности // Актуальные проблемы истории и теории психологии. Ереван, 1976.

Натадзе Р.Г. К проблеме константности восприятия // Во­просы психологии. 1961. № 4.

Натадзе Р.Г. Воображение как фактор поведения. Тбилиси, 1972.

Петровский А.В. История советской психологии. М., 1967.

Петровский В.А. Эмоциональная идентификация в группе и способ ее выявления // К вопросу о диагностике личности в группе. М., 1973.

Петровский В.А. Активность субъекта в условиях риска: Дисс. ... канд. психол. наук. М., 1977.

Пратишвили А.С. Исследования по психологии установки. Тбилиси, 1967.

Пратишвили А.С. Установка и деятельность // Вопросы пси­хологии. 1972. № 1.

Пратишвили А.С. Проблема установки на современном уровне разработки грузинской психологической школы // Психологи­ческие исследования. Тбилиси, 1973.

Пратишвили А.С. Психологические очерки. Тбилиси, 1975.

Прибрам К. Языки мозга. М., 1975.

Пруст М. По направлению к Свану. М., 1973.

Пушкин В.Н. О некоторых принципиальных вопросах психо­логии и кибернетики // Вопросы психологии. 1967. № 1.

РейтманУ. Познание и мышление. Моделирование на уров­не информационных процессов. М., 1968.

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1946.

Рудик П.А. Обсуждение докладов по проблеме установки на совещании по психологии 1—6 июля 1955 г. // Вопросы психо­логии. 1955. № 6.

Сеченов И.М. Кому и как разрабатывать психологию // Избран­ные философские и психологические произведения. М., 1947.

Смирнов А.А. О влиянии направленности и характера дея­тельности на запоминание // Психология. Тбилиси, 1945.

Соколов Е.Н. Нервная модель стимула и ориентировочный рефлекс // Вопросы психологии. 1960. № 4.

Соколова Е.Т. Мотивация и восприятие в норме и патологии. М., 1976.

Соколова Е.Т. О психологическом содержании понятия «ког­нитивный стиль» и его использовании в исследовании личнос­ти // Личность и деятельность (тез. докладов к V Всесоюзному съезду психологов). М., 1977.

Субботский Е.В. Психология отношений партнерства у дош­кольников. М., 1976.

Тинберген Н. Поведение животных. М., 1969.

Титненер Э. Учебник психологии. М., 1914.

Тихомиров О.К. Структура мыслительной деятельности. М., 1969.

Тоидзе И.Л Опыт экспериментального изучения первичной установки. Канд. дис. М., 1974.

Узнадзе Д.Н. Индивидуальность и ее генезис // Сахалхо газе­та. 1910. № 101, 102 (на груз. яз.).

Узнадзе Д.Н. «Impersonalia» // Чвени мецниереба. 1923. № 1 (на груз. яз.).

Узнадзе Д.Н. Основы экспериментальной психологии, т. 1,2. Тбилиси, 1925 (на груз. яз.).

Узнадзе Д.Н. Общая психология. Тбилиси, 1940 (на груз. яз.).

Узнадзе Д.Н. Основные положения теории установки // Экс­периментальные основы психологии установки. Тбилиси, 1961.

Узнадзе Д.Н. Психология деятельности // Психологические исследования. М., 1966.

Узнадзе Д.Н Формы поведения человека // Психологические исследования. М., 1966.

Узнадзе Д.Н. Экспериментальные основы психологии уста­новки // Психологические исследования. М., 1966.

Ухтомский А.А. Собр. соч. Т. 1. Л., 1950.

Ухтомский А.А. Письма // Новый мир. 1973. № 1.

Фейгенберг И.М. Вероятностное прогнозирование в деятель­ности мозга // Вопросы психологии. 1963. № 2.

Фрейд 3. Я и Оно. М., 1924.

Фрейд 3. Психопатология обыденной жизни. М., 1925.

Хачапуридзе Е.Н. Проблемы и закономерности действия фик­сированной установки. Тбилиси, 1962.

Ходжава З.И. Проблема навыка в психологии. Тбилиси, 1960.

Цинцадзе Г.И. К критике философских основ психологии ус­тановки (К. Марбе). Тбилиси, 1964 (на груз. яз.).

Чхартишвили Ш.Н. Некоторые спорные проблемы психоло­гии установки. Тбилиси, 1971.

Шерозия А.Е. К проблеме сознания и бессознательного пси­хического, т. I. Тбилиси, 1969.

Шерозия А.Е. К проблеме сознания и бессознательного пси­хического, т. II. Тбилиси, 1973.

Эйнштейн А. Принципы теоретической физики // Физика и реальность. М., 1965.

Эльконин Д.Б. Проблема установки, ее теория и факты // Вопросы психологии. 1957. № 3.

Энген Т. Психофизика. Различение и обнаружение // Про­блемы и методы психофизики. М., 1974.

Ядов В.А. О диспозиционной регуляции социального поведе­ния личности // Методологические проблемы социальной пси­хологии. М., 1975.

Ярошевский М.Г.Психологияв XX столетии. М., 1974.

Allport F.Н. Theories of perception and the concept of structure. N.У., 1955.

Allport G.W. Attitudes // Murchison С. (Ed.). Handbook of social psychology. N.У., 1935.

Boring Е.G. А history of experimental psychology. N.У., 1950.

Broadbent D.Е. Stimulus set and response set: Two kinds of selective attention // Attention: Contemporary theory and analysis. N.У., 1970.

Brown W.Р. Conceptions of perceptual defence. Cambridge, 1961.

Bruner J.S. Personality dynamic and the process of perceiving // Blake &Ramsey (Eds.). Perception: An approach to personality. N.У., 1951.

Bruner J.S. On perceptual readiness // Psychol. Rev. 1957. Vol. 64. № 2.

Bruner J.S., Mint urn А.L. Perceptual identification and the perceptual organization // J. genet. Psychol. 1955. Vol. 55.

Brunswick Е. Perception and the representative design of psychological experiments. Berkley — Los Angeles, 1956.

Dashiell J.F. А neglected fourth dimension to psychological research // Psychol. Rev. 1940. Vol. 47.

Davis R.С. The psychophysiology of set // Harriman (Ed.). Twentieth-century psychology. N.У., 1946.

English Н.В., English А. С. Psychological and psychoanalytical terms. N.У., 1958.

Erdelyi М.Н. А new look at the New Look: Perceptual defence and vigilance // Psychol. Rev. 1974. Vol. 81. № 1.

Fergus R.Н. Perception. The basic process in cognitive behavior. N.У., 1966.

Fraisse Р. Le role des attitudes dans la perception // Les Attitudes, Paris, 1961.

Freeman G.L. The problem of set // Amer. J. Psychol. 1939. Vol. 52.

Freeman G.L Discussion: «Central vs. periphericab locus of set: а critique of the Mowrer, Raymon and Riss demonstration // J. exp Psychol. 1940. Vol. 26.

Gibson J.J. А critical review of the concept of set in contemporary experimental psychology// Psychol. Bull. 1941. Vol. 38.

Gibson J.J. Perception of visual world. N.У., 1930.

Haber R.N. Nature of the effect of set on perception // Psychol. Rev. 1966. Vol. 73. №4.

Hall С.S., Lindzey G. Theories of personality. N.У., 1970.

Hebb D. О. The organization of behavior. А. Neuropsychological theory. N.У., 1949.

HerzogR.L., Unruch W.R. Toward а unification of Usnadze theory of set and Western theories of human funcitioning // Psychological Investigations. Tbilisi, 1973.

Hritzuk J., Janzen Н.А. А comparison of Ustanovka and Einstellung: Usnadze und Luchins // Prangishvily А.S. (Ed.). Psychological Investigations. Tbilisi, 1973.

Humphrey G. Thinking. N.У., 1963.

Kahneman D. Attention and effort. N.У., 1973.

Katz D., Stotland Е. А preliminary statement in to а theory of attitude structure and change // Koch S. (Ed.). Psychology: А study of science. N.У., 1957.

Koffka К. Uber Latente Einstellung. Bericht liber den IV. Kongress fiirexper. Psychol, in Insbruck. 1911.

Kiilpe О. Versuche tiber Abstraktion // Ber. J. Kongr. Exp. Psychol. Berlin, 1904.

Lewin К. Vorsatz, Wille und Bedurfnis. Berlin, 1926.

Lewin К. А dynamic theory of personality. N.У., 1935.

Luchins А.S. Mechanisation in problem solving // Psychol. Monogr. 1941. Vol. 54.

Luchins А.S.f Luchins Е.Н. Rigidity of behavior. А variational approach to the effect of Einstellung. Oregon, 1957.

Luchins А.S., Luchins Е.Н The role of thinking and surveyability on Einstellung effect // Prangishvily А.S. (Ed.). Psychological Investigations. Tbilisi, 1973.

Mackworth J.F. Vigilance and Attention. Baltimore, 1971.

McGuire W.J. The nature of attitude and attitude change // Lindzey G. & Aronson Е. (Eds). Handbook of social psychology. N.У., 1969. Vol. 3.

McGuire W.J. Attitudes // Encyclopedia Britannica. L., 1974. Vol. 2.

Meumann Е. Beobachtungen über differenzierte Einstellung bei Gedächnisversuchen //Z.F.Padag. Psychol. 1912. № 13.

Moscovici S. L’attitude: theories et recherches autour d’un concept et d’un phenomene // Bulletin du С. Е. R, Р. 1962—XI. Vol. 2, 3.

Mowrer О.R., Rayman N.N., Bliss Е.L. Preparatory set (expectancy) and experimental demonstration of its «central» locus // J. exp. Psychol 1940. Vol. 26.

Ostrom Т.М. The emergence of attitude theory: 1930—1950 // Greenwald А.G., Brok Т.С. and Ostrom Т.М. (Ed.) Psychological foundations of attitudes. N.У., 1968.

Paillard J. Les attitudes dans la motricite // Les attitudes. Paris, 1961.

Postman L., Crutchfield В.S. The interaction of need, set and stimulus structure in cognitive task // Amer. J. Psychol. 1952. Vol. 65.

Rokeach М. The nature of attitudes // International Encyclopedia of the Social Sciences. N.У., 1968.

Siipola Е. М. А group study of some effects of preparatory set // Psychol. Monogr. 1935. Vol. 46.

Solley Ch.MMurphy G. Development of the perceptual world. N.У., 1960.

Toman Е.С. Behavior and psychological man. Los Angeles, 1958.

Van de Geer J.Р. А psychological study of problem solving. Netherlands, 1957.

Vinacke W.Е. The psychology of thinking. N.У., 1952.

Woodworth R.S., Schlosberg Н. Experimental psychology. N.У., 1958.

Раздел II. Установка и познание. Проблема установки в необихевиоризме и когнитивной психологии: прошлое и настоящее[11]

«История психологии лишь начинает выясняться... Изучение этой истории во многих отношениях полезно для прогресса науки: устанавливая связь между современ­ными теориями и прежними, история психологии предохраняет нас от бессозна­тельного регресса, определяет отчасти на­правление для дальнейших исследований и ослабляет ту склонность придавать абсолют­ное значение последним по времени от­крытиям, которой примеры, к сожале­нию, так часто встречаются и которая так противна духу истинно научной свободы».

Н.Н.Ланге.

«Классификация феноменов установки в экспериментальной психологии» Джеймса Гибсона

В психологии понятие «вероятностное прогнозирова­ние» появилось относительно недавно. Оно и молодое и старое. Ему немногим больше десяти лет, если ориенти­роваться на первое использование этого термина в отече­ственной литературе (см. Фейгенберг, 1963); его возраст измеряется столетием, если ориентироваться на проблему предвосхищения будущего, в русле которой развива­ются представления о вероятностном прогнозировании. В связи с этим перед нами открываются два возможных пути анализа представлений о вероятностном прогнозировании. Либо путь исследования короткой жизни концепции ве­роятностного прогнозирования, и тогда работа превра­тится в пересказ тех событий, которые еще достаточно свежи в памяти специалистов в этой области. Либо путь исследования истории развития проблемы предвосхище­ния будущего, в «теле» которой как момент этого разви­тия возникают представления о предвосхищении с опорой на вероятностную структуру прошлого опыта.

Мы выбираем второй путь исследования, так как, во-первых, он представляется более перспективным для анализа проблемы отношений между установкой и деятельностью, в контексте которой выступает и более частный вопрос — вопрос о вероятностном прогнозировании (см. Асмолов, 1974; Асмолов, Михалевская, 1974); во-вторых, по той причине, что этот путь надежно предохранит нас от распространен­ной ошибки, присущей некоторым экспериментальным ис­следованиям, «придавать абсолютное значение последним по времени открытиям» (Ланге, 1893, с.VIII). И наконец, потому, что, следуя по этому пути, мы сумеем увидеть, как представления о вероятностном прогнозировании повлияли на проблему отношений между установкой и деятельностью. Указанные соображения и определили задачу этой статьи — анализ генезиса проблемы установки в необихевиоризме[12].

В зарубежной психологии первая попытка классификации различных значений, вкладываемых в понятие «установка», принадлежит Дж.Гибсону (Gibson, 1941). Его классифика­ция представляет собой как бы мгновенный снимок с пест­рой картины феноменов, объясняемых через установку или ее аналоги (ожидание, намерение, схема, гипотеза...).

Мы воспользуемся схемой классификации Дж.Гибсона, оставляя за собой право некоторой свободы при подборе экспериментальных фактов, иллюстрирующих эту схему.

1. «Предварительно созданное ожидание объектов, ка­честв или отношений (эксперименты по восприятию)».

В 1902 г. О.Кюльпе и др., проводя эксперименты, на­правленные на изучение абстракции, столкнулись с любо­пытным фактом, значение которого было понято гораздо позже. Испытуемым тахистоскопически предъявляли бес­смысленные слоги, предварительно обращая внимание на один из признаков стимульного материала (расположение букв, цвет, форма). Кюльпе обнаружил, что испытуемые наиболее точно воспроизводили признаки, оговариваемые в инструкции, и порой ничего не могли сказать о других признаках объекта. Основатель Вюрцбургской школы уви­дел в этих экспериментах лишь еще один аргумент в пользу существования безобразного мышления, но нас сегодня интересует другая сторона экспериментов Кюльпе. В них от­четливо вырисовывалась связь между установкой испытуе­мого, вызываемой инструкцией, и избирательностью восприятия. Кроме того, эксперименты Кюльпе послужили причиной для оживленной дискуссии о том, отфильтровы­ваются ли нерелевантные задаче признаки в момент акта восприятия (гипотеза «настройки») или же происходит вы­борочное стирание следов в памяти при воспроизведении материала (гипотеза «ответа»). Ряд авторов и по сей день не могут отдать предпочтения ни одной из этих гипотез (Haber, 1966), но к этому вопросу мы еще вернемся.

2.  «Концептуальная схема, не ожидаемая, а вызванная стимульным паттерном».

В экспериментах О.Л.Зангвилла (1937) установка еще с большей четкостью, чем у Кюльпе, выступила как детер­минанта восприятия. В первой серии испытуемым предъяв­лялись шесть чернильных пятен с инструкцией отыскать и нарисовать животных, а во второй серии — с инструкцией отыскать и нарисовать пейзаж. Во второй серии экспониро­валось одно пятно из первой серии. 64% испытуемых иден­тифицировали «критическое» пятно в соответствии с установкой на пейзаж (см. Gibson, 1941). Таким образом, две различные установки могут вызвать совершенно разное вос­приятие одного и того же объекта. Зангвилл привлекает для обозначения фактора, определяющего восприятие объекта, понятие «схема», предложенное Ф.Бартлеттом. Бартлетт по­нимает под схемой активную организацию прошлого опы­та, актуализирующегося при соприкосновении с внешней стимуляцией и регулирующего протекание любого целост­ного акта, будь то восприятие, память или мышление (Bartlett., 1950).

3. «Ожидание стимульных отношений... выработанное в условиях повторной стимуляции (эксперименты на обус­ловливание)».

Ряд американских психологов, в частности К.Халл, полагали, что установка может быть объяснена в рамках теории обусловливания и сводится к преднастройке при предъявлении условного раздражителя. Такого рода преднастройка — фундаментальная особенность условно-реф­лекторной реакции; можно называть эту особенность установкой, но от этого вряд ли станет яснее, что она собой представляет.

Низведение установки до периферической преднастройки и ограничение ее проявлений исключительно ус­ловными рефлексами вызвало справедливые возражения Э.Толмена, одного из сторонников «центральной» ког­нитивной теории установки. Толмен расценивал под­готовительную реакцию как следствие «ожидания», развивающегося у животного, в процессе научения. Про­цесс научения, по Толмену, сводится к развитию «ожи­даний», а условный рефлекс является одной из его форм, и было бы ошибкой считать, что любое научение идет по типу условных рефлексов (см. Gibson,1941).

4. «Намерение реагировать специфическим движением... (эксперименты на время реакции)».  

В экспериментах на ВР, проведенных еще в XIX веке подготовительная фаза испытуемого была скорее источ­ником досадных искажений, чем предметом специально­го исследования. Такие искажения характеризовались как ошибки «ожидания» (преждевременное реагирование, т.е, испытуемый нажимает на ключ еще до появления сигна­ла) и как ошибки «адаптации» (испытуемые начинают отвечать на разные раздражители одной и той же реакци­ей). В связи с этими фактами встает вопрос: что скрывается за подготовительным периодом — «ожидание» (прогно­зирование сигнала) или «намерение» (прогнозирование реакции)? Этот вопрос не утратил своей злободневности и в наше время (Haber, 1966).

5.  «Намерение выполнять привычные психические опе­рации (умножение, ответы антонимами и т.д.)».

К.Коффка (1912), проводя эксперименты на свобод­ные ассоциации, отметил, что испытуемые, начавшие отвечать синонимами, сохраняют готовность отвечать та­ким образом в течение всего эксперимента. Эту готовность отвечать привычным способом, проявляющуюся в про­цессе опыта, Коффка назвал скрытой (латентной) уста­новкой (см. Dashiell,1940).

6.  «Психическая операция или метод, не намеренные, но актуализированные в процессе научения или решения Задач (эксперименты на перенос, решение задач, интер­ференцию навыков)».

В опытах Сиполы у испытуемых наблюдалась тенден­ция к переносу установки с одной экспериментальной ситуации на другую. У испытуемых с помощью инструк­ции вызывалась установка на появление слов, относящихся к определенной категории. Одной группе испытуемых со­общалось, что им будут предъявлены слова из категории «животные», другой группе — слова из категории «кораб­ли». Оказалось, что если испытуемые ожидали слова из категории «животные», то они воспринимали тахистос­копически предъявленное бессмысленное слово «sael» как «seal» (тюлень). Если же они ожидали слова из категории «корабли», то слово «sael» воспринималось как «sail» (па­рус). Затем испытуемым обеих групп предъявлялись слова с пропущенными буквами. Выяснилось, что все испытуе­мые заполняют пропуски в словах в соответствии с уста­новками, выработанными в прошлых экспериментах, не осознавая этого факта. Следовательно, вызванная инструк­цией установка продолжает существовать и после выпол­нения задания, влияя на последующее решение сходных задач (Siipola, 1935).

Влияние установки при решении задач исследовалось в экспериментах А.Лачинса. Испытуемым показывали со­суды с водой и просили их распределить воду по сосудам так, чтобы, допустим, в 29-литровом сосуде осталось 20 л после переливания с помощью одного трехлитрового сосуда. Задачу можно было решить лишь по формуле А—ЗВ (А — 29-литровый сосуд, В — 3-литровый сосуд). После шести установочных задач испытуемому предлагалась кри­тическая задача, имеющая более прямой способ реше­ния, чем установочные, но испытуемые обычно не замечали его, продолжая решать задачу стереотипным способом (Luchins, 1942). Подобный эффект был назван Бергстреймом в опытах на классификацию карточек ин­терференцией навыков (см. Dashiell,1940).

7. «Тенденция к завершению прерванной активности (Левин)».

В исследовании Б.В.Зейгарник проводилось изучение запоминания прерванных и законченных действий. Испы­туемому предлагали в беспорядке совершать различные действия, причем одни действия ему давали довести до конца, а другие прерывали. Выяснилось, что прерванные действия запоминаются в два раза лучше, чем закончен­ные. В классических экспериментах Б.В.Зейгарник впервые в истории психологии памяти была поставлена проблема соотношения намерений, установок субъекта с когнитив­ными процессами и выявлен тот фундаментальный факт, что предвосхищаемый субъектом результат действия и, следовательно, готовность к выполнению прерванного дей­ствия в значительной степени обусловливают результат мнемической деятельности.

8. «Тенденция продолжать активность после устране­ния соответствующих условий (персеверация)». 

Р.Мак-Фарланд (1937) наблюдал проявление эффек­тов установки на большой высоте над уровнем моря. Без каких бы то ни было установочных опытов горнолыжни­ки демонстрировали косность переключения с одного способа подъема на другой. Такого же рода косность пере­ключения наблюдалась и у летчиков. Вопрос о том, поче­му на большой высоте затруднена смена установок, остался нерешенным (см. Dashiell, 1940).

Перечисленные выше факты — сжатая выборка из эк­спериментальных работ по установке, подобранная нами для иллюстрации классификации Дж. Гибсона. Какой же вывод делает Гибсон? «Никакого общего значения не мо­жет быть выделено, кроме массы двусмысленностей и противоречий. Термин «установка» оказался связан с разными вещами» (Gibson, 1941, с.811). Перед нами итог обзора Гибсона — приговор проблеме установки. Гибсон, систематизировав всевозможные проявления установки, не увидел за обширным кругом этих проявлений общего ядра. Предлагая читателю свой обзор, первый критический обзор в истории проблемы установки, Гибсон как бы стре­мится подняться «над схваткой», встать «выше партий», но любые попытки такого рода заранее обречены на не удачу. Нельзя воссоздать развитие какой-либо проблемы вообще и проблемы установки в частности вне времени и пространства, игнорируя ее конкретную историю.

Как же складывалось развитие теоретических представ­лений об установке в русле раннего необихевиоризма?

Дж.Уотсон, отец бихевиоризма, призвал психологов изгнать из лексикона такие спекулятивные понятия, как «сознание», «образ», «внимание»... Любое поползновение прибегнуть при объяснении какого-либо явления к этим категориям расценивалось радикальными бихевиористами как соскальзывание с позиций объективной психоло­гии, возврат к «ментализму». Но сторонники схемы S—R неминуемо должны были «споткнуться» о проблему из­бирательности, не вписывающуюся в столь жесткую схе­му поведения. Этим-то и объясняется отчасти тот факт, что в США проблема установки пережила столь бурный взлет. «Внимание», обычно привлекавшееся для объясне­ния селективности поведения, было заменено понятием «установка».

Е.Хольт, отыскивая в поведении факторы, сопутствую­щие проявлениям внимания, находит их в процессе, «по­средством которого тело принимает или возбуждает настройку или моторную установку так, что эти активности становятся функциями объекта, фокусируются на объект» (см. Paschal, 1941, с.386). Для Хольта внимание выступает как процесс, опосредуемый моторной установкой, т.е. Хольт еще не решается избавиться от опосредующего процесса, отождествить внимание и установку. Этот шаг делает Р.Вудвортс. «Психологическая установка, или интенция на выпол­нение определенного действия, или решение определенной проблемы, есть побуждение (drive), усиливающее одни ас­социативные связи и тормозящее другие, оказывая, таким образом, селективное влияние» (Woodworth, 1918, с.217). В определении Вудвортса установке приписывается двойная роль — динамического побудителя и селектора поведения. Но и такое определение, с точки зрения радикальных бихе- виористов, страдало двусмысленностью, поскольку пред­полагало наличие какого-то внутреннего фактора.

Дж.Кантор (1924) решил ликвидировать эти досадные двусмысленности. «Реакции внимания являются необходи­мыми предварительными реакциями всех поведенческих актов. Только после актуализации стимула субъект может осуществить реакции, вызванные этим специфическим сти­мулом. В этом смысле реакции внимания не только предва­рительные, но и наверняка подготовительные акты. Их роль состоит в подготовке индивидуума к тому действию, кото­рое должно последовать. В более сложных случаях реакции внимания являются более чем подготовительными...» (см. Paschal, 1941, с.392). Итак, внимание (подготовка к действию или решению) определяется Кантором как реакция. Каза­лось бы, все недоразумения, отклонения от схемы S—R ула­жены. При этом предполагается, что представления В Джемса о внимании благополучно переведены на язык этой схемы. В действительности у Джемса заимствованы лишь представле­ния о внимании как о моторной настройке. Кантор не слу­чайно обходит идею ВДжемса о преперцепции, туманде намекнув, что внимание есть нечто большее, чем просто подготовительная реакция. Заговорить о преперцепции — зна­чит уйти с позиций радикального бихевиоризма. Вот почему Кантор останавливается на полуслове, остается в состоянии прерванного действия.

К концу 1930 годов во взглядах, отождествляющих вни­мание и установку, намечается трещина. Х.Хосингтон пред­лагает считать вниманием настройку в сенсорной сфере (сенсорная установка), а установкой — настройку в мо­торной сфере. Ф.Пасчель рассматривает внимание как фазическую, а установку — как тоническую реакцию орга­низма (Paschal, 1941). Во всех этих попытках вновь высту­пает перекрашенная старая дилемма «сенсорная или моторная установка», которая возникла в исследованиях ВР у психологов лейпцигской лаборатории в конце XIX в.

В середине 1940 годов наблюдается легкий крен в сто­рону интерпретации установки как феномена централь­ной природы. О.Мауер вслед за К.Халлом видит в установке промежуточную переменную, настаивает на центральном локусе установки. В качестве аргумента в пользу этого по­ложения он приводит тот факт, что испытуемые, на­строенные отвечать одним движением на стимулы двух модальностей, реагируют медленнее, чем испытуемые, ожидающие стимул одной модальности (см. Gibson, 1941). По мнению Гибсона, этот факт свидетельствует лишь о несводимости установки к предварительной настройке, а не о ее центральной природе.

Идея о несводимости установки к подготовительным реакциям развивается также Дж.Фрименом (Freeman, 1939), предложившим понятие «поддерживающая установ­ка». Моторные теории Дашеля и Фримена, взявших курс на физиологический подход к установке, к 1940 году ста­новятся «последним словом» в решении этой проблемы в физиологической психологии.

Дж.Дашель отождествляет установки и внимание с по­зой. «Когда человек принимает какую-то позу, облегчаю­щую ответ на некоторый стимул или ряд стимулов, эта поза получает имя внимания» (Dashiell, 1928, с.285). Позднее, под­черкивая важность установки, Дашель характеризует ее как «четвертое пренебрегаемое измерение». «...Факты, называе­мые нами установкой, распространены повсюду. Они выс­тупают как факторы, с которыми приходится иметь дело при осуществлении экспериментального контроля почти в каждой ситуации. Они относятся к другому измерению, в котором в конечном счете должно быть дано описание че­ловеческого поведения» (Dashiell, 1940, с. 293—294). Что пред­ставляет собой это «четвертое измерение?» С точки зрения Дашеля, бесспорен тот факт, что природу установки следу­ет искать в мышечных напряжениях организма. Раз они все­гда сопровождают эффекты установки, значит в них скрывается ее сущность. Как раскрыть ее? И тут Дашель де­лает любопытный и весьма характерный для американских психологов ход. Необходимо обрушить на установку бата­рею математических методов, в основном методов фактор­ного анализа. Словно под мощным напором математических методов туман над проблемой установки рассеется, и перед всеми в виде аккуратной формулы предстанет сущность «чет­вертого измерения». Такое упование на математику не под­держивалось часто даже в той области науки, которая буквально пропитана духом математики. В своих воспомина­ниях о Н.Боре В.Гейзенберг писал: «Он опасался, что фор­мальная математическая структура скроет физическую сущность проблемы, и был убежден, что законченное фи­зическое объяснение должно, безусловно, предшествовать математической формулировке» (Гейзенберг, 1967, с.10). Про­ект исследований установки для Дашеля — это лишь ран­жирование изменений в условиях, вызывающих установку, а не исследование сущности «четвертого измерения».

Выделяя фазические и тонические аспекты установки, Дашель не говорит о том, где в общем рисунке моторной настройки начинается активность одного типа и кончает­ся активность другого, каковы взаимоотношения между этими типами активности.

Вплотную к современному пониманию основных функ­ций установки подходит Дж.Фримен (Freeman, 1939). Он от­казывается от взгляда на поведение как на совокупность изолированных реакций. Установка обеспечивает согласован­ность поведения, плавные переходы от одной реакции к другой (поддерживающая установка). Точку зрения Фриме­на можно проиллюстрировать на следующих примерах. Со­бака, поставленная в станок, застывает в выжидающей позе, начинает истекать слюной до предъявления условного сти­мула. Бегун срывается с места, не дождавшись пистолетного выстрела. Следовательно, существует внутренний фактор, опосредующий реакцию на внешний раздражитель, а в ряде случаев (фальстарт) выступающий как ее причина. Таким фактором, организующим и поддерживающим поведение, придающим ему избирательный характер, по мнению Фри­мена, является установка. Выявив основные функции уста­новки, Фримен приступает к поискам ее материального субстрата, ее «физиологической подстилки». Попробуем вос­становить фрименовскую логику поиска сущности установ­ки. Ход этой логики примерно таков.

Установка — общее состояние организма. Любая фазическая активность разыгрывается на тоническом фундамен­те. Тоника опережает физические реакции, поддерживает их, участвует в переключении с одной физической реак­ции на другую. Основываясь на физиологических данных о тонике, в частности на работах Ч.Шерринггона, Фри­мен формулирует представление об установке на языке физиологии: «Установка представляет собой центральное выражение ограничивающего влияния проприоцептивной тонической активности на экстероцептивную фазическую активность» (Freeman, 1939, с.30). Сходную мысль о функ­циях тонуса мы находим и в работах замечательного со­ветского психофизиолога Н.А.Бернштейна: «Тонус есть текучее состояние подготовленности нервномышечной пе­риферии к избирательному принятию эффекторного про­цесса и его реализации» (Бернштейн, 1947, с.54—55). Чувствительность тоники к прогнозу будущего и ее учас­тие в реализации эффекторного процесса — неоспори­мый факт. Но все дело в том, что поведение для Фримена исчерпывается моторными процессами. Теория установки Фримена теряет главное — субъекта поведения.

Избирательность и управление — функции не тонуса, а субъекта, которые, в частности, проявляются в тонусе. Верно увидев в тонусе проявление установки, Фримен отождествил ее с тонусом. Причина и следствие поменя­лись местами. Отсюда и легенды о периферической при­роде установки, о моторной установке, получившие решительную поддержку Дашеля и Фримена. Хотелось бы привести одну, только на первый взгляд тривиальную мысль И.М.Сеченова: «...В теле замечается непрерывный ряд движений... одни из них появляются как-то бесцель­но, машинально, а между тем стоят в очевидной связи с душевными движениями» (Сеченов, 1947, с.253). В концеп­циях представителей моторных теорий установки подоб­ная связь просто отсутствует, а раз ее нет, то и объяснение, с нашей точки зрения, обычно сводится к пониманию установки как позы, тонической настройки организма.

На этом можно было бы и закончить наш краткий об­зор представлений об установке в американской психо­логии довоенного периода, но тогда бы остался без ответа отнюдь не праздный вопрос: почему Дж.Гибсон не обна­ружил общего ядра установки? Обратим еще раз внимание на характер неразрешимых, по мнению Гибсона, дилемм, о которые разбиваются попытки психологов отыскать об­щее ядро понятия «установка». Ожидание или намерение? Сенсорная установка или моторная? Центральная или периферическая природа установки? Сторонники «раство­рения» установки в научении задают своим оппонентам (гештальтистам) «неразрешимый» вопрос: «Если установка не врожденна, то чем же она может быть, как не резуль­татом научения? А если установка возникает в процессе научения, то как научение может зависеть от установки?» В свое время Л.С.Выготский писал, что метафизическая постановка вопроса «или ... или» должна быть заменена диалектической «и ... и» (Выготский, 1956). Споры необи- хевиористов как нельзя лучше иллюстрирует актуальность идеи Выготского. Основная причина разочарования Гибсо­на, по-видимому, не только в том, что он не увидел за различными проявлениями установки направленности поведения, как справедливо отмечает А.С.Прангишвили (Пратишвили, 1967). Гибсон не смог преодолеть «фик­сированной установки» бихевиористского мышления, расчленяющего категории «образа» и «действия» и замыкающегося в плоскости одного только действия. Если вы примете категорию действия за единственную категорию, в которой должно быть дано описание поведения, то есть все основания полагать, что вы придете к пониманию «ус­тановки» в стиле необихевиоризма. Из-за гипертрофии ка­тегории «действия» и вырастают дилеммы, выделенные Гибсоном.

Расчленение моторных и сенсорных установок — мни­мая дилемма. Нам кажется, что в зависимости от характера задач, стоящих перед субъектом, акцент смещается либо на моторную, либо на сенсорную сферу. Так, в экспериментах В.А.Иванникова на время реакции (см. Фейгенберг, 1972) при изменении задачи наблюдалось смещение акцента пред- настройки с моторной на сенсорную сферу. Нет веских ос­нований, на наш взгляд, противопоставлять «центральные» теории установки периферическим, так как ключ к пони­манию взаимоотношений между сенсорной и моторной ус­тановками следует искать в задаче, стоящей перед субъектом, в процесс решения которой вовлекаются различные физио­логические уровни.

После 1940 годов все реже раздаются голоса психологов, отстаивающих моторные, физиологически ориентиро­ванные теории установки. Если радикальные бихевиористы изгнали образы из объективной психологии, то психоло­ги 1950 годов, признав неадекватность реактологического подхода к поведению, все больше внимания уделяют ис­следованию активности субъекта. Начинается новый пе­риод развития проблемы установки.

Период, который переживала американская психоло­гия в послевоенные годы, ассоциируется с периодом Воз­рождения. Напомним еще раз, что бихевиористская революция привела к коренному пересмотру языка пси­хологии. Дж.Уотсон провозгласил, что «необходимо изу­чать человека аналогично тому, как химик изучает органические соединения. Психологически человек все еще является комком непроанализированной протоплазмы» (Уотсон, 1926, с.6). С точки зрения Уотсона, при таком прдходе психология сумела бы изжить затянувшийся пе­риод знахарства, через который в своем развитии прохо­дят все естественные науки, и ответить на любое «поче­му», касающееся человеческого поведения.

Большинство американских психологов стали под зна­мена бихевиоризма, предложившего для объяснения по­ведения лаконичную схему S—R, и начали крестовый поход против «менталистской» психологии, безжалостно выбросив на свалку истории такие «мистические» катего­рии, как «образ», «внимание» и «сознание». Подобно сред­невековым рыцарям, уотсоновцы предали огню и мечу внешние атрибуты старой религии, не разрушив при этом основания храма. В роли такого основания выступал по­стулат «непосредственности», молчаливо признаваемый психологами разных школ, который был позаимствован у классической физики. Смысл постулата «непосредствен­ности» заключается в том, что внешние воздействия пол­ностью определяют ответные реакции субъекта поведения. Радикальный бихевиоризм не преодолел этого постула­та, а, предложив схему S—R, возвел его в принцип, кото­рому должно подчиняться объяснение поведения.

Интересно, что в то время, когда бихевиористы стара­тельно приспосабливали принцип механистического детер­минизма к описанию поведения человека, зоопсихологи отвоевывали у представителей этого принципа поведение простейших. Русский зоопсихолог В.Вагнер, анализируя спор между Лёбом и Дженкинсом, писал, что внешний раздражитель связан с реакцией «Не так непосредствен­но, как это полагает Лёб. Более того <...> на первом плане стоят не столько внешние, сколько внутренние факторы, и так как эти последние бывают различными, в зависи­мости от различных "физиологических состояний", то <...> и реакции их на один и тот же раздражитель могут быть различными» (Вагнер, 1915, с.225).

Первые факты, заставившие бихевиористов усомниться в непогрешимости схемы S—R, были получены в экспери­ментах В.Хантера (1915), обнаружившего, что животные способны реагировать на раздражитель спустя некоторое время после его предъявления. Такая реакция была назва­на «отсроченной» реакцией. Под напором фактов, не умещавшихся в прокрустово ложе схемы S—R, в 1930 годах в США начинается период реставрации: на свет извлека­ются старые категории в новой одежде. Э.Толмен, поло­живший начало этому периоду, «счел нужным обратить специальное внимание на те "промежуточные перемен­ные", которые лежат между стимулом и реакцией и кото­рые играют решающую роль в организации поведения» (см. Леонтьев А.Н., Лурия, 1965, с.6).

Представители позднего необихевиоризма, воодушев­ленные идеями Толмена и ряда других психологов, вновь обратились к категориям «значение», «образ» и ...«уста­новка». О том, что исследователи восприятия внезапно обнаружили исчезновение из их поля зрения субъекта, свидетельствуют резко прозвучавшие в те годы вопросы: где воспринимающий? Почему мы видим мир вещей, а не мир краев и контрастов? Как мир буквального восприя­тия трансформируется в мир значимого «предполагаемого восприятия»? Восприятие перестало считаться умозритель­ной сферой психической реальности. «Образы» постепенно начали «возвращаться из изгнания». Психологи вспомни­ли, что человек живет не только в мире физических объектов, айв мире вещей, обладающих значениями. «Не­значимый мир подобен миру, который Твидлду описал Алисе, странствующей в Зазеркалье. Он объяснил Алисе, что ее существование просто одна из фантазий Красного Короля. "Если Король проснется — порыв ветра — и ты угаснешь как свеча". Все люди мотивированы отыскивать значение, хотя лишь немногие, как Алиса, отваживаются пройти через Зазеркалье» (Solley, Murphy, 1960). В положе­нии Алисы оказался и отряд психологов, полагавших, что скудных сенсорных данных недостаточно для формирова­ния образа и необходимо еще что-то, а именно «бес­сознательные допущения», «гипотезы» и «установки», «вероятностные ожидания», связывающие прошлый опыт с поступающей сенсорной информацией и выступающие в роли фактора, лежащего в основе избирательности и организованности поведения. В каком же направлении шли поиски этой группы психологов и какое место отводилось в их концепциях проблеме установки?

«Новый взгляд» в Новом свете

«Новый взгляд» появился в середине прошлого столетия в Новом Свете. Как теория он оформился в конце 1950 годов. «New Look» объединял большую группу психологов, намеривающихся постигнуть личность через восприятие. Основателями «Нового взгляда» признают Дж.Брунера и Л.Постмана, а крестным отцом — Р.Креча. Эксперимен­тальные работы в стиле «Нового взгляда» проводились и до возникновения этого направления (Ansbacher, 1937; Stephens, 1936). Однако до Брунера и Постмана они остава­лись на периферии психологии, если не считать нашумев­шего эксперимента М.Шерифа о влиянии суждений группы на восприятие автокинетического эффекта. Послед­ний состоит в иллюзорном перемещении светового пятна на гомогенном фоне. Впечатление о движении пятна у со­вместно наблюдающих его людей зависит от суждений группы. Анализируя результаты эксперимента, Шериф пришел к выводу, что в ходе опыта у испытуемого форми­руется «групповая норма» (Sherif, 1935). «Групповая норма», по предположению Шерифа, трансформирует сенсорные данные, т.е. оказывает непосредственное влияние на вос­приятие объекта. Если сам Шериф осторожно замечал, что результаты экспериментов приложимы лишь к теории суждений и различения, то некоторые дальновидные пси­хологи усматривали в экспериментах Шерифа зарожде­ние общей теории восприятия. На наш взгляд, весьма опрометчиво истолковывать эти экспериментальные фак­ты как свидетельство прямого влияния группы на вос­приятие. Скорее, эти эксперименты подтверждают гётевскую формулу: «А ты куда? Туда, куда и люди». Эта формула емко отражает смысл конформизма.

Спустя десять лет Дж.Брунер и К.Гудмен оживили по­тухший было интерес к социальным проблемам восприя­тия, проведя известные опыты с оценкой размеров монет и картонных кружков детьми бедных и богатых родителей (Bruner, Goodman, 1947). Эти опыты вызвали целый кас­кад подобных экспериментов, в которых наблюдалось иска­жение или более быстрое опознание предъявляемых объектов под влиянием ценностей, потребностей, мотивов, отношений. Особой популярностью пользовались эк­сперименты на «перцептивную защиту» и «бдительность». Выдвигалась гипотеза, что люди «отталкивают» от себя неприятные события, буквально стараются «закрывать глаза» на то, что «не хотят видеть. Восприятие стало рас­сматриваться как своего рода защитный процесс.

В этих идеях просматриваются отголоски фрейдовского «сверх-Я», «цензуры», не допускающей демонов подсоз­нательного в сознание. «Бдительность» — это противопо­ложный «перцептивной защите» процесс, облегчающий восприятие человека (Deese, 1955). В экспериментах на «перцептивмую защиту» тахистоскопически в качестве стимуль­ного материала предъявлялись, например, нецензурные и нейтральные слова. Порог опознания нецензурных слов был выше, чем нейтральных. Нам кажется, что, по сути дела, в США под именем «перцептивной защиты» в гиперболизованной форме всплыла проблема «значения» в поведении человека, влияния культуры на поведение.

Основу программы «Нового взгляда» составлял тезис: теория восприятия не может претендовать на то, чтобы ее именовали общей теорией восприятия, если она не учи­тывает творческой роли перципиента. Установка же рас­сматривалась как функция ценностей, потребностей, мотивов... — динамических компонентов поведения. Функ­ционирование восприятия осуществлялось на фоне и под воздействием превалирующего состояния (установки лич­ности), которое, согласно Брунеру и Постману, состав­лено потребностями организма, его ценностями, его надеждами, его опытом — короче, его прошлой историей, которая делает его тем, что он есть (Bruner, Postman, 1948).

Из одной крайности, выражавшейся в изучении толь­ко двигательных компонентов поведения, исследователи впали в другую, увлекшись изучением так называемых динамических компонентов поведения. Установка — пре­обладающее состояние индивида — стала рассматривать­ся как панацея от всех бед, сама оставаясь необъясненной. Тем не менее первый шаг был сделан. И этот шаг способ­ствовал возрождению интереса психологов к проблеме установки. Эксперименты «Нового взгляда» побудили кри­тиков взяться за перо и, проанализировав основные по­ложения этой школы, высказать к ним свое отношение или по крайней мере напомнить представителям «Нового взгляда» о тех близких к установке категориях, которые вводились представителями других направлений.

«Вероятностное ожидание» Эгона Брунсвика

Это понятие было введено в психологию Э.Брунсвиком (Brunswik, 1939). С точки зрения Брунсвика, описание законов поведения должно носить вероятностный харак­тер, так как между явлениями внешнего мира, безусловно, существует вероятностная связь. Во внешней стимуляции Э.Брунсвик выделяет три параметра.

1. Вероятность появления стимула.

2. Вероятностное распределение стимулов.

3. Значимость стимулов для организма.

Под значимостью Брунсвик понимает «экологический вес» стимула. Разные животные в соответствии с особен­ностями образа жизни отбирают различные виды стимуль­ной информации. Условия образа жизни животных определяют «экологический вес» стимула. Брунсвик полагает, что научение сводится к развитию отношений вероятностного ожидания «между возможной формой сти­муляции и возможной формой активности». В прошлом опыте организма отражена вероятностная структура сре­ды: «...сигналы и средства выстроены в некоторую иерар­хию в соответствии со степенью вероятности, которой они связаны» (Brunswik, 1943, с.257).

Оценка будущего в самом примитивном случае происхо­дит, по-видимому, по формуле: «Если произошло событие А, то увеличивается вероятность появления события В, на которое нужно прореагировать способом С». Нет нужды ого­вариваться, что такая схема чересчур проста, а оценка буду­щего идет по какой-то неизмеримо более сложной формуле. Важно то, что эта оценка носит вероятностный характер. Чем выше ступень организма на лестнице эволюции, тем выше чувствительность к вероятностной структуре среды, тем точнее он оценивает будущее. Крысы, например, не могут отличить вероятностное отношение 75 : 25 от равновероят­ного 50 : 50 (Brunswik, 1939). По сравнению с крысами ма­ленькие дети могут считаться «пророками».

С.Мессик и К.Соллей исследовали развитие вероятност­ного ожидания у детей от 3 до 8 лет. Детям предъявляли карточки с изображениями больших и маленьких животных и просили отгадывать, с какой очередностью большие изоб­ражения будут появляться в серии. Допустим, если первым показалось изображение большого кенгуру, то каким будет следующее изображение? Вероятности появления больших картинок варьировались от 0,90 до 0,60 в разных сериях. К 8 пробе начинали верно угадывать дети всех возрастов. Однако экспериментаторы были удивлены, узнав, что маленькие дети часто «понарошку» давали неверные ответы, так как все время правильно угадывать было просто скучно (Messick, Solley, 1957). Дети способны уловить вероятностную связь между событиями, но является ли вероятность единствен­ной детерминантой «ожидания»? Если согласиться с этим, то ожидание должно полностью опираться на закономер­ность: чем больше частота появления события, тем больше ожидание этого события. Это не так. Поэтому Брунсвик и вводит поправочный коэффициент на «экологический вес» события. К тому же человек склонен отыскивать зависимос­ти между событиями, даже если они независимы.

Ошибочность представлений о прямой связи между час­тотой появления события и ожиданием была эксперимен­тально доказана в работах М.Ярвика (Jarvik, 1951). В качестве испытуемых использовались студенты. Испытуемых предуп­реждали, что им покажут математические символы («+» и «√»), и просили после каждого предъявления сообщить, какой символ будет следующим, т.е. перед ними ставилась задача двухальтернативного выбора, причем оговаривалось, что стимулы будут предъявляться в случайном порядке. Тем не менее если испытуемым несколько раз подряд показыва­ли «плюс», то они начинали упорно предсказывать «корень». С нашей точки зрения, и эксперименты Мессика и Соллея, и эксперименты Ярвика убедительно показывают, что че­ловек в реальной обстановке часто действует не по вероят­ностным законам, а вдет против них, хотя оценка на основе учета вероятностной структуры среды и, следовательно, ве­роятностное научение, бесспорно, имеют место. Наш тезис можно было бы сформулировать так: человек, усваивая ве­роятностную структуру среды, борется с прогнозом, осно­ванным только на вероятности появления событий. Итак, в концепции Э.Брунсвика придается большое значение «ве­роятностному ожиданию», детерминирующему до некото­рой степени поведение субъекта.

Однако исчерпывается ли активность перципиента од­носторонними заглядываниями в будущее? Возьмем при­мер из обычной жизни. Вы приходите в библиотеку, зная, что срок сдачи книги Божович давно истек. Библиотекарь показывает вам бланк, укоризненно поучая: «Стыдно так долго держать книгу». Вы, скользнув взглядом по бланку, раскаиваетесь: «Да, я задержал книгу Божович». Библиоте­карь недоуменно смотрит на бланк: «При чем туг Божо­вич?». На бланке черным по белому написано «Бжалава». Таким образом, нескольких схожих букв оказалось достаточ­но, чтобы ваше ложное, но сильно мотивированное укорами совести ожидание «подкрепилось». «Предвидение» сослужи­ло плохую услугу. Теперь спросим: что происходит, когда вы во второй раз смотрите на бланк? как перестраивается лож­ный образ объекта? Ответ на этот вопрос дает Вудворте: «Когда же совершается новый перцептивный акт — напри­мер, когда расшифровывается неясный стимульный комп­лекс или раскрывается значение признака или знака, — наблюдается элементарный двухфазный процесс: проба и контроль, проба и контроль. Фаза проб есть попытка про­честь сигнал, распутать неясное, попытка характеризовать объект, фаза же контроля есть принятие или отказ, пози­тивное или негативное подкрепление восприятия» (Woodworth, 1947, с. 123—124)[13]. В восприятии подкрепляется ожидание, именно подкрепление ожидания — функция ориентировочных реакций. Но если ожидание оказалось лож­ным, то оно перестраивается посредством описанного Вуд­вортсом процесса «проб и контроля». Н.А.Бернштейн подчеркивал принципиальную важность этого процесса: «Каждая проба уточняет <...> оптимальное направление, по которому может быть добыта наибольшая и самая ценная информация» (Бернштейн, 1966, с.292).

До сих пор мы касались фазы «ожидания», наблюдае­мой до начала перцептивного акта. Брунсвик обрисовал именно эту первую фазу восприятия: ожидание будуще­го, основанное на учете вероятностной структуры среды, т.е. еще до встречи с объектом выдвигается «предпо­ложение» о вероятности появления объекта. Но если предположение оказалось ложным, то вновь разворачива­ется процесс проб и контроля, который столь долго игнорировался психологами как из-за трудности экспе­риментального исследования, так и из-за представлений о восприятии как пассивном процессе.

Как экспериментально исследовать фазу «проб и конт­роля предвидения»? Для этого — без преувеличения — нужно остановить мгновение. И не только остановить мгно­вение, но и развернуть его во времени, проследить динами­ку процесса «проб и контроля». По сути, исследователи «установки» столкнулись с проблемой, которая казалась по силам лишь писателям-фантастам. С этой сложной за­дачей справилась группа трансакционалистов. Трансакционалистов не случайно называют «племянниками» вероятностного функционализма Э. Брунсвика. Их теория восприятия стоит на двух китах: функционализме ВДжемса и доктрине о «бессознательных умозаключениях» Г.Гельмгольца. Правда, трансакционалисты используют термин «бессознательные предположения», но вкладывают в него почти тот же смысл, что и Гельмгольц. Функция «бессоз­нательных предположений» — осуществление связи меж­ду сенсорными данными и прошлым опытом. Устройства, созданные трансакционалистами для исследования вос­приятия (трапециевидное окно и комната Эймса, комната Кильпатрика), позволяют создавать при помощи различной по своим физическим характеристикам стимуляции идентичные изображения на сетчатке.

Примером может послужить комната Кильпатрика. Ис­пытуемого сажают перед миниатюрной комнатой, представ­ляющей перевернутую усеченную пирамиду. Когда испытуемый заглядывает одним глазом в окошко, то ком­ната воспринимается как куб в полном соответствии с зако­ном линейной перспективы. Испытуемый, основываясь на своем опыте, твердо убежден, что перед ним самая обычная комната. Но если испытуемый пытается попасть мячиком в пятно света, перемещаемое по комнате экспериментатором, он промахивается. После такой тренировки комната посте­пенно начинает трансформироваться под влиянием процесса «проб и контроля». Когда испытуемый осваивается и точно попадает в пятно света его переводят в миниатюрную куби­ческую комнату. Теперь уже испытуемый ожидает увидеть комнату в виде усеченной пирамиды. Он бросает мячик, исходя из этого предположения, и, конечно, опять не по­падает в цель, т.е. в экспериментах трансакционалистов на­блюдается перенос установки (ожидания). Их эксперименты позволили доказать наличие процесса «проб и контроля». Отсюда трансакционалисты делают вывод, что восприятие в большей степени детерминируется опытом, чем сенсор­ными данными. Ф.Кильпатрик пишет: «В нашем раннем оп­ределении, предложенном совместно с Альбертом Эймсом, утверждалось, что “образ” (перцепт) — это прогностичес­кая директива для целенаправленной активности <...>. Мы убеждены, что перцептивная организация момента не мо­жет быть абсолютным обнаружением того, что есть, а, ско­рее, является чем-то вроде “наилучшей ставки”, основанной на прошлом опыте Эта “наилучшая ставка”, основанная на выводах из прошлых взаимоотношений со средой, выража­ется в осознанности воспринимаемого и служит в качестве директивы для дальнейших взаимоотношений “со средой”» (Kilpatrick, 1953, с.155).

Процесс «проб и контроля» локализуется трансакцио- налистами внутри субъекта, оставаясь почти независимым от внешней среды. Образ для них — это не построение реальности на основе прошлого опыта и сенсорных данных, а «наилучшая ставка» на основе одного прошлого опыта. Согласно теории установки Д.Н.Узнадзе установка не может быть актуализована, если отсутствуют внутрен­ние факторы (потребность, мотив, прошлый опыт) и ситуация удовлетворения потребности, выступающие как необходимые условия актуализации установки (Узнадзе, 1966). Трансакционалисты возвышают внутренние факто­ры, оставляя почти без внимания факторы внешние. Опи­шем один воображаемый диалог, который мог бы произойти между П.Фрессом и В.Итгельсоном.

Фресс: Мы воспринимаем мир через призму нашего опыта (Fraisse, 1961). Иттельсон: Вы правы. Мы воспри­нимаем мир нашего опыта. «Предполагаемый мир перципиента — это в самом реальном смысле только тот мир, который он знает» (Ittelson, 1951, с.290).

Только с первого взгляда можно отождествить мыс­ли Фресса и Иттельсона. Человек Иттельсона живет в предполагаемом мире. Позиция Иттельсона по су­ществу мало чем отличается от позиции Твидлду, объясняющего Алисе ее существование как одну из грез Красного Короля. Иттельсон не только призна­ет направляющую роль установки в активности пер­ципиента. Он идет дальше и рассматривает образ как плод ожидания, основанный на прошлом опыте.

Итак, в работах Э. Брунсвика развивается идея о «веро­ятностном ожидании», т.е. об ожидании как результате обучения организма вероятностной структуре среды. Транс­акционалисты не только рассматривают «предположения» как ключевую стадию в формировании образа, но, как правило, и отождествляют образ с «предположением». Их остроумные эксперименты позволяют изучить динамику фазы «проб и контроля». В русле вероятностного функцио­нализма и трансакционализма оформляются представле­ния о двух стадиях установки.

1. Стадия ожидания. Перед предъявлением стимула ис­пытуемый ожидает определенный класс стимулов.

2. Стадия проверки ожидания. До появления образа (при ложном опознании и до, и после) в процессе информа­ций, разворачиваются фазы «проб и контроля». Таким обра­зом, авторы, предложившие понятия «вероятностное ожидание» и «бессознательные допущения», особенно последнее, чрезмерно выделяют когнитивные факторы определяющие поведение субъекта, в отличие от пред­ставителей «Нового взгляда», которые концентрируют внимание преимущественно на мотивационных факто­рах. Более трезвую и умеренную позицию в решении этого вопроса занимает группа авторов, наиболее яр­ким представителем которых является английский пси­холог Бартлетт.

Установка как активная организация прошлого опыта (схема)

К теоретикам, придерживающимся концепции Барт­летта, можно отнести П.Фресса, О.Зангвилла и М.Вернон.

В конце 1960 годов П.Фресс описал схему как опреде­ленный способ соприкосновения прошлого опыта со сти­мулом. Перечисляя синонимы понятия схемы, Фресс упоминает гипотезы, категории, системы кодирования, о которых мы еще будем говорить. Восприятие, по мнению Фресса, должно рассматриваться как процесс, в котором перцептивные схемы и внешние действия гармонируют друг с другом (Fraisse, 1961). Понятие схемы привлекает Фресса своей «деловитостью». Вспоминая Бергсона, оп­ределявшего опознание как «меру наших действий над вещами», Фресс говорит, что именно связь с действием делает понятие схемы столь жизненным при изучении внутренних механизмов поведения.

Развернутое определение схемы мы находим у Ф. Барт­летта: «Схема представляет собой активную организацию прошлых реакций или прошлого опыта, которая <...> всег­да принимает участие в любой хорошо приспособленной органической реакции. Когда в поведении налицо после­довательность или систематичность, отдельная реакция возможна только потому, что она связана с другими по­добными реакциями, которые были серийно организова­ны, но которые действуют не просто как индивидуальные элементы, идущие один за другим, а как единое целое. Руководство посредством таких схем является наибсйёе надежным из всех способов, с помощью которых на нас может воздействовать опыт, имевший место когда-нибудь в прошлом» (Bartlett, 1950, с.201). Бартлетт предполагает, что схема проявляется в мышлении, восприятии, памяти и поведении. Соприкасаясь со схемой, приходящие сен­сорные данные наполняются значением. Схема включает классификации: а) сходных ситуаций и б) способов реа­гирования, соответствующих этим ситуациям. Не следует рассматривать схему как застывшую конструкцию прошло­го опыта и низводить акты, осуществляемые при сопри­косновении стимуляции со схемой, до уровня стереотипов.

Момент развития схем подчеркивается в определении, данном О.Зангвиллом и Р.Олдфилдом: «Вначале организм отвечает только «за непосредственно представленную внеш­нюю стимуляцию. Но нет таких случаев, в которых бы обус- ловливание ответа устанавливалось на языке узко изолированных стимулов. Ответ зависит от упорядочивания предшествующих реакций, которые уже были организова­ны. Имя, данное этим организованным ответам <...> есть схема» (Oldfield, Zangwill, 1942, с.50). Эти авторы полагают, что понятие схемы почти одновременно было предложено в конце 1920 годов физиологом Г.Хедом и психологом Г.Рево д’Аллоном. Из определения Зангвилла и Олдфилда видно, что схема возникает в процессе деятельности субъекта (организма). Однако, по их мнению, схема не оказывает не­посредственного влияния на прием информации, а активи­зируется, отвечая на стимуляцию (гипотеза «ответа»).

Подробный анализ понятия схемы проведен в работах М.Вернон (Vernon, 1955, 1957). Рассматривая вопросы раз­вития схем в восприятии, Вернон самым тщательным обра­зом анализирует экспериментальные данные «Нового взгляда». «Можно придерживаться мнения, что образы конст­руируются из сенсорных данных, хотя и не являются цели­ком их функцией, и в то же время утверждать, что эта конструкция [построение образа. — А.А.]определяется позна­вательной активностью, так же как и индивидуальной по­требностью и интересом» (Vernon, 1955, с.180). Наивно полагать, что опыт — это скопление мотивов, потребнос­тей и интересов, не связанных со знанием субъекта.

Под знанием понимается, конечно, не только вербаль­ное знание, но знание о том, что может появиться после ряда событий в ситуации и как следует прореагировать на эти события. Знание классифицировано в опыте организ­ма (субъекта поведения) в виде схем. Несомненно, что в схемах отражены и индивидуальные особенности субъек­та, которые влияют на когнитивные процессы: его куль­тура, интересы, мотивация и потребности. «Основная критика экспериментальных методов, разработанных для изучения влияния мотивации на восприятие, заключает­ся в том, что они не учитывают, что именно эта мотивация заставит субъекта ожидать увидеть» (Vernon, 1955, с. 190).

Действительно, в ситуации лабораторного эксперимента ничто не информирует испытуемого о том, какой, если не любой, из схем будет соответствовать предъявляемый мате­риал. Поэтому нет решительно никаких оснований утверж­дать, что, например, голодный испытуемый в лабораторной обстановке будет ожидать слова, связанные с пищей, и т.п. По-видимому, большее влияние на восприятие испытуе­мых оказывают инструкция и предъявляемая стимуляция. Встает вопрос: в каких отношениях находятся между собой установка, вызванная инструкцией, стимуляция и потреб­ность испытуемого? В экспериментах Постмана и Крэчфилда испытуемому предъявлялись слова с пропущенными буквами, среди которых были слова, связанные с пищевы­ми объектами. При различных уровнях пищевой депривации (0—1 час, 2—3 часа, 4—6 часов) количество ответов, свя­занных с пищевыми объектами, не возрастало. Авторы об­наружили, что потребность оказывает на восприятие меньшее влияние, чем установка (познавательная) и структура сти­мульного материала. «Интенсивность потребности — это лишь одна из переменных, модифицирующих влияние таких об­щих принципов познания, как избирательные установки, в пределах ограничений, определяемых структурой стимуль­ного материала» (Postman, Crutchfield, 1952, с.217). Влияние познавательных установок на восприятие было также про­демонстрировано в экспериментах Вернон. Она предъявляла летчикам серию необычных картинок, а в конце серии — картинку, на которой был изображен летчик, сидящий в кабине самолета. Некоторые испытуемые не сумели воспри­нять последней картинки, так как в процессе эксперимента у них выработалась установка «воспринимать необычное» «Если бы этот тип ситуации бесконечно повторялся, то ус­тановка со временем должна была бы развиться в схему, относящуюся к этой ситуации» (Vernon, 1955, с. 187).

Критика Вернон экспериментальных работ «Нового взгляда» может быть сведена к ряду положений, которые сколь тривиальны, столь и неопровержимы.

1. Образ конструируется из сенсорных данных, но оп­ределяется не только этими данными.

2. В построении образа принимает непосредственное участие схема, отражающая классы ситуаций и содержа­щая знание о том, как вести себя (реагировать) в этих ситуациях.

3. Ожидания (установки) субъекта мобилизуют соот­ветствующую схему, затормаживая другие схемы.

4. В экспериментах «Нового взгляда» испытуемые стал­киваются с ситуациями, с которыми им не приходилось иметь дело в повседневной жизни. Поэтому нет основа­ния утверждать, что в этих ситуациях у испытуемого бу­дут актуализированы схемы, связанные с потребностями.

5. В экспериментальных ситуациях испытуемые склон­ны развивать познавательные установки, определяемые инструкцией и условиями эксперимента. При длительной тренировке эти установки могут развиться в схемы.

6. Схема — активная организация прошлого опыта ин­дивида, в которой отражены индивидуальные особеннос­ти. В построении схемы участвуют потребности, мотивы и интересы индивида. Однако эксперименты «Нового взгля­да» не предоставили веских аргументов, свидетельствую­щих о прямом влиянии органических состояний и культуры на восприятие.

В критике Вернон акцентируется внимание на когни­тивной активности субъекта, приводящей к формирова­нию схем. Схема — опосредующее звено между стимулом и реакцией. По словам Халла, только очень хитрый чело- зек сможет отличить схему от установки.

Когнитивная теория гипотез Джерома Брунера и Лео Постмана

Под влиянием критики внутри «Нового взгляда» выде­лилась группа психологов, отошедшая от первоначальных позиций этого направления. Их не устраивали двусмыс­ленность и противоречивость экспериментов, проведен­ных на раннем этапе развития «Нового взгляда», который впоследствии стал называться этапом теории направ­ленных состояний (directivestates). Многие зависимости, полученные теорией направленных состояний, характери­зовали скорее индивидуальные различия, чем восприятие. Отсутствовали операциональные критерии перцептивной защиты. Было непонятно, как потребности, мотивы и интересы влияют на восприятие. Игнорировалась когни­тивная фаза перцептивной активности. И, наконец, остава­лось неясным, «что индивид воспринимал в прошлом и как опыт связан с готовностью воспринимать объект опре­деленным способом?» (Allport F., 1955, с.376). Все эти факты заставили Брунера и Постмана провести ревизию теории направленных состояний. Следствием этой ревизии было рождение новой теории — когнитивной теории гипотез.

Центральным понятием этой теории является «гипо­теза». Характеризуя его, Дж.Брунер писал. «Понятие “гипотеза” теснее всего связано с такими терминами, как “детерминирующая тенденция”, “установка” (set), Aufgabe, “когнитивная диспозиция”. Она [гипотеза — А.А.]может быть определена как генерализованное состояние готовности отвечать избирательно на классы событий в окружающей среде. Мы характеризуем ее как генерализо­ванную, так как она форма настройки [курсив мой. — А.А.]организма, которая может управлять всей когнитивной активностью...» (Bruner, 1951, с.125).

Перейдем к изложению теории гипотез. В ней важным операциональным понятием, отражающим как отноше­ние между гипотезами, так и отношение между гипоте­зой и стимульной информацией, является «стойкость гипотезы». «Стойкость гипотезы» имеет целый ряд детер­минант. Одна из важнейших детерминант — количество стимульной информации. Брунер и Постман сформули­ровали формальные теоремы, описывающие отношения между «стойкостью гипотез» и стимульной информацией.

1. Чем сильнее гипотеза, тем больше вероятность ее возбуждения и тем меньше релевантной и поддерживаю­щей стимульной информации требуется, чтобы подкре­пить гипотезу. Релевантная информация по отношению к гипотезе может быть как позитивной, так и негативной.

2. Чем слабее гипотеза, тем большее количество ин­формации (релевантной и поддерживающей) необходи­мо, чтобы подкрепить гипотезу. Чем сильнее гипотеза, тем большее, а чем она слабее, тем меньшее количество про­тиворечивой стимульной информации необходимо, что­бы опровергнуть ее.

Другие детерминанты «стойкости гипотез»:

— «частота подкреплений в прошлом». Чем больше организм встречался с событием в прошлом, тем меньше релевантной информации требуется, чтобы подкрепить гипотезу при появлении события;

— «число конкурирующих гипотез». Чем больше гипо­тез (соответствует) действует в ситуации, тем больше информации необходимо, чтобы подкрепить или опро­вергнуть гипотезу. Нам следует выделить два экстремума на воображаемой шкале: бесчисленный набор гипотез, соответствующих ситуации (чисто теоретическая возмож­ность), и монополия гипотезы (одна доминирующая ги­потеза);

— «мотивационная поддержка». В контексте теории гипотез под мотивацией понимается не столько направ­ленность, сколько те последствия, которые актуализация той или иной гипотезы может повлечь за собой. Следова­тельно, понятие «мотивация» (потребности, эмоции, мотивы, ценности, интересы) имеет инструментальный оттенок;

— «когнитивная поддержка» Вводится понятие «ког­нитивная организация», под которой авторы понимают систему связанных гипотез, обладающую общим набором правил. Правила вырабатываются в процессе опыта. Чем больше связана гипотеза с когнитивной организацией (зна­нием об объекте, полученным в прошлом), тем меньше релевантной информации потребуется, чтобы ее под­крепить;

— «согласие с группой». Если первые четыре детерми­нанты «стойкости гипотез» относятся к детерминантам, способным оказать непосредственное воздействие на вос­приятие, то, используя этот фактор, авторы вторгаются в другую сферу анализа, в сферу межличностных отноше­ний. При обсуждении эксперимента Шерифа отмечалось, что в подобных случаях экспериментатор скорее сталки­вается с конформизмом, чем с прямым влиянием группы на восприятие.

Как видим, в теории гипотез «согласие с группой» и «мотивационная поддержка» занимают скромное положе­ние наряду с другими детерминантами «стойкости гипо­тез». На первый план выходят такие детерминанты, как «частота появления событий», «число конкурирующих гипотез», с помощью которых пытались объяснить фено­мены перцептивной защиты и бдительности (Solomon, Howls, 1951). Большое внимание в теории гипотез было уделено вопросу о монополии гипотез. Доминирующая ги­потеза способна вызывать образы даже в условиях слабой подпороговой стимуляции (Deese, 1955). При сильном воз­буждении доминирующая гипотеза также вызывает реак­цию до появления сигнального раздражителя под влиянием обстановки. «Монопольная» (доминирующая) гипотеза ча­сто деформирует приходящую информацию.

Теория гипотез сохранила оригинальную направлен­ность «Нового взгляда». По-прежнему основной тезис — это тезис об активности субъекта. Все психические про­цессы рассматриваются как когнитивные, которым при­суща следующая последовательность: гипотеза — прием информации — испытание гипотез — гипотеза. Слабое место этой теории — понятие гипотезы, которое, по вы­ражению самого Постмана, определяется в самом общем смысле. Ниже будет дана справедливая критика этого по­нятия Ф.Олпортом. Олпорт полагает, что понятие «гипо­теза» может быть наполнено значением, если авторы теории гипотез воспользуются богатым теоретическим и фактическим материалом, связанным с понятием «уста­новка», в основном с теорией динамической моторной установки Фримена.

Теория динамической установки Флойда Олпорта

Ф.Олпорт стремится свести теорию гипотез к законам биологической адаптации. Для него финалом истории ус­тановки, ее наивысшей точкой является теория физиоло­гической установки Фримена (теория моторной установки). В теории гипотез сохраняются, по мнению Олпорта, фено­менологические оттенки, от которых вполне можно изба­виться. Олпорт оперирует понятиями двух реальностей: физической и физиологической. К тому же если восприя­тие, мышление, память и т.д. — когнитивные процессы, то для анализа этих процессов могут быть использованы общие принципы теории информации. Руководствуясь этими положениями, Ф.Олпорт модифицирует теорию гипотез. Установка — это физиологический агрегат или структура, которая представляет собой зарождающуюся стадию любого поведенческого акта. Физиологическая структура установки, как и всякая структура вообще, обла­дает качественными и количественными характеристиками. Соответственно Олпорт выделяет два аспекта структуры: кинематический и динамический.

В качестве физиологического аналога подобных струк­тур Олпорт приводит ревербераторные крути, т.е. агрегат, который он отождествляет с установкой, понимается как самозамыкаюгцаяся структура. Как следствие из этого вы­текает относительная независимость агрегата от време­ни и внешней среды. Олпорт полагает, что восприятие и установка — это те две стадии, которые единый физиоло­гический агрегат «восприятие — установка» проходит во времени. Переход агрегата из стадии «установка» в стадию «восприятие» включает:

1) дополнение к соответствующей структуре стимуль­ной информации и завершение структуры;

2) увеличение энергии в структуре при поступлении стимульной информации.

Как только энергетический порог агрегата (структуры) достигает определенного уровня, агрегат из стадии уста­новки переходит на стадию восприятия и возникает образ. Однако энергия агрегата может как возрастать, так и по­нижаться под влиянием стимульной информации. Олпорт перекладывает теоремы «Нового взгляда» на язык дина­мической теории установки. Допустим, испытуемый ожидает нечто и после экспозиции объекта говорит, что был предъявлен ожидаемый объект. Олпорт бы сказал, что ги­потеза подкрепилась или, что тождественно, стимульный ввод оказался соответствующим агрегату установки. Давайте попробуем проинтерпретировать с точки зрения теории гипотез и теории Олпорта восприятие какого-либо события реальной ситуации. Вы идете по сосновому лесу и собираете грибы. Из-под трухлявого пня выглядывает шляпка гриба, и вы спешите его сорвать, но, зацепив­шись за корягу, падаете метрах в четырех от находки. Не­которое время вы лежите, не отрывая от гриба глаз. Вам мерещится, что перед вами «белый гриб». Но через несколько мгновений наступает разочарование: «белый» превращается в сыроежку. Как бы объяснили восприятие в подобной ситуации Постман и Олпорт?

Постман: грибник «установлен» на поиски гриба. Ги­потеза «белый» пропускает позитивно релевантную и от­сеивает негативно релевантную стимульную информацию, которая ее подкрепляет. Однако гипотеза «белый» — лож­ная гипотеза, и поэтому мы имеем дело с деформацией информации. В определенный момент времени релевант­ная стимульная информация начинает действовать против доминантной гипотезы. Доминантная гипотеза «раскреп­ляется», уступая место новой, истинной или ложной ги­потезе об объекте. Происходит «смена гипотез».

Олпорт: гипотеза «белый» возбудила соответствующий физиологический агрегат. Информация, деформируясь под влиянием гипотезы, аккумулируется агрегатом. Но проти­воречия между установкой на «белый» и информацией, со­ответствующей реальности, возрастают, и в какой-то момент стимульная информация прекращает «поддерживать» своей энергией агрегат «белый», так как энергия стимульного входа становится негативно релевантной этому агрегату. Она начи­нает питать более общий агрегат подобных ситуаций — агре­гат «грибы», а агрегат «белый» опускается ниже порога, т.е. феноменологическая данность «белого» исчезает. Возбуждает­ся более общий агрегат «гриб».

Ф.Олпорт предлагает целую систему уравнений, кото­рые соответствуют различным теоремам теории гипотез. Агрегат Олпорта является аналогом того состояния, ко­торый П.К.Анохин именует «заготовленным возбуждени­ем» результатов рефлекторного акта. Представляется целесообразным обратить внимание на то сходство, кото­рое имеют между собой идея о «заготовленном комплексе возбуждений» П.К.Анохина и идея о физиологическом субстрате установки Ф. Олпорта.

Однако Ф.Олпорт, выдвигая интересную гипотезу о физиологическом субстрате установки, «по сути, отождест­вляет установку с этим субстратом. В этом Олпорт остается верным последователем Фримена, и в этом ограничен­ность взглядов Олпорта.

Пытаясь свести теорию гипотез к общим законам биоло­гической адаптации, Олпорт рассматривает агрегат “установка—восприятие” как саморегулирующуюся само- замыкающуюся структуру. При этом он придерживается распространенной точки зрения, что процесс взаимодейст­вия организма со средой есть процесс уравновешивания. Уравновешивание носит реактивный характер, т.е. само­регулирующаяся структура Олпорта — это реактивно реа­гирующая на выпады среды структура. Вся саморегулировка сводится к тому, чтобы восстановить утерянное равнове­сие. В действительности же процесс жизни есть не «уравно­вешивание с окружающей средой <...> а преодоление этой среды, направленное не на сохранение статуса или гомео­стаза <...> Живые системы непрерывно создают условия нарушенного равновесия, связывая в нераздельном един­стве внесение или углубление нарушений равновесия с окружающим миром и борьбу за их минимизацию» (см. Бернштейн, 1966).

Далее, что имеет в виду Олпорт, говоря о самозамыкающейся структуре? В теории информации рассматривает­ся передача информации в замкнутой системе, так как чтобы приложить ее к биологическим системам, их необ­ходимо рассматривать как замкнутые системы. Это и дела­ет Олпорт, не учитывая специфики живых систем, их постоянного стремления к негоэнтропии. Меньше всего нам бы хотелось упрекнуть Ф.Олпорта в физикализме, но попытка перевести все и вся на язык теории информации недаром была названа «кибернетическим бумом». Не из­бежал этого повального увлечения и Ф.Олпорт. При переводе психологических явлений на язык теории ин­формации неизбежно утрачивается специфика изучаемой реальности.

Олпорт одним из первых воспользовался структурным анализом для исследования проблемы установки. Он сфор­мулировал следующие положения.

1. Установка — бессознательная зарождающаяся стадия любого поведенческого акта.

2. Установка подготавливает и поддерживает протека­ние поведенческого акта.

3. Установка активизирует одни реакции и затормажи­вает другие.

4. Установка — это динамический агрегат, посредством которого проводится сличение полученных результатов с потребными (аналог «заготовленных возбуждений», по Анохину).

5. Установка — это общий агрегат, регулирующий как восприятие, так и действие.

Теория Олпорта — реконструкция довоенных теорий установки (теории Фримена) на современном этапе. Ф.Ол­порт анализирует теорию гипотез и предлагает схему фи­зиологического агрегата, опосредствующего процесс выдвижения и проверки гипотез. Без критических работ Ф.Олпорта вряд ли бы появилась теория перцептивной готовности Дж.Брунера.

Теория перцептивной готовности Джерома Брунера

Прошло около десяти лет со времени основания «Ново­го взгляда». Требовался серьезный пересмотр первоначаль­ных теоретических позиций. В результате этого пересмотра появилась теория перцептивной готовности Дж.Брунера.

Начнем с постулата этой теории. «Весь перцептивный опыт является конечным продуктом процесса категори­зации» (Bruner, 1957, с. 124). Проанализируем акт восприя­тия. Вы смотрите на какой-то объект. Сенсорные данные объекта содержат набор признаков, из которых необхо­димо выделить информативные. По сути, вы ежеминутно решаете задачи на опознание, стараясь отобрать призна­ки, существенные для каждого объекта. При этом допус­кается, что информативные признаки объекта вам известны. Объекты организованы в прошлом опыте в сис­темы категорий, образующихся в процессе обучения. Опоз­навая объект, вы совершаете операцию отнесения признака к категории — операцию умозаключения. Вы­водная активность такого рода присуща любому когни­тивному процессу. Несомненно, умозаключения в восприятии отличаются от умозаключений в мышлении, но не к чему «...допускать, что законы, управляющие та­кими умозаключениями, резко отличаются при переходе от восприятия к уровню понятий» (Там же). С точки зре­ния Брунера, каждый акт восприятия — последователь­ная цепь решений, подчиняющихся общей стратегии: Выделяются три функции стратегии: максимизация инфор­мации о признаках, сохранение направленности реше­ния, регулировка риска (Bruner, Goodman, 1947). Последняя определяется точностью решения, значимостью решения и временем, необходимым для принятия решения. Про­цесс принятия решения Брунер называет процессом ка­тегоризации. Перцептивный акт — акт категоризации. Выделяют четыре стадии процесса категоризации.

1. Первичная категоризация. Самая примитивная ста­дия выводной активности восприятия. Протекает как бессознательный процесс. В нем действует репертуар врож­денных категорий: «звук», «свет», «объект», «движение».

2. Поиск признаков. Признаки, отличающие объект от других, должны соответствовать категории. Тогда объект сразу идентифицируется. Часто признаки могут в равной степени соответствовать ряду категорий. Поэтому следует учитывать такую особенность категории, как ее готовность (доступность). Основными детерминантами готовности яв­ляются вероятности пояатения того или иного события в жизни субъекта и органическое состояние субъекта (потреб­ности, мотивы и т.д.). Автор выделяет некоторые отноше­ния между готовностью категорий и стимульным вводом: «Чем больше готовность категории, а) тем меньше ин­формации необходимо для отнесения объекта к категории; б) шире набор характеристик сенсорного ввода, которые будут приняты как соответствующие этой категории; в) тем вероятнее, что другие категории, тоже соответствующие “вводу”, будут заторможены» (Bruner, 1957, с.129—130). Наи­более готовая категория «ловит» информативные признаки сенсорного ввода, т.е. происходит предварительная катего­ризация объекта.

3. Подтверждающая проверка. После предварительной категоризации поиск изменяется. Он ограничивается кру­гом признаков, которые могут подкрепить выдвинутую на основе предварительной категоризации гипотезу (ка­тегорию).

4. Завершение проверки. После того как объект отнесен к категории, акт решения или поиск признаков, реле­вантных категории, завершается. Открытость входа к до­полнительным признакам почти исчезает. В случае ложной идентификации объекта пороги опознания поднимаются на несколько порядков.

Мы описали процесс категоризации, происходящий во время перцептивного акта и представляющий основ­ное содержание этого акта. Брунер также называет про­цесс категоризации построением модели мира. «Обучаясь воспринимать, мы обучаемся тем отношениям, которые существуют между свойствами объектов и явлений, обу­чаемся соответствующим категориям и системам катего­рий. Обучаемся предсказывать и контролировать, что за чем идет, что с чем может появиться» (Там же, с. 126). Предсказывать появление событий можно только в том случае, если модель, на основании которой производятся эти предсказания, репрезентативна, т.е. если она соответ­ствует явлениям и событиям внешнего мира. По Брунеру, отражать мир — значит конструировать мир из сенсорных данных.

Этот тезис Дж.Брунера удивительно созвучен с теми положениями, которые развивает классик отечественной физиологии Н.А.Бернштейн. Чтобы не быть голословны­ми, приведем здесь некоторые из этих положений. «Мы можем с достаточной уверенностью утверждать, — пи­шет Н.А.Бернштейн, — что мозговое отражение (или от­ражения) мира строится по типу моделей» (Бернштейн, 1966, с.287). И далее: «Подобно тому, как мозг формирует отражение реального внешнего мира — фактической си­туации настоящего момента и пережитых, запечатленных памятью ситуаций прошедшего времени, он должен об­ладать в какой-то мере способностью “отражать” (т.е., по сути дела, конструировать) и не ставшую еще действи­тельностью ситуацию непосредственно предстоящего, которую его биологические потребности побуждают его реализовывать» (Бернштейн, 1966, с.281). Трудно не заме­тить связи между этими идеями Н.А.Бернштейна и пред­ложенным Дж.Брунером принципом «построения модели» мира. Именно на основе модели мира, соответствующей действительности, осуществляются акт заглядывания в будущее и регулирование деятельности субъекта. В модели отображены не только классы объектов внешнего мира. Работы Стивенса свидетельствуют о том, что сетка кате­гории наложена и на громкость, яркость, высоту тона, т.е. даже элементарные свойства физических стимулов вос­принимаются через призму категоризации.

Субъект, с точки зрения Брунера, никогда не воспри- мимает «сырой материал», «чистый стимульный процесс». Уже при рождении он обладает, по-видимому, набором врожденных категорий (фигура — фон, свет, звук и др.), как это предполагал еще И. Кант.

Особое значение автор придает категории «причина- следствие». Он считает, что для того, чтобы нечто опреде­лить как причину другого, требуются прежде всего такие категории, которые сохраняли бы тождественность «при­чины» и «следствия» (Bruner, 1957, с. 125). Брунер не утверждает, что категория «причина—следствие» — врожденная категория, но ему приходится, как и Гельмголь­цу, принять существование такой категории «на веру», так и без нее нечего и говорить о восприятии как о процессе принятия решения, в основе которого лежит выводная активность. Только допустив существование ка­тегории «причина—следствие» как врожденной категории, Брунер может постулировать, что перцептивный опыт — продукт промесса категоризации. При таком рассмотре­нии природы восприятия снимается противопоставление между мирами «чистой стимуляции» и миром значений.

Мы разобрали ряд положений Брунера о природе вос­приятия и теперь коснемся механизмов, опосредующих формирование и функционирование систем категорий, т.е. механизмов, опосредующих перцептивную готовность.

Брунер предлагает четыре механизма: группировка и интеграция, упорядочение готовности, установление со­ответствия и фильтрация. Автор не претендует на то, что­бы эти формальные механизмы объясняли процессы восприятия. Логика, идущая от механизмов к объяснению поведения, скорее характерна для физиолога, чем для психолога. Мысль Брунера движется от особенностей при­роды восприятия к механизмам.

Группировка и интеграция. Категории — это классы со­бытий, закодированные в мозге субъекта. Если это поло­жение справедливо, то должен существовать механизм, опосредующий формирование категорий. Возможно, та­ким механизмом окажется что-то вроде «клеточных ан­самблей» Д.Хебба. Каждый раз, когда организм попадает в знакомую ситуацию, сигналы, представляющие эту ситуацию в мозге, вызывают возбуждение определенных групп клеток, которые при повторных столкновениях организма с этой ситуацией организуются в «клеточные ансамбли». «Клеточные ансамбли» могли бы оказаться ма­териальными представителями разных категорий. Меха­низм интеграции должен «учитывать» при формировании «клеточных ансамблей» вероятностную структуру среды. В жизни не так часто встречаются события, которые неза­висимы друг от друга. Поэтому процесс научения следует понимать как процесс научения условным вероятностям.

С таким научением саморегулирующееся устройство воз­можно бы и справилось, но в процессе научения связи между классами событий постоянно меняются, а таких вариаций, по выражению Брунера, не допустил бы ни один уважающий себя компьютер. К тому же человек скло­нен отыскивать связи там, где их вовсе нет. С нашей точки зрения, в качестве примера можно привести суеверия. Попробуйте заставить армию фараона, встретившую свя­щенных скарабеев, продолжить путь.

Механизм вероятностей интеграции должен вводить поправочный коэффициент на субъективные пережива­ния, так как люди часто завышают оценку желаемых собы­тий и недооценивают вероятность неприятных событий (Marks, 1951). Так, в экспериментах Соллея и Хайга (Solley, Haigh, 1957) детей просили нарисовать Санта Клауса 5, 21 и 31 декабря. Чем ближе был праздник, тем больше места занимал на карточке Санта Клаус, тем больше набу­хал его мешок с подарками, т.е. не только вероятность появления событий переоценивается ребенком, но и образ трансформируется под влиянием мотивированного ожидания. Все перечисленные особенности должны быть совмещены и представлены в механизме субъективной ве­роятностной интеграции, или, иными словами, в механиз­ме формирования перцептивной готовности (установки).

Упорядочение готовности. В процессе обучения образу­ются системы категорий. Какие отношения складываются между системами категорий? Мы уже говорили, что одной из детерминант, влияющих на ответную реакцию орга­низма и на стойкость гипотезы, является «число конку­рирующих гипотез». Одной ситуации может способствовать несколько систем категорий, причем внутри каждой сис­темы — целая группа категорий. Поэтому основной акт, который приходится совершать организму при столкно­вении с ситуацией, — это акт выбора. Внутренний смысл акта выбора — принятие решения о действии. Этим актом заведует механизм упорядочения готовности. Чрезвычай­ное влияние на акт принятия решения о действии оказы­вает гипотеза, которую выдвигает организм. Гипотеза содержит как предсказания того, что через мгновение произойдет, так и того, каким образом следует прореагиро­вать на ситуацию. Важно учитывать оба указанных момен­та, так как без первого из них организм постоянно оказывался бы застигнутым врасплох, а без второго — превратился бы в пассивного созерцателя, гипотеза кото­рого не соответствует реальности. Гипотеза должна выз­нать, возбудить систему категории (схему — по Бартлетту, агрегат — по Олпоргу, «клеточный ансамбль» — по Хеббу, очаг предпусковой интеграции — по Анохину, вклю­чить ведущий уровень движения — по Бернштейну и т.д.), которая в свою очередь реализовала бы поведенческий акт, обеспечивающий максимум успеха и минимум неожидан­ности в соответствующей ситуации.

В ряде случаев гипотеза может оказывать негативное, маскирующее влияние. Такие случаи имеют место при попадании в ситуацию, провоцирующую так называемое восприятие несоответствия. Если вам в темноте будут крат­ковременно высвечивать силуэт кентавра, то первоначаль­но выдвинутая гипотеза «лошадь» приведет к резкому повышению порога опознания. (Инструкция: опознайте предъявленный объект.) Таких примеров можно приду­мать сколько угодно, но в жизни подобные ситуации встре­чаются довольно редко. Опытные наблюдатели (допустим, мастера спорта по стрельбе на полигоне) преодолевают гипотезы, которые приводят к такому негативному эф­фекту, как «шаблон поведения азартного игрока».

В эксперименте Брунера и Минтурна (Bruner, Mintum, 1951) исследовалось влияние на «степень пре активации» категории таких факторов, как инструкция и контекст. Ис­пытуемому предъявлялся с помощью тахистоскопа знак 13, вертикальный компонент которого не соприкасался с изогнутым. Этот знак можно было принять за букву В или за цифру 13. Опознание зависело от предварительного кон­текста. Если испытуемому предъявлялась серия букв, а затем показывался этот знак, то испытуемый опознавал его как букву, а если предъявлялась серия цифр, то как цифру. Итак, знак в равной степени соответствовал двум разным категориям, но предварительные воздействия воз­буждали одну категорию и притормаживали другую. «Ре­зультаты экспериментов Брунера и Минтурна показыва­ют, что из двух следов, с которыми может вступить в кон­такт стимульный ввод и которые в равной степени сходны, берет верх тот, который имеет большую вероятность в данных условиях» (Bruner, 1957, с. 137).

Механизм «упорядочения готовности» координирует различные системы категорий. Преактивация тех или иных систем наступает после принятия решения, зависящего от субъективной условной вероятности актуализации дан­ной системы категорий. В свою очередь субъективная ус­ловная вероятность актуализации именно данной системы категорий зависит от таких детерминант, как частота в прошлом, «мотивационная поддержка», когнитивная под­держка и число альтернативных гипотез (категорий), опи­санных нами в когнитивной теории гипотез. По-видимому, механизм «упорядочения готовности» было бы целесооб­разнее назвать механизмом выбора, подчеркивая его ос­новное назначение.

Механизм «отбора соответствия» принимает активное участие в трансформации сенсорного ввода. Его можно также назвать механизмом контроля и сличения. Как только сенсорные данные поступают на вход анализатора, начи­нается выделение информативных признаков, соответству­ющих активированной категории. Механизм «отбора соответствия» должен выдавать сведения о том, насколь­ко сигнал близок к «эталону» и какие акции следует пред­принять после получения информации, точнее, в процессе приема информации. Такими акциями могут быть сле­дующие.

1. Увеличение чувствительности, если сигнал предва­рительно категоризован. Идет подбор дополнительных признаков с целью более точного отнесения сигнала к категории.

2. Уменьшение чувствительности (уменьшение «откры­тости» входа), если рассогласование между сигналом и категорией (эталоном) настолько велико, что сигнал не может быть отнесен к категории.

3. Прекращение активности, если сигнал отнесен к категории. Завершение поиска.

В ситуациях восприятия несоответствия наиболее ярко выражена функция механизма «отбора соответствия» — функция трансформации сенсорных данных посредством проб и контроля. Активность механизма «отбора соответ­ствиям достигает оптимума на стадии «подкрепляющей проверки». Постман и Брунер создавали ситуации, прово­цирующие восприятие несоответствия (Bruner, Postman, 1949). Испытуемым предъявлялись два набора игральных карт: нормальные карты и трюковые карты. На трюковых картах цвет карты не соответствовал цвету нормальных карт (черви черного цвета и т.д.). В I серии предъявлялась одна трюковая карта среди четырех нормальных, во II — одна нормальная среди четырех трюковых, в III — карты смешивались в соотношении 2:3. Результаты показали, что даже при экспозиции 1000 мсек, только 89,7% несоот­ветствующих карт были опознаны правильно, тогда как 100% нормальных карт опознавались за 350 мсек. Чем обус­ловлена такая большая разница во времени опознания карт? Испытуемый ожидает увидеть игральные карты в соответствии с инструкцией. Следует учитывать, что у разных испытуемых разное отношение к предъявляемым картам. Если для человека, равнодушного к карточной игре, рассогласование ожидаемого с реальным воспринимается без особых эмоций, то карточный шулер воспримет это рассогласование как явное надругательство, уличив экс­периментатора во лжи.

После предварительной категоризации начинается от­бор дополнительных признаков, разворачивающийся в границах категории «карты». У некоторых людей эти гра­ницы довольно узки, т.е. они настроены на узкий диапа­зон альтернативных гипотез в этой ситуации. Такие люди быстро опознают нормальные карты, но при восприятии трюковой карты процесс категоризации замедляется. Ин­формативные признаки типа цвета и формы карты при­ходят у этих людей в столкновение с гипотезой. У них наблюдаются две формы ответных реакций: компромисс­ная реакция и реакция разрушения. В первом случае ис­пытуемые дают ответы типа «пурпурная шестерка пик», а во втором — «уходят» из ситуации. Эта форма реакции напоминает реакцию чеховского героя, которому гово­рят, что на солнце есть пятна. Он отвечает: «Этого не мо­жет быть, потому что этого не может быть никогда!» Таких людей часто называют ригидными. Испытуемые с широ­кими границами приема предпочитают какой-либо один из информативных признаков. Такую реакцию называют доминантной реакцией. Механизм сличения словно до­вольствуется одним признаком, другие признаки отбра­сываются, и наступает опознание. Посредством «проб и контроля», осуществляемых механизмом сличения, кор­ригируется сенсорный ввод. Информация о признаках срав­нивается с категорией, перерабатывается, а затем в форме корригирующей команды возвращается обратно, транс­формируя сенсорный ввод. Без механизма «отбора соот­ветствия» организм походил бы на начальника, щедро раздающего ценные указания, но совершенно не заинте­ресованного в их исполнении.

Механизм «фильтрации» лишь условно можно отделить от механизма «отбора соответствия», так как именно под влиянием корригирующих команд проводится отсев од­них признаков и проведение других, регулируется степень «открытости» канала информации на разных уровнях нерв­ной системы. Брунер, подчеркивая чувствительность канала информации к корригирующим командам, образно срав­нивает его функционирование с ежесекундной сменой вывесок на дверях государственного учреждения. На них то надпись: «Добро пожаловать», то: «Посторонним вход воспрещен». Где вывешивается этот плакат: на периферии или в центре? Брунер склонен предположить существова­ние закрывающихся и открывающихся «шлагбаумов» на самых различных уровнях нервной системы. Адекватность сигнала определяется не только набором его энергетичес­ких характеристик, но и командами, непрерывно подаю­щимися из центра и более низких уровней нервной системы.

Пришло время еще раз вспомнить об эксперименте Кюльпе, прямо связанном с проблемой уровней избира­тельности восприятия. Напомним, что одни психологи придерживались гипотезы «ответа», т.е. полагали, что селекиия информации происходит при отчете испытуемо­го, а к центрам приходит вся информация о свойствах сигнала; другие, как и Кюльпе, считали, что информа­ция селектируется в процессе восприятия сигнала. Фресс вновь обратился к этому нерешенному вопросу. В его экс­периментах были три серии. В I серии испытуемого просили обращать внимание на все аспекты материала (цифры, буквы, знаки пунктуации), во II — на один из аспектов, в III — просили сообщить о том, на что обра­щалось внимание в последнюю очередь. В I серии выя­вился эффект порядка, т.е. испытуемые лучше всего отчитывались о тех аспектах материала, которые предъяв­лялись первыми. Во II серии лучше запоминался тот мате­риал, на который указывалось в инструкции, а в III — перцептивная установка и порядок предъявления вступа­ли в конфликтное отношение, нивелируя влияния друг друга.

Проливают ли эксперименты Фресса свет на старую дилемму «настройки» и «ответа»? В них мы находим соло­моново решение вопроса. Фресс полагает, что в одних случаях (II серия) подтверждается гипотеза «настройки», а в других (I серия) — гипотеза «ответа». При этом он подразумевает, что во II серии установка обусловлена инструкцией. Однако то, что экспериментатор не дает инструкции, вовсе не гарантирует отсутствия бессозна­тельной самоинструкции, как в свое время, анализируя эксперименты на ВР, указывал Э.Титченер (Титченер, 1914). Вряд ли эксперименты Фресса приблизили нас к решению проблемы.

Между тем существует целый ряд физиологических данных, подтверждающих справедливость, или, точнее, принципиальную возможность, «фильтрации» на разных уровнях нервной системы. Серьезные аргументы в пользу гипотезы «настройки» Брунер находит в экспериментах нейрофизиологов, в частности в опытах Р.Галамбоса (1956). У кошки от кохлеарных ядер отводили электрические по­тенциалы, вызванные тиканьем метронома. Если кошке показывали мышь, то вызванные потенциалы бесследно исчезали, несмотря на продолжающееся тиканье метро­нома. Словно кто-то отводил звуки метронома от кошки. В этом и состоит специфика механизма «фильтрации». Он работает как калитка, пропускающая одну информацию и перекрывающая путь другой (gating). Гипотеза «ответа» опирается на классические декартовские представления о двучленной рефлекторной дуге, лежащей в основе схе­мы S—R. «Вместо представлений о рефлекторной дуге как о системе "стимул—реакция" необходимо уже на пе­риферическом уровне представлять эффекторную часть дуги как обратно действующую на сенсорные рецепторы и изменяющую природу стимуляции, проходящей через них» (Bruner, 1957, с. 140). Настройка и фильтрация в ана­лизаторе происходят под влиянием гипотезы, которая селектирует и организует через механизм «отбора соот­ветствия» и механизм «фильтрации» сенсорные вводные данные.

В более четкой форме идея об установочном влиянии обратных связей на периферию анализаторов и на разные уровни нервной системы была высказана НАБернштейном: «Афферентным системам, кроме вторично-проекционной, принадлежит еще очень важная <...> инициативная, уста­новочная и пусковая роль» [курсив мой. — А. А.] (Бернштейн, 1947, с.28). Тем не менее гипотеза Брунера о механизмах «сличения» и «фильтрации», выросшая из психологического материала и пригнанная к нему, явилась новой как для пси­хологов, так и для физиологов Теория перцептивной готов­ности получила высокую оценку как отечественных, так и зарубежных психологов. К.Прибрам писал, что Брунер — это один из первых психологов, использовавших представ­ление об обратных связях, которые столь обогатили психо­логию (Прибрам, 1961). При изложении теории перцептивной готовности мы неоднократно проводили сопоставление не­которых положений этой теории с созвучными идеями ве­дущих советских физиологов Н.А. Бернштейна и П.К.Анохина. Одним из неопровержимых доказательств современности теории Дж.Брунера, а следовательно, и необходимости кри­тического анализа этого варианта разработки проблемы ус­тановки является также и то, что один из ведущих советских психологов, А.Р.Лурия, неоднократно обращается в своих известных исследованиях к некоторым положениям этой коипеииин. Гак, например, при исследовании агнозии у лобных больных он пишет: «Патология может проявляться в нарушении активных поисков нужных гипотез, в патологи­ческой инертности, в нарушении процесса выбора из ряда альтернатив и н дефекте сличения возникшей гипотезы с воспринимаемыми данными» (Лурия, 1963, с.385).

Итак, мы могли бы выделить ряд основных положе­ний, которые вытекают из теории перцептивной готов­ности (установки) Дж.Брунера.

1. Центральный принцип теории установки — принцип «построения модели» внешнего мира.

2. Построение модели — продукт процесса категориза­ции. В процессе категоризации субъект строит модель со­бытий и явлений внешнего мира.

3. Процесс категоризации — это процесс формирова­ния категорий путем овладения вероятностной структу­рой внешней среды. Системы категорий отражают реальные события и явления внешнего мира.

4. Модель мира — репрезентативная модель, так как в системе категорий кодируются не только события и явле­ния, но и способы действий, соответствующие этим со­бытиям и явлениям.

5. Репрезентативная модель внешнего мира позволяет субъекту выходить за рамки непосредственного восприя­тия и выдвигать гипотезы о том, с какими событиями ему придется столкнуться в будущем. Эти же гипотезы необ­ходимо включают способы действия, которыми субъект будет реагировать на эти события.

6. Гипотеза выдвигается под влиянием потребности субъек­та и реальной ситуации. Состояние, возникшее в организме под влиянием потребности и ситуации, определяется как состояние готовности организма. Готовность модулируется потребностью в том или ином событии и частотой появления событий в прошлом при столкновении с данной ситуацией.

7. Одной ситуации могут соответствовать несколько систем категорий. Поэтому основной реакцией организма на ситуацию является не действие, а принятие решения о действии.

8. Восприятие — процесс решения. Процесс решения опосредуется механизмами группировки и интеграции, «упорядочения готовности», «отбора соответствия» и ♦фильтрации».

9. Процесс решения — это процесс поиска информа­тивных признаков. В поиске признаков выделяются четы­ре стадии: первичная категоризация, предварительная категоризация, «подтверждающая проверка», завершение проверки. Процесс решения включает отнесение призна­ка к категории (операция умозаключения).

10. Основные функции готовности — максимизация ус­пеха и минимизация неожиданностей при встрече с со­бытиями внешнего мира.

11. Репрезентативная модель, построенная субъектом, — основа любой поведенческой активности.

В заключение хотелось бы остановиться на некоторых уязвимых пунктах теории перцептивной готовности. Преж­де всего, у Брунера, как и у подавляющего большинства американских психологов, остается в тени вопрос о пред­метности восприятия. Между тем, лишь выделив предмет­ность как один из основных принципов восприятия, можно рассматривать восприятие как процесс обобщения и ре­шения задач, как процесс категоризации. Далее, несмот­ря на то что Брунер рассматривает восприятие как процесс решения задач, само понятие «задача», анализ содержа­ния этого понятия игнорируются автором, хотя именно в задаче содержится ключ к пониманию направленности и организованности поведения.

И, наконец, последнее замечание. Оценивая перево­рот во взглядах на восприятие, происшедший в послево­енной американской психологии, мы отмечали, что среди нео-бихевиористов родилась ярко выраженная тенденция «возвратить образы из изгнания». Но вернулись ли в ре­зультате многолетних усилий «Нового взгляда» образы в психологию? Нет, не вернулись, а были подменены ги­потезами, моделями, процессами переработки информа­ции, т.е. теми процессами, в которые при всем желании исследователей никак не удастся вместить одну из самых существенных характеристик субъективного психическо­го образа — его пристрастность.

«Понятие субъективности образа, — пишет ведущий советский психолог А.Н.Леонтьев, — включает в себя понятие пристрастности субъекта. Психология издавна описывала и изучала зависимость восприятия, представ­ления, мышления orтого, “что человеку нужно”, — от его потребностей, мотивов, установок, эмоций. Очень важно при этом подчеркнуть, что такая пристрастность сама объективно детерминирована и выражается не в не­адекватности образа (хотя и может в ней выражаться), а в том, что она позволяет активно проникать в реальность» (Леонтьев А.Н., 1975, с.55—56).

В случае же анализа восприятия с позиций информа­ционного подхода попытки показать зависимость воспри­ятия от мотивационно-эмоциональной сферы приводят к тому, что проявления этой сферы в восприятии расцени­ваются как искажения восприятия. Ни одно другое направ­ление исследований восприятия в необихевиоризме не пыталось с такой настойчивостью, как это делали пред­ставители «Нового взгляда», отразить влияние аттитюдов, потребностей и эмоций на восприятие, и ни одно другое направление столь выразительно не продемонстрировало невозможность решения в русле информационного под­хода этой психологической проблемы.

Уровневая природа установок

Прослеживая эволюцию понятия «установка» в некоторых направлениях необихевиоризма, мы исходили из описательного определения установки как готовности субъекта к реагированию. Понимание установки как го­товности никоэда не отсутствовало в психологии. Различ­ные исследователи на протяжении целого столетия пытались изолировать это целостное состояние (готов­ность) от других психических процессов (восприятие, действие, мышление...) и, выделив установку в «чистом виде», ответить на вопрос: какова сущность понятия «ус­тановка»? Однако подобные попытки оканчивались не­удачей, и понятие «установка» не удавалось высвободить из опутавших его связей с другими категориями психоло­гии. В него, как в воронку, затягивались любые психоло­гические процессы, в которых оно проявлялось, определяя их направленность и организованность.

В результате понятие «установка», подобно сказочному Шалтаю-Болтаю, рассыпалось по различно ориентирован­ным зарубежным психологическим концепциям, и ни последователи молекулярного необихевиоризма, ни пред­ставители трансакционализма и «Нового взгляда», ни со­циальные психологи и т.д. никак не могут его собрать. Под установкой одномоментно понимаются и состояние го­товности, обусловленной потребностями и мотивами лич­ности, и готовность, обусловленная вероятностной структурой ряда стимулов, и готовность, вызванная ин­струкцией экспериментатора, и установка избирателя по отношению к президенту, и тоническая настройка...

Какие выводы может для себя сделать исследователь, столкнувшийся с таким многоликим понятием? Он мо­жет впасть в крайность и ради обретения своего душевно­го покоя сделать вид, что понятие «установка» в столь расширенном его толковании вообще не существует, а объединение разнородных явлений под термином «уста­новка» или его синонимами является просто недоразуме­нием. Подобного рода незатейливое решение, во-первых, основывается на молчаливо предполагаемом мнении, что большинство психологов, относивших то или иное явле­ние к классу установочных явлений, совершали ошибки, и,  во-вторых, и это самое главное, на том, что термином «установка» или его синонимами не обозначается ника­кая психическая реальность. Но многочисленные факты, добытые в течение многолетней истории эксперименталь­ной психологии в зарубежных исследованиях по установ­ке, и особенно в исследованиях замечательного советского психолога Д.Н.Узнадзе и его школы, красноречиво сви­детельствуют о необоснованности такого решения вопро­са. Следовательно, это наиболее простое решение отпадает, а проблема объяснения вездесущности установки остается.

С нашей точки зрения, выход из создавшегося поло­жения может быть найден лишь в том случае, если психо­лог», осознав бесперспективность изолированного изуче­ния установки — изучения установки, по выражению С.Московичи, «в себе», попытаются найти то реальное место, которое занимает установка в деятельности субъекта. Одной из возможных попыток решения вопроса в этом направлении представляется гипотеза об иерархической уровневой структуре установки, развившаяся автором этого критического обзора под руководством А.Н.Леонтьева (см. Асмолов, 1975). Здесь не представляется возможным сколько-либо подробно изложить представления об иерархической структуре установки, разрабатываемые в русле одного из стержневых направлений советской пси­хологии — общепсихологической теории деятельности А.Н.Леонтьева. Вследствие этого мы только перечислим в тезисной форме некоторые положения, составляющие суть гипотезы об иерархической структуре установки как ме­ханизма стабилизации деятельности. Для этого вначале не­обходимо кратко остановиться на представлениях о сложном иерархическом строении деятельности, раскры­тых в теории деятельности А.Н.Леонтьева.

В этой теории конкретные виды деятельности выделяют­ся по критерию вызывающих их предметов потребности, или, используя термин А.Н.Леонтьева, мотивов деятель­ности. В деятельности вычленяются относительно само­стоятельные, но неотторжимые от ее живого потока «единицы» — действия и операции. Под действиями по­нимаются процессы, направленные на достижение осоз­наваемого предвидимого результата, т.е. цели. В действиях вычленяются операции — способы осуществления дей­ствия, которые соотносимы с условиями выполнения дей­ствия. И наконец, четвертым необходимым моментом психологического строения деятельности являются «ис­полнительные» психофизиологические механизмы — реали­заторы действий и операций. Опираясь на представления А.Н.Леонтьева об иерархическом строении деятельности, а также на положение Д.Н.Узнадзе о роли объективного содержательного фактора в возникновении установки (Уз­надзе, 1966), мы выбираем в качестве критерия для выде­ления разных уровней установки место объективного содержательного фактора, вызывающего установку, в структуре деятельности. Соответственно объективным содержательным детерминантам в ситуации деятельности — мотиву (предмет потребности), цели (осознаваемый пред­видимый результат) и условиям осуществления действия нами выделяются уровни смысловой, целевой, операцио­нальной установок и уровень психофизиологических меха­низмов— реализаторов установки.

Ведущим уровнем установочной регуляции деятельно­сти является смысловая установка. Она актуализируется мотивом и выступает в форме вызванного мотивом отно­шения субъекта к целям действия. В плане сознания со­держание этого отношения, как показывает А.Н.Леонтьев, представлено личностным смыслом. Под личностным смыслом понимается единица сознания, отражающая пристрастность субъекта по отношению к событиям ок­ружающего мира, оценка этих событий в процессе дея­тельности с точки зрения их значения для личности. В плане деятельности выражением личностного смысла является смысловая установка. Смысловая установка и есть не что иное, как форма выражения личностного смысла в виде готовности к совершению определенной деятельности.

В описанных выше экспериментах «Нового взгляда» смысловая установка особенно ярко проявляется при ис­следовании перцептивной защиты и бдительности. На наш взгляд, обращение к анализу смысловой установки и ее влияния на восприятие позволяет понять то, почему одни испытуемые реагируют на аффективно окрашенные сти­мулы по типу бдительности, а другие — по типу перцеп­тивной защиты. В зависимости от того, как объект, который следует опознать, в данном случае аффективно окрашен­ный стимул, выступает для субъекта, т.е. в зависимости от того, какой личностный смысл приобрело отношение к угрозе в прошлой жизни субъекта, оно будет выражено либо в готовности избежать угрожающего события, и тог­да это будет реакция по типу перцептивной защиты, либо, если человек при столкновении с опасностью склонен идти ей навстречу, в готовности на сближение с этим событи­ем. Тогда будет наблюдаться реакция по типу бдительности. Основная функция смысловой установки заключается в том, что она определяет общую устойчивость и динами­кудеятельности. Эта функция смысловой установки прежде всего проявляется в выборе тех или иных целей, соответ­ствующих мотиву деятельности. В том случае, если осуществляется процесс целеобразования, он приводит к возникновению целевой установки.

Под целевой установкой понимается готовность к дос­тижению осознаваемого предвидимого результата, опре­деляющая избирательность и устойчивость данного конкретного действия. Проявления целевой установки наблюдались, как мы уже отмечали, в экспериментах Кюльпе, Сиполы, Постмана и Крэчфилда, Вернон и т.д. Все эти эксперименты позволяют сделать вывод, что це­левая установка выполняет по отношению к деятельнос­ти избирательно регулирующую функцию.

На следующем, нижележащем уровне регуляции деятель­ности располагается операциональная установка. Под опера­циональной установкой понимается готовность субъекта к осуществлению определенного способа действия, которая возникает в ситуации разрешения задачи на основе пред­восхищения, опирающегося на прошлый опыт поведения в подобных ситуациях, и учета условий наличной ситуации. Конкретное выражение способа действия, или, если пользо­ваться термином Бартлетта, то, какая развернется схема, зависит от содержания предвосхищаемого события. Говоря о  содержании события, мы имеем в виду представления А.Н.Леонтьева о том, что человек находит в обществе не просто внешние условия, а сами эта условия несут в себе общественно выработанные способы деятельности, ценно­сти, предметные и социальные нормы. Условия деятельнос­ти обладают этим присущим только миру человеческих предметов свойством, так как в них объективированы «зна­чения». Эти «значения», будучи представлены в образе пред­восхищаемого события, определяют конкретное выражение способа осуществления действия. В случае совпадения об­раза предвосхищаемого условия с происшедшим событием ситуации разрешения задачи установка приводит к осуще­ствлению адекватной операции.

В повседневной жизни операциональные установки действуют в привычных стандартных ситуациях, целиком определяя работу «привычного», по выражению Д.Н.Уз­надзе, плана поведения. После того как человек много­кратно выполнял один и тот же акт в определенных условиях, у него при повторении этих условий не возни­кает новая установка, а актуализируется уже ранее выра­ботанная установка на эти условия (Узнадзе, 1966).

Воспользуемся образным примером П.Фресса, чтобы проиллюстрировать эту мысль: контролер на станции метро после многократного предъявления билетов ожидает вновь увидеть билет, а не стакан с аперитивом, т.е. при встрече с пассажиром у него на основе прошлых воздействий фор­мируется вероятностный прогноз предстоящего события.

С предвосхищением, опирающимся на частоту появле­ния того или иного события в прошлом, мы встречались в экспериментах Дж.Брунера (пример с «В» и «13»), М.Ярвика и т.д. Этот факт нашел свое отражение в идее Э.Брунсвика о вероятностном ожидании, а также в представлении Брунера и Постмана о субъективной вероятности появле­ния события как одной из детерминант перцептивной готовности. На этом же факте основывается концепция вероятностного прогнозирования. Однако, и это следует особо подчеркнуть, с нашей точки зрения, представле­ния о вероятностном прогнозировании адекватны только для объяснения возникновения установки в стандартных условиях, т.е. механизм вероятностного прогнозирования работает исключительно на уровне операциональных ус­тановок, не распространяя своего действия на уровни целевой и смысловой установок.

Самый низший уровень — это уровень психофизиологи­ческих механизмов — реализаторов установки. Линия разра­ботки представлений о психофизиологических механизмах установки нашла свое выражение в описанных нами концеп­циях Дж.Фримена, Ф.Олпорта, а также в представлениях Дж.Брунера о механизмах, опосредующих перцептивную готовность. В отечественных исследованиях наибольший вклад в дело разработки представлений о психофизиологических механизмах установки внесен Н.А.Бернштейном, показав- ишм роль тонической настройки и образа потребного буду­щего в рефляции движений, и П.К.Анохиным, сформули­ровавшим представление об акцепторе действия.

Предложенная нами гипотеза об иерархической уров­невой структуре установки как механизма стабилизации деятельности позволяет привести накопленные в русле необихевиоризма и когнитивной психологии факты про­явлений установки в одну непротиворечивую систему и избавляет от терминологической путаницы, мешающей исследованию проблемы установки. Эта гипотеза также позволяет понять, как и на каком уровне регуляции дея­тельности работает механизм вероятностного прогнози­рования. Однако эта гипотеза пока еще скорее эскиз, чем законченное произведение. Она представляет собой лишь первый шаг на пути решения вопроса о месте установки в структуре деятельности.

Литература

Анохин П.К. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М., 1968.

Асмолов А.Г. Ранние этапы развития понятия «установка» // Психологические исследования, вып. 6. М., 1974.

Асмолов А.Г., Михалевская М.Б. От психофизики «чистых ощущений» к психофизике «сенсорных задач» // Проблемы и методы психофизики. М., 1974.

Асмолов А.Г., Ковальчук М.А., Яглом М.А. Об иерархической структуре установки // Новое в психологии, вып. 1. М., 1975.

Бассин Ф.В. Проблема «бессознательного». М., 1968.

Бернштейн Н А. О построении движений. М., 1947.

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физио­логии активности. М., 1966.

Вагнер В.А. Биологические основания сравнительной психо­логии. Т. 1. СПб., 1915.

Выготский Л.С. Избранные психологические произведения. М., 1956.

Гейзенберг В. Квантовая теория и ее интерпретация // Нильс Бор. М., 1967.

Ланге Н.Н. Психологические исследования. Одесса, 1893.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

Леонтьев А.Н., Лурия А.Р. Предисловие // Миллер Дж., Галантер Е., Прибрам К. Планы и структура поведения. М., 1965.

Лурия А.Р. Мозг и психические процессы. Т. I. М., 1963.

Прангишвили А.С. Исследования по психологии установки. Тбилиси, 1967.

Прибрам К. К теории физиологической психологии // Воп­росы психологии. 1961. № 2.

Сеченов И.М. Кому и как разрабатывать психологию // Изб­ранные философские и психологические произведения. М., 1947.

Титченер Э.Б. Учебник психологии. Т. 2. М., 1914.

Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. М., 1966.

Уотсон Дж. Психология как наука о поведении. М., 1926.

Фейгенберг И.М. Вероятностное прогнозирование влиятель­ности мозга // Вопросы психологии. 1963. № 2.

Фейгенберг И. М. Мозг. Психика. Здоровье. М., 1972.

Allport F.Н. Theories of perception and the concept of structure. N.У., 1955

AnsbacherН. Perception of number as effected by the monetary value of objects // Arch. Psychol. 1937. 215.

Bartlett F.S. Remembering. London, 1950.

Bruner J.S. Personality dynamic and the process of perceiving // Perception: An approach to personality. R.R.Blake and G.V.Ramsay (Eds). N.У., 1951.

Bruner J.S.On perceptual readiness// Psychol. Rev. 1957. 64.

Bruner J.S., Goodman С.С. Value and needs as organizing factors in perceptions // Abnorm. Soc. Psychol. 1947. 42.

Bruner J.S., Goodnow J.J., Austin G.А.А study of thinking. N.У., 1956.

Bruner J.S., Mintum А.L.Cognitive hypothesis and perceptual closure //Amer. Psychol. 1951. 6.

Bruner J.S., Postman L.An approach to social perception. Pit­tsburg, 1948.

Bruner J.S., Postman L.On the perception of incongruity // J. of Personality. 1949. Vol. 18.

Brunswik Е.Probability as а determiner of rat behavior // J. Exp. Psychol. 1939.25.

Brunswik Е.Organismic achievement and environmental probability // Psychol. Rev. 1943. 50.

Cowper D., Stewin L.An examination of illusion phenomenon in Soviet set theory: An experimental critique // The Alberta J. of Educational Research. 1974. Vol. 20.

Dashiell J.F.Fundamentals of objective psychology. N.У., 1928.

Dashiell J.F.А neglected fourth dimension in psychological research // Psychol. Rev. 1940.47.

Deese J.Some problems of theory of vigilance // Psychol. Rev. 1955. 62.

Forgus R.Н.Perception. N.У., 1966.

Fraisse Р.Le role des attitudes dans la perception j ILes Attitudes. Paris, 1961.

Freeman G.LThe problem of set //Amer. J. Psychol». 1939. 52.

Gibson J.J.А critical review of the concept of set in contemporary experimental psychology //Psychol. Bull. 1941. 38.

Haber R.N.The nature of the effect of set on perception // Psychol. Rev. 1966. 73.

Hebb D.О.The organization of behavior. N.У., 1949.

Herzog R.L, Unruh W.R.Toward а unification of the Uznadze theory of set and Western theories of human functioning // Psychological investigations. А.S.Prangichvili (Ed.). Tbilisi, 1973.

HritzukJ, Janzen Н. А comparison of ustanovka and Einstellung: Uznadze and Luchins // Psychological investigations. А.S.Prangichvili (Ed.). Tbilisi, 1973.

Ittelson W.Н. The constancies of perceptual theory // Psychol. Rev. 1951.58.

Jarvik М.Е. Probability learning and negative recency effect in the serial anticipation of alternative symbols // J. Exp. Psychol.1951.41.

Kilpatrick F. Р. Motivation, perception and action. Washington, 1953.

Luchins А.S. Mechanization in problem solving // Psychol. Monogr. 1942. Vol. 54.

Marks R.W. The effect of probability, desirability and «privilege» on the stated expectations of children // J. Personal. 1951. 19.

Messick S.J., Soliey С.М. Probability learning in children: Some exploratory studies //J. Genet. Psychol. 1957. 90.

Oldfield R. С., Zangwill О.L. Bartlett’s theory of memory // Brit. J. Psychol. 1942. 32.

Park С. The Soviet theory of set — an evaluation. А thesis. Univ. of Alberta, Alberta, 1974.

Paschal F. The trend in theories of attention // Psychol. Rev. 1941.48.

Postman L., Crutchfield R.S. The interaction of need, set and stimulus structure in а cognitive task // Amer. J. Psychol. 1952. 65.

Sherif М.А. А study of some social factors in perception //Arch. Psychol. 1935. Vol. 187.

Siipola Е.М. А group study of some effects of preparatory set // Psychol. Monogr. 1935. Vol. 46.

Solley С.М., Haigh G. А note to Santa Claus. TPR. The Menninger Foundation, 1957. Vol. 18.

Solley С. М., Murphy G. Development of the perceptual world, N.У., 1960.

Solomon R.L., Howls D. Word frequency, personal values and visual duration thresholds // Psychol. Rev. 1951. 58.

Stephens J.М. The perception of small differences as affected by self-interest //Amer. J. Psychol. 1936. 58.

Vernon М.D. The functions of schemata in perceiving // Psychol. Rev. 1955. 62.

Vernon М.D. Cognitive inference in perceptual activity // Brit. J. Psychol. 1957.48.

Woodworth R.S. Dynamic psychology. N.У., 1918.

Woodworth R.S. Reenforcement of perception I I Amer. J. Psychol. 1947. 60.

Раздел III. Деятельность - объяснительный принцип в психологии


Принципы психологического анализа в теории деятельности[14]

Общепсихологическая теория деятельности, созданная Л.С.Выготским, А.Н.Леонтъевым, А.Р.Лурией и их после­дователями на пороге XXI века вступила в критическую фазу своего развития. Внешним симптомом наступления этой фазы являются участившиеся дискуссии о роли категории дея­тельности в построении концептуального аппарата психологической науки. В целом ряде выступлений все на­стойчивее звучит мысль, что категории деятельности грозит превращение в некое чудовище, готовое поглотить все дру­гие психологические понятия. Внутренним симптомом воз­никновения критической фазы развития теории деятельности является разрыв между большим фактическим материалом, полученным в различных специальных областях психологии, разработка которых ведется на основе теории деятельности, и исходными принципами этой теории, сформулирован­ными еще в период ее становления. В результате возникает парадокс: теория, рожденная запросами практики, начина­ет восприниматься как теория вне практики. Критическая фаза в развитии той или иной теории, как и кризис в раз­витии жизни ребенка, означает начало нового этапа в ее судьбе. Для того чтобы он наступил, на наш взгляд, необхо­димо предпринять по меньшей мере три следующих шага. Первый шаг должен быть нацелен на вычленение исходных принципов теории деятельности. Второй шаг заключается в анализе сквозь призму этих исходных принципов фактичес­кого материала, накопленного в специальных отраслях пси­хологии и в общей психологии. Итогом этого анализа будет преодоление разрыва между ключевыми принципами теории деятельности и фактическим материалом, а также уточ­нение и изменение самих этих принципов. И наконец, третий шаг — разработка перспектив фундаментальных и приклад­ных исследований, т.е. определение зоны ближайшего разви­тия психологии, строящейся на основе общепсихологической теории деятельности.

Задача нашей статьи вычленить исходные принципы общепсихологической теории деятельности (т.е. попытка осуществить этот первый шаг). Принципы, о которых пой­дет речь, выкристаллизовались в борьбе с различными направлениями зарубежной психологии. Поэтому мы счи­таем целесообразным раскрыть их, противопоставив прин­ципам и постулатам других психологических теорий, причем не отбрасывая положений всех этих концепций, а «снимая» их в процессе сопоставительного анализа.

В качестве основных принципов теории деятельности могут быть выделены принципы предметности, активнос­ти, неадаптивной природы человеческой деятельности, анализа деятельности «по единицам», интериоризации и экстериоризации, опосредствования, а также принципы зависимости психического отражения от места отражае­мого объекта в структуре деятельности и историзма.


1. Принцип предметности как оппозиция принципу стимульности

Принцип предметности составляет, по точному выражению В.В.Давыдова (Давыдов, 1979), ядро теории деятельности. Именно этот принцип и тесно связанный с ним феномен предметности позволяет провести четкую разделяющую линию между деятельностным подходом и различными натуралистическими поведенческими концепциями, основывающимися на схемах "стимул-реакция", "организм-среда" и их многочисленных модификациях в необихсвиоризме (Выготский, Лурия, 1930). Поскольку без летального освещения принципа предметности нельзя понять смысл теории деятельности, необходимо очертить его содержание.

Сделать это, однако, далеко не просто, так как с пер­вых же шагов нас подстерегают те «милые» препятствия, как называет такого рода препятствия Ф.Энгельс, кото­рые расставляет на нашем пути цепкое метафизическое мышление. Первое из этих препятствий заключается в том, что «предмет» берется в своем обыденном понимании как «вещь», т.е. вне зависимости от деятельности. Такого рода понимание является благодатной почвой для разного рода вульгаризмов вроде высказывания о том, что предметная деятельность — это не что иное, как манипулирование с предметами, и только. При этом окружающая нас дейст­вительность сразу же, как это и проделывают бихевиори- сты, благополучно рассекается на мир стимулов («вещей»), воздействующих на субъекта, и мир реакций. Между тем, как специально подчеркивал А.Н.Леонтьев, он понимает предмет не как «вещь», сам по себе существующий объект природы, а как «... то, на что направлен акт <...>, т.е. как нечто, к чему относится живое существо, как предмет его деятельности — безразлично, деятельности внешней или внутренней» (Леонтьев А.Н., 1977, с.39). И далее, в более поздней работе продолжает: «... предмет деятельности вы­ступает двояко: первично — в своем независимом суще­ствовании, как подчиняющий себе и преобразующий деятельность субъекта, вторично — как образ предмета, как продукт психического отражения его свойств, кото­рое осуществляется в результате деятельности субъекта и иначе осуществиться не может» (Леонтьев А.Н., 1977, с.84). В свою очередь, регулируемая образом деятельность субъек­та опредмечивается в своем продукте. Опредмечиваясь в продукте, она превращается в идеальную сверхчувственную сторону производимых ею вещей, их особое системное качество (Давыдов, 1979).

Все высказанные выше теоретические положения яв­ляются основой понимания принципа предметности в тео­рии деятельности. Однако за ними нелегко просматривается психологическая реальность, и порой создается впечат­ление, что эти положения остаются на уровне высоких абстракций. Поэтому-то мы считаем необходимым прямо указать на различные феномены предметности, которые проявляются в познавательной и мотиванионно-потреб­ности ой сферах деятельности личности.

В экспериментальной психологии существует немало фактов, на материале которых можно отчетливо высве­тить самые различные аспекты феномена предметности. Прежде всего к числу этих фактов относятся обнаружен­ные гештальтпсихологами К.Левиным и К.Дункером фе­номены «характера требования» и «функциональной фиксированности» объектов. «Характер требования» и «функциональная фиксированность» и относятся к тако­го рода свойствам объекта, которыми объект наделяется, только попадая в целостную систему, в то или иное фе­номенальное поле (Дункер, 1966; Lewin, 1926).

Сущность феномена и принципа предметности особен­но ярко проступает в тех фактах, в которых проявляется расхождение и даже конфликт между естественной логикой движения, определяемой чисто физическими свойствами объекта как «вещи», и логикой действия с «предметом», за которым в процессе общественного труда фиксирован вполне определенный набор операций. Такого рода конф­ликт и выступил в качестве прообраза методического прин­ципа экспериментальных исследований практического интеллекта ребенка, которые проводились А.Н.Леонтьевым и его сотрудниками: Л.И.Божович, П.Я.Гальпериным, А.В.Запорожцем и другими в 1930 годы. Приведем в качестве примера исследование Л.И.Божович. Она проси­ла детей 3—5 лет достать картинку, которая прикреплена к рычагу на столе. Хитрость заключалась в том, что для того, чтобы дотянуться до картинки, ребенок должен был оттолкнуть доступный ему конец рычага от себя. Ребенок же вначале пытается дотянуться до него рукой, затем тя­нет ручку рычага к себе, и все время терпит неудачи, так как логика непосредственного восприятия ситуации вступает в конфликт с логикой «орудия», которая, ис­пользуя термин К.Левина, «требует», чтобы ребенок от­толкнул ручку от себя (см. Запорожец, Эльконин, 1964), лишь тогда картинка приблизится к нему. На том же прин­ципе построены эксперименты П.Я.Гальперина, в кото­рых был пойман момент перехода от естественной логики движения руки с орудием как природной вещью к логи­ке, задаваемой опредмеченной в орудии операцией (Галь­перин, 1980). Впоследствии специфические особенности «предметных» действий очень ясно и полно были опи­саны Н.А. Бернштейном. «Дело втом, что движения в пред­метном уровне ведет не пространственный, а смысловой образ и двигательные компоненты цепей уровня действий диктуются и подбираются по смысловой сущности предме­та и того, что должно быть проделано с ним. Поскольку же эта смысловая сущность далеко не всегда совпадает с геометрической формой, с пространственно-кинематичес­кими свойствами предмета, постольку среди движений — звеньев предметных действий вычленяется довольно высо­кий процент движений, ведущих не туда, куда непосредственно зовет пространственное восприятие...» (Бернштейн, 1947,1966). Процедуры открывания крышки шкатулки пу­тем прижатия ее книзу, поворота лодки против часовой стрелки путем поворота руля по часовой стрелке — все это примеры движений «не туда», в которых вещь фигу­рирует в первую очередь не как «материальная точка в пространстве», не как стимул, вызывающий реакции, а как предмет — носитель общественно-исторического опы­та, определяющий специфику предметного действия.

А.Н.Леонтьев и его сотрудники, исследующие значе­ния, фиксируемые в орудиях, Н.А.Бернштейн, изучав­ший характер предметных действий, имели дело с той же реальностью, что К.Левин и К.Дункер. Но в отличие от гештальтпсихологов они сумели раскрыть действитель­ное происхождение этой реальности, этих «системных качеств» объекта (Кузьмин, 1976), усмотреть за ней «осев­шую» на объектах человеческого мира деятельность (см. Асмолов, 1980).

Феномен предметности исчезает, стоит лишь изъять объект из той или иной деятельности как особой системы. Поэтому все дискуссии (см. Вилюнас, 1974) о том, выне­сен ли у А.Н.Леонтьева мотив вовне, или же он внутри субъекта, основаны на недоразумении, вытекающем из чисто натуралистической трактовки взаимоотношений между субъектом и объектом. Еще раз подчеркнем, что ни на каком объекте, взятом самом по себе, не написано, что он является мотивом деятельности, и в то же время любой объект может превратиться в мотив (предмет потребности), приобрести такие сверхчувственные сис­темные качества как «характер требования», тогда, и толь­ко тогда, когда он попадает в определенную систему деятельности.

Наделяется этими сверхчувственными системными ка­чествами и такой вполне «телесный объект», как чело­век, вступая во все новые и новые отношения с другими людьми и становясь порой мотивом их деятельности. Па­радокс здесь заключается в том, что именно эти качества человека, а не то, что спрятано под поверхностью его кожи, составляют сущность его личности. Здравый смысл в самых разных формах упорно сопротивляется подобному «предметному» пониманию личности, выступая в обыден­ном сознании порой в виде расхожих представлений, вроде представления об идеализации, приукрашивании люби­мого человека. В действительности же любящий, включаясь в такой вид творческой деятельности, как «творчество любви», не идеализирует, а одновременно наделяет и раскрывает самое что ни на есть реальное в другом че­ловеке — лучшее в нем[15].

При изучении феноменов предметности встает немало вопросов, среди которых особое место занимает вопрос о генезисе предметности. В самой предварительной форме можно предположить, что предметность в своем разви­тии минует три следующих ступени: в филогенезе мир выступает для животных как биосмысловое пространство, пространство биологических смыслов; на ранних этапах рлшишя человечества мир предстает перед человеком как пространство значений (последнее особенно рельефно видно на примере анализа первобытного сознания, где смысл и значение еще неразрывны, еще полностью со­впадают — Леонтьев А.Н., 1965); и наконец, следующей ступенью развития предметности является рождение лич­ностносмыслового пространства.

Итак, реальным основанием для выделения принципа предметности служит целый ряд явлений, описанных нами выше и охарактеризованных как феномены предметности. Если принцип предметности выделяется как исходный, то а) снимается присущее бихевиоризму противопостав­ление мира стимулов и мира реакций; б) субъект и объект рассматриваются как полюса одной цельной системы, системы деятельности, внутри которой они только и обре­тают присущие им системные качества. Анализ деятельнос­ти на полюсе субъекта вплотную подводит нас к еще одному фундаментальному принципу теории деятельнос­ти — принципу активности.


2. Принцип активности как оппозиция принципу реактивности

Представления о реактивной и пассивной природе человека всегда были и остаются отличительным признаком различных психологических и физиологических концепций, основывающихся на идеях механистического материализма, для которых характерен взгляд на человека как своего рода машину. Своеобразной иллюстрацией устойчивости этих представлений может послужить воображаемая перекличка между философами средневековья, физиологами, работающими в рамках рефлекторного подхода, бихевиористами и представителями когнитивной психологии, которые строят свои исследования познавательных процессов, исходя из "компьютерной метафоры" (Neisser, 1976). Так Ч.Шеррингтон словно перекликается с Дж.Уотсоном, говоря, что животные являются лишь марионетками, которых явления внешнего мира заставляют совершать то, что они совершают (Шеррингтон, 1969); Уот­сон, 1926). Однако Ч.Шсрринггон вслед за Р.Декартом предусмотрительно говорит о реактивной, пассивной при­роде только животных. Родоначальник же бихевиоризма Дж.Уотсон с присущей ему категоричностью заявляет: «...Психологически человек все еще остается комком не­проанализированной протоплазмы» (Уотсон, 1926; Андрее­ва., 1980). А Дж.Уотсону спустя полвека вторит Б.Скиннер, утверждая, что за поведение человека несет ответствен­ность не он сам, а окружающая его среда (Skinner, 1971).

Превращение человека у бихевиористов в марионетку, а в социальном бихевиоризме Скиннера — в функционера, манипулирующего посредством разных подкреплений, — вещь закономерная. Предложив для объяснения поведения лаконичную схему S—R, бихевиористы предприняли по­пытку исключить такие якобы мистические категории, как «намерение», «образ», «сознание», «апперцепция», «свобо­да», «вина» и т.п., — словом все то, что было связано с активностью и пристрастностью субъекта (см. Асмолов, 1977).

В противовес этим принципам советские психологи, и в частности представители той школы, о которой мы говорим, с самого начала отстаивали положение о прист­растности, активности психического отражения, опосред­ствующего деятельность субъекта. С нашей точки зрения, сейчас могут быть выделены три подхода, раскрывающие разные грани принципа активности.

Первый и наиболее традиционный из них состоит в том, что исследуется зависимость познавательных процессов от различного рода ценностей, целей, установок, потребнос­тей, эмоций и прошлого опыта, которые определяют избира­тельность и направленность деятельности субъекта. «Понятие субъективности образа, — отмечает А.Н. Леонтьев, — вклю­чает в себя понятие пристрастности субъекта. Психология издавна описывала и изучала зависимость восприятия, пред­ставления, мышления от того, “что человеку нужно”, — от его потребностей, мотивов, установок, эмоций. Очень важ­но при этом подчеркнуть, что такая пристрастность сама объективно детерминирована и выражается не в неадекватно­сти образа (хотя и может в ней выражаться), а в том, что она позволяет активно проникать в реальность» (Леонтьев А.Н., 1965; Neisser, 1976; Skinner, 1971). Различная глубина вкладов субъекта в психическое отражение проявляется на разных уровнях — от избирательности восприятия, обусловленной предшествующим контекстом, до пристрастнос­ти отражения, обусловленной мотивами личности, т.е. до раскрытия личностных смыслов тех или иных событий. От­метим, что подобное понимание активности во многом род­нит рассматриваемую нами теорию деятельности с разными течениями у нас в стране и за рубежом. Оно может быть полностью выражено известной формулой С.Л.Рубинштей­на, согласно которой внешние причины действуют через внутренние условия (Рубинштейн, 1957). Второй подход к проблеме активности является антиподом различных пред­ставлений о поведении, основывающихся на принципе ре­активности. Этот подход выражается во взгляде на познавательные и вообще психические процессы как на твор­ческие, продуктивные, как на процессы порождения психи­ческого образа. Представители его, это прежде всего Н.А.Бернштейн (1966), П.Я.Гальперин (1976) и А.Н.Леонтьев (1965) с самого начала показывают, что в той среде, где возможно поведение как реактивное приспособление к миру, в возникновении психического отражения, собственно говоря, нет никакой необходимости, а все реагирование субъекта может быть основано на врожденных физиологиче­ских механизмах или готовых для распознавания объекта шаб­лонах и эталонах.

Совсем недавно и с несколько неожиданной стороны представители второго подхода получили подтверждение не только его правильности, но и своевременности (см. Neisser, 1976). Разработчики математических моделей рас­познавания образа убедились в том, что сказочная форма «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что» имеет гораздо более глубокий смысл, чем это может показаться с первого взгляда. Оказалось, что в реальной жизни встреча с подобными «плохо сформулированными задачами» яв­ляется скорее правилом, чем исключением. Мы то и дело попадаем в ситуации, где буква Sпри случае может быть воспринята как цифра 5 или змея и т.д. Для таких ситуаций характерны следующие черты: во-периых, они содер­жат неопределенность, и мало указаний па то, что же требуется получить; во-вторых, для их решения постоянно приходится обращаться к частным, ратным способам решения, применимым к данному конкретному случаю. Таким образом, как мы видим, представители различных вариантов теории распознавания образа и вместе с ними психологи когнитивистского направления, такие, как У.Найссер, попадают в затруднительное положение, ког­да им приходится решать вопрос, как распознаются «плохо оформленные» категории. Выход из этого положения пытаются найти на пути выделения универсальных шаб­лонов, посредством которых можно распознавать образ, подогнать стимул к готовому шаблону (Там же). Такого рода шаблоны или готовые рефлекторные механизмы по­ведения были бы наиболее экономным способом приспо­собления в стационарной, а не в изменчивой среде. Именно в стационарной среде поведение по принципу реактивно­сти обеспечило бы организму наилучшее выживание.

Но, как отмечал Н.А.Бернштейн, развивая взгляды на моторное запоминание как активную творческую дея­тельность, что бы человек ни делал — бежал ли по неров­ному месту, боролся с другими животными, выполнял тот или иной рабочий процесс, — всегда и всюду он занимается преодолением сил из категории неподвластных, не­предусмотренных и не могущих быть преодоленными никаким стереотипом движения, управляемым только изнутри (Бернш­тейн, 1947). В связи с этим положением ни запоминание, ни восприятие не могут быть объяснены при помощи ассоциативных или бихевиористских концепций, рассмат­ривающих эти процессы как пассивное «отдавание» воздей­ствиям, идущим извне, и как опирающиеся на те или иные раз и навсегда приготовленные следы, шаблоны в нервной системе. Они всегда представляют собой многофазное ак­тивное строительство, т.е. не проторение или повторение движений, а их построение (Там же). Близки к представле­ниям Н.А.Бернштейна идеи А.Н.Леонтьева и его последо­вателей о формировании образа как его порождении, двойном уподоблении — свойствам воздействующего объекта и тем шлчам, которые предстоит решать (см., например, Зинченко,1971). Таким образом, этот второй подход к про­блеме активности на материале исследований восприятия и памяти убедительно доказывает ограниченность принципа реактивности как универсального принципа при объясне­нии деятельности человека.

Третий подход к проблеме активности во главу угла ста­вит идею о самодвижении деятельности, об активности су&ьекта как необходимом внутреннем моменте его само­развития. Поскольку этот подход к проблеме активности неотрывен от принципа неадаптивной природы человечес­кой деятельности, он будет разобран в следующем разделе.


3. Принцип неадаптивной природы предметной деятельности человека как оппозиция принципу адаптивности

Анализ принципа неадаптивности как принципа, от­ражающего специфическую характеристику человеческой деятельности, необходимо включает в себя следующие моменты: а) критический анализ теорий эмпирической психологии, берущих за основу биологический принцип гомеостазиса для объяснения поведения человека; б) рас­крытие природы процесса преобразования потребности в ходе деятельности по формуле: «внутреннее (субъект) действует через внешнее и этим само себя изменяет» (А.Н.Леонтьев); в) выделение положения о предметном, в марксовом понимании этого слова, и бесконечном ха­рактере развития человеческих потребностей вследствие универсальной пластичности поисковой активности и постоянного воспроизводства духовных и материальных предметов культуры; г) новые попытки изучения психо­логических механизмов саморазвития деятельности. Оста­новимся коротко на каждом из них.

Принцип гомеостазиса психология унаследовала от тра­диционных биологических теорий, утверждающих, что все реакции организма как системы, пассивно приспосаблива­ющейся к воздействиям среды, призваны лишь выполнять сугубо адаптивную функцию — вернуть организм в состоя­ние равновесия. В эмпирической психологии этот принцип принимал, как это было показано в исследовании В.А.Пет­ровского, самые различные формы (Петровский В.А., 1975). Особенно явно он выступил в рефлексологии, в которой вся активность субъекта сводится к установлению равнове­сия со средой. Но какую бы из этих форм мы ни взяли, всех их объединяет одно, а именно выделение стремления субъек­та к некоторой конечной, заранее предустановленной цели. Под­чиненность активности какой-либо конечной, заранее установленной цели и составляет ту существенную осо­бенность, на основе которой мы оцениваем поведение как адаптивное (Там же). Наивно было бы при этом отрицать наличие у человека широкого класса поведенческих актов адаптивной природы (см. об этом Алхазишвили, 1974). Точно так же как самолет, взлетающий в небо, как однажды метко выразился Л.М.Веккер, не противоречит и тем более не от­меняет законов земного тяготения, возникновение неадап­тивной деятельности никоим образом не является отрицанием адаптивных поведенческих реакций.

Неадаптивный характер предметной деятельности яв­ственно выступает при изучении активности человека, отвечающей формуле «внутреннее (субъект) действует че­рез внешнее и тем самым само себя изменяет». Суть этой леонтьевской формулы активности можно проиллюстриро­вать на примере развития человеческих потребностей. Вначале потребность выступает как чисто динамический силовой импульс, некоторый физиологический порыв (drive), кото­рый приводит к возникновению направленной поисковой активности. Вследствие своей универсальной пластичности (В.В.Давыдов) поисковая активность может подчиниться, уподобиться, принять в себя самые разные предметы окру­жающего мира (Давыдов, 1979). До того, как это «внутрен­нее» побуждение не нашло в процессе активности свой предмет, оно способно вызывать лишь «внешнее» — саму эту поисковую активность. Однако после встречи этого побуж­дения с предметом, который заранее не предустановлен, картина разительно меняется. Побуждение преобразуется, опредмечивается, и потребность начинает направлять, вести за собой деятельность. Только в этой своей направляющей функции потребность является предметом психологического анализа (Леонтьев А.Н., 1977). Если у животных диапазон объектов, на которых может фиксироваться потребность, весьма ограничен, то у человека в силу постоянного преобра­зовании им среды, производства материальных и духовных ценностей, этот диапазон не имеет границ. Преобразование по описанной выше формуле активности потребностей, пе­реход их из физиологического состояния нужды, выступа­ющей в роли предпосылки деятельности, на уровень собственно психологической регуляции деятельности, ес­тественно, лишь один из частных случаев таких трансфор­маций. Подобного рода трансформации происходят и с индивидом в целом, приводя к рождению личности, и с личностью, выступая как самодвижущая сила ее развития. Последний момент особенно выделен С.Л.Рубинштейном, который писал: «Своими действиями я непрерывно взры­ваю, изменяю ситуацию, в которой я нахожусь, а вместе с тем непрерывно выхожу за пределы самого себя» (Рубинш­тейн, 1973, с.334).

Методологические представления о «самостоятельной силе реакции» (Ф.Энгельс), о самодвижении деятельности определили общую стратегию поиска конкретных психоло­гических феноменов и механизмов этого самодвижения. А.Н­.Леонтьев подчеркивал, что источники как саморазвития, так и сохранения, устойчивости деятельности должны быть найдены в ней самой. Для ответа на вопрос, как рождается новая деятельность, была предпринята попытка эксперимен­тально исследовать возникающую по ходу движения дея­тельности избыточную активность, этот своего рода «движитель» деятельности (Петровский В.А., 1975). На мате­риале анализа феномена «бескорыстного риска», проявля­ющегося в ситуации опасности, было показано, что человеку присуща явно неадаптивная по своей природе тенденция действовать как бы вопреки адаптивным побуждениям над порогом внутренней и внешней ситуативной необходимос­ти. В основе феномена «бескорыстного риска», в частности, и в основе зарождения любой новой деятельности лежит порождаемый развитием самой деятельности источник — «надситуативная активность». Эти исследования резко выдвигают на передний план идею о неадаптивном, непрагматическом характере активности субъекта, его самора шитии и тем самым закладывают основания для ноною проблемною ноля анализа деятельности (Там же). С исследованиями надситуативной активности непосредственно соприкасаются исследования, в которых вводятся представления об уста­новках как механизмах, обеспечивающих устойчивость движения деятельности (Асмолов, 1980). Если установки как бы пытаются удержать деятельность в заранее заданных грани­цах, обеспечивают ее устойчивый характер, то надситуативная активность, взламывая эти установки, выводит личность на новые уровни решения жизненных задач (Асмо­лов, 1979, 1980; Петровский В.А., 1975, 1981). Представле­ния динамического подхода к изучению механизмов развития деятельности во многом пересекаются с трактовкой психи­ческого как процесса в школе С.Л.Рубинштейна (см. Брушлинский, 1979). С позиции развиваемого в русле теории деятельности динамического подхода к психологическому анализу деятельности можно принципиально по-новому рас­смотреть экзистенциалистские концепции зарубежной гума­нистической психологии о самореализации (Г.Олпорт) и самоактуализации (А.Маслоу) личности (Allport G., 1969; Maslow, 1968) и раскрыть подлинную природу психологи­ческих механизмов ее развития. Все это составляет специаль­ную проблему появившегося в последнее время цикла исследований личности (Асмолов, Братусь, Зейгарник и др., 1979).


4. Принцип опосредования как оппозиция принципу непосредственных ассоциативных связей

Положение Л.С.Выготского об опосредованном характере высших психических функций, об использовании внешних и внутренних средств, знаков как "орудий", при помощи которых человек овладевает своей деятельностью, переходит к преднамеренной произвольной регуляции поведения, вошло в арсенал основополагающих принципов советской психологической науки и широко освещено в отечественной литературе (Выготский, Лурия, 1930; Выготский, 1956, 1960; Давыдов, 1972).

Прежде всего следует выделить те задачи, ради разреше­ния которых Л.С.Выготским был введен этот принцип. Та­кой задачей была, во-первых, задача преодоления постулата непосредственности в традиционной психологии и вытека­ющей из этого постулата натурализации, отождествления кжпномерностей приспособления к миру у животных и че­ловека. Второй и главной задачей была задача изучения пре­образования природных механизмов психических процессов в результате усвоения человеком в ходе общественно-исто- рического онтогенетического развития продуктов человечес­кой культуры в «высшие психические функции», присущие только человеку. Если воспользоваться словами К.Маркса, это была задача изучения преобразования человека из «субъ­екта природы» в «субъект общества» (Маркс, т. 23; Эльконин, 1971). При решении этой задачи Л.С.Выготским и были раз­виты взаимосвязанные положения об опосредствованном характере высших психических функций и об интериоризации (Выготский, 1960). То, каким образом воплотились эти положения в конкретных психологических исследованиях, можно проиллюстрировать на материале анализа мнемической деятельности.

В развитии представлений психологов о роли средств в процессах запоминания и забывания можно выделить три периода. Вначале психологи, такие, как Г.Эббингауз, вся­чески старались устранить влияние мнемотехнических приемов и средств на запоминание, воспринимая их как досадные препятствия на пути поиска «чистых» законов памяти. Для второго периода, падающего в зарубежной психологии примерно на 1960 годы, характерно то, что использование средств уже не воспринимается как трюкачество, а становится предметом специального иссле­дования при анализе приемов повышения эффективнос­ти запоминания (см. Neisser, 1976). Коренной перелом во взглядах на роль внешних и внутренних средств в запоми­нании и шире — в человеческом поведении вообще, про­исходит в работах школы Л.С.Выготского конца 1920 — начала 1930 годов. Там, где представители ассоциативной и когнитивной психологии усматривают лишь приемы, облегчающие запоминание, Л.С.Выготский пилит пере­ход к принципиально новому типу приспособления чело­века к действительности, отличному от непосредственно определяемого стимуляцией приспособления у животных. Иными словами, в одних и тех же фактах Л.С.Выготский и представители указанных направлений зарубежной пси­хологии раскрывают совершенно разное. Л.С.Выготский писак «Если вдуматься глубоко в тот факт, что человек в узелке, завязываемом на память, в сущности конструи­рует извне процесс воспоминания, <...> напоминает сам себе через внешний предмет и как бы выносит, таким образом, процесс запоминания наружу, превращая его во внешнюю деятельность, если вдуматься в сущность того, что при этом происходит, один факт может раскрыть все своеобразие высших форм поведения. В одном случае не­что запоминается, в другом — человек запоминает нечто. В одном случае временная связь устанавливается благода­ря взаимодействию двух раздражителей, одновременно воздействующих на организм; в другом — человек сам со­здает при помощи искусственного сочетания стимулов временную связь в мозгу.

Самая сущность человеческой памяти состоит в том, что человек активно запоминает с помощью знаков. О поведении человека в общем виде можно сказать, что человек активно вмешивается в свои отношения со средой, через среду из­меняет поведение, подчиняя его своей власти» (Выготский, 1960, с. 119—120). В принципе опосредствования как регу­лятивном принципе социальной детерминации поведения при помощи специфически культурных стимулов-знаков просматриваются ставшие впоследствии (в теории предмет­ной деятельности) ключевыми положения об опосредст­вовании психического отражения тем содержательным процессом, который связывает субъекта с предметным ми­ром, т.е. процессом предметной деятельности (А. Н.Леонтьев), и столь важные для современной социальной психологии представления об опосредствовании межличностных отно­шений совместной предметной деятельностью (А.В.Петровский). Из принципа опосредствования вырастает положение о единстве строения внешней и внутренней деятельности, очертания которого уже отчетливо прорисовываются в исс­ледованиях А. Н.Леонтьева внешнего опосредствованного за­поминания и внутреннего опосредствованного запоминания, возникающего в результате перехода, «вращивания» внешних средств во внутренние средства в онтогенетическом разви­тии памяти[16]. В этом же исследовании наглядно показыва­ется, что принцип опосредствования неотрывен от принципа интериоризации.


5. Принцип интериоризации — экстериоризации как оппозиция принципу социализации в зарубежной психологии

На пути анализа принципа интериоризации—экстерио­ризации как принципа, раскрывающего механизм усвое­ния человеком общественно-исторического опыта, перехода совместных внешних действий во внутренние действия субъекта, развития личности, исследователей поджидает немало трудностей. И одна из них состоит в том, чтобы разрушить очень устойчивую ограниченную интерпретацию принципа интериоризации.

Прежде всего, как нам кажется, необходимо показать неоправданность долгое время бытовавшего мнения о том, будто бы представители теории деятельности выступали против понятия «социализация» как такового. Почвой для возникновения этого мнения послужили следующие ос­нования. Первое из них, как на это справедливо указывает Г.М.Андреева (1980), имеет своим истоком резкую кри­тику Л.С.Выготским представлений о социализации ре­бенка в концепции Ж.Пиаже. В ранних исследованиях Ж.Пиаже социальная среда интерпретируется в соответ­ствии с канонами психоанализа как внешняя, чуждая по отношению к ребенку сила, которая принуждает его при­нять чуждые схемы мысли (см. Выготский, 1956). Против пестрой смеси в концепции социализации, в которой при­чудливо переплетаются психоанализ с социологической теорией Э.Дюркгейма, и выступал Л.С.Выготский, а затем и его последователи. Вторым истоком указанного выше мнения является настойчивое стремление А. Н.Леонтьева дать содержательную характеристику понятию «социализа­ция». Пытаясь сделать это, А.Н.Леонтьев вводит положение об интериоризации — экстериоризации как взаимопереходах в системе предметной деятельности человека. И, нако­нец, еще одним основанием для возникновения этого мнения, лишь разрушив которое мы сможем вернуть по­нятию «интериоризация» его более широкий первоначаль­ный смысл, является то, что с середины 1950 годов основные усилия таких представителей деятельностного подхода, как П.Я.Гальперин, В.В.Давыдов, Н.Ф.Талызина, сконцентрировались на изучении интериоризации как механизма перехода из внешней практической или по­знавательной деятельности во внутреннюю деятельность (Гальперин, 1980; Давыдов, 1972; Талызина, 1975). В этих исследованиях, поставивших в центр проблему перехода из внешнего плана деятельности во внутренний идеаль­ный план, выделилась теория поэтапного, или планомер­ного, формирования умственных действий, созданная работами П.Я.Гальперина и его последователей. Однако нацеленность этих исследований прежде всего на изучение познавательной деятельности индивида привела к неяв­ному возникновению сужения понятия «интериоризация» к понятию, раскрывающему механизм превращения материального в идеальное, внешнего во внутреннее в ин­дивидуальной деятельности, а также к трактовке в иссле­дованиях А.Н.Леонтьева и П.Я.Гальперина внешней деятельности как не имеющей в своем составе психичес­ких компонентов (см. Брушлинский, 1979). Более широкий смысл понятия «интериоризация» как механизма социа­лизации оказался в тени. Между тем, еще в начале 1930 годов Л.С.Выготский весьма недвусмысленно писал: «Для нас сказать о процессе "внешний" — значит сказать "со­циальный". Всякая психическая функция была внешней потому, что она была социальной раньше, чем стала внут­ренней, собственно психической функцией: она была прежде социальным отношением двух людей» (Выготс­кий, 1960; Выготский, Лурия, 1930) [курсив мой — А.А.].Напомним, что для Л.С.Выготского интериоризация и представляла собой переход от внешнего, интерпсихичес­кого к внутреннему, интрапсихическому. В понятии «ин­териоризация» необходимо выделить три грани.

Первую грань можно было бы назвать гранью индиви­дуализации. Раскрытие этой грани позволило Л.С.Выготскому отразить основной генетический закон культурного развития: от интерпсихического, социальной коллек­тивной деятельности ребенка к индивидуальному, инт­рапсихическому, собственно психологическим формам его деятельности, Суть этой закономерности развития конк­ретных видов деятельности рельефно выступает в исследованиях Л.С.Выготского по превращению внешней социальной речи, «речи для других», во внутреннюю речь, «речь для себя». Совсем недавно начали появляться иссле­дования интериоризации межличностных отношений в онтогенезе. Так, в исследовании В.В.Абраменковой пока­зывается, как возникают и проявляются гуманные отно­шения к сверстнику у дошкольников в совместной деятельности (Абраменкова, 1980). Вначале совместная дея­тельность, предполагающая реальное сотрудничество детей, порождает и полностью определяет опосредство­ванные ею гуманные отношения. С возрастом гуманные отношения, интериоризируясь в ходе совместной деятель­ности, фиксируются в гуманных смысловых установках личности ребенка, проявляющихся в таких переживаниях ребенка, как сострадание и сорадование неудачам и успехам других. В онтогенезе взаимосвязи между гуман­ными, или шире, межличностными, отношениями, пре­образованными в установки личности, к совместной деятельности как бы переворачиваются: если у детей совместная деятельность непосредственно порождает и опосредствует гуманные отношения, то у взрослых гуман­ные отношения, фиксировавшись в установках личности, сами опосредствуют и даже определяют выбор тех или иных мотивов конкретной деятельности. Такого рода ис­следования ставят перед представителями теории деятель­ности проблему изучения интериоризации межличностных отношений, которая еще ждет своего решения.

Вторая грань понятия «интериоризация», отражающая переход от «мы» к «я» (Кон, 1978), лучше всего, на наш взгляд, передается посредством термина интимизация. Исследуя эту грань, мы подходим к таким проблемам, как проблемы самосознания личности. При изложении этого аспекта интериоризации можно сослаться, напри­мер, на глубокие наблюдения С.Л.Рубинштейна, кото­рый в простом факте называния двухлетними детьми себя в третьем лице (Петя, Ваня), т.е. так, как их зовут другие люди, а лишь затем в первом лице («я»), видит начало осознания детьми своего «я» (Рубинштейн, 1973).

И наконец, третья, наиболее изученная грань понятия «интериоризация» — это интериоризация как производ­ство внутреннего «плана сознания». Казалось бы, детальное изучение этого аспекта интериоризации должно было бы послужить своеобразной гарантией от односторонних его интерпретаций. Тем не менее интериоризация порой трак­туется как прямой, механический перенос внешнего, материального во внутреннее, идеальное. Отчасти такое впечатление может возникнуть из-за подчеркивания в те­ории деятельности положения о единстве строения внеш­ней и внутренней деятельности. Но единство, например, мысли и слова, как неоднократно подчеркивал Л.С.Вы­готский, никак не означает их тождественности, одина­ковости. Для того чтобы избежать возникновения впечатления об интериоризации как механическом перено­се, можно привести красноречивые факты тех трансформа­ций, которые претерпевает строение внешней речи при преобразовании во внутреннюю речь (особый синтаксис, преобладание смысла над значением, слияние смыслов и т.п.) (Выготский, 1956), или такие выделенные П.Я.Гальпериным специфические особенности перехода внешней деятельности во внутреннюю, как обобщение, свертыва­ние и т.п. Безусловно, что сами эти особенности также нуждаются в дальнейшем изучении, выявлении их соб­ственно психологического содержания (Давыдов, 1979).

Только рассмотрение всех этих граней принципа инте­риоризации — экстериоризации позволит дать содержа­тельную характеристику представлений о механизмах социализации в теории предметной деятельности.


6. Принцип психологического анализа "по единицам" как оппозиция принципу анализа "по элементам"

Принципы реактивности и непосредственности посто­янно соседствуют в основывающихся на механистическом материализме психологических теориях с принципом ато­марного анализа психики. Этот принцип зиждется на прису­щей механистическому материализму уверенности, что целое есть всегда сумма составляющих его частей, и не более того (см. об этом Бернштейн, 1947). В психологии этот принцип анализа был назван Л.С.Выготским принципом анализа «по элементам». «Существенным признаком такого анализа яв­ляется то, — писал Л.С.Выготский, — что в результате его получаются продукты, чужеродные по отношению к анализируемому целому, — элементы, которые не содержат в се­бе свойств, присущих целому как таковому, и обладают целым рядом новых свойств, которых это целое никогда не могло бы обнаружить» (Выготский, 1956, с.46). В качестве типичного примера анализа поведения человека «по эле­ментам» можно привести сведение поведения человека к сумме рефлексов в радикальном бихевиоризме. Полную противоположность принципу анализа «по элементам» пред­ставляет собой системный принцип анализа «по единицам», существеннейшая черта которого состоит в том, что про­дукт такого анализа несет в себе все основные свойства, присущие целому (Там же).

Из принципа анализа «по единицам» исходит и А.Н Леонтьев при разработке представлений о структуре пред­метной деятельности. В предметной деятельности, имеющей иерархическую уровневую структуру, вычленяются отно­сительно самостоятельные, но неотторжимые от ее живо­го потока «единицы» — действия и операции. А.Н.Леонтьев специально указывает, что структурные моменты деятель­ности, «единицы» деятельности не имеют своего отдель­ного существования. При выделении этих «единиц» мы как бы отвечаем на три следующих вопроса: Ради чего осуществляется деятельность? На что направлена деятель­ность? Какими способами, приемами реализуется деятель­ность? Отвечая на первый вопрос, мы выделяем такой системообразующий признак, характеризующий особенную деятельность, как мотив деятельности (предмет потреб­ности). При ответе на второй вопрос внутри деятельности выделяется иерархически подчиненный по отношению к первому системообразующий признак — цель, к которой стремится субъект, побуждаемый тем или иным мотивом. Процессы, направленные на достижение сознаваемого предвидимого результата, т.е. цели, и представляют собой действия. Но действие не происходит в пустоте, а всегда осуществляется в определенных условиях. Для того, чтобы ответить на вопрос, какими приемами осуществляется действие, в действиях вычленяются операции — способы достижения цели действия, которые соотносимы с условия­ми выполнения действия. В этих условиях, как правило, фиксированы в результате экстериоризации те или иные «функциональные значения» (Зинченко, Гордон, 1975). И наконец, четвертым необходимым моментом психологи­ческого строения деятельности являются психофизиологи­ческие механизмы — реализаторы действий и операций. Таково краткое описание строения предметной деятель­ности.

В зависимости от задачи, которую ставит перед собой исследователь, у него начинают «работать» при объяснении различных сторон психической реальности разные «еди­ницы» деятельности (Леонтьев А.А., 1978; Юдин, 1978). Так, например, при анализе развития личности в каче­стве «единицы» выступает «особенная деятельность». Об­разцом такого рода исследований являются разработанные Д.Б.Элькониным представления о периодизации развития личности ребенка (Эльконин, 1971). При исследовании со­циальной перцепции, динамики групповых процессов в социальной психологии в работах Г.М.Андреевой и А.В. Петровского все активнее начинает применяться та­кая «единица», как совместная предметная деятельность (Андреева, 1980; Психологическая теория коллектива, 1979). При исследовании познавательных процессов, например, при изучении запоминания, мышления или восприятия, в качестве «единицы» анализа используется «действие». Именно «действие» рассматривается в исследованиях па­мяти, проведенных П.И.Зинченко и А.А.Смирновым, как основная единица структурного, функционального и гене­тического анализа непроизвольного запоминания (Зинчен­ко, 1971; Смирнов, 1965). Продуктивность использования «действия» как «единицы» анализа восприятия можно про­иллюстрировать на примере исследований, проведенных в русле концепции «перцептивных действий» (Давыдов, 1979). Список работ, показывающих объяснительную на­грузку различных «единиц» анализа предметной деятель­ности, можно было бы продолжить (см. например, Бернштейн, 1947; Давыдов, 1979; Тихомиров, 1969).

Представления о «единицах» анализа деятельности, взаимопереходах между ними уточняются и развиваются (см., например, Тихомиров, 1969), но, как бы они ни из­менялись, принцип психологического анализа «по еди­ницам» задает общую стратегию изучения структуры предметной деятельности.


7. Принцип зависимости психического отражения от места отражаемого объекта в структуре деятельности

Одним из доказательств реальности существования того или иного принципа познания является то, что с ним рано или поздно приходится столкнуться представителям самых разных ориентаций в науке. Принцип зависимости психического отражения от места отражаемого объекта в структуре деятельности пережил, по крайней мере, два своих рождения. Недавно он был замечен психологами когнитивистского направления, которые в последние годы начали осознавать тот факт, что нельзя построить психо­логию познавательных процессов в рамках информаци­онного подхода с его схемой «вход—выход», оставив за скобками реальный содержательный процесс взаимодей­ствия человека с миром. «Когнитивные психологи долж­ны предпринять огромные усилия, — пишет лидер этого направления У.Найссер, — чтобы понять то, как осуще­ствляется познание в обычной среде и в контексте целенаправленной деятельности» (Neisser; 1976, с.7). До тех пор пока познавательные процессы не будут рассмат­риваться в контексте деятельности, психологи будут вынуждены довольствоваться чисто внешними количе­ственными их описаниями вроде введенного У.Найссером принципа параллельной переработки информации.

Задолго до того, как психологи когнитивистского направ­ления пришли к мысли о необходимости исследования по­знавательных процессов в контексте целенаправленной деятельности, в советской психологии в русле теории пред­метной деятельности на материале исследования памяти был фактически открыт принцип, охарактеризованный нами как принцип зависимости психического отражения от места отражаемого объекта в структуре деятельности. В исследова­ниях П.И.Зинченко и А.А.Смирнова показано изменение характера зависимости запоминания от того, с какими ком­понентами деятельности — мотивами, целями или условиями выполнения действия — связан запоминаемый объект. Не пересказывая здесь известных работ П.И.Зинченко, обра­тим лишь внимание на то, что общий методический прием изучения непроизвольного запоминания является непосред­ственным воплощением принципа зависимости психического отражения от места отражаемого объекта в структуре дея­тельности. Суть этого приема состоит в том, что один и тот же материал должен был выступать в эксперименте в двух ипостасях: один раз — в качестве объекта, на который на­правлена деятельность, т.е. цели действия: другой раз — в качестве фона, условия достижения цели, т.е. объекта, ко­торый непосредственно не включен в выполняемую субъек­том познавательную или игровую деятельность. Подытоживая результаты своих исследований, П.И.Зинченко сделал вы­вод о том, что материал, составляющий непосредственную цель действия, запоминается более конкретно и эффектив­но, чем материал, относящийся к способам осуществления действия.

Содержание принципа зависимости психического от­ражения от места отражаемого объекта в структуре дея­тельности может быть раскрыто при исследовании творческой деятельности (Пономарев, 1976) и перцептив­ной деятельности (Запорожец, Венгер, Зинченко и др., 1967). Этот принцип также лег в основу функциональной клас­сификации эмоций (Вилюнас, 1974) и представлений о разноуровневой природе установочных явлений (Асмолов, 1979). Он представляет собой один из важных принципов теории предметной деятельности и обладает далеко еще не исчерпанным объяснительным потенциалом.

Выделенная и описанная выше система принципов, так же как пронизывающий все исследования в русле де­ятельностного подхода принцип историзма, являют со­бой неповторимое лицо теории предметной деятельности. Эти принципы, конечно же, нельзя воспринимать как каноны, от которых последователи Л.С.Выготского не могут отступить ни на шаг.

Канонизация основных принципов теории несет в себе куда большую опасность, чем внешняя или внутренняя ее критика. Теории никогда не умирают от критики. Они гиб­нут в руках старательных учеников, спешащих их канонизи­ровать и, тем самым, отправить на заслуженный отдых. При этом на всех этапах истории науки ученики проделывают одну и ту же незамысловатую операцию — операцию возве­дения исходных принципов в ранг постулатов, не требую­щих доказательств. Не случайно В.Келер, как вспоминает Б.В.Зейгарник, запретил своим сотрудникам использовать понятие «гештальт» для объяснения тех или иных феноме­нов; и в этом был абсолютно прав. Если принципы анализа деятельности будут возведены в ранг постулата, то теория деятельности превратится в теорию, достойную внимания лишь для историков психологии. Все те принципы, которые выделены в теории предметной деятельности, представляют собой не что иное, как предпосылки, определяющие ход развития современной психологии, ее будущее.


Литература

Абраменкова В.В. Совместная деятельность дошкольников как условие проявления гуманного отношения к сверстникам // Вопросы психологии. 1980. № 5.

Абульханова-Славская К.А. Категория деятельности в совет­ской психологии // Психол. журн. 1980. Т. 1. № 4.

Апхазишвили А.А. Специфика потребностей у человека // Проблемы формирования социогенных потребностей. Тбилиси, 1974.

Андреева Г.М. Социальная психология. М., 1980.

Асмолов А.Г. Проблема установки в необихевиоризме: про­шлое и настоящее // Вероятностное прогнозирование в дея­тельности человека. М., 1977.

Асмолов А.Г. Деятельность и установка. М., 1979.

Асмолов А.Г. Классификация неосознаваемых явлений и категория деятельности // Вопросы психологии. 1980. № 3.

Асмолов А.Г., Братусь Б.С., Зейгарник Б.В., Петровский В.А., Субботский Е.В., Хараш А.У., Цветкова Л. С. О некоторых перс­пективах исследования смысловых образований личности // Вопросы психологии. 1979. № 4.

Асмолов А.Г., Петровский В.А. О динамическом подходе к психологическому анализу деятельности // Вопросы психоло­гии. 1978. № 1.

Бернштейн Н.А. О построении движений. М., 1947.

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физио­логии активности. М., 1966.

Брушлинский А.В. Мышление и прогнозирование. М., 1979.

Венгер Л.А. Восприятие и обучение. М., 1970.

Вилюнас В.К. Психология эмоциональных явлений. М., 1974.

Выготский Л. С. Избранные психологические произведения. М., 1956.

Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М., 1960.

Выготский Л.С., Лурия А.Р. Этюды по истории поведения. М.- Л., 1930.

Гальперин П.Я. Психология мышления и учение о поэтапном формировании умственных действий // Исследование мышле­ния в советской психологии / Отв. ред. Е.В.Шорохова. М., 1966.

Гальперин П. Я. Введение в психологию. М., 1976.

Гальперин П. Я. Функциональное различие между орудием и средством // Хрестоматия по возрастной и педагогической психо­логии / Ред. И.И.Ильясов, В.Я.Ляудис. М., 1980.

Давыдов В. В. Виды обобщения в обучении. М., 1972.

Давыдов В. В. Категория деятельности и психического отра­жения в теории А.Н.Леонтьева // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1979. № 4.

Дункер К. Психология продуктивного (творческого) мышле­ния // Психология мышления. М., 1966.

Запорожец А.В. Развитие произвольных движений. М., 1960.

Запорожец А.В., Венгер Л.А., Зинченко В.П., Рузская А.Г. Вос­приятие и действие. М., 1967.

Запорожец А.В., Элъконип Д.Б. Психология детей дошкольно­го возраста. М., 1964.

Зинченко В.П. Продуктивное восприятие // Вопросы психо- логии.1971.№6.

Зинченко В.П., Гордон В.М. Методологические проблемы пси­хологического анализа деятельности: Системные исследования. М., 1975.

Зинченко И.И. Непроизвольное запоминание. М., 1961.

Кон Н.С. Открытие «Я». М., 1978.

Кузьмин В.П. Принцип системности в теории и методологии К.Маркса. М., 1976.

Леонтьев А.А. «Единицы» и уровни деятельности // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1978. № 2.

Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1965.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1977.

Ломов Б.Ф. Категория деятельности в психологии // Психол. журн. 1981. № 5.

Маркс К, Энгельс Ф. Соч., т. 20.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23.

Петровский А.В. Личность в психологии с позиций систем­ного подхода// Вопросы психологии. 1981. № 1.

Петровский В.А. К психологии активности личности //Во­просы психологии. 1975. № 3.

Пономарев Я.А. Психология творчества. М., 1976.

Психологическая теория коллектива / Под ред. А.В.Петровс­кого. М., 1979.

Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М., 1957.

Рубинштейн С.Л. Человек и мир // Рубинштейн С.Л. Проб­лемы общей психологии / Отв. ред. Е.В.Шорохова. М., 1973.

Смирнов А.А. Проблемы психологии памяти. М., 1965.

Суходольский Г.В. Понятийная система психологической те­ории деятельности // Психол. журн. 1981. Т. 2. № 3.

Талызина Н.Ф. Управление процессом усвоения знаний. М., 1975.

Тихомиров О.К. Структура мыслительной деятельности чело­века. М., 1969.

Уотсон Дж. Психология как наука о поведении. М., 1926.

Шеррингтон Ч. Интегративная деятельность нервной систе­мы. Л., 1969.

Элъконин Д.Б. К проблеме периодизации психического раз­вития в детском возрасте // Вопросы психологии. 1971. № 4.

Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. М., 1978.

Allport G.W.Thepersoninpsychology. Boston, 1969.

Lewin К. Vorsatz, Wille und Bedurfnis. Berlin, 1926.

Maslow А.Н. Toward а psychology of being. N.У., 1968.

Neisser И. Cognition and reality. San Francisco, 1976.

Skinner В.F. Beyond freedom and dignity. N.У., 1971.

Динамический подход в психологии деятельности[17]

В настоящей работе сделана попытка очертить две парадиг­мы психологического анализа деятельности — морфологичес­кую и динамическую, — сложившиеся в русле обще­психологической теории деятельности (Леонтьев А.Е., 1975).

В последнее время проблема деятельности является объектом оживленных и полных полемического накала дискуссий. И это не удивительно: сейчас вряд ли удастся отыскать психолога, который бы в той или иной форме не касался проблемы деятельности, не давал бы ту или иную трактовку категории деятельности. При всей разнородности мнений, высказываемых при обсуждении современного состояния проблемы деятельности, их объе­диняет одна общая черта. Она заключается в том, что наи­более четко выделившиеся в советской психологии концепции деятельности рассматриваются как окончатель­но сложившиеся и доведенные до своего логического фи­нала системы, т.е. системы, в которых уже проставлены все точки над i. Поэтому-то обычно, анализируя эти сис­темы, будь то общепсихологическая теория деятельности.

А.Н.Леонтьева или концепция С.Л.Рубинштейна, начи­нают перечислять, что в них не сделано. Являются ли, однако, в действительности эти системы, и в частности общепсихологическая теория деятельности, о которой далее пойдет речь, чем-то окончательно сложившимся и доведенным до своего логического финала? Нет! На наш взгляд, дело обстоит совершенно противоположным обраом. Эта теория представляет собой пока еще только каркас здания объективной психологической науки. Выступая в форме такого каркаса, она задает дальнейшее направле­ние движению психологии, сама постоянно изменяясь и преобразуясь в ходе этого движения. Возможно, что вы­росшая из этой концепции теория деятельности в ее раз­витой форме будет так же походить на сегодняшнюю, как, говоря словами Л.С.Выготского о психологии грядущих дней, созвездие Пса походит на собаку — лающее живот­ное (Выготский, 1982). Но в ней будут жить принципы, заложенные теорией деятельности уже сегодняшнего дня, и в этом-то и заключается суть дела.

Контуры общепсихологической теории деятельности были намечены в исследованиях Л.С.Выготского, А.Н.Ле­онтьева и А.Р.Лурия в те дни, когда молодая советская психология, пройдя между Сциллой психологии созна­ния и Харибдой бихевиоризма, встала на путь са­мостоятельного развития. Именно в то время, в начале 1930 годов в нашей психологии утверждается принцип де­ятельности как ведущий методологический принцип ана­лиза психических явлений и дается определение категории деятельности. Деятельность определяется как процесс ре­ализации жизненных отношений субъекта в предметном мире и как источник саморазвития субъекта, причем ак­центируется и «работает» в конкретных исследованиях прежде всего первая часть этого определения. Следует особо подчеркнуть, что одновременно с введением чисто мето­дологического принципа деятельности сама деятельность становится предметом конкретных исследований в рабо­тах харьковской группы психологов (А.Н.Леонтьев, Л.И.Божович, П.Я.Гальперин, А.В.Запорожец, П.И.Зин­ченко и др.).

Эти исследования разворачиваются преимущественно в рамках морфологической парадигмы анализа деятель­ности. То, что мы условно обозначили морфологической парадигмой анализа деятельности, предполагает рассмот­рение деятельности как некоторой инвариантной системы и выделение относительно устойчивых единиц, которые образуют эту систему. Следуя логике исследования, зада­ваемой морфологической парадигмой, исследователи должны были раскрыть некоторые инвариантные для каж­дой деятельности единицы, т.е. те предметные и струк­турные моменты, которые образуют «тело» любой деятельности. Эта цель и была достигнута в целом ряде фундаментальных экспериментальных и теоретических работ. Здесь нет необходимости останавливаться на этих ставших уже классическими работах, и поэтому мы по­зволим себе дать лишь краткую характеристику выделен­ных в них структурных единиц деятельности.

В деятельности субъекта были выделены такие пред­метные моменты, как мотив, понимаемый как предмет потребности, цель и условия осуществления действия. Структурные моменты деятельности получили, как изве­стно, свою специфическую характеристику при соотне­сении их с мотивами, целями и условиями осуществления действия. Так, процесс, рассмотренный со стороны моти­ва, получает свою специфическую характеристику в ка­честве особенной деятельности; со стороны цели — в качестве действия; со стороны условий осуществления действия — в качестве операции. Четвертый момент пси­хологического строения деятельности — это «исполни­тельные» психофизиологические механизмы, реализующие деятельность (Леонтьев А.Н., 1975).

Подобное описание деятельности как относительно инвариантной системы, конечно, нельзя считать завер­шенным. Возможной перспективой дальнейшего исследо­вания деятельности в рамках морфологической парадигмы является членение деятельности на все более дробные единицы, т.е. путь анализа микроструктуры деятельности. Этот путь мы обнаруживаем в известных исследованиях.

В.П.Зинченко и его сотрудников, доказавших необходи­мость введения такой важной единицы анализа деятель­ности, как функциональный блок (Зинченко, 1974; Зинченко, Мунипов, 1916).

Итак, при анализе деятельности в рамках морфологи­ческой парадигмы исследуются следующие структурные единицы деятельности: особенная деятельность, побуж­даемая мотивом; действие, направляемое целью; опера­ция, соотносимая с условиями осуществления действия; функциональный блок, соотносимый с объектными свой­ствами условий, и психофизиологические реализаторы деятельности.

Иная картина и иные единицы анализа выделяются при исследовании деятельности в рамках динамической пара­дигмы. Динамическая парадигма анализа деятельности пред­полагает выявление специфики тех моментов, которые характеризуют собственно динамику, движение самой деятельности и ее структурных образующих. Единицами, характеризующими движение самой деятельностй, явля­ются установка, понимаемая как стабилизатор движения в поле исходной ситуации развертывания деятельности, и надситуативная активность. Содержание этих единиц, их место в процессах реализации и преобразования дея­тельности, а также настоятельную необходимость введения этих единиц в контекст анализа предметной деятельности мы и попытаемся сейчас показать.

Вначале мы остановимся на характеристике такой еди­ницы анализа движения деятельности, как установка. В настоящей статье понятие «установка» впервые будет рас­смотрено в качестве необходимого условия выделения динамической парадигмы психологического анализа дея­тельности[18]. Вопрос о роли установочных явлений с необ­ходимостью встает при изучении деятельности, как только мы начинаем рассматривать движение самой деятельности и пытаемся понять причину ее относительной устойчивос­ти в непрерывно изменяющейся среде. Предположение о существовании моментов, стабилизирующих движение деятельности, естественно вытекает из представлений о природе движения. Ведь в движении предметной деятель­ности, как и во всякой форме движения, всегда при­сутствует тенденция к сохранению его направленности, возникающая в самом процессе деятельности. Стабилизато­ры деятельности и находят свое выражение в тенденции к сохранению направленности движения, в своеобразной «инерции» деятельности. Без таких стабилизаторов деятель­ность просто не могла бы существовать как самостоятельная система, способная сохранять устойчивое направленное движение. Она была бы подобна флюгеру и каждое мгно­вение изменяла бы свою направленность под влиянием любых воздействий, обрушивающихся на субъекта. Мы еще раз подчеркиваем, что стабилизаторы всегда присутству­ют в движении деятельности, непрерывно «цементируя» это движение и фиксируя его направленность. Они всегда есть, хотя внешне могут не проявлять каких-либо само­стоятельных признаков своего существования. Дело в том, что стабилизирующие моменты движения деятельности остаются скрытыми до тех пор, пока развертывающаяся деятельность не сталкивается с тем или иным препятствием. Но стоит какому-либо препятствию вырасти на пути движения деятельности, и тенденция к сохранению на­правленности деятельности тотчас даст о себе знать. Раз­личные проявления этой тенденции встречаются буквально на каждом шагу. Дон Кихот, начитавшийся рыцарских ро­манов и постоянно ожидающий встречи с великанами, принимает за великанов ветряные мельницы и нападает на них. Африканец, впервые приехавший в Лондон, оши­бочно думает, что все полицейские дружественно настро­ены по отношению к нему, так как принимает знак остановки — правую руку полицейского, поднятую ладо­нью вперед навстречу движущемуся транспорту, — за теп­лое приветствие. Большинство фантастов, по привычке считающих разум исконной привилегией человека, при­дают в своих рассказах обитателям других миров челове­ческий облик. Из всех этих примеров явственно следует, что тенденция к сохранению направленности движения деятельности имеет две стороны: во-первых, она является необходимым внутренним моментом движения деятель­ности, обеспечивающим его стабильность, устойчивость; во-вторых, она же обусловливает консервативность, ри­гидность деятельности, проявляясь в том, что субъект ста­новится как бы «слепым» к любым воздействиям, не ук­ладывающимся в русло этой тенденции.

Само собой разумеется, что между абстрактным поло­жением, констатирующим наличие подобных стабилизато­ров в процессе деятельности, и конкретно-психологическим исследованием механизмов, обеспечивающих стабильность деятельности, лежит целая пропасть. Для того чтобы через эту пропасть перекинуть мост, нужно было рассмотреть то, как представления о стабилизаторах дея­тельности преломились в психологии, в каких фактах и понятиях они предстали перед исследователями.

В нашей работе было показано, что наиболее устояв­шееся описание тенденции к сохранению направленнос­ти движения, или готовности действовать в определенном направлении, выражено в понятии «установка» и его мно­гочисленных аналогах. Установочные явления хорошо известны в психологии вообще, и особенно в советской психологии, благодаря классическим работам Д.Н.Узнадзе (Узнадзе, 1966) и его учеников (Надирашвили, 1974; На­тадзе, 1972; Пратишвили, 1975; Чхартишвили, 1971). Ни одна другая школа в мировой психологической науке не внесла столь значимого вклада в изучение многообразных установочных явлений, как школа Д.Н.Узнадзе. Поэтому, для того чтобы конкретизировать представления о стаби­лизаторах деятельности, мы прежде всего обратились к теории установки Д.Н.Узнадзе. Проделанный нами с по­зиций общепсихологической теории деятельности анализ представлений об установке в школе Д.Н.Узнадзе, а так­же различных проявлений установки в исследованиях зару­бежных психологов привел к разработке гипотезы об иерархической уровневой природе установки как механизма стабилизации деятельности(Асмолов, 1977 а, б; Асмолов, Ковальчук, 1975; Асмолов, Михалевская, 1974). В чем суть этой гипотезы?

Согласно этой гипотезе содержание, функции и фено­менологические проявления установок, зависят от того, на каком уровне деятельности они функционируют. В со­ответствии с основными структурными единицами дея­тельности выделяются уровни смысловых, целевых и операциональных установок, а также уровень психофизи­ологических механизмов — реализаторов установок. Установки каждого из этих уровней обладают рядом ха­рактерных особенностей.

Ведущим уровнем установочной регуляции деятель­ности является уровень смысловых установок. Смысловая установка актуализируется мотивом деятельности и пред­ставляет собой форму выражения личностного смысла в виде готовности к определенной деятельности в целом. Смысловая установка цементирует направленность отдель­ной деятельности, феноменально проявляясь в ее субъек­тивной окрашенности, «лишних» движениях и смысловых обмолвках. Типичный пример смысловой обмолвки опи­сан З.Фрейдом, приведшим случай, когда пациентка, рассказывая об очень близком человеке — своей тетке, постоянно называла ее «моя мать», не замечая при этом обмолвки (Фрейд, 1925). Смысловые установки относятся к глубинным образованиям мотивационной сферы личнос­ти. Их изменение всегда опосредовано изменением самой деятельности субъекта. В этом заключается кардинальное отличие смысловых установок от таких субъективных об­разований на поверхности сознания, как «отношения» в смысле В.Н.Мясищева, «значащие переживания» Ф.В.Бассина, которые могут быть изменены непосредственно под влиянием вербальных воздействий.

На другом уровне, на уровне действия, функциониру­ют целевые установки. Критерием для выделения этого уровня установок является наличие цели действия. Целе­вая установка представляет собой готовность, вызванную предвосхищаемым осознаваемым результатом, и опре­деляет устойчивость протекания действия. Из-за того, что стабилизирующая функция целевой установки непосред­ственно не проявляет себя до столкновения действия с препятствием, в психологии нередко смешивают установку и направленность, тем самым растворяя эти понятия друг в друге. Между тем установка есть самостоятельный, не перекрываемый направленностью момент регуляции дей­ствия. Об этом красноречиво свидетельствуют такие фак­ты проявления целевой установки, как феномен Зейгарник (тенденция к завершению прерванного действия) и сис­темные персеверации.

Опускаясь на еще более низкий уровень деятельности, мы обнаруживаем факты проявления операциональных ус­тановок. Под операциональной установкой понимается готовность к осуществлению определенного способа дейст­вия, которая возникает в ситуации решения задачи на основе учета условий наличной ситуации и вероятност­ного прогнозирования изменения этих условий, опираю­щегося на прошлый опыт поведения в подобных ситуациях.

Конкретное выражение способа осуществления дей­ствия зависит от того значения, которое объективирова­но в предвосхищаемом условии. Говоря о «значении» условий ситуации, мы имеем в виду представление А.Н.Ле­онтьева о том, что эти условия несут в себе внешние схемы поведения — общественно выработанные способы осу­ществления деятельности, ценности, предметные и социальные нормы. Именно в значениях содержатся те готовые формулы, «образы» способов действия, о кото­рых писал Д.Н.Узнадзе (Узнадзе, 1966) и которые пере­даются из поколения в поколение, не позволяя распасться «связи времен». Эти значения, будучи представленными в образе предвосхищаемого условия ситуации, определяют конкретное выражение способа осуществления действия. В случае совпадения образа предвосхищаемого условия с фактически наступившим условием ситуации разрешения задачи операциональная установка приводит к осуществ­лению адекватной операции, посредством которой мо­жет быть достигнута цель действия. В повседневной жизни операциональные установки проявляются в привычных, стандартных ситуациях, определяя работу «привычного», по выражению Д.Н.Узнадзе, плана поведения. После того как человек многократно выполнял один и тот же акт в определенных условиях, у него при повторении этих ус­ловий не возникает новая установка, а актуализируется уже ранее выработанная установка на эти условия (Пет­ровский В.А., 1975).

Феноменальные проявления установок этого уровня наиболее детально изучены в экспериментальной психо­логии. Так, фиксированные установки, выработанные посредством классического метода фиксации установки Д.Н.Узнадзе, по своему деятельностному рангу относятся именно к операциональным установкам. Операциональ­ные установки проявляются в известных феноменах уста­новочных иллюзий восприятия, в ошибках «ожидания» и «привыкания», наблюдаемых в психофизических экспе­риментах (Асмолов, Михалевская, 1974). Феномены опера­циональных установок также обнаруживаются и при решении мыслительных задач. В этой области они откры­ваются перед исследователями в виде феномена «функ­циональной фиксированности», проанализированного К.Дункером (Дункер, 1965), и в стереотипных, ригидных установках — готовности к переносу ранее выработанных способов действия на новые задачи, — исследованных в известных работах А.Лачинса (Luchins А., Luchins Е., 1959).

И наконец, на уровне психофизиологических механиз­мов установка проявляется в сенсорной и моторной пред- настройках, предшествующих развертыванию того или иного действия.

Вглядимся повнимательнее в многоликие проявления установок. Во всех случаях, будь то установки на уровне личности или операциональные установки, об их сущест­вовании судят по тем искажениям, которые они привно­сят в процессы деятельности. Благодаря этой особенности психологи узнали о существовании установочных явле­ний. Из-за нее в умах многих исследователей установка неправомерно ассоциируется только с фактором, внося­щим искажения в разные виды деятельности. Эта особен­ность установок и обусловила то, что в роли основного принципа, явно или неявно используемого в эксперимен­тальных исследованиях установочных явлений, выступил методический принцип искусственного прерывания, сбоя деятельности, например, прерывания деятельности при помощи создания неопределенности предъявляемой сти­муляции — вроде пятен Роршаха или дефицита сенсор­ной информации в психофизических экспериментах на обнаружение сигнала, а также резкого нарушения проте­кания деятельности. Этот общеметодический прием служит еще одним «операциональным» подтверждением право­мерности понимания установки как стабилизатора дея­тельности.

Исследование уровневой природы установочных явле­ний и их роли в регуляции предметной деятельности на­ходится в самом начале своего пути. Начинаются поиски методов диагностики и изменения смысловых установок личности. И уже сегодня зону этого поиска можно очер­тить с достаточной определенностью. Такими методами являются проективные методы (см. Соколова, 1976) и методы социально-психологического тренинга. Ведутся экс­периментальные исследования по изучению роли межличностной идентификации в возникновении смыс­ловых установок (Басина, 1977; Басина, Насиновская, 1977). В работах Е.Т.Соколовой разрабатываются представления о личностном стиле как системе смысловых установок лич­ности (Соколова, 1977). В недавно завершившемся цикле исследований, проведенных под руководством О.К.Тихомирова, вскрыта сложная взаимосвязь между оценками и установками разных уровней в ходе мыслительной деятельности (Клочко, 1977). Все эти и подобные им иссле­дования и определяют судьбу дальнейшего развития пред­ставлений о разных уровнях установок, стабилизирующих деятельность субъекта и позволяющих сохранить ее устой­чивость в бесконечно разнообразном и постоянно изменяющемся мире.

Итак, установка, понимаемая как стабилизатор дви­жения в поле исходной ситуации развертывания деятель­ности, является единицей анализа движения деятельности субъекта. Функциональное значение установок по отно­шению к деятельности заключается в том, что установки различных уровней стабилизируют движение деятельности, позволяя, несмотря на разнообразные сбивающие воздей­ствия, сохранять ее направленность; и они же выступают как консервативные моменты деятельности, «барьеры внутри нас», мешая деятельности вырваться за рамки ис­ходной ситуации.

Другой единицей, вычленяемой при анализе дея­тельности в рамках динамической парадигмы, является надситуативная активность. Раскроем содержание этой су­щественно важной новой единицы анализа.

Деятельности субъекта свойственна особая логика дви­жения, заключающаяся в том, что субъект как бы выходит за рамки исходной ситуации развертывания деятельнос­ти, т.е. действует — если использовать известный поэти­ческий троп — «поверх барьеров». Понятие «надситуативная активность», без введения которого невозможно понима­ние движения деятельности как ее саморазвития, и фик­сирует факт существования таких тенденций, в которых субъект возвышается над ситуацией, преодолевая ситуа­тивные ограничения на пути движения деятельности.

Введение этого понятия (Петровский В.А., 1975, 1976, 1977) потребовало специального рассмотрения пробле­мы соотношения понятий «активность» и «деятельность» в рамках общепсихологической теории деятельности, вы­деления и критики некоторых фундаментальных положе­ний эмпирической психологии, соотнесения и в итоге обобщения конкретных данных, полученных в разное вре­мя разными авторами в ряде экспериментальных работ, в том числе и исследований в области психологии риска, проводимых в течение ряда лет одним из авторов данной статьи (Петровский В.А., 1971, 1975 и др.).

С какими же основными методологическими пробле­мами мы сталкиваемся, подходя к предмету нашего рас­смотрения?

В самом фундаменте эмпирической психологии лежит следующая методологическая предпосылка, приобретшая статус постулата, явно или неявно принимаемого иссле­дователями и исподволь ограничивающего движение на­учной мысли. Это «постулат сообразности». Он состоит в том, что субъекту приписывается изначально свойствен­ное ему стремление к «внутренней цели», в соответствие с которой и приводятся все без исключения проявления активности (Петровский В.А., 1975, 1977). При этом вся деятельность субъекта оказывается как бы замкнутой на реализации именно этих исходных «целей». По существу речь идет об изначальной адаптивной направленности психических процессов и поведенческих актов субъекта.

При этом адаптивность понимается в самом широком смысле, а именно как тенденция субъекта к реализации и воспроизведению в деятельности тех и только тех его жиз­ненных отношений (побуждений, целей, норм, устано­вок, ценностей и т.п.), которыми определяется наличный уровень его бытия.

В зависимости от того, какая из конечных жизненных ориентаций принимается за ведущую, выявляются раз­личные варианты «постулата сообразности»: гомеостати­ческий, прагматический, гедонистический. Действие постулата сообразности охватывает при этом не только эксплицированные в теоретической форме воззрения раз­личных авторов, но и целый ряд бессознательно (или — по М.Г.Ярошевскому — «надсознательно») используемых и глубоко укоренившихся в мышлении стереотипов и схем.

Исходным для исследования явилось положение о том, что развитие человеческой деятельности, ее движение не может быть понято в рамках постулата сообразности, утвер­ждающего адаптивную направленность психических процес­сов и поведенческих актов субъекта, что, иными словами, деятельности свойственно особое качество, которое состоит в ее способности переходить за пределы функции приспо­собления субъекта, как бы широко последнее ни трактова­лось. В этом особом качестве, как мы предположили, находит свое выражение собственно активность субъекта. Понятие «активность» в наиболее общем плане может быть раскрыто как совокупность обусловленных субъектом моментов дви­жения, обеспечивающих становление, реализацию, разви­тие и преобразование деятельности.

Условием определения понятия «активность» в более специальном значении является разграничение процес­сов осуществления деятельности и процессов движения самой деятельности, ее самоизменения. К процессам осу­ществления деятельности относятся моменты движения, входящие в состав мотивационных, целевых и операцио­нальных единиц деятельности на данном уровне ее разви­тия и необходимых переходов между ними. Собственно активность, в отличие от процессов осуществления дея­тельности, образуют моменты прогрессивного движения самой деятельности— ее становления, развития и видоиз­менения (Петровский В.А., 1977).

Активность как момент становления деятельности обна­руживает себя в процессах опредмечивания потребностей, целеобразования, возникновения психического образа, присвоения психологических орудий; активность как мо­мент развития деятельности — в процессах расширенного ее воспроизводства: обогащения в индивидуальной деятельности субъекта общественно заданных мотивов, целей, средств исходной деятельности; активность как момент видоизменения деятельности характеризуется ка­чественными трансформациями, затрагивающими основ­ные структурные моменты исходной деятельности, а также преодолением связанных с ними установок как инерци­онных моментов движения деятельности.

Динамическая сторона деятельности, таким образом, не исчерпывается лишь процессами осуществления деятельно­сти и включает в себя моменты движения, охватывающие всю деятельность как предметно-процессуальное целое. Они- то и характеризуют процесс активности субъекта.

...Сделаем небольшое отступление и напомним одну правдивую историю о том, как пришел человек за сове­том к мудрецу и сказал: «Старче! Я нашел секрет чудо­действенной смеси. Дашь мне любую вещь и смесь растворит ее!» — «Прекрасно! — сказал мудрец. — Но в чем же ты собираешься хранить свою смесь?». Деятель­ность человека подобна волшебной смеси: ее не в чем хранить.

Деятельность обладает собственным движением, в кото­ром-то и выступают моменты собственно активности. Но трудность их усмотрения заключается в том, что они, как и установочные моменты, как бы погружены в деятельность, в процесс ее реализации, так что оба понятия — активность и деятельность — выглядят сливающимися друг с другом. Поэтому главная задача исследования заключается в том, чтобы выявить факт обособления активности в самостоя­тельный момент движения деятельности.

Для этого нужно было поставить испытуемого в условия, позволяющие ему осуществлять акты «надситуативной» активности. Акты надситуативной активности ха­рактеризуются следующими моментами.

Во-первых, они избыточны по отношению к ситуа­тивно заданным требованиям, иными словами, протека­ют над порогом ситуативной необходимости (Петровский В.А., 1975, 1976). Во-вторых, они избыточны также и относительно тех «внутренних» мотивов, актуализация которых обусловлена самим содержанием ситуативно за­данных требований. Это отличает акты надситуативной деятельности от проявлений инициативы субъекта в его деятельности. Проявляя инициативу, субъект расширяет и углубляет свою деятельность, производя ее «за предела­ми требуемого» (по Д.Б.Богоявленской). Отметим, что в этом случае выход за рамки узкоситуативной задачи обус­ловлен мотивом, возникающим или проявляющимся прежде всего на основе принятия субъектом ситуативно заданной цели. В-третьих, это такие действия, когда субъект преодолевает ситуативные ограничения на пути движения деятельности, т.е. иными словами, преодолева­ет установки, сложившиеся в деятельности, и адаптив­ные побуждения, обусловленные ситуацией.

В актах выхода субъекта за рамки ситуации через пре­одоление обусловленных ею ограничений, иначе говоря, в явлениях надситуативной активности, с отчетливостью выступает момент движения деятельности, т.е. то, что мы обозначаем как собственно активность субъекта.

Изучение явлений надситуативной активности прово­дилось в 1970 г. на материале исследования тенденции субъекта к прагматически немотивированному риску (Пет­ровский В.А., 1971). Для этого была создана особая экспе­риментальная ситуация, существенная и принципиальная черта которой состояла в том, что прагматически немо­тивированные действия, выступающие над порогом тре­бований ситуации, неизбежно были направлены на подавление адаптивных интересов субъекта, в данном слу­чае — опасений, обусловленных фактором угрозы.

Станут ли испытуемые преодолевать ситуативные ог­раничения, пойдут ли на «бескорыстный» риск? Этот ос­новной вопрос и стоял тогда перед нами.

Проведенные эксперименты позволили показать не только существование этого явления и его распростра­ненность (в частности, тот факт, что около половины всех испытуемых из общего числа более 400 человек идут на «бескорыстный» риск), но и своеобразие проявления риска как феномена надситуативной активности. Было показа­но, что усиление угрозы в известных пределах не только ведет к снижению проявляемой тенденции к риску, но даже приводит к заметному учащению случаев, так ска­зать, «немотивированной» активности. Специальные экс­перименты показали далее, что рискованные действия, избыточные в рамках принятых испытуемым условий за­дания, нельзя объяснить проявлением таких черт его лич­ности, как склонность к прагматическому риску, уровень притязаний, стремление самоутверждаться в глазах окру­жающих. Наблюдавшиеся в эксперименте проявления рис­ка были «бескорыстны» не только в том смысле, что они не были вызваны ни содержанием экспериментальной инструкции, ни введенным экспериментатором критери­ем успешности действия, но и в том смысле, что они, по-видимому, не были детерминированы некоторыми прагматически фиксированными «внутренними» перемен­ными — стремлением к выгоде, личному успеху, одобре­нию окружающих. При этом испытуемые не только выходили за рамки требований ситуации, но и действо­вали вопреки адаптивным побуждениям, они перешагивали через свои адаптивные интересы, преодолевая ситуатив­ные ограничения на пути движения деятельности. Таким образом, в фактах выхода субъекта за рамки требований ситуации и проявилось то, что мы называем надси­туативной активностью субъекта.

В данный момент мы располагаем лишь предваритель­ными гипотезами относительно механизма возникнове­ния надситуативной активности и вероятных форм ее проявления. Здесь мы исходим из того положения, что деятельность не только реализует исходные, но и порож­дает новые жизненные отношения субъекта, а значит, и необходимость выхода за рамки первоначальной ситуа­ции (Петровский В.А., 1977).

Необходимость выхода за рамки ситуации реализуется в различных формах: в форме «потребности в активности» или, если использовать специальное обозначение Д.Н.Уз­надзе, в форме «функциональной тенденции», порожда­емой именно в деятельности субъекта. Необходимость указанного выхода может проявляться и как мотив деятельности, например «риск-мотив», и как сложивша­яся в деятельности готовность субъекта к осуществлению действий, избыточных относительно требований ситуа­ции. Таким образом, необходимость выхода за рамки ситуа­ции обусловливает как бы «сдвиг» деятельности на всех ее специфических уровнях — от мотивационно-потребностных до, возможно, операциональных.

Что же лежит в основе, что служит определяющим ус­ловием возникновения необходимости выхода за рамки ситуации? Согласно нашей гипотезе, основу возникнове­ния этого особого нового отношения образуют возрастаю­щие в деятельности потенциальные возможности субъекта; они как бы перерастают уровень требований первоначаль­ной ситуации и, образуя избыток, побуждают субъекта к выходу за рамки этих требований. Формулируя гипотезу об избытке потенциальных возможностей как источнике активности, мы вполне осознаем необходимость спе­циальной концептуализации и операционализации само­го понятия о потенциальных возможностях субъекта, что образует линию будущих исследований.

Весьма широк спектр явлений надситуативной актив­ности. Помимо рассмотренного здесь явления «бескорыс­тного» риска, отметим факты альтруистического поведения и феномены действенной групповой эмоциональной иден­тификации (Петровский В.А., 1973, 1976); процессы по­рождения познавательной мотивации в деятельности и общении (исследования А.М.Матюшкина и его сотрудников); феномены «сверхнормативности» в коллективной деятельности, выделяемые сегодня в рамках стратометри­ческой концепции групп и коллективов. Все это явления, психологическим ядром которых, по-видимому, и явля­ются моменты надситуативной активности как особой единицы движения деятельности субъекта.

В заключение мы резюмируем основные положения данной работы.

В настоящее время в теории деятельности, разраба­тываемой в работах А.Н.Леонтьева и его сотрудников, представляется возможным выделить две парадигмы ис­следования психологии деятельности: морфологическую и динамическую.

При анализе деятельности в рамках морфологической парадигмы исследуются структурные единицы деятельнос­ти: особенная деятельность, побуждаемая мотивом; дейст­вие, направляемое целью; операция, соотносимая с условиями действия, и психофизиологические реализа­торы деятельности.

При исследовании деятельности в рамках динамической парадигмы открывается движение самой деятельности. Это движение характеризуется такими находящимися в един­стве и борьбе моментами, как надситуативная активность (тенденция, избыточная по отношению к исходной деятель­ности), порождаемая в самом процессе деятельности и вы­ступающая как прогрессивный момент ее движения и развития, и установка (тенденция к сохранению направ­ленности деятельности), являющаяся стабилизатором дея­тельности, своеобразным инерционным моментом ее движения. Моменты надситуативной активности, нетожде­ственные процессам осуществления деятельности на ее ис­ходном уровне, составляют обязательное условие развития деятельности субъекта, «скачка» к новой деятельности. Ус­тановочные моменты, за которыми стоят процессы стаби­лизации деятельности, не совпадая с ее структурными моментами, образуют неотъемлемое условие реализации деятельности. Установки исходного уровня деятельности и связанные с ними адаптивные интересы субъекта, «барье­ры внутри нас», как бы пытаются удержать деятельность в наперед заданных границах, а надситуативная активность — движение «поверх барьеров» — рождается и обнаруживается в борьбе с этими установками. Без введения этих понятий нельзя объяснить ни процессы развития деятельности как ее самодвижения, ни устойчивый характер направленной деятельности субъекта.

Если исследование деятельности в рамках морфологи­ческой парадигмы прошло долгий путь своего развития и членение деятельности на структурные единицы относится к капитальным положениям советской психологии, то исследование моментов движения деятельности — надси­туативной активности и установки — только начинается, и динамической парадигме анализа деятельности еще пред­стоит утвердиться как особой парадигме.


Литература

Асмолов А.Г. Деятельность и уровни установок // Вестник Моск. ун-та. Психология. 1977. № 1 а.

Асмолов А.Г. Проблема установки в необихевиоризме: про­шлое и настоящее // Вероятностное прогнозирование в дея­тельности человека. М., 1977 б.

Асмолов А.Г., Ковальчук М.А. К проблеме установки в общей и социальной психологии // Вопросы психологии. 1975. 4.

Асмолов А.Г., Мыхалевская М.Б. От психофизики «чистых ощущений» к психофизике «сенсорных задач» // Проблемы и методы психофизики. М., 1974.

Басина Е.З. Экспериментальный анализ смысловых альтруи­стических установок: Дипломная работа. МГУ, 1977.

Басина Е.З., Насиновская Е.Е. Роль идентификации в возник­новении смысловых альтруистических установок личности // Вестник Моск. ун-та. Психология. 1977. № 4.

Выготский Л. С. Исторический смысл психологического кри­зиса (1926) // Собр. соч.: в 6 т. М., 1982. Т. 1.

Дункер К. Психология продуктивного (творческого) мышле­ния И Психология мышления. М., 1965.

Зинченко В.П. Методологические проблемы психологического анализа деятельности // Эргономика. Труды ВНИИТЭ. 1974. № 8.

Зинченко В.П.у Мунипов В.М. Эргономика и проблемы комп­лексного подхода к изучению трудовой деятельности // Эрго­номика. Труды ВНИИТЭ. 1976. № 10.

Клочко В.Е. Целеобразование и оценка при решении задач. Рукопись, 1977.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

Надирашвили Ш.А.Понятие установки в общей и социаль­ной психологии. Тбилиси, 1974.

Натадзе Р.Г. Воображение как фактор поведения. Тбилиси, 1972.

Петровский А.В. О некоторых феноменах межличностных взаимодействий в коллективе // Вопросы психологии. 1976. 3.

Петровский В.А. Экспериментальное исследование риска как тенденции личности. Материалы IV съезда Всесоюзного обще­ства психологов. Тбилиси, 1971.

Петровский В.А. Эмоциональная идентификация в группе и способ ее изучения // К вопросу о диагностике личности в группе. М., 1973.

Петровский В.А. К психологии активности личности // Воп­росы психологии. 1975. № 3.

Петровский В.А. Активность как «надситуативная деятель­ность». Тезисы научных сообщений советских психологов к XXI Международному психологическому конгрессу. М., 1976.

Петровский В.А. Активность субъекта в условиях риска: Ав- тореф. дисс.... канд. психол. наук. М., 1977.

Пратишвили А.С. Психологические очерки. Тбилиси, 1975.

Соколова Е.Т. Мотивация и восприятие в норме и патологии. М., 1976.

Соколова Е.Т. О психологическом содержании понятия «ког­нитивный стиль» и его использовании в исследовании личнос­ти // Личность и деятельность. Тезисы докладов к V Всесоюзному съезду психологов. М., 1977.

Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. М., 1966.

Фрейд 3. Психопатология обыденной жизни. М., 1925.

Чхартишвили Ш.Н. Некоторые спорные проблемы психоло­гии установки. Тбилиси, 1971.

Luchins А.S., Luchins Е.Н. Rigidity of Behavior. А Variational Ap­proach to the Effect of Einstellung. Oregon, 1959.

Раздел IV. Деятельность. Познание. Личность


От психофизики "чистых ощущений" - к психофизике "сенсорных задач"[19]

Ученые XIX века с неприкрытым скептицизмом отно­сились к умозрительным построениям философов, резко противоречащим представлениям ученых о структуре на­учного знания. Та гамма чувств, которую представители точных наук испытывали при столкновении с неопреде­ленными рассуждениями философов о душе, на наш взгляд, удивительно тонко передана в небольшом стихотворении М.Ю.Лермонтова:

«Делись со мною тем, что знаешь;
И благодарен буду я.
А ты мне душу предлагаешь:
На кой мне чёрт душа твоя!...»

«Делись со мною тем, что знаешь», а знаем мы лишь то, что умеем описать, предсказать, воспроизвести в эк­сперименте и, наконец, выразить в форме общего закона. С точки зрения естествоиспытателей XIX века только та система знаний, которая отвечает всем этим требовани­ям, имеет право называться наукой.

По образу и подобию естественных наук в середине прошлого века была создана психофизика, с которой не­разрывно связано детство экспериментальной психологии. Благодаря психофизике психология вычленилась из фи­лософии как область конкретного позитивного знания и пошла по пути развития естественных наук. Основополож­ник психофизики Густав Теодор Фехнер определил пси­хофизику как точную науку об отношениях между душой и телом, или вообще между психическим и физическим миром. При появлении на свет термин «психофизика» имел и другое значение, олицетворявшее стремление ученых видеть психологическую науку столь же точной, как и физика. И это второе утраченное значение позволяет глубже понять общую логику развития этой области эксперимен­тальной психологии.

Психофизика унаследовала от естественных наук прежде всего идею об измеримости психики как одного из явлений природы и методические принципы экспериментирова­ния, без которых невозможно представить себе современ­ную психологию. Однако, если мы на этом прервем пере­чень наследства, то он будет явно неполным. В наследство от классической физики психологии вообще, и психофи­зике в частности, достались «постулат непосредственности» (Узнадзе, 1966) и метод, который Л.С.Выготский охарак­теризовал как метод «анализа по элементам». И метод «ана­лиза по элементам», и постулат непосредственности в значительной степени обусловили тот факт, что схемой анализа классической психофизики стала двучленная схема анализа: воздействие на рецепирующие системы —> ответ­ное субъективное явление[20]. Напомним, что смысл посту­лата непосредственности заключается в том, что причина всегда однозначно определяет следствие или, в нашем случае, внешнее физическое воздействие однозначно определяет вызванное им ощущение. Такое понимание соотношений между субъективной величиной (ощущени­ем) и непосредственно определяющей ее величиной раз­дражителя отчетливо выступает в фундаментальном труде Фехнера «Элементы психофизики». Между тем постулат непосредственности, порожденный спецификой объекта исследования классической физики — характером связей в неживой природе, неадекватен при исследовании при­роды психических явлений. Некритическое использование этого постулата в психологии приводит к тому, что ак­тивность субъекта оказывается вынесенной за скобки. В роли постоянного спутника постулата непосредственнос­ти выступает метод «анализа по элементам». «Существен­ным признаком такого анализа является то, что в резуль­тате его получаются продукты, чужеродные по отношению к анализируемому целому, — элементы, которые не со­держат в себе свойств, присущих целому как таковому...» (Выготский, 1956). При использовании метода «анализа по элементам» идеальным объектом исследования стано­вятся либо «чистые ощущения», «чистое мышление», либо, по меткому выражению Д.Дидро, секты глаз, но­сов, ушей и рук. В психофизике таким идеальным объек­том оказались «чистые ощущения».

Рассогласование между реальным объектом исследова­ния, идеальным объектом и экспериментальным методом не замедлило проявиться. В экспериментальных работах по психофизике появились указания на так называемые ошиб­ки «ожидания» (изменение ответа испытуемого, вызван­ное предвосхищением изменения ощущения) и ошибки «привыкания» (задержка смены ответа испытуемого при таком изменении стимуляции, которое должно вызывать изменение ощущения). Эта «ошибки» назойливо вторга­лись в сферу исследования, искажая данные измерения чувствительности. Представители классической психофи­зики были склонны расценивать их как ошибки именно потому, что эти факты, связанные с предвосхищением субъекта, не укладывались в прокрустово ложе схемы «воз­действие на рецепирующие системы —> ответное субъек­тивное явление». Отдавая себе отчет в несенсорной природе этих «ошибок», исследователи пытались избавиться от них, совершенствуя экспериментальную процедуру, «уравно­вешивая» восходящие и нисходящие серии стимулов. Но факты, как известно, упрямая вещь. И если некоторые «ошибки» удавалось устранить или существенно умень­шить таким простым путем, то другие, связанные с лич­ностными особенностями испытуемого, оказывались либо совсем неустранимыми, либо лишь частично элиминирова­лись в искусственной ситуации лабораторного эксперимен­та. Практически весь тот долгий путь совершенствования методов измерения порога, который проделала психофизи­ка, является дорогой борьбы с этими «ошибками»; борьбы, освещенной стремлением к познанию законов сенсорных процессов как таковых, а именно законов, очищенных от влияния активности субъекта: его мотивации, установок и, наконец, деятельности, в которую включены сенсор­ные процессы.

Итогом этого пути явились следующие представле­ния классической психофизики. Ощущение, вызванное внешним воздействием (субъективная величина), оп­ределяется параметрами этого воздействия и отражает его свойства. В силу вариабельности текущих внутренних состояний субъекта один и тот же внешний стимул мо­жет вызвать отличающиеся друг от друга ощущения, что проявляется, в частности, в флуктуациях порога во вре­мени. Следовательно, вариабельность с точки зрения классической психофизики является неотъемлемым свойством субъективных величин[21]. Однако, признание факта двойной детерминации субъективных величин параметрами внешнего воздействия и внутренним со­стоянием субъекта отнюдь не отменяет двучленной схе­мы анализа «воздействие на рецепирующие системы —> субъективное явление, вызванное им» и стоящего за ней постулата непосредственности, как это было отмечено А.Н.Леонтьевым (Леонтьев А.Н., 1972).

«Пережившая период расцвета и дряхлеющая теория может разрушиться и выйти из строя прежде всего в том случае, когда она вступит в непримиримое противоречие с потоком новых фактов и отношений, выявляющихся в экспериментах. Иногда — постепенное накопление дан­ных, не укладывающихся в старую теорию, иногда — один-единственный факт или феномен, поражающий ее в самое сердце, оказываются причиной ее безотлагательной смены...» (Бернштейн, 1968) — справедливо указывал Н.А.Бернштейн. Таким феноменом, поразившим упомя­нутую выше схему анализа в самое сердце, оказались «ошибки», связанные с предвосхищением субъектом со­бытий (не только ошибки «ожидания» и «привыкания», различные серийные эффекты, то есть вызванные знани­ем экспериментальной ситуации, но и те изменения от­ветов, которые обусловлены индивидуальными особен­ностями испытуемого и его мотивацией). Все эти «ошибки», свидетельствующие о неадекватности этой дву­членной схемы анализа реальному объекту исследования, напоминали о существовании субъекта и, следовательно, о том, что в реальной ситуации раздражитель сам по себе, никогда полностью не определяет реакцию, а воздействует на «... элементы прошлого, настоящего и будущего, спа­янные единством стоящей перед человеком задачи и скла­дывающейся в данный момент обстановки. Раздражитель в собственном смысле этого слова оказывается условным понятием. В каждую единицу времени внешнее воздействие вступает в связь со следами казалось бы отзвучавших про­цессов и, главное, с "зародышами" тех действий, кото­рые как бы заготавливаются для еще не наступивших, но ожидаемых событий» (Геллерштейн, 1966). Раздражитель в психофизическом эксперименте не составляет исключе­ния, так как и в этом эксперименте испытуемый должен решить определенную задачу, в контексте которой про­исходит прием и преобразование сенсорного материала. Преодолевая специфическую трудность эксперимента по измерению чувствительности — дефицит сенсорной информации, субъект активно овладевает информацией, ко­торую несет сам стимул, структурой последовательности предъявляемых стимулов, учитывает значимость стоящей перед ним задачи и соответственно определяет «цену» ошибки за правильный или неправильный ответ. Все эти факторы, определяющие предрасположенность субъекта в восприятии и оттенке стимула, в ситуации дефицита сенсорной информации выдвигаются на передний план и начинают определять ответ испытуемого. Следовательно, сенсорная информация является не единственным, а в условиях ее дефицита даже и не главным фактором, де­терминирующим результат решения в ситуации психофи­зического эксперимента.

Эта мысль лишь постепенно проникала в сознание ис­следователей, занимающихся проблемами психофизики. В тридцатых годах нашего столетия Фернбергер пришел к выводу: «От устаревшего представления о том, что мы определяем чувствительность данного конкретного орга­на чувств, уже отказались. Сейчас мы признаем, что мы определяем чувствительность всего организма как пси­хофизического целого: его органов чувств, его сосредо­точенности, его отношения, восприимчивости и пони­мания указаний, опытности и многого другого» (цит. по Corso, 1963). Дальнейшее развитие эта мысль получила в русле теории уровня адаптации Хелсона, который счи­тает возможным отказаться от представления о чувстви­тельности, как некоей абсолютной величине. Характер и величина ответной реакции на внешний стимул, соглас­но теории Хелсона, оказывается зависимой не от этой абсолютной величины, а от уровня адаптации, который определяется как взвешенное геометрическое среднее различных воздействий (прошлого опыта, текущей сти­муляции и ожиданий субъекта) и рассматривается в кон­тексте широкого круга явлений (сенсорных, межлично­стных, когнитивных и т.д.).

Необходимость разделения информации, включенной в психофизический эксперимент, была окончательно осоз­нана лишь в 1950 годах Светсом, Таннером, Бирдсаллом и Грином. Развиваемая ими психофизическая теория об­наружения сигнала основывается на двух продуктивных идеях: подход к обнаружению слабого сигнала на фоне шумов, как принятию решения и необходимость разделе­ния сенсорной и несенсорной информации, учитываемой при принятии этого решения. Применение математичес­кого аппарата, разработанного в статистической теории решений, позволило авторам этой теории дать количе­ственное описание действия внесенсорных факторов при принятии решения и предложить «чистую» меру чувстви­тельности — d', извлеченную из речевого ответа испытуе­мого и характеризующую его сенсорные возможности. Эта теория внесла большой вклад в развитие психофизики и существенно повлияла на переориентацию исследований в этой области экспериментальной психологии. Тем не менее, уже сейчас авторами этой теории получены дан­ные о том, что величина d' оказывается различной для одного и того же человека при измерении ее разными методами, т.е. при решении им разных задач. Эти данные подтверждают сомнения в существовании чувствительнос­ти, неизменной во времени и независимой от деятельности субъекта.

Погоня за «чистыми ощущениями» — это погоня за призраками, так как какие бы способы математического анализа ни применяли исследователи, какие бы объек­тивные индикаторы они ни использовали, им не удастся измерить чувствительность сенсорной системы как та­ковой, рассматриваемой изолированно от целостного организма и являющейся порождением метода «анализа по элементам». Такой изолированной чувствительности нет и быть не может, поскольку состояние организма определяется решаемой им задачей. Она определяет из­бирательность его восприятия и поведения, обусловли­вая настройку сенсорных систем организма. Поэтому в один и тот же момент времени порог к релевантному относительно данной задачи стимулу может оказаться существенно ниже порога в нерелевантному, «адресован­ному» к той же сенсорной системе. Следовательно, то, что обычно определяется в психофизическом экспери­менте как порог, является лишь неким уровнем исполь­зования сенсорных возможностей организма, уровнем, необходимым для извлечения того объема сенсорной информации, которая требуется для решения стоящей перед субъектом задачи.

Таким образом, логика развития психофизики привела к переформулировке основного подхода к решению про­блем этой области психологии: психофизика «чистых ощу­щений» превращается в психофизику «сенсорных задач».

Какова структура деятельности человека при решении сенсорной задачи? Согласно А.Н.Леонтьеву, задача есть цель, данная в определенных условиях (Леонтьев А.Н.,1972). В сенсорных задачах в качестве этих условий, рас­сматриваемых с позиций теории деятельности, выступа­ют физические параметры стимула, его конфигурационные характеристики, вероятностная структура последователь­ности стимулов, число возможных стимулов и ответов, «цены» правильных и ошибочных ответов и т.д. Обычно в психофизическом эксперименте цель (обнаружение, различение стимулов, оценка величин субъективных впе­чатлений и т.п.) задается в инструкции. Она определяет действие или чаще последовательность действий, каждое из которых направлено на промежуточную цель, лежа­щую на пути к достижению общей цели, сформулирован­ной в инструкции. Операции — способы выполнения действия — представляют собой его «составляющие» и от­вечают перечисленным выше условиям. Общий план дос­тижения цели, устанавливающий последовательность действий и операций, определяется «логикой» предмета или среды, которой овладевает человек в процессе реше­ния задачи. Психологический же состав деятельности фор­мируется в результате столкновения задачи с наличными средствами организма (Гиппенрейтер, 1973). Рассмотрим пример. В эксперименте по измерению разностного поро­га яркости методом средней ошибки целью испытуемого является установление переменного стимула равным эта­лону. При решении этой задачи испытуемый усваивает ин­формацию о параметрах эталона и переменного стимула, о характере связи между углом поворота регулятора и ве­личиной изменения яркости переменного стимула. Одним из основных приемов, которым пользуется испытуемый в ходе решения стоящей перед ним задачи, является сравнение яркостей переменного раздражителя и эталона. С психологической точки зрения на разных этапах решения задачи этот прием может быть и операцией и функцией. При заведомо надпороговой разнице эталона и переменно­го стимула сравнение их обеспечивается «срабатыванием» готового «орудия» деятельности — нейро-физиологических механизмов оценки яркости на основе разницы воз­буждений от различных полей сетчатки, на которые проецируются переменный стимул и эталон при фикса­ции взора. Когда же на последних этапах решения задачи разница в яркостях близка к пороговой, она становится недостаточна для срабатывания этого механизма. Для срав­нения оказывается необходима операция — перевод взора с одного поля на другое и использование другого готово­го «орудия» — механизма оценки разности яркостей по разности возбуждения от одного поля сетчатки.

Предлагаемое направление анализа ситуаций психофи­зического эксперимента с точки зрения характера сенсор­ной задачи, которая ставится перед испытуемым, и структуры его деятельности, направленной на решение этой задачи, будет, по-видимому, адекватно и при исследовании второй капитальной проблемы психофизики — проблемы шкалирования. Различие с ситуацией эксперимента по из­мерению порога лишь в том, что задачи, которые ставятся перед испытуемым в экспериментах по шкалированию, от­личаются большей иерархичностью своей структуры, боль­шей сложностью операционального состава.

Подход к исследованию сенсорных задач как к объекту психофизических исследований позволяет преодолеть сло­жившуюся в истории психологии обособленность психо­физики от других областей психологии, оживляет интерес к ней. Вместе с тем этот подход ведет к исследованию одной из самых загадочных проблем психологии - про­блемы принятия решения.

В заключение хотелось бы подчеркнуть, что историю любой науки, в том числе и психофизики, нельзя связы­вать только с прошлым. История науки поучительна не только в том отношении, что предостерегает исследова­теля от ошибок, которые уже были однажды сделаны, и тех подходов к проблемам, которые оказались непродук­тивны, но и позволяет отметить «точки роста» науки и, следовательно, предвидеть направление ее дальнейшего развития. Беглый взгляд на историю психофизики, или точнее, на логику ее развития позволяет прийти к выво­ду, что психофизика встает на путь исследования сенсор­ных задач и с ним неразрывно связано ее будущее.


Литература

Бернштейн Н.А. Предисловие // Чхаидзе Л.В. Координация произвольных движений человека в условиях космического по­лета. М., 1968.

Выготский Л.С. Избранные психологические произведения. М., 1956.

Геллерштейн С.Г. Действия, основанные на предвосхищении и их моделирование в эксперименте // Проблемы инженерной психологии. Вып. 4. Л., 1966.

Гиппенрейтер Ю.Б. Движения глаз в деятельности человека и в ее исследовании // Исследование зрительной деятельности человека. М., 1973.

Леонтьев А.Н. Проблема деятельности в психологии // Во­просы философии. 1972 а. № 9.

Леонтьев А.Н. Проблема развития психики. М., 1972 б.

Узнадзе Д.Н. Психологические исследования, М., 1966.

Corso J.F. А theoretico-historical review of the threshold concept // Psychological Bulletin. 1963. Vol. 60. № 4.

Thurstone L.L. Psychophysical analysis // The American Goumal of Psychology. 1927. Vol. 38.

Образ мира и психология памяти[22]

Если бы кто-то поставил перед собой задачу составить карту современных психологических исследований, то материк познавательных процессов занял бы на этой карте большую ее часть. По своему возрасту психология позна­вательных процессов старше других разделов психологи­ческой науки. Дата ее рождения фактически совпадает с появлением экспериментальной психологии, вычленив- шейся в 1860 годах из философии и решительно заявив­шей свое право на существование.

Вместе с тем вряд ли вызовет сомнение утверждение о том, что судьба психологии памяти неотделима от судьбы психологии познания в целом, и в первую очередь — от методологии психологии познания. В системно-деятельностном подходе к изучению психических процессов все явственнее обозначается переход от анализа отдельных чувственных впечатлений, вырванных из реального про­цесса жизни и представляющих собой искусственные про­дукты лабораторных ситуаций, к разработке представлений об Образе мира, регулирующего поведение индивидов в объективной действительности. Ориентация в различных ответвлениях психологии познания смещается в направ­лении от психофизики чистых ощущений — к психофизике сенсорных задач (Асмолов, Михалевская, 1974; см. также данное издание, с.276—285), от мира образов — к образу мира (Смирнов, 1981).

В отечественной психологии фундаментальное значе­ние для изменения общей стратегии изучения познава­тельных процессов приобрела работа А.Н.Леонтьева «Образ мира». В этой итоговой и оборванной на полуслове руко­писи была принципиально по новому поставлена основ- пая проблема психологии познания: «... В психологии про­блема восприятия должна ставиться как проблема построения в сознании индивида многомерного образа мираобраза реальности <...> Психология образа <...> есть кон­кретно-научное знание о том, как в процессе своей дея­тельности индивиды строят образ мира — мира, в котором они живут, действуют, который сами переделывают и частично создают; это — знание о том, как функциони­рует образ мира, опосредствуя их деятельность в объек­тивно реальном мире» (Леонтьев А.Н., 1983, с.254). Будучи поставлена в таком аспекте основная проблема психоло­гии познания кажется очевидной, чуть ли не тривиаль­ной, пока не выделены те следствия, к которым приводит именно такая ее постановка. Методологический смысл работы А.Н.Леонтьева «Образ мира» в значительной сте­пени в том и состоит, что она снабжает психолога знани­ем о том, чего он не знает.

Первое из положений, вытекающих из новой постанов­ки основной проблемы психологии познания, — это по­ложение об изучении закономерностей построения Образа мира у животных и человека только в контексте их при­способления к четырехмерному миру, включающему такие объективные формы бытия как трехмерное пространство, время (движение), а также созданное общественной прак­тикой пятое квазиизмерение— поле значений (А.Н. Леонтьев). Знаем ли мы, с каким из этих измерений в первую оче­редь связана память? Отметим, что вопросы о детерми­нации памяти, ее связи с объективными измерениями предметного мира в прямом виде в традиционных иссле­дованиях по памяти практически не ставятся. Самым пред­варительным вариантом ответа на этот вопрос может стать следующее допущение: память — это ориентировка, обеспечивающая приспособление развивающихся биологических видов к такому объективному измерению мира как изменение мира во времени. Иными словами, вклад па­мяти в Образ мира прежде всего связан с ориентировкой во времени. Один вопрос рождает другие. Что собой представ­ляет время и как оно детерминирует память? Как приспо­сабливаются ко времени различные биологические виды?

О природе времени в психологии известно до обидного мало. Такие классические труды как исследования В.И.Вернадского о качественно различных структурах време­ни затронули психологию лишь по касательной. С трудом пробивает себе дорогу в редких конкретных исследовани­ях тезис одного из основателей отечественной психоло­гии С.Л.Рубинштейна о качественно различном времени в процессах неорганической природы, в эволюции орга­нической природы, в социогенезе общества и в истории жизни человека, то есть тезис о зависимости времени от тех систем, в которые оно включено (см. Рубинштейн, 1973). Однако подобные исследования начинают появляться. В одном из них (см. Головаха, Кроник, 1984) поднимается вопрос о времени как детерминанте психических процес­сов и дается характеристика различных структур времени: «физического» или «хронологического» времени, к кото­рому до сих пор сводится представление о времени в по­зитивистски ориентированной психологии познания; «биологического» времени, зависящего от жизнедеятель­ности биосистем и изучаемого прежде всего в цикле ра­бот о биологических часах; «социального» времени, обусловленного особенностями социогенеза конкретно­исторических общностей (кто, например, назовет сегод­ня поездку из Москвы в Петербург путешествием, как это сделал А.Н.Радищев); «психологического» времени лич­ности, представляющего собой одновременно условие и продукт реализации деятельности в ходе жизненного пути личности.

Единственная в психологии и биологии опирающаяся на богатый фактический материал попытка раскрыть то, как по разному вписываются эти виды времени в эволю­ционный процесс приспособления животных и человека к миру, показать взаимосвязь различных структур времени друг с другом осталась незамеченной. Эта попытка при­надлежит создателю «физиологии активности» Н.А.Бернштейну. Выявляя детерминацию процессов психического отражения действительности временем и пространством в ходе эволюции движений у животных и человека, Н.А.Бернштейн писал: «Эволюция взаимоотношений про­странственных и временных синтезов с афферентными и эффекторными системами соответственных уровней [уров­ней построения движений. — А.А.]складывается существенно по-разному. На уровне С [уровень пространственного поля. — А.А.]они образуют объективированное внешнее поле для упорядоченной экстраекции чувственных восприятий. На уровне действий они создают предпосылки для смысло­вого упорядочения мира, помогая вычленению из него объектов для активных манипуляций. Так, из афферентации вырастает (субъективное) пространство, из простран­ства — предмет, из предмета — наиболее обобщенныеобъективные понятия. Наоборот, временные синтезы на всех уровнях стоят ближе к эффекторике. На уровне си­нергий они влиты в самый состав движения, воплощая его ритмовую динамику [время выступает как ритм, времен­ный узор. — А.А.].На уровне пространственного поля они определяют скорость, темп, верное мгновение для мет­кого активного реагирования. На уровне предметного дей­ствия время претворяется уже в смысловую связь и цепную последовательность активных действий по отношению к объекту. Из эффекторики вырастает таким путем (субъек­тивное) время; из временисмысловое действование; из последнего на наиболее высоких уровняхповедение; на­конец, верховный синтез поведения — личность или субъект» (Бернштейн, 1947, с.26). Приводимые Н.А.Бернштейном факты о различной представленности времени в процессе построения движений, о неразрывной взаимосвязи вре­менных и пространственных синтезов с эффекторикой и афферентацией дают основания как для изучения пере­ходов объектной детерминации памяти в предметную де­терминацию, так и для исследования зависимости памяти от физического, биологического и социального времени. Они позволяют наметить конкретный путь к выявлению закономерностей построения Образа мира в контексте при­способления животных и человека к многомерной дей­ствительности.

Второе положение, вытекающее из постановки проб­лемы психологии познания как проблемы построения образа мира, — это положение об амодальном характере образа мира (А.Н Леонтьев). Образ мира так же амодален, неразложим на слуховую, зрительную, тактильную и дру­гие сенсорные модальности, как и объективный мир, изоб­раженный в этом образе. Если взглянуть на традиционную психологию познания как бы со стороны, то непредвзя­тому наблюдателю откроется следующая картина: иссле­дователи разных направлений заняты решением вопросов о том, сколько информации воспринимается за опреде­ленный интервал времени, какими средствами записыва­ется, кодируется информация, как информация зависит от сенсорной модальности и т.п.; при этом проявляя уди­вительное безразличие к тому, что познается субъектом в мире и для чего познается. Не похожа ли эта картина на попытку понять содержание и цель разговора без знания языка, подсчитывая, сколько звуков издается говорящим в минуту и фиксируя, каким ухом повернут слушатель к говорящему человеку? Ни на мгновение не умаляя необхо­димости решения трех первых вопросов, которыми пре­имущественно занята когнитивная психология, мы хотим лишь подчеркнуть, что они должны занять подчиненное положение к вопросам о том, что и для чего познается субъектом в мире. Неудачи когнитивной психологии па­мяти при попытках прописать акустическую или артикуля­ционную форму кодирования только за кратковременной памятью, а семантическую форму кодирования — за дол­говременной памятью представляют собой своеобразное подтверждение положения об амодальном характере об­раза мира, о том, что в психологии познания нужно «...ис­ходить не из сравнительной анатомии и физиологии, а из экологии в ее отношении к физиологии органов чувств» (Леонтьев А.Н., 1983, с.259). Знаменательно, что в этом пункте новый подход к психологии познания пересекает­ся с биологическими исследованиями, занятыми изуче­нием механизмов органического субстрата памяти. На смену физиологии памяти, замыкающей исследования памяти внутри изолированного организма, приходит эво­люционная биология памяти, разрабатывающая представ­ления об адаптивной функции памяти в филогенезе и онтогенезе. Эти идеи звучат в монографии Е.Н.Соколова «Нейронные механизмы памяти и обучения» (1981), вы­деляющего в качестве перспективы изучения биологичес­ких механизмов памяти этологический подход к памяти, который в сочетании с анализом реакций отдельных ней­ронов приведет к единому нейроэтологическому методу.

В биологии также появляются гипотезы, выдвигающие представление о единой биологической системе памяти вместо разрозненных электрических, синаптических и молекулярных механизмов памяти. «Возможность существо­вания кода памяти, сходного с генетическим кодом, по­родила умозрительные теории, из которых самые смелые даже постулируют единуюв своей основе память для всего живого. Несомненно, кодирование информации, перехо­дящей из поколения к поколению, доказано, и видовая память уже не является гипотезой. Тоже самое можно ска­зать о системе памяти защитных [иммунных. — А.А.] меха­низмов... Разве не может быть, что мозговые механизмы индивидуальной памяти, длительные реакции "иммуно­логической памяти" и генетическая память вида — это лишь разные аспекты одного и того же биологического закона?» (Адам, 1983, с.146—147). Если и в биологии, и в психологии будут раскрыты общие детерминанты памяти в объективном амодальном мире, если изучать память как ориентировку к изменениям мира во времени, если в обеих науках перейти к экологическому изучению памяти, вы­являя характерную для разных видов детерминацию памяти физическим, биологическим и социальным временем, то на вопрос о существовании единых биологических меха­низмов памяти, которые выступают как реализаторы Об­раза мира, по-видимому, будет дан положительный ответ.

Всякая наличная стимуляция вписывается в амодалъный Образ мира как некоторое целое и, лишь будучи включена в Образ мира, обеспечивает ориентировку поведения субъекта в предметной действительности. Это положение, вытекающее из работы А.Н.Леонтьева «Образ мира» и развитое в иссле­дованиях С.Д.Смирнова, Б.М.Величковского, В.В.Петухова (см. Смирнов, 1981; Величковский, 1983; Петухов, 1984), прежде всего радикально меняет представление о той ис­ходной точке, с которой должен начинаться анализ поз­навательных процессов.

При изложении особенности моделей познания в ког­нитивной психологии и сопоставлении их с такими прояв­лениями активности психического отражения как вероятностное и интенциональное предвосхищение, «по­вторение без повторения» как основа функционального развития памяти и т.п., уже отмечалась явная ограничен­ность рассмотрения изолированного следа памяти в сенсорном регистре как своего рода начала всех начал. Подобная картина процесса познания, в которой изуче­ние памяти начинается с изолированного следа, возник­ла там же, где по меткому замечанию Н.А.Бернштейна, появилось первое в мире «элементарное ощущение» — в обстановке лабораторного эксперимента. Если же исхо­дить при исследовании познания из представлений об Образе мира, то на первый план выступит целый ряд сле­дующих очевидных моментов.

Во-первых, в обычной жизненной ситуации стимул, как правило, воздействует на субъекта на фоне других, актуально присутствующих стимулов и событий. И имен­но этот контекст, как было проиллюстрировано на при­мере экспериментов Дж.Брунера определяет опознание, например, опознание знака 13 как букву В или цифру 13.

Во-вторых, в реальной обстановке запечатление акту­ального воздействия предваряется предвосхищением, опи­рающимся на те или иные уровни организации Образа мира. Это предвосхищение может строиться, как было показано в третьей главе, с опорой на вероятностную структуру прошлого опыта. Оно также может осуществлять­ся, исходя из семантической категоризации предшествую­щих событий. Подчеркнем, что прогнозирование с опо­рой на семантическую категоризацию событий, особенно когда эти события приобретают личностный смысл, за­нимает в структуре Образа мира более высокий иерархи­ческий уровень, чем прогнозирование с опорой на физи­ческие параметры стимуляции. В этих случаях, как бы парадоксально это ни выглядело, процесс познания как бы начинается с оценки общего смысла ситуации, кото­рая предваряет переработку отдельных чувственных впе­чатлений, отражающих физические «объектные» характе­ристики ситуации. Так, например, рассказывают об одном гроссмейстере по шахматам, который, оказавшись в ти­пичной ситуации эксперимента по изучению кратковре­менной памяти в ответ на вопросы о том, сколько фигур стояло на шахматной доске и как они стояли, с раздра­жением воскликнул: «Да не помню я как стояли фигуры и сколько их было. Но одно знаю точно. Белые начинают и дают мат в два хода». Знание, дающее возможность стро­ить прогнозы даже в неопределенных ситуациях и отно­сить эти ситуации к той или иной категории, предше­ствует актуальному воздействию, представляет собой один из глубинных уровней организации Образа мира, уровень «значений». Но откуда возникают в Образе мира «значе­ния», в контексте которых происходит преобразование чувственных впечатлений? Для вырванного из контекста деятельности человечества представления о процессе по­знания ответ на вопрос о природе значения — тайна за семью печатями. Сущность же возникновения значения следует искать в том, что в начале было дело. «... Природа значений не только не в теле знака, но и не в формаль­ных знаковых операциях <...>. Она — во всей совокупнос­ти человеческой практики которая в своих идеализиро­ванных формах входит в картину мира» (Леонтьев А.Н.,1983, с.261).

Значение — важная, но не единственная единица, ха­рактеризующая глубинные структуры Образа мира. Дело заключается в том, что если на относительно ранних эта­пах жизненного пути личности операциональные харак­теристики деятельности, связанные со значениями, определяют построение Образа мира, в частности — мо­тивы и цели конкретной деятельности определяют, что будет запомнено, то впоследствии взаимоотношения меж­ду личностью и деятельностью меняются; сама личность, ее мотивационно-смысловые ориентации на будущее ста­новятся основой выбора мотивов и целей конкретной дея­тельности, в которой идет дальнейшей строительство.

Образа мира. Применительно к памяти преобразование взаимоотношений между личностью и деятельностью проявляются в том, что не мотивы и цели непосредствен­но определяют функционирование памяти, а такие глу­бинные ядерные структуры личности, как смысловые образования (Асмолов, 1984) начинают руководить про­цессом запоминания через выбор мотивов и целей, пре­вращаются в системообразующий фактор человеческой памяти. «... Мнемическая функция "одних и тех же" целей проявляется существенно по-разному в зависимости от того, в какие смысловые контексты эти цели включены. При этом влияние данных контекстов <...> состоит не в том, что они дополняют или усиливают мнемический эффект, а в том, что они его изначально определяют. Сама цель обусловливает запоминание, поскольку в ней пред­ставлено поле мотивов и смыслов. Именно мотивационно­смысловая ориентация на будущее образует человеческую память, "обязывая" ее удерживать то, что было, для того, что будет [выделено мною. — А.А.]» (Середа, 1984, с.139).

Перспективность понимания мотивационно-смысловых ориентаций личности на будущее как ядерных структур Образа мира в целом и системообразующем факторе че­ловеческой памяти в частности, состоит в том, что это направление разработки представлений об Образе мира позволяет наметить пути преодоления существующего в психологической науке разрыва между психологией по­знания и психологией личности.

Таким образом уже сегодня появляются основания на­деяться, что постановка в центр психологии познания проблемы построения Образа мира дает возможность еще больше приблизиться к пониманию многомерных целост­ных проявлений психической реальности, раскрыть та­кие детерминанты человеческой памяти, как изменения мира в физическом, биологическом и социальном време­ни, и наконец, создать не разорванный на отдельные пси­хические функции и процессы единый курс преподавания психологии.


 Литература

Адам В. Восприятие, сознание, память: Размышления био- лога. М., 1983.

Асмолов А.Г. Личность как предмет психологического иссле­дования. М., 1984.

Асмолов А.Г., Михалевская М.Б. От психофизики «чистых» ощущений к психофизике «сенсорных задач» // Проблемы и методы психофизики / Под ред. А.Г.Асмолова, М.Б.Михалевской. М., 1974.

Бернштейн Н.А. О построении движений. М., 1947.

Велинковский Б.М. Образ мира как гетерархия систем отсчета //А.Н.Леонтьев и современная психология / Под ред. В.П.Зинченко, О.В.Овчинниковой, О.КЛихомирова. М., 1983.

Головаха Е.И., Кроник А.А. Психологическое время личности. Киев, 1984.

Леонтьев А.Н. Образ мира // Леонтьев А.Н.Избранные пси­хологические произведения: В 2 т. М., 1983. Т. 2.

Петухов В.В. Образ мира и исследования психологии мыш­ления // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1984. № 4.

Рубинштейн С.Л. Человек и мир // Рубинштейн С.Л. Пробле­мы общей психологии. М., 1973.

Середа Г.К. О значении научного вклада П.И.Зинченко в раз­витие психологии памяти // Вопросы психологии. 1984. № 6.

Смирнов С.Д. Мир образов и образ мира // Вестник моек, ун­та. Сер. 14, Психология. 1981. № 2.

Перспективы исследования смысловых образований личности[23]

Проблема личности по своей практической и теорети­ческой значимости относится к одной из фундаменталь­ных проблем в современной психологии.

В качестве отправной точки и базы для исследования природы личности нами приняты методологические прин­ципы анализа личности, сформулированные в русле об­щепсихологической теории деятельности (А.Н.Леонтьев). В одной из своих последних неопубликованных работ.

А.Н.Леонтьев дает следующую характеристику предмета психологии личности: «Личность ≠ индивид; это особое качество, которое приобретается индивидом в обществе, в целокупности отношений, общественных по своей при­роде, в которые индивид вовлекается, сущность личнос­ти в “эфире” (Маркс) этих отношений <...>.

Иначе говоря: личность есть системное и поэтому “сверхчувственное” качество, хотя носителем этого ка­чества является вполне чувственный, телесный инди­вид со всеми его прирожденными и приобретенными свойствами.

Они, эти свойства, составляют лишь условия (предпо­сылки) формирования и функционирования личности — как и внешние условия и обстоятельства жизни, выпада­ющие на долю индивида.

С этой точки зрения проблема личности образует новое психологическое измерение;

иное, чем измерение, в котором ведутся исследования тех или иных психических процессов, отдельных свойств и состояний человека;

это исследование его места, позиции в системе, кото­рая есть система общественных связей, общений (Verkehr), которые открываются ему;

это исследование того, что, ради чего и как использует человек врожденное ему и приобретенное им: даже черты его темперамента — и уж, конечно, приобретенные зна­ния, умения, навыки, мышление» (Леонтьев А.Н., рукопись).

Далее, двигаясь в своем анализе личности как особого «сверхчувственного» качества, А.Н.Леонтьев конкретизи­рует понимание этого качества в понятии личностного смысла, в представлении о развитии личности как ста­новлении «связной системы личностных смыслов». Для обозначения специфической базовой единицы личности, «ядра» личности нами и вводится термин «смысловое образование», центром которого является связная система личностных смыслов.

Чтобы объемнее представить характеристики смысло­вых образований, укажем вначале некоторые исторические истоки возникновения представлений об этой реальнос­ти, приведем один из феноменов, иллюстрирующий про­явления смысловых образований, а затем выделим некоторые их свойства и объективно фиксируемые пока­затели.

Впервые представление о той особой психической реальности, которая обозначается нами термином "смысловые образования", появляется в работах основоположников марксизма. Как известно, в работах К.Маркса развито представление о сознании как неоднородной реальности, включающей по крайней мере два уровня: уровень рационального, рефлексивного сознания и уровень практического, "дорефлексивного" сознания, которое непосредственно порождается потребностями субъекта, его материальным, и социальным бытием (см. Мамардашвили, 1968). Практическое сознание, в свою очередь, определяет рациональное сознание субъекта, "рационализируется"; так, буржуазный идеолог, который на уровне рационального сознания осознает мотивы своего поведения; как стремление к познанию истины, на уровне «дорефлексивного» сознания классово обусловлен, зависим от сво­его социального положения.

Именно к этому последнему, дорефлексивному уровню и относит К.Маркс такие образования, как «объектив­ные мыслительные формы» (например, веру в существо­вание стоимости и цены труда, религиозные верования и т.п.), существование которых порождено объективным со­циальным бытием и не зависит от степени их рациональ­ного объяснения. В работах К.Маркса отчетливо проступают такие свойства подобных образований, как сверхчувствен­ность, бытийная обусловленность, способность к «раци­онализации» и другие (Маркс, Энгельс, т. 3, 23).

В советской психологии, основанной на марксистской методологии, представления о смысловых образованиях начинают формироваться в исследованиях школы Л.С.Вы­готского, А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурия. Еще в классической работе Л.С.Выготского «Мышление и речь» предпри­нимается попытка найти единицу, выражающую единст­во аффективных и интеллектуальных процессов. «Анализ, расчленяющий сложное целое на единицы, — пишет Выготский, — <...> показывает, что существует ди­намическая смысловая система, представляющая собой единство аффективных и интеллектуальных процессов. Он показывает, что во всякой идее содержится в перерабо­танном виде аффективное отношение человека к действи­тельности, представленной в этой идее. Он позволяет раскрыть прямое движение от потребности и побуждений человека к известному направлению его мышления и об­ратное движение от динамики мысли к динамике поведе­ния и конкретной деятельности личности» (Выготский,1956, с.54).

Позднее в теории деятельности А.Н.Леонтьева выде­ляется понятие личностного смысла — отражения в со­знании личности отношения мотива деятельности к цели действия. Будучи порождением жизни, жизнедеятельности субъекта, система личностных смыслов является кон­ституирующей характеристикой личности. В них действи­тельность открывается со стороны жизненного значения знаний, предметных и социальных норм для самого дей­ствующего ради достижения тех или иных мотивов чело­века, а не только со стороны объективного значения этих знаний (Леонтьев А.Н., 1975).

В отличие от сферы знаний и умений смысловые обра­зования личности не поддаются непосредственному произ­вольному контролю. Включенность смысловых образований в породившую их деятельность и неподвластность этих образований непосредственному произвольному контро­лю составляют их важнейшую особенность.

Следует специально отметить, что акцентирование этой особенности смысловых образований дает возможность отграничить понятие смысловых образований от таких понятий, как «отношение» (В.Н.Мясищев), «значащие переживания» (Ф.В.Бассин), «значимость» (Н.Ф.Добрынин). Смысловые образования относятся к глубинным об­разованиям личности. Их кардинальное отличие от таких существующих на поверхности сознания образований, как «отношения», «значащие переживания» и т.д., изменяю­щиеся непосредственно под влиянием вербальных воздей­ствий, состоит в том, что изменение смысловых образований всегда опосредовано изменением самой дея­тельности субъекта (Асмолов, 1977).

Укажем в качестве примера один из феноменов прояв­ления смысловых образований. При выполнении детьми- дошкольниками определенных заданий оказалось, что хотя испытуемые безошибочно выполняли эти задания наеди­не с экспериментатором, однако при последующем вы­полнении одновременно со взрослым партнером они копировали ошибки последнего. Специальный анализ по­казал, что подражательность в поведении детей не может быть объяснена недостаточной сформированностью ин­теллектуальных функций и произвольной регуляции по­ведения; в ее основе лежит особое смысловое образование (глобальная подражательность взрослому). Характерно, что данное смысловое образование не удалось изменить лишь путем формирования умения контролировать взрослого только в вербальном плане; его изменение оказалось возможным лишь в результате «инверсии» позиций ребенка и его взрослого партнера в экспериментальной ситуации, придания ребенку позиции образца поведения и тем самым изменения его деятельности (Субботский, 1976, 1977, 1978).

Употребление понятия «смысловое образование» пред­полагает выделение его свойств и фиксируемых в экспе­рименте показателей. Как следует из вышесказанного, подлежащими изучению свойствами смыслового образо­вания являются:

1) производность от реального бытия субъекта, его объективной позиции в обществе;

2) предметность (ориентированность на предмет дея­тельности; смысл всегда есть смысл чего-то);

3) независимость от осознания;

4) некодифицируемость (невозможность прямого воп­лощения в системе значений) (Леонтьев А.А., 1969).

Смысловые образования в экспериментальном иссле­довании могут быть выявлены путем регистрации следую­щих показателей:

а) «отклонения» поведения от нормативного для дан­ной ситуации;

б) предмета, на который ориентировано поведение;

в) социальной позиции субъекта, от которой смысло­вое образование производно;

г) степени осознанности смыслового образования са­мим субъектом.

На наш взгляд, существенное продвижение в разра­ботке проблемы личности может быть достигнуто лишь в том случае, если во главу угла конкретных исследований личности будет поставлен принцип, учитывающий преж­де всего такую указанную выше особенность смысловых образований личности, как производность от реального бытия субъекта, а именно принцип «деятельностного опос­редования». Суть этого принципа состоит в следующем: для того чтобы исследовать и трансформировать смысло­вые образования, необходимо выйти за рамки самих этих образований и изменить систему деятельностей, порож­дающих смысловые образования.

Последовательная реализация принципа деятельност­ного опосредования выдвигает в настоящий момент на передний план две взаимодополняющие задачи — содер­жательную и методическую.

Первой задачей является исследование «большой» и «малой» динамики смысловых образований в личности.

Под «большой динамикой» развития смысловых обра­зований понимаются процессы рождения и изменения смысловых образований личности в ходе жизни человека, в ходе смены различных видов деятельности.

В советской психологии работами Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева, С.Л.Рубинштейна, Д.Б.Эльконина, А.В.Запорожца, П.Я.Гальперина, Л.И.Божович, а также педагогическими исследованиями А.С.Макаренко и его последователей разработано фундаментальное представ­ление о позиции ребенка в обществе, ее функциях в систе­ме общественных отношений как детерминантах личности.

Вместе с тем эти новые представления существуют в виде достаточно общих положений, которые нуждаются в конкретизации и экспериментальном обосновании на материале развития у ребенка таких качеств личности, как, например, моральное поведение, альтруизм, творческая независимость и др. Ощущается необходимость и во вклю­чении этих представлений в более широкий контекст мето­дов и средств формирования личности в разных культурах, в разные исторические эпохи, т.е. в контекст истории вос­питания.

Не менее остро ощущается потребность в психологи­ческой разработке практически прикладных проблем формирования личности — разработке, которая до сих пор велась преимущественно в сфере педагогики. Так, на­пример, в настоящее время неясно, каковы те личност­ные качества, которые необходимо формировать у детей в дошкольных учреждениях. Хотя ряд качеств («взаимопо­мощь», «отзывчивость» и т.д.) выделяется воспитателями интуитивно, в программе воспитания детей в дошколь­ных учреждениях по существу отсутствуют научно обо­снованные методики целенаправленного воздействия на личность ребенка; процесс воспитания (в отличие от обу­чения) идет стихийно. Необходимо, таким образом, вы­делить и научно обосновать важность формирования у ре­бенка тех или иных конкретных личностных качеств; экспериментально исследовать структуру этих качеств; разработать психологически обоснованные методики фор­мирования этих качеств личности; приспособить методи­ки, полученные в лаборатории, к реальным условиям воспитания в детских учреждениях. В настоящее время та­кая работа ведется; ее важным практическим итогом яв­ляется специальная «Программа формирования личности ребенка в условиях детского сада», апробируемая на прак­тике (Е.В.Субботский).

Чрезвычайно остро и актуально стоит вопрос о психо­логических механизмах функционирования смысловых образований в зрелом периоде жизни человека. Этот пе­риод до сих пор остается наиболее «темным», малоизу­ченным в психологии личности. Между тем есть основа­ния утверждать, что и за границей подросткового, юношеского возраста развитие личности идет отнюдь не линейно, лишь как расширение уже выработанных мо­тивационных устремлений. Здесь, так же как и в динами­ке детского развития (Эльконин, 1974), могут по тем или иным причинам (изменения «социальной ситуации раз­вития» — Л.С.Выготский — длительная болезнь, возраст­ные перестройки и др.) возникать несоответствия, про­тиворечия между характером мотивов и уровнем развития операционально-технических средств, которыми распо­лагает человек, что ведет в конечном итоге к смене моти­вов и трансформации прежних смысловых образований. Действия, как отмечал А.Н.Леонтьев, могут как бы пере­растать тот круг деятельностей, которые они реализуют, и вступать в противоречия с породившими их мотивами (Леонтьев А.Н., 1975). На этих этапах и возникают мало­изученные доселе кризисы развития зрелой личности.

Как показывают наши предварительные наблюдения, эти кризисы зрелости не столь резки, как, скажем, психо­логический кризис отрочества, не столь строго привязаны к определенным возрастным рамкам. Они чаще протекают более сглажено, а порой могут вовсе отсутствовать в той или иной конкретной жизни, но самая тенденция к возник­новению в определенные периоды специфических трудно­стей развития личности представляется несомненной.

Аномальное, дисгармоничное развитие личности или, напротив, нормальное, гармоничное отличаются друг от друга не тем, что в первом случае наличествуют противо­речия, а во втором отсутствуют. И в том и в другом случае движущей силой остаются противоречия. Однако в пер­вом случае эти противоречия, например противоречия между операционально-технической и мотивационной сторонами деятельности, становятся так или иначе «зло­качественными», переходят во внутренние конфликты, разрешаются неадекватными способами или, напротив, маскируются, выражаются в тех или иных формах «психологической защиты». Это ведет лишь к усугубле­нию возникшей дисгармонии.

Во втором случае противоречия выступают в качествен­но отличных формах (Анциферова, 1978; Зейгарник, 1979). Они выступают как достаточно осознанные, ясно пред­ставляемые в связи с прошлым и будущим субъекта, со­отнесенные с общими смыслообразующими устремлени­ями человека, его нравственными идеалами, т.е. как находящиеся в конечном итоге в гармонии со всем ходом развития данного человека.

В настоящее время начаты исследования смысловых образований зрелой личности по ряду направлений (Бра­тусь, 1974, 1977 а, б; Зейгарник, 1971, 1976, 1979; Зейгар­ник, Николаева, 1977; Коченов, Николаева, 1978). В исследованиях Б.В.Зейгарник, Б.С.Братуся, Н.И.Евсиковой и др. выявляются и изучаются такие механизмы раз­вития личности, как взаимодействие «реальных» и «идеальных» целей, сдвиг мотива на цель и т.п., условия их нормального и отклоняющегося функционирования (К.Г.Сурнов, Е.Н.Голубева). Исследуется роль сознания в регуляции ведущих видов деятельности, влияние особенно­стей «внутренней картины мира» на изменение смысло­вых образований (В.В.Николаева), общие закономерности аномального развития личности (Б.В.Зейгарник), влия­ние различных видов общения на формирование смысловых образований личности, проблема периодизации раз­вития личности (Моргун, 1976).

Объектами изучения в соответствии с названными зада­чами выбраны как разнообразные феномены нормального развития личности, так и некоторые достаточно распрост­раненные варианты искривления развития (невротичес­кие отклонения, асоциальное поведение, искажение самовосприятия, пьянство и др. — Братусь, 1974). Пред­полагаемым результатом исследований этого направления и будет выявление закономерностей формирования лич­ности на самых разных этапах жизненного пути. Помимо теоретических данных, итогом исследования будет целый ряд практических рекомендаций и разработка конкрет­ных способов их осуществления в области воспитания, а также коррекции тех отклонений, которые могут препят­ствовать эффективному и полному развитию личности.

Другая задача, встающая при исследовании смысло­вых образований, носит методический характер. Она на­целена на разработку конкретных методов, отвечающих принципу деятельностного опосредования и позволяющих диагностировать и преобразовывать смысловые образо­вания личности.

Смысловые образования личности феноменально выс­тупают в виде детерминант закономерного движения лич­ности и кажущихся случайными, немотивированными отклонений в ходе осуществления ситуативно-заданной деятельности.

Как показывают некоторые данные, подобные откло­нения могут выступать как в макроформах (например, феномен Ленина — см. Петровский В.А., 1975, феномен бескорыстного риска и т.д.), так и в микроформах (об­молвки, ослышки, ошибки восприятия), объяснение кото­рых недостаточной сформированностью интеллектуальных функций явно противоречит фактам. Общая черта, объе­диняющая эти две формы отклонений, состоит в том, что они появляются тогда, когда поведением личности руководят какие-то скрытые от исследователя мотивы. Однако за макропроявлениями и микропроявлениями смысловых образований личности стоят различные механизмы развития деятельности субъекта. В случае мак­ропроявлений эти отклонения детерминируются надситуа­тивной активностью личности и, следовательно, свиде­тельствуют о зарождении нового вида деятельности. В случае же микропроявлений вроде описок, обмолвок и т.д., т.е. различных сбоев в нормальном протекании деятельнос­ти, эти отклонения определяются смысловыми установ­ками и, следовательно, приоткрывают мотивы исходной деятельности.

Одним из возможных методов, позволяющих выделять и контролировать смысловые образования, является ме­тод изменения позиции ребенка в социальной ситуации. В ходе проведенных экспериментальных работ (Субботский,1976, 1977) обрисовались контуры определенного методического подхода к изучению и изменению смысловых образований личности ребенка, состоящего из трех ос­новных этапов.

Первый этап, на котором ставится «задача на смысл», осуществляется путем наблюдения или эксперименталь­ного воспроизведения такого поведения испытуемого, которое отклоняется от оптимальной линии достижения цели. Если это отклонение превышает границы, в кото­рых появление объясняется недостаточной сформирован- ностью интеллектуальных функций, т.е. если оно больше некоей величины, возможной при наличии только создан­ных и контролируемых экспериментатором мотивов ис­пытуемого, есть основания полагать, что у испытуемого возникли новые мотивы, свидетельствующие об измене­нии смысла ситуации.

На втором этапе исследования проводится анализ струк­туры смыслового образования. Первая ступень анализа зак­лючается в доказательстве того, что полученное отклонение нельзя объяснить недостаточной «техничес­кой оснащенностью» субъекта. Это достигается путем ней­трализации предполагаемого скрытого мотива при сохранении операционально-технической структуры ре­шаемой субъектом задачи. Объективным показателем ней­трализации мотива является исчезновение отклонений в поведении испытуемого. Второй ступенью является рас­крытие относительной силы составляющих смысловое образование мотивов.

Наконец, третий, формирующий этап исследования опирается на экспериментально выделенные и контроли­руемые смысловые образования. Он состоит в изменении позиции субъекта в социальной ситуации и тех объектив­ных функций, которые выполняет в данной ситуации по отношению к нему та или иная действительность. При этом операционально-техническая структура действий, «интел­лектуальный состав» должны оставаться неизменными. По существу, такое формирование равнозначно созданию новых мотивов, но не прямому, через задание или инструк­цию, а косвенному, через изменение смысла ситуации (принцип деятельностного опосредования); показателем успешности формирования будет исчезновение фиксиро­ванных ранее отклонений в поведении ребенка.

При изучении «большой» динамики смысловых образова­ний в зрелом возрасте как достаточно продуктивный зарекомендовал себя метод психологического анализа кли­нического, жизненного материала. Этот метод подразу­мевает ряд этапов: сбор клинических данных, составление типичной истории становления феномена, психологичес­кая квалификация полученных данных и др., которые призваны подвести к созданию собственно психологи­ческой «модели» формирования интересующих нас фе­номенов, высказать и обосновать гипотезу о внутренних психологических связях, приведших к их появлению (Братусь, 1974; Зейгарник, 1971).

Важное место в изучении особенностей личности в зрелом возрасте может занять и ряд других методов, апро­бированных в отечественной психологии. Перспективны­ми здесь представляются следующие направления. Как показал ряд исследований (см. работы Б.В.Зейгарник и ее сотрудников), ценным и далеко еще не полностью ис­пользованным методическим путем является путь опосредованного выявления особенностей личности с помощью методик, направленных на изучение познавательных про­цессов (классификация предметов, метод Выготского-Сахарова и др.). Даже то, как испытуемый «принимает» то или иное задание или инструкцию, как он справляется с трудностями в решении, как реагирует на заслуженную или незаслуженную похвалу или порицание экспе­риментатора, может свидетельствовать о существенных чертах его личности. Особенно продуктивными оказались эксперименты, в которых специально варьировались фор­мы задания инструкции и поведения экспериментатора во время опыта.

Следующим методическим путем является группа при­емов, непосредственно направленных на изучение тех или иных особенностей личности. Ярким примером таких мето­дик остаются эксперименты, разработанные в школе К.Левина (уровень притязаний, исследования замещения и др.).

Как продуктивные зарекомендовали себя и методы изучения самооценки (например, метод Дембо-Рубинштейн).

Выше уже отмечалось, что с особой остротой встает вопрос о методах диагностики и формирования смысло­вых установок личности (Асмолов, 1979).

Ориентиром при поиске и выборе методов, направ­ленных на диагностику смысловых установок личности, служит выделенный нами методический прием исследо­вания установочных явлений — прием искусственного пре­рывания, сбоя деятельности (Асмолов, 1977, 1979). Этому приему, например, отвечают такие ситуации, в которых цели и способы действия прямо не заданы самим контек­стом ситуации и в которых личности предоставляется воз­можность выбрать наиболее специфичные для нее способы поведения. В этом случае последовательность и характер действий не представляют готовый, определенный «эта­лон», а создаются благоприятные условия для актуализа­ции наиболее характерных для личности в подобных ситуациях смысловых установок.

Множественность выбора целей и действий, неопре­деленность ситуации являются основной характеристикой ситуаций в такого рода методах, как метод тематического апперцептивного теста, метод чернильных пятен Рорша­ха, метод незаконченных предложений. В связи с этим и начаты исследования, направленные на обоснование и использование этих методик как методов диагностики ус­тановок личности (Реньге, 1978 б, в). Эта линия исследо­ваний непосредственно смыкается с исследованиями формирования и восстановления смысловых установок личности.

Предварительная работа в этом направлении показала, что адекватным для изучения разноуровневых установок личности является принцип построения эксперименталь­ной модели, берущей начало от исследований К.Левина, который условно может быть назван принципом «игро­вой имитации». Эксперимент указанного типа отличается особыми характеристиками, главными из которых явля­ются: а) имитация в лабораторных условиях некоторой естественной ситуации; б) активное «игровое» поведение экспериментатора и использование подставных лиц (Ба­сина, Насиновская, 1977). В дальнейшем планируется от­работка экспериментальной модели, основанной на принципе «игровой имитации», и изучение на ней реаль­ных условий, влияющих на формирование смысловых альтруистических установок.

Задача выделения и разработки целого арсенала мето­дов, построенных на основе принципа деятельностного опосредования, приобретает особую значимость в свете такой сугубо практической и жизненно важной пробле­мы, как проблема воспитания личности. Следует особо подчеркнуть, что с нашей точки зрения психологическим объектом воспитания являются смысловые образования личности (Асмолов, 1977,1979). Из подобного понимания пси­хологического объекта воспитания вытекает то, что перевоспитание личности всегда идет через реорганиза­цию деятельности и не может осуществляться посредством воздействий чисто вербального характера. Здесь необхо­димо специально оговориться, уточнить представление о вербальных воздействиях. Под вербальными воздействиями имеются в виду лишь воздействия посредством текста (Бас­син, 1978; Хараш, 1978), через которые передается систе­ма значений, сумма знаний о действительности, а не воздействия, выражающие личностные смыслы и смыс­лообразующие мотивы деятельности. К числу последних прежде всего относится такая специфическая форма дея­тельности общения, как искусство, основная особенность которой и состоит в том, чтобы, по выражению А.Н.Леонтьева, суметь побороть равнодушие значений и передать личностные смыслы (см. Братусь, 1974). Истинное искус­ство как раз и является одним из самых могучих источни­ков формирования и изменения смысловых образований личности. Поэтому, выдвигая положение о том, что пере­воспитание личности всегда идет через реорганизацию де­ятельности, мы, конечно, подразумеваем и такую форму деятельности, как общение, особенно общение посред­ством искусства.

В настоящее время уже получены данные, которые по­зволяют судить о действенности методов, построенных на принципе деятельностного опосредования, в такой выде­ленной нами специальной области исследования личнос­ти, как восстановительное воспитание тех или иных нарушенных смысловых образований личности, в частнос­ти смысловых установок личности. Речь идет о том, что процесс реабилитации рассматривается как особый слу­чай воспитания личности и, соответственно, как процесс трансформации и смысловых образований личности. По­добное понимание реабилитации приводит к возникно­вению особой задачи — задачи выделения принципов и выработки конкретных приемов восстановительного вос­питания. Предварительно полученные данные (Реньге, 1978 а, в), а также анализ литературы (Бернштейн, 1947; Леон­тьев А.Н., Запорожец, 1945; Лурия, 1969; Цветкова, 1972) позволяют выдвинуть два гипотетических принципа восстановительного воспитания: а) принцип «опоры на сохранные смысловые установки личности»; б) принцип «включения» личности в значимую деятельность (А.Г.Ас­молов, В.Э.Реньге).

Описанный подход к изучению смысловых образова­ний предполагает разработку проблемы личности не столько в интрасубъектном, сколько в интерсубъектном плане, рассматривающем личность сквозь призму комму­никативных взаимодействий, в которые она включается.

Основания интерсубъектного подхода к исследованию личности, вытекающие из критики ограниченности тра- диционно-интрасубъектного понимания человеческого «я», четко сформулированы А.Н.Леонтьевым: «Мы при­выкли думать, что человек представляет собой центр, в котором фокусируются внешние воздействия и из кото­рого расходятся линии его связей, его интеракций с внеш­ним миром, что этот центр, наделенный сознанием, и есть его «я». Дело, однако, обстоит вовсе не так. <...> Многообразные деятельности субъекта пересекаются меж­ду собой и связываются в узлы объективными, обществен­ными по своей природе отношениями, в которые он необходимо вступает...» (Леонтьев А.Н., 1975, с.228). Че­ловеческое «я» оказывается таким образом включенным в общую систему взаимосвязей людей в обществе, при этом не растворившимся в ней, а, напротив, обретающим и проявляющим в ней силы своего действия.

Это положение А.Н.Леонтьева явилось одним из ис­ходных при разработке метода группового воздействия на личность больных с афазией, задачей которого является восстановление речи и трансформация смысловых обра­зований личности у этого контингента больных в ходе реабилитации. Данная форма восстановительного обуче­ния больных позволяет реализовать принцип деятельнос­тного опосредования смысловых образований личности при помощи использования различных видов общения как одной из форм деятельности, а также различных видов предметной деятельности (частично в игровой форме).

Подобная реабилитационная работа методом группо­вых занятий проводится уже более четырех лет. Получен­ные экспериментальные и клинические данные позволяют говорить о возможности эффективного использования методов группового воздействия на больных с афазией как для преодоления дефектов личности, так и в восста­новлении способности к вербальному и невербальному общению. Указанная форма воздействия на патологические изменения личности способствует не только преодолению частных дефектов, но прежде всего социальной реадапта­ции больных. Опора на различные виды деятельности, в группе способствует восстановлению смысловых образо­ваний личности. Что же касается восстановления самой речи, то воздействие на личность больных через их группо­вое взаимодействие способствует восстановлению как об­щего модуса вербального общения человека с человеком, так и восстановлению таких внешних характеристик ком­муникативной функции речи, как ее активность и интенциональность (Цветкова, 1972, 1975; Цветкова, Глозман, Калита, Цыганок, 1977).

В дальнейшей разработке проблемы личности под интерсубъектным углом зрения мы исходим из противопос­тавления закрыто-монологической и открыто-диалогичес­кой форм общения. Первая из них характеризуется применением ситуативно сообразных конвенциально-ролевых «масок», тогда как для второй типична открытая фокусировка партнеров, пересечение их деятельностей (Хараш, 1977 а,б) на личностно-осмысленном общем предмете, про­изводственной задаче, социальной норме или ценности, лич­ной проблеме. Предполагается, что открыто-диалогическое общение как раз и является одним из стимуляторов созре­вания смысловых образований и роста личности (Хараш,1978). Эту гипотезу мы предполагаем проверять и конкрети­зировать, изучая функции открыто-диалогического обще­ния в воспитательном процессе, а также смысловую структуру диалогического сообщения в связи с уровнем его воздейственности, взаимодействие коммуникатора и реци­пиента в процессе публичного выступления и т.д. Особая роль отводится в нашем исследовании анализу процессов, протекающих в специально организованных группах откры­того общения, воспроизводящих в своей структуре много­образную совокупность типичных межличностных взаимодействий.

Проверка принципов изучения личности, описанных в этой работе, ведется сейчас в целом ряде теоретических и экспериментальных исследований, которые должны в перспективе привести к созданию системы приемов вос­питания и коррекции, построенной на принципе деятель­ностного опосредования. Такая система приемов могла бы быть названа смыслотехникой.

В заключение хочется отметить, что в этой статье лишь поставлены некоторые проблемы и выделены принципы, которые легли в основу программы, созданной группой по исследованию личности на факультете психологии МГУ. Мы надеемся, что кратко очерченные нами проблемы «боль­шой» и «малой» динамики смысловых образований личности и методы, построенные по принципу деятельностного опосредования, выступят в роли ориентиров для будущих конкретных исследований по психологии личности.


Литература

Анциферова Л.И. Некоторые теоретические проблемы пси­хологии личности // Вопросы психологии. 1978. № 1.

Асмолов А.Г. Деятельность и уровни установок // Вестник Моск.ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 1.

Асмолов А.Г. Деятельность и установка. М., 1979.

Асмолов А.Г., Петровский В.А. О динамическом подходе к психологическому анализу деятельности // Вопросы психоло­гам. 1978. № 1.

Басина Е.З., Насиновская Е.Е. Роль идентификации в форми­ровании альтруистических установок личности // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 4.

Бассин Ф.В. У пределов распознанного: к проблеме предречевой формы мышления // Бессознательное: природа, функ­ции, методы исследования. Тбилиси, 1978. Т. 3.

Бернштейн Н.А. О построении движений. М., 1947.

Братусь Б.С. Психологический анализ изменений личности при алкоголизме. М., 1974.

Братусь Б.С. Об одном механизме целеполагания // Вопросы психологии. 1977 а.№ 2.

Братусь Б.С. Психологические аспекты нравственного раз­вития личности. М., 1977 б.

Выготский Л.С. Избранные психологические произведения. М., 1956.

Зейгарник Б.В. Личность и патология деятельности. М., 1971.

Зейгарник Б.В. Патопсихология. М., 1976.

Зейгарник Б.В. К вопросу о механизмах развития личности // Вестник Моск.ун-та. Сер. 14, Психология. 1979. Ш 1.

Зейгарник Б.В., Николаева В.В. Психологические проблемы в медицине // Вестник Моск.ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 3.

Коченов М.М., Николаева В.В. Мотивация при шизофрении. М., 1978.

Леонтьев А.А. Смысл как психологическое понятие // Пси­хологические и психолингвистические проблемы владения и овладения языком. М., 1969.

Леонтьев А.А.Психологический подход к анализу искусства // Эмоциональное воздействие массовой коммуникации: педагоги­ческие проблемы. М., 1978.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

Леонтьев А.Н. О личности. Из архива М.ПЛеонтьевой. (Ру­копись).

Леонтьев А.Н, Запорожец А.В. Восстановление движений. М., 1945.

Лурия А.Р.Высшие корковые функции человека. М., 1969.

Мамардашвили М.К. Анализ сознания в работах Маркса // Вопросы философии. 1968. № 6.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3. 630 с.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23. 908 с.

Моргун В.Ф. Психологические проблемы мотивации учения // Вопросы психологии. 1976. № 6.

Петровский В.А. К психологии активности личности // Воп­росы психологии. 1975. № 3.

Петровский В.А. Активность субъекта в условиях риска: Ав- тореф. дис.... канд. психол. наук. М., 1977.

Ренъге В.Э. Влияние социального окружения при некоторых изменениях трудовой деятельности. Вестник Моск.ун-та. Сер. 14, Психология. 1978 а. № 1.

Ренъге В.Э. Тематический апперцептивный тест. Практикум для студентов факультета психологии. (Рукопись), 1978 б.

Ренъге В.Э. Роль личностного фактора в восстановлении тру­довой деятельности больных шизофренией: Автореф. дис.... канд. психол. наук. М., 1978 в.

Соколова Е.Т. Мотивация и восприятие в норме и патологии. М., 1976.

Субботский Е.В. Психология отношений партнерства у дош­кольников. М., 1976.

Субботский Е.В. Изучение у ребенка смысловых образова­ний И Вестник Моск.ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. 1.

Субботский Е. В. О пристрастности «детского» суждения // Вопросы психологии. 1978. № 2.

Хараш А.У. К определению задач и методов социальной психо­логии в свете принципов деятельности // Теоретические и мето­дологические проблемы социальной психологии. М., 1977 а.

Хараш А.У. Межличностный контакт как исходное понятие устной пропаганды // Вопросы психологии. 1977 б. № 4.

Хараш А.У. Смысловая структура публичного выступления // Вопросы психологии. 1978. № 4.

Цветкова Л.С. Восстановительное обучение при локальных поражениях мозга. М., 1972.

Цветкова Л.С. (Ред.) Проблемы афазии и восстановитель­ного обучения. М., 1975.

Цветкова Л.С., Глозман Ж.М., Калита Н.Г., Цыганок А.А. Со­циально-психологический аспект реабилитации больных с афазией // Проблемы изменения и восстановления психической деятельности. Тезисы докладов к V Всесоюзному съезду психо­логов. М., 1977.

Эльконин Д.Б. К проблеме периодизации психического раз­вития в детском возрасте // Вопросы психологии. 1974. № 4.

Личность: психологическая стратегия воспитания[24]

Перестройка взломала лед молчания вокруг многих острейших проблем школы, положила начало важным переменам в области образования и воспитания, в сфере формирования личности. Вечные вопросы «что есть чело­век», «как рождается личность», «чему учить и для чего учить» перестают восприниматься как узкоспециальные, затрагивающие лишь философов и психологов. Они нахо­дятся в фокусе общественного внимания. Именно в ходе перестройки начал оформляться подлинный социальный заказ на исследование закономерностей психологии и со­циологии развития человека, на разработку психологи­ческой стратегии воспитания личности.


Этот трудный молодой возраст

При обсуждении проблемы, что же за молодежь нынче пошла, встает немало неясных вопросов. Один из них — ус­тановление возрастных границ молодежи. Человека какого возраста можно назвать молодым? Обычно приходится встре­чаться с самым пестрым набором мнений по этому поводу. Одни называют возраст 18 лет, другие тридцать три года, третьи доводят возрастную границу до 40—45 лет или же отвечают: человек молод до тех пор, пока душа молодая. А можно ли вообще установить возраст молодежи как некото­рую раз и навсегда данную величину? Думается, что нет. Психологические исследования показали, что возраст «моло­дых» зависит от возраста тех людей, которые дают оценку. Так, десятилетних, двадцатилетних и семидесятилетних про­сили назвать своего рода «золотую середину», т.е. возраст человека, который еще не стар, но уже и не молод. Десяти­летние сочли ни старым, ни молодым возраст 36; для двад­цатилетних нейтральной точкой оказался возраст 42 года, а для семидесятилетних — 52 года.

В психологии наряду с календарным или паспортным возрастом различают социологический возраст личности. Он зависит от социально-исторического образа жизни, кото­рый присущ человеку. Для того, чтобы рельефнее высту­пила неразрывная связь социологического возраста со временем, назовем некоторые знакомые всем имена — Якир, Тухачевский, Уборевич. По календарному сроку они не перешагнули в годы гражданской войны и тридцати­летней черты. Но кто назовет их мальчиками? Они вели за собой в бой тысячи людей, умели самостоятельно прини­мать решения и несли ответственность как за их судьбы, так и за судьбу революции.

Увы. Иная ситуация, иной социологический возраст — черта молодежи восьмидесятых годов. Разве феномен со­циального инфантилизма не стал довольно характерной чертой социально-психологического облика подрастаю­щих поколений, отличительной особенностью социоло­гического возраста современной молодежи?

В чем суть феномена социального инфантилизма? Его сердцевина — это бегство от выбора и возложение ответ­ственности за принятие решения на плечи другого чело­века. Социальная роль «вечного ребенка» оберегает личность от ответственности. Об искусстве пользоваться своей социальной ролью «ребенка» уже пятилетними, шестилетними детьми красноречиво свидетельствуют по­рой их собственные высказывания: «Я же ребенок. Оставь это, пожалуйста, для меня». Так, от пяти до... тяжело на­звать конечную календарную ступень инфантильности, и шествуют по жизненному пути «вечные дети». Во избежа­ние недоразумений следует сразу же заметить: социально инфантильный человек — это вовсе не обязательно чело­век социально не приспособленный. Советский социолог И.С.Кон справедливо отмечает: «Каждое поколение "стоит на плечах" предыдущего, хотя они не всегда это осозна­ют. То, что кажется старшим юношеской инфантильнос­тью, иногда свидетельствует как раз о высокой социальной.

приспособленности. Десятилетия застоя настолько при­учили многих представителей старшего поколения к тому, что одно нельзя, другое опасно, а третье вообще невоз­можно, что мы уже не хотим пробовать, и эту свою апа­тию передаем детям. Молодежь, формирующаяся сейчас, многие такие запреты игнорирует» (Кон, 1987, с.95—96).

Игнорирование запретов, воинствующий социально-психологический нигилизм — оборотная сторона социаль­ного инфантилизма, которая, на наш взгляд, дает о себе знать в росте различных неформальных молодежных объе­динений. В неформальные объединения школьники преимущественно втягиваются в возрасте 12—14 лет. И не случайно. Психологи называют этот период возрастом «бури и натиска». Здесь не просто красивый образ. В таком возрасте школьник начинает с особым упорством искать путь в жизни, свое «Я». При этом процесс формирования индивидуальности нередко состоит в поиске способов са­моутверждения, подчиняющихся немудреному правилу: «Я шокировал всех, значит, я отличен от всех. Я отбро­сил предлагаемый вами идеал — значит, у меня есть свой... Следовательно, я личность!»

Личность же существует благодаря социальной груп­пе, не в некоем пространстве. В знак протеста против ду­ховных стандартов, против безразличия ближайшего окружения молодежь нередко объединяется в компании, которые обзаводятся своими ритуалами и обрядами. И вновь рассуждения не отличаются сложностью. «Мы про­тив учителя — значит, должны взять то, против чего вы­ступает он. Аккуратность в одежде? Вот вам нарочито неопрятные куртки и вызывающие клетчатые брюки! При­мерное поведение? Что же, получите публичную драку из-за прически или цвета шарфа». За появлением некото­рых неформальных молодежных объединений нередко стоит гротескное восполнение дефицита духовности, например, в обличье такого модного танца, как «брейк».

Что такое «брейк»? По своей психологической сути это символ человека-робота. Против чего является протестом «брейк»? Против того же самого человека-робота, функ­ционера, бюрократа, порой спрятанного под маской доб­родетели. «Стандарт» брейкеров, доросший до жизненной позиции молодого человека, стал более откровенным. Он уже не прячется. Он кричит всем: «Смотрите, я антистан­дарт!» — и упивается эйфорией. В шумном карнавале с «брейкерами», поклонниками «тяжелого металла» и гро­хочущие на мотоциклах по ночным улицам «рокеры», вычурно одетые и остриженные «панки», истово любя­щие спортивных кумиров «фанаты» и представители дру­гих неформальных групп.

Причина возникновения подобных группировок, чаще всего асоциального характера,— в присущей некоторой части молодежи все той же духовной инфантильности, неподготовленности и неумении ориентироваться в жизни, в сфере культуры, музыки, моды, спорта. Молодые люди иногда сами с гордостью величают себя трудными подро­стками. Встречаясь с ними на улицах или наблюдая за ними в таких фильмах, как «Плюмбум, или Опасная игра», «Легко ли быть молодым?», «Курьер», мы спрашиваем: «Откуда они пришли и куда идут? Кто способствовал их появлению?» Движимое беспокойством, общественное мнение, как правило, обращается прежде всего к школе.


Школа и социальная технология воспитания личности

Упрек школе за духовную незрелость молодежи неред­ко высказывают публицисты и социологи, родители и дети. С этим же упреком выступают и сами учителя. Логика под­сказывает: «Школа — центральный социальный институт образования и воспитания подрастающих поколений. В этих поколениях распространяются социально-психологичес­кие болезни. Значит, школа — главный виновник горьких плодов образования и воспитания». Отсюда вытекает вы­вод: «Чтобы по-новому воспитывать и учить молодежь, нужно реформировать школу». Подобное утверждение вер­но, но... недостаточно.

Ахиллесова пята этого вывода состоит в том, что за ним молчаливо проступает взгляд на школу как на «госу­дарство в государстве», т.е. «вырывание» школы из жизни общества. Реформа школы предполагает коренное изме­нение отношений между школой и производством, шко­лой и вузом, школой и семьей, а изменение этих отношений — далеко не только «школьная проблема».

Сейчас нам особенно ясно, что в школе нельзя спря­таться от жизни. Перестройка — это борьба. Но готовы ли к ней выпускники школ? Далеко не всегда. Как же на­учиться этой борьбе, если у нас до сих пор не изжито господство «охранительной», бесконфликтной, догмати­ческой педагогики? Она вовсе исключает такие условия, в которых ученик может проявить гражданское мужество, сделать свой нравственный выбор. Да, сегодня общество требует, чтобы школа воспитывала гражданские, нравст­венные качества у молодежи. Но, требуя это, и само об­щество обязано упорно культивировать те нравственные ценности, что проповедует учитель. Иначе и передовая педагогика обречена на провал.

Не снимая со школы ответственности за духовные раны подрастающих поколений, не будем вместе с тем превра­щать ее в козла отпущения. Только видя все многообразие связей школы и общества, можно, наверное, лучше вести ее перестройку. Что значит школа для общества, а оно — для школы, как соотносится деятельность школы и буду­щее производства, науки, культуры? Какова здесь роль учителя? Размышления над этими вопросами подводят к целостному видению школы в обществе. Без такого виде­ния, пожалуй, нельзя выработать стратегию воспитания личности.

С чего начинать воспитание ученика? Ответ может быть только один: «С изменения отношения к учителю! С пере­стройки его социального статуса в культуре». До тех пор, пока учителя будут зачисляться в многочисленную армию работников непроизводительной сферы, к ним и будут относиться как к работникам, не производящим ценнос­тей. «...Труд, — пишет А.Н.Яковлев, — оказался разделенным на производительный в материальной сфере и непроизводительный — в других. Отсюда и “остаточный” принцип вложений в социальную инфраструктуру, тех­нократизм, недооценка человеческого фактора. Отсюда и материальная и моральная ущербность положения самого квалифицированного и необходимого в условиях НТР труда врача, учителя, инженера, ученого» (Яковлев, 1987, с. 14). Нам нужно осознать, что учитель — это работник, пожалуй, самого трудоемкого духовного производства, производства личности. Изменив социальноэкономический статус учителя как работника духовного производства, мы, несомненно, повысим действенность воспитания подрас­тающих поколений. Разве ценность личности ученика не начинается с ценности личности учителя?

Добившись этого, наверное, можно сделать следующий шаг — перестроить социальную технологию взаимоотно­шений учителя и ученика. Нынешняя система обучения нацелена прежде всего на то, чтобы усердно «снабжать» ученика информацией. А нужна ли ему самому эта информация, те или иные знания, что ему в них интерес­но? Этот вопрос сложившуюся технологию обучения «не волнует». А она, по сути, формирует особый тип личнос­ти — интеллектуального потребителя. Приобретение зна­ний, информации становится самоцелью. В результате и происходит, по меткому замечанию классика советской психологии А.Н.Леонтьева, обнищание души при обогаще­нии информацией.

Учитель дает, ученик берет. Так привыкли к подобно­му положению дел, что оно представляется чуть ли не извечным законом природы. Но проделайте простой эксперимент. Подойдите к незнакомому прохожему на улице и скажите: «Вчера в Бразилии была жаркая пого­да». Вы убедитесь, что от вас отшатнутся и посмотрят как на странненького. Но не нечто ли похожее происхо­дит в школе, когда учитель преподносит ответы учени­ку, который его ни о чем не спрашивал? Обучение нередко — это снабжение ответами без поставленных учеником вопросов. Стоит ли удивляться после этого, что знаменитые детские «почему» исчезают в школе, что в ней так неуютно личности, которую отличает познава­тельная активность? В социальную технологию взаимо­отношений по формуле «учитель снабжает — ученик потребляет» познавательная мотивация ученика не впи­сывается. Знаменитые «почемучки» потому-то и остают­ся в дошкольном детстве, что у них на жизненном пути устанавливается «шлагбаум» — ответы без вопросов. Не тут ли кроется одна из причин социального ин­фантилизма, появления «вечных детей»?


Личность и индивидуальность

От того, как понимается личность, какой образ лич­ности складывается в общественном сознании, зависят действия, нацеленные на воспитание ее. Если, как иногда считают, за проявлениями детской жестокости стоят гены, то в помощники к педагогам нужно срочно звать специа­листов по «генной инженерии», а психологам и социоло­гам — разводить руками, удрученно говоря, «что выросло, то выросло». Если же личность — по ироничному выраже­нию одного из основателей советской психологии, Л.С.Выготского, — кожаный мешок с условными реф­лексами, то педагогика воспитания сведется к удачному подбору стимулов, на которые будут послушно реагиро­вать ученики. Если же личность — пристрастное активное существо, порождаемое жизнью в обществе, стремящееся к достижению целей и отстаивающее своими делами тот или иной социальный образ жизни, то сутью педагогики становится организация деятельности людей, их сотруд­ничество в общем деле. Какое же из приведенных пред­ставлений о личности завоевало права гражданства в советской психологии?

С боями пробило себе дорогу представление о социаль­но-деятельностной сущности человеческой личности. Оно начало утверждаться в психологии сравнительно недав­но, так как многие века поиски сущности личности ско­вывались старой формулой «познай самого себя». Вот исследователи и искали понимание природы личности то под поверхностью кожи человека, например, в тиках его высшей нервной деятельности, то в его субъективных пе­реживаниях. И лишь в прошлом веке прозвучала режущая слух обыденному сознанию идея Маркса о том, что раз­гадку человеческого «я» необходимо искать в мире чело­века.

«... Человек — не абстрактное, где-то вне мира ютящее­ся существо. Человек — это мир человека...» (Маркс, Эн­гельс. Соч., т. 1, с.414). Искать личность человека под поверхностью кожи или в переживаниях отдельного ре­бенка столь же безнадежно, как искать природу стоимос­ти денежных знаков в самой бумаге, на которой они отпечатаны. Вы можете рассмотреть эту бумагу под мик­роскопом, подвергнуть химическому анализу.., и при этом нисколько не приблизитесь к решению вопроса, откуда берется стоимость. Точно так же, сколько бы вы ни знали о темпераменте ученика, особенностях его нервной сис­темы, его росте или весе, вы не найдете в них ключ к пониманию его личности.

Этот ключ лежит в системе общественных отношений, являющихся источником становления личности, или, как их порой называют, «безличными» предпосылками раз­вития личности. Социальные условия жизни, время игры, время учения — все эти предпосылки уже ждут личность при ее появлении на свет, заданы ей обществом. Именно с ними имеем дело, например, обсуждая сложившуюся технологию взаимоотношений ученика и учителя. Здесь нам надо иметь в виду то, что в психологии различают ролевое запрограммированное поведение личности и по­ведение личности как индивидуальности. С некоторой ус­ловностью можно сказать, что роли определяют наружный срез человеческого поведения, его как бы внешний фасад. Благодаря им мы осваиваем опыт культуры. Не стань однаж­ды ролей — и каждый наш шаг окажется проблемой. Со­циальные роли и установки личности тем и ценны, что освобождают нас от процесса принятия решений в стан­дартных, ранее встречавшихся ситуациях.

Но вот ситуация незнакомая, а готовых ролей для по­ведения в ней нет. Тут-то и возникает необходимость выбо­ра, требующая от личности нестандартных решений, т.е. проявлений индивидуальности. Инструкция требует одно, а индивидуальность идет наперекор инструкции, «сознательной» дисциплине, не оправдывает ожиданий. Индивидуальностью трудно управлять. Она постоянно бросает учителю вызов. В ответ появляется стремление убе­речь детство от детства, «отредактировать» индивидуаль­ность личности до стереотипов взрослой «прозы жизни». Личностью становятся, приобщаясь к культуре, а инди­видуальность отстаивают в борьбе за те или иные общече­ловеческие и социальные ценности.

Поэтому-то, если в социальной технологии взаимоот­ношений учителя и ученика нет места для самостоятель­ного выбора, то ученик настойчиво ищет точки опоры для своей индивидуальности в сферах деятельности и со­циальных группах за пределами школы. Получается, что в школе он ведет себя, а за пределами школы — живет.

Так где же существует индивидуальность личности, в каком она обитает пространстве? А.Н.Леонтьев, говоря о личности в ее коперниканском понимании, писал, что я нахожу свое «я» не в себе самом (его во мне видят дру­гие), а во вне меня существующем — в собеседнике, в любимом, в природе, в системе. Еще в более парадок­сальной форме место обитания личности обозначается в исследованиях А.В. и В.А. Петровских. Они утверждают: под поверхностью кожи искать свое «я» бесполезно. Личность проявляется через вклады в других людей, через те изме­нения в жизни других людей, которые мы производим своими действиями, поступками и деяниями.

Нередко услышав подобные рассуждения психологов, учитель спешит отмахнуться от них: «Придумывают не­весть что в своих лабораториях, а мне работать нужно». Однако в том случае, когда речь идет о стратегии воспи­тания, то, казалось бы, странный вопрос о месте обита­ния сущности личности приобретает сугубо практическую направленность. Ведь если согласиться с устойчиво быту­ющим мнением, что личность обитает внутри отдельного человека, а все поступки ребенка жестко выводятся из его собственной биографии, то и процесс воспитания будет строиться, попросту говоря, в лоб: «Ты не должен. Ты не имеешь права. Ты не можешь так поступать. Скажи мне, кто твои родители, и я скажу тебе, кто ты». Груст­ные последствия сведения сути личности к ее индивиду­альным знаниям и переживаниям трудно переоценить. Одним из последствий такого понимания является под­мена в школе воспитания обучением, иллюзия о том, что воспитать — значит объяснить.


Как воспитать личность?

Из-за этой иллюзии в школе господствует чисто сло­весное воспитание. При этом не учитывается, что даже самые правильные слова и призывы не могут научить со­вести, что нечестность рождается не из-за незнания и знанием ее не перекроишь. Нельзя ввести в школьное рас­писание наряду с уроками математики уроки доброты и мужества. Существующая социальная технология обуче­ния привела к растворению воспитания в обучении, а представление о личности как сумме индивидуальных зна­ний и переживаний — к превращению воспитания в по­токи объяснений и нравоучений. Об исчезновении воспитания в школе начинают говорить в последнее время некоторые писатели. Но выход из создавшейся ситуа­ции они ищут, опять же исходя из подкожного понимания человеческого «я». Совесть, доброта, честность— все эти, по их мнению, свойства даны человеку чуть ли не от рож­дения. Не трогайте их, не мешайте их росту — и они в конце концов расцветут. Если бы действительно было так, то оставалось бы уповать на гены «добра» и «совести», а стратегией процесса воспитания стала бы бережливая стра­тегия невмешательства. Крайности, как известно, сходят­ся. И педагогика, подменившая воспитание обучением, и критикующая эту педагогику публицистика, призываю­щая не мешать прорастанию зерен совести в душе ребен­ка, замыкают мир человека в натуре, его индивидуальном сознании, и в итоге... теряет личность.

Пока будем проповедовать, что все пороки и доброде­тели живут в самой натуре ребенка, острие воспитательных усилий будет направляться явно не по адресу. Вглядитесь, как строится воспитательное воздействие. Ученику, нару­шившему те или иные принятые нормы, говорят: «Если и дальше ТЫ будешь всех отвлекать, то ТЕБЯ придется вы­вести из класса». То есть, если ТЫ выйдешь за рамки тех или иных правил, то вот что с ТОБОЙ лично за это от­ступление от правил произойдет. Нетрудно заметить, что такого рода воспитательные воздействия на человеческое «я» обладают двумя особенностями. Во-первых, здесь на первом плане стоит наказание за отклонение от правил, которое ожидает лично совершившего нарушение ученика. Во-вто­рых, все эти воздействия неявно игнорируют явление «зап­ретного плода». Запретный плод, как известно, всегда сладок. Чем больше вы критикуете ученика, говорите ему, что он превратится в отпетого типа, попадет под влияние уличных компаний, тем сильнее привлекаете ученика к этим компа­ниям, к их антиидеалам. Рассказывают, что психологи, за­нимающиеся организацией природоохранной деятельности, провели однажды эксперимент. Они установили на лужайке с одуванчиками небольшой плакат с надписью «По траве ходить строго воспрещается». До этого, заметьте, никто оду­ванчики не топтал. Результаты появления плаката не заста­вили себя ждать. На следующий день одуванчики были вытоптаны. Не стоит ли задуматься о том, сколь часто наши воспитание и пропаганда строятся по формуле «По траве ходить строго воспрещается».

Подмена воспитания личности обучением, дел и по­ступков словами и увещеваниями — вот далеко не пол­ный перечень последствий сведения личности к натуре человека, а тем самым как бы к вещи среди вещей. Иной взгляд на воспитание вытекает из представлений о соци­ально-деятельной природе личности, обретающей свое «я» в процессе совместной деятельности и общения, в про­цессе сотрудничества с людьми.

Убеждения, совесть, честь — все это смысловые уста­новки личности, которые формируются в совместной де­ятельности, в делах и поступках, а не достаются в наследство от родителей и не передаются посредством са­мых правильных слов. «Смыслу не учат. Смысл воспитыва­ется», — любил повторять А.Н.Леонтьев, стремясь донести кардинальное различие между обучением и воспитанием личности.


Об общих принципах воспитания

В каком же направлении нам вести поиск действенных воспитательных приемов? Согласитесь, что эти приемы зависят от искусства учителя, которое никогда не заме­нит никакая наука, в том числе и психология личности. Но эти приемы тогда действенны, когда за ними принци­пы. Вот и поговорим о тех из них, которые буквально выстраданы наукой и практикой.

Думается, что надо прежде всего обратить внимание на такой принцип, как включение ученика в значимую для него деятельность. В нем сфокусирована идея, вытекаю­щая из социально-деятельного понимания природы лич­ности. Эта идея, по сути, была положена в основу воспитательной практики таких выдающихся педагогов, как А.С.Макаренко и В.А.Сухомлинский. Яркий пример того, что включение личности в значимую для нее дея­тельность дает свои ощутимые плоды там, где не срабаты­вает обращенная к индивидуальному сознанию риторика, приводит А.С.Макаренко в «Педагогической поэме». Он рассказывает о том, с какой убийственной иронией вос­питанники выслушали его страстную речь о необходимости резкой перемены их образа жизни. Позднее, вспоминая об этом печальном опыте, А.С.Макаренко писал: «Не столько моральные убеждения и гнев, сколько <...> инте­ресная и настоящая деловая борьба дала первые ростки хорошего коллективного тона». Только в делах, в борьбе произошло у воспитанников изменение их личностных смыслов, поменялось отношение к жизни. Деловая борь­ба, современная деятельность сыграли решающую роль там, где оказались бессильны уговоры и убеждения.

Вероятно, что сейчас для подростков, в том числе и участников неформальных объединений, в первую оче­редь необходима разработка всевозможных форм и видов значимой деятельности. Какой? Да любой! Лишь бы каж­дый из подростков чувствовал, что в ней он нужен и кон­кретным людям, и обществу. Именно он как неповторимая индивидуальность... При этом можно использовать приемлемые формы деятельности, уже ставшие для опре­деленных групп подростков своеобразным рупором инди­видуальности, наполнив их необходимым содержанием. Давайте задумаемся и о том, как важен принцип демон­страции последствий поступка личности для референтной группы, т.е. группы, на нормы, ценности и мнения кото­рой ученик ориентируется в своем поведении. Ученик дол­жен убедиться, к каким последствиям приведет его поступок социальную группу, мнением которой он доро­жит. Личность живет в других людях. Поэтому-то не эго­центрическое увещевание в стиле «какая беда лично с тобой случится, если ты так-то поступишь...» или «какая радость лично тебя ждет, если ты нечто совершишь...», а действенная демонстрация следующих за поступком бед и радостей для референтной группы влечет за собой преобразование смысловых установок и ориентаций лич­ности.

Немалые возможности для перестройки мотивов пове­дения содержит в себе принцип смены социальной позиции ученика. Бывает, что обстоятельства судьбы обрекают его на социальную позицию вечного неудачника, неуспеваю­щего, аутсайдера в классе. Но верно ли, что нужно на примере такого отстающего ученика показывать всему классу то, каким не надо быть? Ведь мы тогда закрепим позицию неудачника, а вместе с ней и растущий комп­лекс неполноценности. В таких случаях любые нравоуче­ния, вызовы на педсовет возымеют скорее негативный, чем позитивный эффект. До тех пор пока не будет измене­на социальная позиция ученика в группе, пока его не вернет в жизнь класса новая социальная роль, он будет искать самоутверждения вне школы. Гонимый в школе, он нередко становится «жестким» лидером компаний свер­стников на улице. Смена социальной позиции и есть тот рычаг, с помощью которого осуществляется переделка стремлений и мотивов личности. Вот и попробуем в техно­логию воспитательного процесса заложить условия, пре­доставляющие ученику возможность совершать выбор разных социальных позиций, свободный переход от од­ной деятельности к другой. В нашей школе каким-то неле­пым образом произошла потеря уникального источника смен социальной позиции — детской игры. Ее почему-то жестко прикрепили к дошкольному возрасту. Между тем именно в игре ребенок овладевает искусством вставать на позицию другого человека, видеть мир глазами другого, осуществлять победы над собственным эгоизмом. Психо­лог Д.Б.Эдьконин писал о значении игры в жизни личнос­ти: «Дело не только в том, что в игре развиваются или заново формируются отдельные интеллектуальные опе­рации, а в том, что коренным образом изменяется позиция ребенка в отношении к окружающему миру и формирует­ся сам механизм возможной смены позиции и координа­ции своей точки зрения с другими возможными точками зрения» (Эльконин, 1978, с.282).

Понимание мысли собеседника без знания мотивов собеседника, нередко говорил Л.С.Выготский, всегда представляет собой неполное понимание. Точно так же воспитание личности без понимания ведущих ее мотивов будет неполным, ущербным воспитанием. В связи с этим и любая воспитательная система должна хоть в какой-то степени дать ответ на вопрос, какова ведущая мотивация у того или иного поколения подрастающей молодежи.

В период крутых перемен у общества обостряется осо­бое чувство — чувство ценности человеческой личности. В самом нашем образе жизни как идеал задана ценность «быть личностью». Именно эта ценность и приводит к рез­кому усилению у молодежи мотивации во что бы то ни стало быть личностью. Образовавшийся в годы застоя де­фицит духовности, атрофия нравственного выбора породи­ли, с одной стороны, страх взрослости, бегство от выбора, социальный инфантилизм, а с другой — жадное стремле­ние добиться самыми различными средствами подтверж­дения своей индивидуальности. В этой ситуации ценность «быть личностью» порой приводит к возникновению осо­бого феномена«игры в личность». Случается, что эту игру принимают за нечто подлинное, легкость в выборе решения — за дерзость, категоричность и безапелляцион­ность — за убежденность, всеядность — за разносторон­ность и многогранность интересов личности или интересов стремящейся обратить на себя внимание молодежной груп­пы. Рано или поздно подделка под личность распознается. Уж очень по своей психологической природе отличают­ся, как старательно их ни маскируй, расхожие интересы, выбранные под влиянием стремления быть не таким, как все, от интересов индивидуальности, отважившейся сде­лать личностный выбор.

Ценность «быть личностью» тогда приводит к возник­новению у человека подлинных мотивов, когда ее моти­вация с потребления, в том числе и интеллектуального, смещается на созидание, на не знающее границ творче­ство. Тогда-то ценность «быть личностью» возвышает че­ловека до истинно человеческого, соединяет его жизнь с жизнью людей, а не обосабливает человека от общества. Ведущая смыслообразующая мотивация «быть личностью» пронизывает всю человеческую жизнь. Если мы не учиты­ваем этой мотивации, то начинаем, например, интерпре­тировать профессиональный выбор ученика как подгонку личности под профессию. Индивидуальность же даже по профессиональному признаку не удается вместить в узкие рамки профессий.

Спросите, кем был по профессии Владимир Иванович Вернадский. Геохимиком, физиком, философом? Он был личностью, а индивидуальность личности всегда шире своей профессии. Жизнь таких людей, как Вернадский,— пример того, что индивидуальность никогда не ставит пе­ред собой цели быть счастливой или быть личностью. Мудрая стратегия формирования личности в том, навер­ное, и состоит, чтобы никогда не ставить перед собой и своими учениками цели быть личностью, а ставить реаль­ные социально и личностно значимые задачи и разрешать их. Чем бы тогда ни занимался человек, он везде оставит социально значимый след, всюду проявит себя как лич­ность.


Литература

Кон И.С. Журнал «Коммунист». 1987. № 4.

Маркс К, Энгельс Ф. Сочинения. Т. 1.

Эльконин Д.Б. Психология игры. М., 1978.

Яковлев А.Н. Журнал «Коммунист». 1987. № 8.

Динамика установок личности в ситуации деловой игры[25]

В последнее время в отечественной психологии наблюда­ется все более усиливающийся интерес к проблеме обще­ния. Этот интерес, на наш взгляд, возник не случайно. Он вызван, во-первых, тем, что общение как специфическая форма деятельности, занимает одно из доминирующих мест в жизни современного человека. Во-вторых, и это главное, интерес к проблеме общения (осознают это сами исследователи общения или нет) связан с принципиально новым отличным от подхода традиционной эмпирической психологии пониманием человека, вытекающим из об­щепсихологической теории деятельности. Суть этого подхо­да с предельной четкостью была сформулирована А.Н.Ле­онтьевым: «...Анализ деятельности и сознания неизбежно приводит к отказу от традиционного для эмпирической психологии эгоцентрического, "птоломеевского" пони­мания человека в пользу понимания "коперниковского", рассматривающего человеческое "я" как включенное в общую систему взаимосвязи людей в обществе» (Леонть­ев А.Н., 1975, с.229). Общение же относится к такой фор­ме деятельности, характеристики которой оказывают наибольшее сопротивление эгоцентрическому «подкож­ному» рассмотрению личности. Картина современных под­ходов к проблеме общения отличается довольно большим разнообразием. У одних исследователей на первый план выступает не столько общение само по себе, сколько ана­лиз влияния общения на функционирование других психи­ческих процессов (Ломов, 1975). В работах целого ряда ав­торов общение выступает как специальный предмет исследования, то есть анализируются его виды, структура, механизмы функционирования и т.д. (Бодалев, 1965; Леонтьев А.А., 1974; Хараш, 1977).

Обе указанные ориентации как бы дополняют друг друга, особенно в тех случаях, когда представители этих направлений сталкиваются с сугубо практическими жиз­ненными задачами вроде задачи анализа роли общения в формировании и воспитании личности и, соответствен­но, задачи поиска путей организации общения с целью увеличения его воспитательного воздействия на личность (Бодалев, 1978; Петровская, 1978). Одна из возможных по­пыток разработки этого вопроса и будет предпринята в данном исследовании.

В поисках методов исследования и воздействия на лич­ность мы обратились к области «деловых игр». Деловые игры возникли как сложные динамические модели сис­тем управления производством. Деловая игра обычно ос­нована на конкретных ситуациях, взятых из реальной жизни, и представляет собой некоторую упрощенную модель действительности. Участники игры берут на себя определенные роли, как правило, административных работников, и разыгрывают заданную хозяйственную ситуацию. Обращение к этому методу не случайно. Оно обусловлено развивающимися в рамках общепсихологи­ческой теории деятельности представлениями о личности как системе смысловых образований и, соответственно, принципах ее исследования и изменения. Раскроем вкрат­це некоторые ключевые понятия этого подхода к пробле­ме личности.

В общепсихологической теории деятельности предлага­ется рассматривать «...личность как новое качество, порож­даемое движением системы объективных общественных отношений, в которое вовлекается деятельность индивида. Личность, таким образом, перестает казаться результа­том прямого наслаивания внешних влияний; она высту­пает как то, что человек делает из себя, утверждая свою человеческую жизнь» (Леонтьев А.Н., 1975, с.224). Реали­зуя принципы содержательно-целостного подхода к лич­ности, А.Н.Леонтьев определяет личность как новое, системное, «сверхчувственное качество». Исследование этого качества — это исследование того, что, ради чего и как использует человек врожденное ему и приобретенное им. Важной проблемой психологии личности, таким об­разом, является проблема формирования действий субъек­та, направленных на свои собственные врожденные или приобретенные способности.

Для обозначения специфической базовой единицы лич­ности, «ядра» личности, вводится понятие личностных смыслов и реализующих их смысловых установок в систе­ме деятельностей. Смысловая установка вызывается моти­вом деятельности и выражает в деятельности личностный смысл в виде готовности, тенденции к сохранению направ­ленности данной деятельности в целом (Асмолов, 1979). Можно выделить следующие характерные особенности смысловой установки и принципы ее исследования.

Смысловая установка, цементируя общую направлен­ность деятельности в целом, непосредственно проявляет­ся в общей субъективной окраске различных входящих в состав деятельности действий.

Смысловая установка может быть как осознанной, так и неосознанной.

Сдвиг смысловой установки всегда опосредован изме­нением деятельности субъекта. Суть принципа деятельност­ного опосредования смысловых образований состоит в том, что раскрытие и перестройка смысловых образований все­гда опосредствованы изменением деятельности: необхо­димо трансформировать саму деятельность, включить субъекта в новую систему деятельностей, чтобы воздейст­вовать на его установки. Само по себе осознание смысло­вых установок не является достаточным условием для их реального изменения. Такое осознание может служить лишь первым этапом их действительной трансформации.

В свете такого понимания личности психологическим объектом воспитания является смысловая сфера личности, система личностных смыслов и реализующих их в дея­тельности смысловых установок. Следовательно, пере­воспитание личности всегда идет через изменение дея­тельности, а тем самым и через изменение смысловых установок и в принципе не может осуществляться посредством воздействия чисто вербального характера (Асмолов, 1979, с.75).

Смысловая установка оказывает регулирующее влия­ние на установки нижележащих уровней. Следовательно, они могут выступать в качестве индикаторов смысловой установки — это целевые, операциональные установки. Эти установки, являются определенным уровнем реализа­ции смысловой, а потому для ее изменения и проявления необходимо менять нижележащие установки. В отличие от изменения ситуации деятельности этот способ воплощает в себе «путь снизу».

Однако регулирующее влияние смысловой установки на установки нижележащих уровней — только одна сторона процесса детерминации деятельности. С другой стороны, деятельность протекает в объективных обстоятельствах, независимых от субъекта, которые прежде всего влияют на ее операционально-техническое звено и выбор целей, и, таким образом, скрывают от нас то смысловое содер­жание, которое данная деятельность несет и реализует. Таким образом, цели и конкретные способы их достиже­ния, а также специфические компоненты деятельности, отражающие собственно ее смысловую установку, не вы­ражают последнюю в явном виде. Следовательно, для изу­чения смысловых установок в деятельности необходимо, чтобы они смогли найти полное выражение в деятельнос­ти испытуемого. Это требует нарушения, сбоя по-старому организуемой деятельности и специального конструиро­вания новой, «гармонично» организованной. Одним из приемов такого нарушения является протекание деятель­ности в новых, неадекватных ей условиях, делающих не­возможным ее осуществление. Этому приему, например, отвечают такие ситуации, в которых цели и способы дей­ствия прямо не заданы личности самим контекстом ситу­ации. Множественность выбора целей и действий или смысловая неопределенность ситуации является основной характеристикой ситуации в так называемых «проектив­ных методиках» (метод Тематического апперцептивного теста — ТАТ, метод чернильных пятен Роршаха, метод незаконченных предложений). Эти ситуации провоциру­ют актуализацию наиболее характерных для личности в подобных ситуациях смысловых установок.

Обращение к ситуации общения в деловой игре и было обусловлено нашими представлениями о личности как сис­теме смысловых образований и принципах их исследования. Действительно, как сделать, чтобы участие испытуемого в эксперименте стало для него деятельностью? Видимо, прежде всего надо выбрать значимую ситуацию, способную мотивировать участников. Ситуации игры, как правило, оказываются очень значимыми для их участников, непос­редственно вызывающими переживание и актуализирую­щими соответствующие смысловые установки личности. Более того, это такие ситуации, которые воспринимают­ся и выступают для испытуемых не как особые эксперимен­тальные ситуации, а как продолжение их обычной жизни, как реальные жизненные ситуации. Важен и тот факт, что наряду с близостью этих ситуаций к реальной жизни участ­ников, они являются экспериментальными, модельными, а потому процесс проявления личности субъекта выступает как относительно управляемый, как результат учитывае­мых нами воздействий. Деловые игры, как правило, длят­ся достаточно большой период времени, что очень важно для исследования таких скрытых стабилизирующих мо­ментов деятельности, как смысловые установки. Большим преимуществом этого метода является представляемая ими возможность наблюдать актуальные проявления личнос­ти, ее сиюминутную жизнь, а не ограничиваться резуль­татами ретроспективного характера. В ситуации общения в деловой игре личность проявляется действенно, поведен­чески. Таким образом, деловая игра позволяет реализовать принцип деятельностного опосредования смысловых обра­зований при решении задачи их проявления и изменения.

Позволяют ли данные ситуации создавать такую дея­тельность, в которой бы в полной мере в последователь­ности и характере действий находили непосредственное отражение смысловые установки личности? Уже предва­рительное знакомство с данными ситуациями позволяет выделить присущий им неутилитарный характер, отсутст­вие реальных последствий для личности в результате учас­тия в этих ситуациях, повышенную неопределенность этих ситуаций, когда в игре предоставляется веер возможных выборов, решений. Таким образом, минимальная внешняя детерминация со стороны объективных обстоятельств в ситуации деловой игры должна усилить детерминацию поведения со стороны личностных переменных.

Обратимся непосредственно к анализу ситуации дело­вой игры.

Деловые игры или, как их еще иногда называют, управ­ленческие или имитационные игры — это «серьезные» игры для взрослых. Они выступают как сложные динамиче­ские модели систем управления производством. Предком современных имитационных игр является игра в шахматы. Шахматная игра как бы имитирует битву двух армий. С шестидесятых годов XIX начали систематически заниматься построением и использованием военных игр. Не­посредственно перед Второй мировой войной появились игры военно-политические.

Метод имитационных игр применительно к производст­венно-хозяйственным организациям был впервые исполь­зован в Советском Союзе. Первая деловая игра была создана и испытана в 1932 г. в Ленинграде М.М.Бирштейн.

В середине 1950 годов в США был фактически переоткрыт метод деловых игр. Отличительной особенностью со­временной системы подготовки и повышения квалифика­ции руководящих кадров является то, что она ставит перед собой задачу не только передать обучающемуся опреде­ленный объем знаний, но и привить ему конкретные прак­тические навыки и даже отдельные личностные качества, необходимые, по мнению зарубежных специалистов, для руководства крупной организацией в современных ус­ловиях (Грей, Грэм, 1977). Наряду с применением таких традиционных методов обучения, как лекции, семинарс­кие занятия, была разработана и применена группа мето­дов, развивающих у слушателей практические навыки, в том числе метод анализа конкретных хозяйственных си­туаций, метод разбора деловых бумаг, метод Кепнера-Грего по рациональному использованию поступающей информации, метод деловых игр и т.д. Большинство аме­риканских деловых игр разрабатывалось на базе Амери­канской ассоциации управления.

Хотя начало использования и построения деловых игр было положено в СССР в тридцатых годах, только в сере­дине шестидесятых годов наши ученые вернулись к рабо­те над деловыми играми. В Советском Союзе психологи практически не участвуют в разработке метода деловых игр. В результате подобной безразличности психологов по отношению к деловым играм оказываются теоретически не осмысленными психологические аспекты управленчес­кой игры, неэффективно применение игр для решения ряда задач, например, задачи обучения. В результате оста­ются нераскрытыми происходящие во время игры про­цессы, ее специфические психологические механизмы, остаются необоснованными многие эффекты игры и те задачи, которые должна решать игра.

По мнению конструкторов управленческих игр они мо­гут быть использованы в следующих целях:

1. Игры могут конструироваться для решения исследо­вательских задач. Тогда игра выступает как своеобразный лабораторный эксперимент (Имитационные игры..., 1977).

2. Игры могут использоваться для аттестации кадров, проверки их компетентности (Гидрович, Сыроежин, 1976).

3. Деловые игры могут решать учебные задачи. Специ­алисты по деловым играм предполагают, что учебные де­ловые игры могут быть использованы:

— для развития управленческих навыков (обучение искусству управления);

— для активного усвоения концепций и методов управ­ления;

— для привития навыков применения концепций и ме­тодов управления на практике, в том числе в обла­сти работы с людьми;

— для получения комплексного представления о ти­пичном объекте управления.

Выделение психологической проблематики на каждом направлении использования деловых игр представляет собой специальную задачу. Психологи могут поставить и новые цели применения деловых игр. Попробуем выде­лить некоторые собственно психологические проблемы. Нам представляется, что для успешного проведения игры в исследовательских целях необходимо обеспечить максимальное приближение поведения игроков в игре к действительности. Для решения учебных задач в рамках деловой игры, повышения ее педагогического эффекта необходимо психологическое исследование тех изменений, которые человек претерпевает в игре, механизмов этих изменений; этот анализ позволит целенаправленно созда­вать программу обучения в игре.

Мы предприняли экспериментальное исследование де­ловой игры. При этом мы ставили перед собой следующие задачи:

1) анализ проявления и изменения смысловых устано­вок в такого рода ситуациях общения, как ситуация дело­вой игры;

2) выявление некоторых механизмов, вызывающих эти изменения.

Наше исследование мы направили, в основном, на выявление того, как в ситуации деловой игры проявляет­ся смысловая установка личности к труду. В работе реша­ется и прикладная задача выработки первоначальной системы рекомендаций относительно функций психолога в деловой игре.

Эта работа проводилась на базе деловой игры «ТИГРА» (Транспортная ИГРА), созданной в Центральном Экономико-Математическом институте АН СССР. Идея создания данной игры возникла в результате проведения исследова­тельской работы на автотранспортных предприятиях (АТП) г. Москвы по анализу «внедряемости» действующих экономико-математических моделей маршрутизации перевозок на автомобильном транспорте. Для углубления этого исследо­вания была создана данная игра.

Особенностью этой игры является введение нижнего уровня участников технологического процесса — водите­лей. Включение в игру нижнего уровня объясняется тем, что цель игры состоит в анализе не только планирования самого по себе, но и процесса выполнения плана водите­лями, точнее даже, процесса его невыполнения. Игра предполагает богатое общение игроков между собой. Эго общение через записи в формах (телефонные звонки так­же осуществлялись через запись в специальных формах), через обмен «наличностью» (получение условных единиц удовольствия, обмен игровыми деньгами) и через непос­редственный устный контакт, не регистрируемый в доку­ментах игры.

Структура игрового коллектива представлена на рис. 1.

По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии Динамика установок личности в ситуации деловой игры[25]

Поставщики на основе исходной информации, получае­мой от администратора игры, составляют план-график поставок мебели. О запланированных поставках (заявки на перевозку) мебельные комбинаты (МК) сообщают диспетчеру АТП. Диспетчер планирует маршруты перево­зок на следующий день. На основе таких маршрутов, зафиксированных в путевых листах, водители «осуществ­ляют» груженые пробеги от МК к мебельным магазинам и порожние — от АТП и магазинов к МК и АТП. Собы­тия, которые происходят с водителями в пути, модели­руются в игре счетной группой «Путь». Счетная группа вычисляет время движения автомобиля, от одного клиен­та до другого, определяет с помощью случайного меха­низма исправность машины, дает возможность водителю распоряжаться своим рабочим временем в соответствии с его личными нуждами. Поставщики и потребители могут осуществлять оперативное управление перевозками: из­менять маршруты и договариваться друг с другом или с диспетчером АТП о тех или иных перевозках. На основе обработки путевых листов зафиксированным выполнени­ем маршрутов определяются основные показатели про­цесса перевозок, а также работы АТП, диспетчера и водителей.

Мы участвовали в проигрывании учебного варианты «ТИГРЫ». Участниками игры были студенты 4 курса транс­портного факультета Института управления им. С. Орджо­никидзе. В каждое проигрывание входили: 1) вводная лекция и инструктаж; 2) игра — 1 день; 3) обсуждение результатов игры и занятия по методам планирования и маршрутизации; 4) игра — 2 день; 5) обсуждение резуль­татов игры второго дня; 6) общее обсуждение.

Эксперимент строится следующим образом:

1. До игры проводилось предварительное обследование игроков, исполняющих роли водителей: с помощью «тра­диционных» психологических методик (беседы, ТАТ, мо­дифицированный тест Мак-Кленанда). Следует особо отметить, что интерпретация данных, полученных после тестирования, осуществлялась на основе общепсихологи­ческой теории деятельности. В результате выделялись не­которые характеристики мотивационно-потребностной сферы испытуемых и общая структура целеобразования. Специальное внимание обращалось на выявление системы установок, которые предопределяют профессиональную деятельность испытуемых. Мы выделили три возможных варианта таких систем: 1) когда трудовая деятельность задает эту систему и сообщает смысл другим деятельнос­тям; 2) когда трудовая деятельность занимает подчинен­ное положение и служит средством для достижения других мотивов личности; 3) когда трудовая деятельность лежит в стороне от основного мотивационного ядра личности.

2. Во время игры велось наблюдение, материалы кото­рого вместе с конкретными показателями, зафиксирован­ными в игровой документации, позволяли полностью восстановить поведение каждого «водителя».

Программа наблюдения была построена следующим об­разом. До игры экономист и психолог провели тщатель­ный контент-анализ «ТИГРЫ». Основной целью этого анализа было выделение важнейших этапов деятельности «водителя» в игре. Среди этих этапов — получение води­телем путевого листа, прибытие под погрузку или иод разгрузку, происшествия в пути, возвращение на авто­комбинат. Затем внутри каждого этапа были выделены узловые моменты, в которых могли возникнуть ситуации повышенной неопределенности, требующие принятия решения, выбора из нескольких альтернатив, разреше­ния конфликта между игроками. На этапе погрузки, на­пример, такими узловыми моментами являются определение времени погрузки, выбор загружаемого в автомобиль типа мебели, решение об изменении маршру­та, выбор клиента и т.д. Все узловые моменты с возмож­ными наборами решений были выписаны в специальную таблицу. Пять таблиц такого рода были розданы пяти на­блюдателям, ответственным за наблюдение на каждом из выделенных этапов. Это было легко сделать, так как каж­дый из наблюдателей одновременно выполнял функции инструктора при каждой из пяти игровых групп. Таблица, в которой было указано: а) за чем наблюдать; б) что на­блюдать — то есть какие могут возникнуть альтернативы поведения в каждом узловом моменте — стала своеобраз­ной инструкцией для наших наблюдателей. Естественно, игрокам эти таблицы не показывались, а все записи на­блюдателями производились по возможности незаметно, в блокноты. Кроме того, мы старались фиксировать не только то, что делали игроки (предметное содержание игры), но и то, как они это делали (стилевые особеннос­ти их поведения).

Обработка результатов наблюдения осуществлялась сле­дующим образом. Наборы решений каждого игрока на каждом этапе выстраивались в определенную стратегию, благодаря которой оказалось возможным приписать значе­ние, отражающее установку личности к труду, его профес­сиональной деятельностью. Учитывались и стилевые особенности его поведения. Все это позволило получить типичную для каждого игрока структуру деятельности, осо­бенности ее протекания. В результате такой обработки мы смогли сопоставить данные игры и данные тестирования.

После игры во время обсуждения проводилось анкетиро­вание, которое должно было помочь интерпретировать ма­териал, полученный во время наблюдения. Анкета помогала нам выявить: 1) отношение игроков к игре; 2) обществен­ное мнение относительно системы установок, в которую включена профессионально-трудовая деятельность исполня­емых «водителей», «диспетчеров» и т.д.; 3) общественное мнение относительно совпадения этих характеристик у «во­дителей» и исполняющих их студентов.

Следует отметить, что во время инструктирования участникам игры задавалась установка на «исполнение самих себя» в игре. Мы советовали им не выдумывать что- то о исполняемой ими роли, не вспоминать, как себя ведут по их мнению действительные водители, диспетче­ры и др., а представить себе, что они попали в предлага­емую нами ситуацию и попробовать в этой ситуации действовать. Во время игры эта установка подкреплялась и со стороны «вводных». «Вводные» представляли собой различные имеющие нерабочий характер задания, кото­рые имел каждый «водитель» на день. Нами специально подбирались личностно-значимые для данного «водите­ля» задания, которые имели провоцирующий характер (на­пример, ему предлагалось заехать в определенное время за билетами в его любимый театр, или купить сестре ко дню рождения подарок, или вечером до окончания рабо­чего дня успеть на тренировку и т.д.). Место жительства «водителей» отмечалось на игровой карте и соответство­вало их реальному месту жительства в Москве.

Произведенное исследование позволило в первом при­ближении ответить на вопрос о соответствии поведения игрока в игре действительным установкам его личности, а также выявить некоторые причины, обусловливающие возникающее несоответствие.

Мы смогли показать, что поведение игроков в ситуа­ции данной деловой игры, их выборы, общая стратегия поведения отражали действительную направленность их личности, их отношение к профессиональной деятельно­сти. Удалось показать и соответствие структур целеобразо- вания и особенностей динамики деятельности, как они выявляются в предварительном исследовании и в игре. В некоторых случаях игра лучше выявила эти структуры, чем психологические тесты.

Обработка результатов позволила выявить и фактор, определяющий, насколько поведение участников деловой игры соответствует действительным установкам личности. Этот фактор — характер доминирующей мотивации в отно­шении игры. Если она вызывает познавательную установку на анализ деловой игры, то прямое соответствие от­сутствует. Данная установка может находить свое выраже­ние, например, в стремлении проверить возможности игры в плане допускаемых ее комбинаций, исследовать саму игру, ставить себя в рискованные ситуации и т.п. В этих случаях поведение оказывается детерминированным соб­ственной игрой, а не присущими данной личности установками к труду. Этот момент необходимо учитывать при интерпретации результатов игры, в частности, при решении вопросов об адекватности данного конкретного поведения действительности.

Проведенный анализ позволяет предположить, что одним из путей исследования смысловых установок личности являются методы, позволяющие осуществить специальную реорганизацию деятельности общения.

Для такой реорганизации прежде всего необходимо со­здание жизненно важной ситуации, которая могла бы мо­тивировать субъекта, актуализировать его смысловые установки. В деловой игре — это соответствующие игро­вые предлагаемые обстоятельства. В ситуации деловой игры реализуется принцип нарушения, сбоя по-старому органи­зованной деятельности. Такими препятствиями для осу­ществления деятельности являются неопределенность, новизна ситуаций, отсутствие реальных жизненных по­следствий производимых действий, неутилитарный харак­тер этих ситуаций, само принятие роли, корректирующие реакции участников группы на поведение друг друга, об­суждения в ходе игры и после игры и т.д.

Все это «затрудняет» осуществление деятельности, кон­центрирует внимание на ее средствах, ведет к их осоз­нанию, что является первой ступенью их изменения. Так ставится «запруда» для организованной по-старому дея­тельности.

По-новому организованная деятельность формируется в ситуации, где минимизирована внешняя детерминация со стороны объективных обстоятельств, где отсутствуют реальные последствия для их участников. Это способству­ет проявлению смысловых установок личности участни­ков деловой игры. Так, экспериментальное исследование позволило показать, что поведение игроков в ситуации деловой игры, их выборы, общая стратегия поведения отражали смысловые установки их личности, их отноше­ние к профессионально-трудовой деятельности. Также удалось показать соответствие структур целеобразования и особенностей динамики деятельности. Проявление смыс­ловых установок в данных ситуациях общения — необхо­димое условие изменения их организации и свойств. Но какова направленность происходящего изменения?

Наше знакомство с деловыми играми на практике и по соответствующей литературе позволяет предположить, что деловая игра направлена на формирование социаль­но-ролевого поведения. К сожалению, включение только двух игровых дней в одно проигрывание данной деловой игры не позволяет достаточно обоснованно сделать выво­ды о характере изменения поведения игроков от первого дня игры к последнему. Социально-ролевое поведение является содержанием целого класса игр. Именно поэто­му проблему обучения социально-ролевому поведению необходимо решать в рамках деловых игр. Деловые игры учат «играть» и в реальной жизни.

Проблема формирования в деловой игре социально­ролевого поведения выступает как перспектива исследо­вания личностного уровня организации деятельности. Овладение социальной ролью в игре обладает большим преимуществом по сравнению с реальной жизнью.

По происхождению, на наш взгляд, можно выделитьдва типа ролей. А) Роли, возникающие в результате пассивного приспособления к условиям социальной ситуации. Эти роли более зависимы от условий социальной ситуации, обладают большей прочностью и, как правило, неосоз­наваемы.

Б) Роли, возникающие в результате специального обуче­ния (принятие роли актером, выработка роли в деловой игре и т.д.), когда осуществляется сознательное овладе­ние ролью. Это значит, что эти роли более гибки, что в дальнейшем человек сможет исполнять эти роли созна­тельно и произвольно, остается способным к их оценке и выбору. Можно сказать, что человек использует эти роли как «средства», при помощи которых он овладевает сво­им поведением в соответствующей роли ситуации, на­пример, в ситуации деловой игры.

Таким образом, ситуация деловой игры вызывает реор­ганизацию смысловых установок личности, которые пере­стают быть неосознаваемыми и ригидными, связанными с определенными конкретными способами реализации, из них вычленяется их собственно операциональное зве­но, которое становится сознательно управляемым.

Такая перестройка оказывается необходимой, так как подобная неосознаваемость, «сращенность» роли с лично­стью субъекта, с его смысловыми установками приводит к нежелательным последствиям для самой личности. Мож­но было бы сказать, что крайнее выражение этой тенден­ции связано с потерей субъектом личности как таковой. Человек постепенно теряет способность выражать свои чувства открыто и естественно, строить свою деятельность в соответствии с общей направленностью, мотивацией ее личности. А это, в свою очередь, приводит и к невозмож­ности чувствовать, потере самого искреннего, оригиналь­ного чувства и переживания. Тогда им на смену приходит штамп, стереотип поведения, фразы, мысли. К.С.Станиславский указывал: «Штамп — это попытка сказать о том, чего не чувствуешь» (Станиславский, 1938). Тот же факт подчеркивает Л.Н.Толстой, когда устами Анны Карени­ной характеризует Алексея Александровича Каренина: «Она знала, что несмотря на поглощавшие почти все его время служебные обязанности, он считал своим долгом следить за всем замечательным, что появилось в умствен­ной сфере. Она знала также, что действительно его интересовали книги политические, философские, бого­словские, что искусство было по его натуре совершенно чуждо ему, но что, несмотря на это, или лучше вслед­ствие этого, Алексей Александрович не пропускал ни­чего из того, что делало шум в этой области, и считал своим долгом все читать. Она знала, что в области поли­тики, философии, богословия Алексей Александрович сомневался или отыскивал; но в вопросах искусства или поэзии, в особенности музыки, понимания которых он был совершенно лишен, у него были самые определен­ные и твердые мнения. Он любил говорить о Шекспире, Рафаэле, Бетховене, о значении новых школ поэзии и музыки, которые все были у него распределены с очень ясною последовательностью» (Толстой Л.Н. Анна Каре­нина. М., 1978, с.74).

При достаточном расхождении внешнего ролевого по­ведения людей, их поведения для других, которое не явля­ется сознательно управляемым, и их действительных смысловых установок истинное лицо человека оказывает­ся скрытым не только от окружающих, но и от него самого.

Необходимо отметить, что помимо ситуации общения в деловой игре, осознание смысловых установок личнос­ти происходит и в так называемых тренинговых группах («Т-группах»), Однако, как нам представляется, в отли­чие от деловых игр, которые позволяют произвольно ов­ладеть ролью, «Т-группа» дает индивиду набор средств, позволяющих ему произвольно становиться самим собой, а не исполнять какую-либо роль. Отсюда вытекает, что деловая игра и тренинговая группа — взаимодополняющие методы исследования и формирования смысловых установок личности, которые должны дополнять друг друга при обуче­нии общению. Исследование «средств», реорганизующих смысловые установки личности в ситуации деловой игры и «Т-группы» как особого рода смыслотехник, является перспективой исследования личностного уровня регуля­ции деятельности общения в данных ситуациях.


Литература

Асмолов А.Г. Деятельность!! установка. М., 1979.

Бодалев А.А. Восприятие человека человеком. Л., 1965.

Бодалев А.А. Общение и формирование личности // Вопросы психологии познания людьми друга друга в общении. Красно­дар, 1978.

Грей К.у Грэм Р. Руководство по операционным играм. М., 1977.

Гидровин С., Сыроежин И. Игровое моделирование экономи­ческих процессов. Деловые Игры. М., 1976.

Имитационные игры для обучения и отработки нововведе­ний в управлении. М., 1977.

Леонтьев А.А. Психология общения. Тарту, 1974.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

ЛомовБ.Ф. Психические процессы и общение. Методологи­ческие проблемы социальной психологии. М., 1975.

Петровская Л.А. Обучение общению как форма социально­психологического воздействия на межличностное восприятие // Вопросы психологии познания людьми друг друга в обще­нии. Краснодар, 1978.

Станиславский К.С. Работа актера над собой. М., 1938.

Хараш А.У. К определению задач и методов социальной пси­хологии в свете принципа деятельности // Теоретические и ме­тодологические проблемы социальной психологии. М., 1977.

Установки личности и противоправное поведение[26]

Несмотря на возрастание потока исследований в облас­ти психологии личности, приходится констатировать, что теория и практика изучения личности значительно отстают от исследований в других областях психической реальности. «Мы не знаем до сих пор, — писал А.Н.Леонтьев, — раз­вернутой научно обоснованной программы исследований по психологии личности <...>. Отсутствуют по-настояще­му фундаментальные исследования по собственно психоло­гическим вопросам личности, а это отрицательно сказы­вается на работах прикладного значения» (Леонтьев А.Н.,1983, с.385). К числу таких конкретных работ прикладно­го значения относятся и возникающие на стыке между психологией и юриспруденцией работы по изучению лич­ности преступника (Волков, 1982; Зелинский, 1980; Лич­ность преступника, 1975; Ратинов, 1979; Яковлев, 1985).

При диагностике и экспертизе тех или иных особеннос­тей личности человека, совершившего противоправное деяние, специалисты все чаще начинают обращаться за помощью к психологам. Вследствие запросов практики буквально на наших глазах родилась или, точнее, возро­дилась судебно-психологическая экспертиза (Коченов, 1980). Но, обращаясь к психологическим построениям в области психологии личности, криминологи нередко встречаются либо со сверхобщими теоретическими абстракциями, от которых трудно перекинуть мост к кон­кретным фактам проявления противоправного поведения, либо с огрубленными «блочными» представлениями (Пла­тонов, 1972) о структуре личности. И наконец, одним из самых серьезных затруднений является чрезвычайно сла­бая разработанность четких экспериментальных процедур, позволяющих диагностировать те или иные черты лично­сти преступника. Использование в юриспруденции ряда психологических характеристик личности не всегда совпа­дает с подлинной психологической природой анализиру­емых форм противоправного поведения. Расхищение и во­ровство квалифицируются в судопроизводстве как мотивированное корыстное поведением хулиганство — как бескорыстное немотивированное поведение. При подобном терминологическом описании, несущем вполне опреде­ленную этическую и психологическую нагрузки, закры­вается путь к выявлению действительной мотивации совер­шаемого субъектом противоправного акта. Приблизиться к выявлению истинной мотивации мы сможем, если бу­дем обладать достаточно операциональными методиками диагностики противоправного поведения личности и раз­работанными представлениями о психологических детер­минантах этого поведения.

Специалисты в области юриспруденции при анализе со­циального поведения прибегают к понятию «антиоб­щественная установка», но стоящая за ним психологическая реальность обозначена чрезвычайно нечетко. Вместе с тем запросы практики требуют при диагностике агрессивного поведения обращения к экспериментальным процедурам, в частности к проективным тестам. Но сама интерпретация результатов этих тестов остается на чисто эмпирическом уровне, так как нет адекватных понятий для анализа получаемого с их помощью материала. Выход из этого тупика состо­ит в необходимости: 1) ввести в контекст анализа противоправного поведения понятие «установка» в его соб­ственно психологическом смысле; 2) операционализировать это понятие и тем самым сделать установку рабочим конструктом, который действительно необходим при диаг­ностике противоправного поведения. На наш взгляд, наиболее емким и операционализируемым понятием, характеризующим механизм конкретной деятельности лич­ности, является понятие «установка личности».

В данном исследовании мы предприняли попытку, опи­раясь на представление об иерархической природе уста­новок как механизмов, определяющих направленность и устойчивость деятельности личности (Асмолов, 1979), осуществить диагностику агрессивных установок личнос­ти. Остановимся на определении тех уровней установки, которые мы используем. «Смысловая установка, представ­ляющая собой выражение личностного смысла в виде го­товности к определенным образом направленной деятельности, стабилизирует процесс деятельности в це­лом, придает деятельности устойчивый характер» (Там же,с.75). Как известно, операциональная установка понима­ется как готовность к осуществлению определенного спо­соба действия, которая возникает в ситуации решения задачи на основе вероятностного прогнозирования и уче­та условий наличной ситуации.

Анализ юридической литературы показывает, что, не­смотря ни на какие санкции, преступник не отказывает­ся от своей деятельности (Зелинский, 1980; Личность преступника, 1975; Яковлев, 1985). Это позволяет нам выд­винуть предположение о том, что, по-видимому, для пре­ступника преступление имеет личностный смысл и во время совершения преступления актуализируются его смысловые установки. В юридической литературе действия преступника называют деянием (актом). В зависимости от вида преступления У.Чамблис выделяет экспрессивные и инструментальные деяния (см. Анденес, 1979). Он считает, что экспрессивные деяния не поддаются удерживающему воздействию наказания, а инструментальные с большой вероятностью подвержены воздействию угрозы наказания и его исполнения.

Можно предположить, что в экспрессивных деяниях проявляется ослабление нормативной стороны личности преступника; в них в наибольшей степени выражаются смыс­ловые агрессивные установки его личности. В инструмен­тальных же деяниях проявления агрессивных установок остаются на операционном уровне.

Для проверки этого предположения мы обратились к модели ситуации фрустрации, положенной в основу мето­дики диагностики агрессивности С.Розенцвейга. Обычно под агрессией понимается действие, которое может при­нимать различные формы, но цель которого всегда состо­ит в том, чтобы причинить вред какому-то индивиду или тому, кто с ним отождествляется (Андреева, Богомолова, Петровская, 1978).

Наиболее известной в психологии является теория фрустрации—агрессии, авторами которой являются И.Миллер, Д.Доллард, М.Дуб, Д.Мауер и Р.Сирс (см. Там же). Согласно этой теории, наличие агрессивного поведе­ния всегда предполагает существование фрустрации, а фру­страция всегда ведет к некоторой форме агрессии. Под фрустрацией понимается любое условие, блокирующее достижение желаемой цели. Агрессия определяется как по­ведение, цель которого — разрушить либо сместить фрустрирующий блок.

КЛевин и Т.Дембо в русле развиваемой ими концеп­ции групповой динамики показали, что кроме агрессии возможны и другие реакции на фрустрацию (см. Нюттен, 1975). Такие авторы, как А.Маслоу, С.Розенцвейг и А.Бандура, вполне резонно отмечают, что фрустрация не един­ственный фактор, приводящий к агрессии. Было показано, что сила агрессивного поведения возрастает с интенсив­ностью мотивации, связанной с фрустрацией, а побуж­дение к агрессивным действиям возрастает также в зависимости от близости объекта-цели в момент, когда возникает фрустрация (Там же, с.81). Все это доказывает возможность исследования агрессивного поведения в си­туации фрустрации, значимость которой может варьиро­вать в зависимости от преобладания экспрессивности или инструментальности агрессии в установке испытуемого. Представляется возможным диагностировать смысловые и операциональные установки хулиганов и воров, адек­ватно применив определенную теорию и метод.

Все это и побуждает нас обратиться к проективной методике С.Розенцвейга и попытаться на ее основе опе- рационализировать представления об уровневой природе установок как механизмов, обеспечивающих устойчивость и направленность противоправного поведения личности. Мы не будем останавливаться на построении методики, а укажем лишь на то, что при подсчете в данном иссле­довании каждый ответ оценивался по выраженной им направленности агрессии: экстрапунитивности, интрапу- нитивности и импунитивности.

В исследовании принимали участие лица, осужденные по статье 206 УК РСФСР (хулиганы) и по статье 144 УК РСФСР (воры), а третья — контрольная — группа вклю­чала студентов МГУ и учащихся ФПК. Возраст испытуе­мых варьировал от 18 до 45 лет.

В данной работе показателями установок выступила направленность агрессии. Используя показатели экстра­пунитивности, мы диагностируем смысловые установки, которые сохраняют направленность деятельности.

Известно, что в юриспруденции есть объяснение поступ­ков корыстными мотивами, сравнительно с которыми моти­вы хулиганов мотут квалифицироваться как «бескорыстные», которые и находят свое выражение в агрессивных установках личности. Указывая на возможность актуализации у хулига­нов мотива самоутверждения и пытаясь дать поступкам ху­лиганов психологическую интерпретацию, мы в то же время находим подобную интерпретацию мотивации поведения в «психологизированной» юридической литературе. «Ху­лиганские мотивы, — пишет Б.С.Волков, — нередко име­нуют беспричинными, иррациональными <...>. В основе хулиганских побуждений лежит стремление в вызывающей форме проявить себя, выразить нарочито показное пре­небрежение к обществу, другим людям, законам и прави­лам социалистического общежития» (Волков, 1982, с.49). Если согласиться с этой интерпретацией, то напрашивается пред­положение, что за поступками хулиганов в агрессивном поведении скрывается личностный смысл, связанный с мотивом самоутверждения. Глубинное содержание поступ­ков может выражаться смысловыми установками, показате­лем которых и выступает экстрапунитивность.

Известно, что от тщательно планируемых действий легче удержаться, чем от тех, которые являются результа­том внезапного эмоционального импульса (Анденес, 1979). К числу такого рода действий относятся прежде всего экспрессивные действия. Экспрессивность деяний, которая сказывается на невозможности удержаться от проступков, может быть обнаружена в наших экспериментах в резуль­тате применения метода С.Розенцвейга, и таким образом могут быть выявлены смысловые установки личности.

Для обоснования показателей импунитивности мы опи­раемся на представление об инструментальном характере проявления агрессии у воров и у испытуемых контрольной группы.

По мнению У.Чамблиса, экспрессивные деяния не поддаются удерживающему воздействию наказания, тог­да как инструментальные с большей вероятностью под­вержены воздействию угрозы наказания (Анденес, 1979, с.101). Встает вопрос, не носит ли агрессия у воров более инструментальный характер, чем у хулиганов. Высокие по­казатели импунитивной направленности агрессии могут выступить показателями операциональных установок.

Полученные на основе проведенного нами исследования проявления агрессивных установок личности у хулиганов, воров и контрольной группы выглядят следующим образом. Наибольший индекс экстрапунитивной направленности (54,7%) — у хулиганов, что подтверждает гипотезу о том, что экстрапунитивность выступает показателем смысловых установок, экспрессивности агрессии. Низкий индекс им­пунитивной направленности агрессии (23,4%) указывает на возможность того, что агрессивность данной группы носит слабо выраженный инструментальный характер. Низкий показатель интрапунитивной направленности (27,1%) ука­зывает на сдерживание внешних эмоций. Полученные ранее результаты (Ениколопов, 1979 а) показывают, что для убийц характерен высокий показатель интрапунитивной направ­ленности, что объясняется с позиций гипотезы Э.Мэгарги, согласно которой непроявляющаяся агрессия выступает как следствие сдерживания внешнего выражения эмоций, т.е. самоконтроля. Показатель интрапунитивности подтверждает бесконтрольность поступков хулиганов (Ениколопов, 1979 б). Кроме того, низкий показатель интрапунитивной направ­ленности свидетельствует о том, что внутренние барьеры не побуждают к агрессии.

Показатели направленности агрессии согласуются с ранее проведенными исследованиями (Ениколопов, 1979 а, б) и приводят к необходимости диагностики агрессивных уста­новок хулиганов.

В контрольной группе и группе воров показатели направ­ленности агрессии почти идентичны; особенно высок пока­затель импунитивной направленности (соответственно 28,8 и 30,8%). Это согласуется с предположением о том, что дли импунитивности характерно отсутствие агрессии в побуж­дениях и поступках, и указывает на преобладание инструментальности агрессии, а также на то, что импунитивная направленность есть проявление операциональных устано­вок личности. Показатели экстрапунитивной направленности у воров (47,5%) и в контрольной группе (49,4%) приблизи­тельно равны. Низкий показатель экстрапунитивной направ­ленности свидетельствует, что внешние барьеры не побуж­дают эти группы испытуемых к агрессивным действиям. Низкие показатели интрапунитивной направленности у во­ров (23,7%) и контрольной группы (27,1%) обусловлены выраженной импунитивной направленностью, которая ха­рактеризует инструментальнось агрессии этих групп и дока­зывает то, что в ситуации фрустрации агрессия в большин­стве случаев не побуждается внутренними барьерами, в качестве которых могут выступить правовые нормы.

Полученные результаты указывают на то, что, в отли­чие от группы хулиганов, в контрольной группе и группе воров агрессия носит инструментальный характер. Отсю­да не следует, что эти группы сходны в мотивах. Вор совер­шает свое преступление ради корысти.

Все это показывает, что у группы воров и испытуемых контрольной группы агрессивные установки проявляют­ся в основном на операциональном уровне.

В нашем исследовании мы исходили из общего пред­положения о том, что степень выраженности тех или иных проявлений мотивационно-эмоциональной сферы личнос­ти зависит от того, к какому уровню регуляции поведе­ния личности относятся эти проявления. Они могут относиться к мотивационному уровню регуляции пове­дения личности в целом и в этом случае функциониро­вать в форме смысловых установок личности. Однако все эти проявления, например проявления агрессии, могут относиться и к инструментальному операциональному уровню регуляции поведения и соответственно функ­ционировать в форме операциональных установок, опреде­ляющих способы осуществления действий (Асмолов, 1979). Для проверки этого предположения было необходимо пре­одолеть две трудности: во-первых, найти тот эмпиричес­кий объект, на материале изучения которого можно было бы наиболее рельефно проверить это предположение; во- вторых, подобрать экспериментальные процедуры, позво­ляющие диагностировать мотивационно-эмоциональные проявления личности на разных уровнях регуляции дея­тельности.

В качестве эмпирического объекта исследования нами были избраны различные проявления агрессии в противо­правном поведении. Средством же для диагностики агрес­сивных установок противоправного поведения послужила методика С.Розенцвейга, моделирующая реальные ситуа­ции фрустрации. Конкретная гипотеза экспериментального исследования заключалась в следующем: в так называе­мом бескорыстном, немотивированном поведении хули­ганов проявляются агрессивные смысловые установки, отражающие структуру личности в целом, в то время как у воров агрессивность проявляется на операциональном уровне регуляции поведения, т.е. в конкретных способах осуществления действия.

Полученные в ходе экспериментального исследования результаты являются важным шагом на пути проверки этой гипотезы. Так, было установлено, что у хулиганов сред­ний процент экстрапунитивного типа направленности агрессии — 54,7, а у воров — 47,5. Таким образом, степень выраженности открытой агрессии у хулиганов выше, чем у воров. За противоправным «бескорыстным» немотиви­рованным поведением хулигана в действительности, как правило, стоит мотив самоутверждения, реализующийся в глубинных агрессивных установках личности. Агрессия же воров проявляется на инструментальном операциональ­ном уровне регуляции поведения. В связи с этим особенно следует отметить, что в судопроизводстве квалификация поведения хулиганов в терминах «бескорыстное» и «не­мотивированное» может актуализировать соответствующие этим терминам этические стереотипы в обыденном со­знании и даже повлечь за собой вполне определенные следствия при вынесении заключения, например сниже­ние срока наказания. Поэтому представляется целесооб­разным внести уточнение в используемую в криминологии терминологию, более адекватно учитывающее как психо­логическую природу совершаемого противоправного акта, так и вызываемые этой терминологией стереотипы.

Иными словами, мы предлагаем переосмыслить понятие «антиобщественная установка», наполнив его психологиче­ским содержанием. Без этого оно не отражает истинных мо­тивов человека, что наглядно видно при изучении детер­минации агрессивного поведения преступников.

Важным шагом при изучении личности преступника может выступить использование определенных инвариан­тов субкультуры, играющей решающую роль в генезе моти­вов и установок. Допустимо предположить, что знаемые мотивы превращаются в реально действующие (Леонтьев А.Н., 1983) при превращении социо-типического нормосо­образного поведения личности в индивидуально-типическое личностно-смысловое поведение (Асмолов, 1984). Инвари­антами субкультуры, воздействующими на личность, могут выступить традиции. Мысль о воздействии традиции на лич­ность наиболее ярко выразил И.Г.Гердер: «Где существует человек, там существует и традиция <...>. Если человек жи­вет среди людей, то он уже не может отрешиться от культу­ры — культура придает ему форму или, напротив, уродует его, традиция захватывает его и формирует его голову и формирует члены его тела» (Гердер, 1977, с.231). Противо­правное поведение и лежащие в его основе агрессивные ус­тановки еще требуют специального анализа.


Литература

Анденес И. Наказание и предупреждение преступлений. М., 1979.

Андреева Г.М., Богомолова Н.Н., Петровская Л.А. Современ­ная психология на Западе. М., 1978.

Асмолов А.Г. Деятельность и установка. М., 1979.

Асмолов А.Г. Личность как предмет психологического иссле­дования. М., 1984.

Волков Б.С. Мотивы преступлений. Казань, 1982.

Гердер И.Г. Идеи к философии истории человека. М., 1977.

Ениколопов С.Н. Агрессивность как специфическая сторона активности и возможности ее исследования на контингенте преступников // Психологическое изучение личности преступни­ка / Под ред. А.Р.Ратинова. М., 1979 а.

Ениколопов С.Н. Некоторые результаты исследования агрес­сии // Личность преступника как объект психологического ис­следования / Под ред. А.Р.Ратинова. М., 1979 б.

Зелинский А.Ф. Рецидив преступлений: структура, связи, прогнозирование. Харьков, 1980.

Коченов М.М. Введение в судебно-психологическую экспер­тизу. М., 1980.

Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения: В 2 т. Т. 1.М., 1983.

Личность преступника/ Под ред. В.Н.Кудрявцева. М., 1975.

Нюттен Ж. Мотивация // Экспериментальная психология. Вып. V. М., 1975.

Платонов К.К. Проблемы способностей. М., 1972.

Ратинов А.Р. Психология личности преступника: Ценност­но-нормативный подход // Личность преступника как объект психологического исследования / Под ред. А.Р.Ратинова. М., 1979.

Тарабрина Н.В. Экспериментально-психологическое и био­химическое исследование состояний фрустрации и эмоцио­нального стресса при неврозах: Автореф. дис.... канд. психол. наук. Л., 1973.

Яковлев А. М. Теория криминологии и социальная практика. М., 1985.

Роль смены социальной позиции в перестройке мотивационно-­смысловой сферы личности (на материале клинической психологии)[27]

В последние годы отмечается возрастание интереса к прикладной психологии личности. Этот интерес проявля­ется в трех тенденциях разработки проблемы личности — методологически-теоретической, профессионально-прак­тической и организационной. В методологически-теоретическом плане выполняются исследования, направленные на создание целостной картины представлений о природе личности (Анциферова, 1982; Асмолов, 1984; Кон, 1984; Ломов, 1984; Петровский А.В., 1982). В профессионально­прикладном плане наблюдается расширение исследова­ний, посвященных вопросам изучения личности в про­цессе обучения производственной деятельности, в различных сферах общественной практики. Привлекается внимание и к проблеме психического здоровья личности, в сферу которой входят психодиагностика, психологичес­кая коррекция и реабилитация психически и соматически больных (Александровский, 1976; Зейгарник, Братусь, 1980; Кабанов, 1978; Кабанов, Личко, Смирнов, 1983; Карвасарский, 1982; Цветкова, 1685). И, наконец, третий, органи­зационный, план — создание и внедрение различных пси­хологических служб, например службы семьи, службы школы, службы помощи личности в критических жизнен­ных ситуациях и др. (Амбрумова, Тихоненко, Боргельсон, 1981; Бодалев, Обозов, Столин, 1981).

Необходимость сочетания всех этих трех тенденций прикладной психологии личности отражена в относительно новой сфере психологического обслуживания — психо­коррекция и реабилитация онкологических больных. Воз­никновение ее связано с успехами комплексного лечения и ранней диагностики онкологических заболеваний, в частности рака молочной железы. Достижения современ­ной медицины в этой области привели к тому, что все большее и большее число заболевших переживает длитель­ные сроки после начала лечения, а значительный кон­тингент может быть отнесен к категории выздоровевших (Le, 1984; Блохин, 1977; Герасименко, 1977).

Хирургическое удаление молочной железы, занима­ющее ведущее место в лечении рака этой локализации, приводит к возникновению психологических проблем, связанных с косметическими и функциональными последствиями радикальной операции (Марилова, 1984). Из сказанного видно, сколь актуальной является разра­ботка представлений о пути психологической реабили­тации больных раком молочной железы. Несмотря на обилие клинической и психологической литературы (Romsdahl, 1983; Greer, 1983; Sklar, Anisman, 1981; Stavraky et al., 1968; Wirsching, Stierlin, Hoffman et al., 1982), так или иначе связанной с изучением онкологических заболе­ваний, подступы к созданию эффективной системы мероприятий по психологической реабилитации онко­логических больных только намечаются. Одна из основ­ных причин недостаточной разработанности этих вопросов заключается в том, что саму практику реаби­литации пытаются создать, минуя этап собственно пси­хологических механизмов реабилитаций.

В настоящем исследовании использовались два момен­та, дающих возможность подойти к решению задачи пси­хологической реабилитации онкологических больных. Первый заключается в изучении динамики мотивации лич­ности на разных стадиях заболевания раком молочной железы на основе использования методов патопсихологи­ческого обследования. Второй момент включает в себя разработку представлений о природе психологической реабилитации данных больных, представлений, опираю­щихся на изученные закономерности изменения их моти­вационной сферы.

В качестве методологической основы понимания путей коррекции и восстановления мотивационно-смысловой сферы личности выступает системно-деятельностный под­ход к личности (Асмолов, 1984). В контексте последнего дифференцируются понятия «индивид» (биологический индивид), «личность» и «индивидуальность»; дается ха­рактеристика личности как системного качества индивида, приобретаемого им в ходе присвоения общественно-исто­рического опыта в процессе различных видов совместной деятельности, присущих данному обществу. Предлагается следующая схема детерминации развития (и распада) лич­ности: а) различные свойства и особенности индивида (конституция, генотип, биохимические характеристики организма, темперамент, свойства нервной системы, функциональные и органические поражения и т.п.) по­нимаются как «безличные» биологические предпосылки развития личности; б) социальная среда (выработанные в данном обществе социальные нормы поведения, поня­тия, орудия труда, ценности, социальные роли и стерео­типы) — «безличные» предпосылки, источник развития личности; в) совместная деятельность и общение — дви­жущая сила и основа развития личности.

Суть системно-деятельностного подхода к личности отражена в одном из высказываний А.Н.Леонтьева: «Мы привыкли думать, что человек представляет собой центр, в котором фокусируются внешние воздействия и из кото­рого расходятся линии его связей, его интеракций с вне­шним миром, что этот центр, наделенный сознанием и есть его Я. Дело, однако, обстоит вовсе не так... Многообразные деятельности субъекта пересекаются между собой и связываются в узлы объективными, общественными по своей природе отношениями, в которые он необходимо вступает. Эти узлы, их иерархии и образуют тот таинствен­ный "центр личности", который мы называем Я; иначе говоря, центр этот лежит не в индивиде, не за поверхно­стью его кожи, а в его бытии» (Леонтьев А.Н., 1977). При дальнейшем развитии этих представлений особый акцент следует поставить на том, что «центром» личности явля­ются не сами «узлы» или иерархии деятельностей, а то, что в деятельности открывается личности в мире и по­буждает ее действовать. Выбираемые субъектом социальные роли, приобретение личностного смысла, ценности и идеалы, определяющие устойчивость, направленность личности, мотивационные ориентации и смысловые ус­тановки — все эти проявления личности, формируемые в процессе деятельности, составляют ее мотивационно­смысловую сферу, совокупность согласующихся между собой или же, напротив, противоречащих друг другу мо­тивационно-смысловых отношений субъекта в данной социальной ситуации развития.

Главная особенность мотивационно-смысловых обра­зований личности — это производность мотивов, лично­стных смыслов и смысловых установок от места человека в системе общественных отношений, от занимаемой им социальной позиции. Эта особенность природы мотива­ционно-смысловых образований наглядно выступила в исследовании А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца (Леонтьев А.Н., Запорожец, 1945), посвященном восстановлению дви­жений у бойцов после ранения во время Великой Отече­ственной войны. Резкие перестройки личности вплоть до потери Я вследствие резкой смены социальной позиции описаны Э.Эриксоном (Erikson, 1968) на примере воз­вратившихся с войны американских солдат, оказавшихся не в силах найти свое место в обществе в мирное время и тем самым найти свое Я. Неврозы потери личностью смыс­ла существования, выделенные основателем логотерапии В. Франкл (Frankl, 1973), также, как известно, возника­ют из-за изменения социальной позиции, например, из- за потери работы, ухода на пенсию и т.п. Указанные исследования приводят к выводу, что изменение мотива­ционно-смысловой сферы личности всегда производно от ее социальной позиции и той деятельности, в процессе которой возникли мотивационно-смысловые отношения к миру, к другим людям, к самому себе. Поэтому только деятельность, в том числе и деятельность общения, побуж­даемая теми или иными смыслообразующими мотивами и служащая основой для эмоциональной идентификации с другими людьми, может изменить личностные ориен­тиры пациента. В связи с этим существенное продвижение в разработке вопросов психологической реабилитации личности произойдет, если в основу реабилитации будет положен методический принцип деятельностного опос­редствования мотивационно-смысловых образований лич­ности. Общая идея этого принципа состоит в том, что перестройка и коррекция личности осуществляется через организацию и изменения личностно-значимой деятель­ности (Асмолов, 1979). Во избежание недоразумений заметим, что не стоит отождествлять между собой личност­но-значимую деятельность и работу, через которую часто ведется процесс трудовой реабилитации. Дело в том, что работа может и не затрагивать мотивов личности, не иметь личностного смысла. Только приобретшая личностный смысл работа психологически становится деятельностью.

Из принципа деятельностного опосредствования моти­вационно-смысловых образований вытекает ряд конкретных методических приемов реабилитации— прием «опоры на со­хранные смысловые установки личности», прием «включения личности в значимую деятельность», прием «демонстрации последствий поступка личности для других людей». Прием «опоры на сохранные трудовые смысловые установки лич­ности» был использован В.Э.Реньге (1978) при изучении роли личностного фактора в восстановлении трудовой деятельности больных шизофренией. На материале психологической реабилитации больных алкоголизмом К.Г.Сурновым (1982) было показано, что смысловые ус­тановки больных, не изменяющиеся с помощью чисто поведенческих или вербальных методов воздействия, пе­рестраиваются при включении больных в личностно-зна­чимую деятельность. Однако в этих исследованиях, реализующих принцип деятельностного опосредствования мотивационно-смысловых образований, в тени остался вопрос о зависимости мотивов и установок от социаль- ной позиции, задающей веер мотивов личности.

Исходной для данного исследования явилась гипотеза о том, что ключ к изменению мотивации онкологических больных следует искать не в соматической сфере индиви­да и не в процессах его самосознания, а в трансформации объективно-жизненной социальной позиции личности, в системе общественных отношений, которая определяет смену мотивов личности и преобразование ее индивиду­ального сознания. Из этой гипотезы вытекает подход к пониманию психологической реабилитации, рассматри­вающей реабилитацию как процесс перестройки социаль­ной позиции личности, которая задается социальной ролью онкологического больного.

Подобное понимание природы личности отличается от клинической и традиционной психологической ори­ентаций изучения динамики личности больных раком. Работы первой ориентации, принадлежащие прежде всего психиатрам (Попова, 1975; Скворцов, 1946; Ромасенко, Скворцов, 1961), позволили ярко описать феноменологию изменений личности при онкологических заболеваниях. И в этом сильная сторона клинических описаний, имею­щих своим источником наблюдение реальных изменений личности, а не лабораторный эксперимент. Но отсюда же проистекает уязвимая сторона чисто клинической ориентации в исследовании личности, когда ограничива­ются исключительно констатацией хода динамики лич­ности, обходя лежащие за этой динамикой собственно психологические механизмы происходящих изменений. Представители же психологической ориентации, опира­ющиеся на модернизированные варианты психоанализа (Renneker, Culter, 1952; Bacon, Renneker, Culter, 1952), пред­лагают для объяснения динамики личности описания картины осознания ее конфликтов и средств психологи­ческой защиты.

И для психиатров, и для идущих в своем анализе от медицины клинических психологов реальные детерминан­ты мотивации личности онкологических больных остают­ся скрытыми. Совершенно иное видение механизмов смены мотивов у онкологических больных и природы психоло­гической реабилитации возникает, когда фундаментом исследования, его конкретно-научной методологии явля­ется системно-деятельностный подход к личности.

Нами предпринята попытка раскрыть зависимость из­менения мотивации от социальной позиции личности на дооперационном, послеоперационном и отдаленном катамнестическом периоде заболевания онкологических больных.

В нашем исследовании с помощью методик прямого и опосредованного изучения мотивации личности[28] у 125 больных раком молочной железы было установлено, что смена социальной позиции лежит в основе перестройки мотивов и соответственно видов ведущей деятельности этих больных.

Так, на диагностическом этапе уже сам факт обращения к онкологу вырывает личность из системы сложившихся межличностных отношений и приводит к появлению объективной социальной позиции «онкологического боль­ного». Зачастую эта позиция психологически выступает для больного как позиция «смертника», обреченного, посколь­ку понятие «рак» в популяции нередко ассоциируется с представлением о неминуемой смерти. Социальная пози­ция онкологического больного приводит к актуализации такого доминирующего смыслообразующего мотива, как мотив подготовки к смерти. Основной смыслообразующий мотив, определяясь страхом смерти, побуждает к деятель­ности, придавая ей особый личностный смысл, оттесняет существовавшие ранее ведущие мотивы. У ряда больных при этом возникает поведение по завершению личных дел, благоустройству детей. В эту деятельность вовлекаются зна­комые, родственники, друзья больных. В случае, если эта деятельность наталкивается на препятствия (желание кого- либо из близких доказать ненужность подобных попыток), то личностный смысл от этого не меняется. Напротив, возникает лишь негативная эмоция с тенденцией к разрыву отношений с близкими. Этот момент необходимо учитывать при проведении психокоррекционных мероп­риятий на диагностическом этапе. Личностные смыслы больного на данном этапе не могут быть изменены чисто вербальными способами, не поддаются воздействию ра­циональной психокоррекции.

Более благоприятная почва для психокоррекционной работы закладывается тогда, когда стационирование боль­ного в клинику и его встречи с излеченными людьми на­чинают расшатывать позицию «смертника».

В первые дни поступления в онкологическую клинику у больных отмечается некоторое улучшение психического статуса, вызванное определенностью своего положения, надеждой на успех лечения. Находясь в клинике, больные наблюдают не умирающих, а излеченных больных. Они беседуют с оперированными женщинами (специально приглашенными с этой целью психологом), которые уже пользуются хорошо изготовленными протезами молочной железы. Психологи на сеансах психокоррекции организу­ют встречи и беседы больных, готовящихся к операции, с больными, оперированными несколько лет назад. Пос­ледние под руководством психолога охотно рассказывают вновь поступившим больным о своем восстановительном периоде болезни. В результате комплекса психокоррекци­онных мероприятий у больных изменяется отношение к заболеванию, появляется осознание себя человеком, спо­собным выжить. Таким образом закладывается основа к смене социальной позиции «смертника». Ведущим смыс­лообразующим мотивом становится мотив выживания, который побуждает ведущую деятельность по сохранению здоровья. При этом эмоциональное состояние больного значительно улучшается.

В послеоперационном периоде вновь изменяется соци­альная позиция личности. Происходит некоторая дезакту­ализация мотива выживания, поскольку реальная угроза смерти миновала. Страх смерти, доминировавший на ди­агностическом этапе, трансформировавшийся в надежду на благополучный исход операции в предоперационном периоде, практически исчезает после операции. В то же время только после нее у больных наступает реальное осоз­нание последствий калечащей операции (косметический дефект). Появляется новое чувство, ранее только предпо­лагавшееся, но окончательно не осознававшееся больны­ми — чувство собственной неполноценности, ущербности, потери женственности, утрата социального «статуса жены». Формируется новая объективная позиция — позиция со­циальной неполноценности. На фоне послеоперационной астении эта позиция нередко приводит к появлению у больных реактивной депрессии разной степени выражен­ности. В психическом состоянии главенствующими ста­новятся тревога, депрессия, чувство безнадежности, от­чаяния.

С нашей точки зрения, в дооперационном периоде уда­ление молочной железы имело в структуре деятельности больных, побуждаемый мотивом выживания смысл неиз­бежного средства сохранения жизни. В послеоперацион­ном периоде возникающая новая позиция социальной неполноценности приводит к появлению личностного смысла последствий операции как барьера, непреодоли­мой преграды, стоящей на пути восстановления со­циального «статуса жены», «статуса женщины», что и выступило в индивидуальном сознании в виде тяжелых субъективных переживаний, депрессии и т.п.

Необходимо отметить, что в послеоперационном пе­риоде, несмотря на психокоррекционные мероприятия, направленные на осознание больными того, что потеря молочной железы не исключает женственности, показа­тели депрессии и тревоги не снижаются. Тем не менее коррекционные мероприятия на этом этапе уже стано­вятся первой ступенью реабилитации больных. Только с помощью психологической коррекции, направленной на изменение отношения больных к заболеванию и его по­следствиям, через осознание того, что потеря молочной железы не изменяет социальной роли, мы можем подой­ти ко второму этапу восстановительных мероприятий — изменению социальной позиции личности.

Для изменения социальной позиции больной необхо­димо ее вовлечь в ту или иную значимую для нее деятель­ность, которая бы дала возможность ей перейти на новую социальную позицию — позицию социальной адаптации. В свою очередь последняя приводит к актуализации моти­ва социальной выживаемости. Необходимым условием появления нового мотива деятельности на послеопераци­онном этапе (и в этом особенность его «зарождения») является обостренное сознание больными своего дефекта. Только на пике такой кризисной ситуации, как заболе­вание раком, при мыслях больных об их «социальной неполноценности», на депрессивном фоне и при астени­ческой симптоматике, обусловленной хирургическим вмешательством, у них возникает мотив «социальной вы­живаемости».

Этот мотив является побудителем деятельности, кото­рая после операции направлена на компенсацию своего физического дефекта и лишь на отдаленных этапах вос­становительных мероприятий обусловливает характер со­циальной адаптации личности. Смысл этой деятельности состоит в том, чтобы утвердить себя как личность в новой социальной роли. И, наконец, в отдаленный после опера­ции период позиция социальной адаптации конкретизи­руется в тех или иных выбираемых личностью социальных ролях, выполнение которых подчиняется мотиву самоут­верждения, например, самоутверждение себя в работе, общественной жизни и т.п. Характерной чертой этой но­вой деятельности является ее опосредованный характер, зависящий от ближайшего социального окружения. Чем более неадекватным, отрицательным по отношению к больным становится отношение этого окружения, тем более гипертрофированный характер принимает деятель­ность больных.

Таким образом, только в результате включения боль­ного в значимую для него деятельность (опосредованную положительным влиянием ближайшего социального ок­ружения) возможны изменение его самосознания и пе­рестройка мотивационно-смысловой сферы. В результате этого на отдаленных этапах заболевания трансформирует­ся само понятие «онкологический больной», которое уже не ассоциируется больными с угрозой жизни.

У больных катамнестического периода соотношение бо­лезнь _ здоровье заменяется соотношением болезнь — ее социальные последствия и проблемы. Подобная замена приводит к появлению феномена «социальной ипохонд­рии». Как ее следствие у больных в отдаленные сроки ле­чения актуализируется значимость межличностных отно­шений, поскольку осознание и переживание болезни, своего физического дефекта происходят опосредованно через отношение к ним окружающих. Больная будет чув­ствовать себя здоровой настолько, насколько здоровой ее будут считать окружающие. Больным на этом этапе уже недостаточно одного соматического здоровья (как было ранее), им необходимо «социальное выживание».

Обследование больных в катамнезе показало посте­пенное восстановление их социального статуса, сохра­нение и актуализацию у них трудовой установки, во многом зависящей от отношения к ним со стороны ближайшего социального окружения. Психокоррекция на этом этапе должна быть направлена на профилактику возможных психогенных реакций. Она обязательно дол­жна включать в себя и работу с ближайшим социальным окружением.

Так выглядит зависимость динамики мотивов личнос­ти от смены социальной позиции у больных раком мо­лочной железы.

Важно также подчеркнуть, что флюктуация индивиду­ального сознания больных, их субъективных переживаний оказывается производной как от социальной позиции лич­ности, так и от задаваемых этой социальной ролью ведущих мотивов деятельности. Таким образом раскрывается совер­шенно особый тип детерминации личности. Ни физический дефект или те или иные соматические изменения сами по себе (как это порой считают представители клинической ориентации), ни сами по себе процессы осознания этого дефекта (как полагают некоторые психологи), не обуслов­ливают мотивацию онкологических больных.

Реальной основой детерминации мотивации личности оказывается социальная позиция и обусловленная этой позицией деятельность.

Выделенная закономерность в будущем может быть использована для целенаправленной разработки приема смены социальной позиции личности. Этот прием, как и другие приемы психологической коррекции, вытекающие из общего методического принципа деятельностного опос­редствования мотивационно-смысловой сферы личности, пополняет арсенал методик в появляющейся сфере пси­хологического обслуживания — службе прикладной пси­хологии в онкологической клинике.


Литература

Александровский Ю.А. Состояния психической дезадаптации и их компенсация. М., 1976.

Амбрумова А.Г., Тихоненко В.А., Боргельсон Л.Л. // Вопросы пси­хол. 1981. №6.

Анцыферова Л.И. // Проблемы психологии личности. М., 1982.

Асмолов А.Г. Деятельность и установка. М., 1979.

Асмолов А.Г. Личность как предмет психологического иссле­дования. М., 1984.

Блохин Н.Н. Деонтология в онкологии. М., 1977.

Бодалев А.А., Обозов Н.Н., Столин В.В. // Психол. журн. 1981. Т. 2. № 4.

Герасименко В. Н. Реабилитация онкологических больных. М., 1977.

Зейгарник Б.В., Братусь Б. С. Очерки по психологии аномаль­ного развития личности. М., 1980.

Кабанов М.М. Реабилитация психически больных. Л., 1978.

Кабанов М.М., Личко А.Е., Смирнов В.М. Методы психологи­ческой диагностики и коррекции в клинике. Л., 1983.

Карвасарский Б.Д. Медицинская психология. Л., 1982.

Кон И.С. В поисках себя: личность и ее самосознание. М., 1984.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. 2-е изд. М., 1977.

Леонтьев А.Н., Запорожец А.В.Восстановление движения. М., 1945.

Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984.

Марилова Т.Ю. Особенности мотивационной сферы у онко­логических больных: (рак молочной железы). Автореф. дис.... канд. психол. наук. М., 1984.

Петровский А.В.Личность. Деятельность. Коллектив. М., 1982.

Попова М.С. Психические нарушения у больных, опериро­ванных по поводу злокачественного новообразования гортани. Автореф.... дис. доктора мед. наук. М., 1975.

Реньге В.Э. Роль личностного фактора в восстановлении тру­довой деятельности больных шизофренией. Автореф. дис. канд. психол. наук. М., 1978.

Ромасенко В.А., Скворцов К.А. Нервно-психические наруше­ния при раке. М., 1961.

Скворцов К.П.// Соматопсихические расстройства. М., 1946. Сурнов К. Г.Изменение установок личности при алкоголизме. Автореф. дис. канд. мед. наук. М., 1982.

Цветкова Л.С.Нейропсихологическая реабилитация боль­ных. М., 1985.

Bacon С.L., Renneker R, Cutler М.// Psychosom. Med. 1952. Vol. 14. Erikson Е.Н.Identity gouth, and Crisis. New York, 1968.

Frankl V.Е. The Doctor and the Soul. Harmondsworth, 1973. Greer S. I IBrit. J. Psychiat. 1983. Vol. 143.

Le М.О. // Lancet. 1984. Vol. 2.

Renneker R, Cutler М. // J. А М. А. 1952. Vol. 148.

Romsdahl М.М. // Cancer Bull. 1983. Vol. 35.

Sklar L.S., Anisman Н.// Psychol. Bui. 1981. Vol. 89. Stavraky К.М.et al. // J. psychosom. Res. 1968. Vol. 12.

Wirsching М., Stierlin Н., Hoffmann F. et al. // J. psychosom. Res. 1982. Vol. 26.

Невербальная коммуникация и восстановительное воспитание личности[29]

Культурно-историческая психология Л.С.Выготского, А.Р.Лурии и А.Н.Леонтьева составляет фундамент историко-эволюционного подхода в психологии. Ее суть заклю­чается в том, что развитие мира человека рассматривается органично вписанным в культуру, способом существования которой является эволюция различных форм обществен­но-исторической деятельности. И какими бы дорогами ни шли в своих поисках Л.С.Выготский, А.Р.Лурия и А.Н.Ле­онтьев, к каким бы конкретным объектам изучения они ни обращались, эта концепция пронизывала любые их исследования.

Сказанное полностью относится к разным этапам твор­ческого пути А.Р.Лурии. Занимался ли он изучением при­роды человеческих конфликтов, нейропсихологией, ней­ролингвистикой или анализом исторического развития познавательных процессов, он оставался верен исходной историко-культурной методологической установке. Поэто­му не случайно то, что в большинстве исследований А.Р.Лурия неизменно обращается к разработке проблем природы общения, роли речи и общения в становлении высших психических форм поведения личности. Ведь про­цесс общения это тот магический кристалл, через который с особой очевидностью просматривается историко-эво­люционное происхождение личности человека.

В данной работе мы ставим перед собой задачу с пози­ции культурно-исторической концепции проанализиро­вать возможности использования невербального общения в процессе восстановительного воспитания личности при афазии. При решении этой задачи встает ряд взаимодопол­няющих вопросов: чем вызвано обращение к невербальной коммуникации как возможному средству восстанови­тельного воспитания при речевых дефектах? Может ли изучение соотношения невербальной и вербальной коммуникации пролить свет на понимание природы пер­вой из них? Что передает личность через каналы невер­бальной коммуникации? И наконец, почему невербальную коммуникацию мы связываем с таким разделом приклад­ной психологии личности, как восстановительное воспи­тание?

Начнем с ответа на последний из поставленных воп­росов. Термин «восстановительное воспитание» впервые появился в цикле классических исследований А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца, посвященных восстановлению движений у раненых бойцов (Леонтьев А.Н., Запорожец,1945). В этих исследованиях было показано, например, что восстановление пораженной руки происходит при усло­вии перестройки личностных установок больного, то есть перестройки, зависящей от того смысла, который имеет для больного выполняемая деятельность (Леонтьев А.Н., 1945, с.99).

Позднее в контексте деятельностного подхода были на­коплены факты, которые привели к пониманию различ­ной природы обучения и воспитания, а также к выявлению общего принципа воспитания и коррекции личности. Пси­хологическим объектом воспитания является личность как мотивационно-смысловая система. Сдвиг смысловых ус­тановок всегда опосредствован изменением деятельности субъекта. Отсюда и следует основная идея общего методи­ческого принципа опосредствования смысловых образо­ваний личности. Она состоит в том, что для перестройки и коррекции мотивационно-смысловых образований лич­ности необходимо выйти за их пределы и изменить лич- ностно-значимые деятельности, порождающие эти образования. Из подобного понимания психологической природы воспитания вытекает и то, что перерождение личности всегда идет через изменение деятельности, в том числе и деятельности общения, и не может осуществляться посредством таких воздействий чисто рационального вер­бального характера, которые, по выражению А.Н.Ле­онтьева, несут «равнодушные» значения (Асмолов, 1979; Асмолов, Братусь, Зейгарник, 1979; см. также публ. в дан­ной книге).

Очерченное понимание психологической природы вос­питания личности и общего методического приема воспи­тания закладывает основы для выделения специальной области прикладной психологии личности — психологии восстановительного воспитания. В клинической практике необходимо сочетать восстановительное обучение и вос­становительное воспитание.

В отечественной нейропсихологии, основателем кото­рой является А.Р.Лурия, создана целостная концепция восстановительного обучения и реабилитации больных с локальными поражениями мозга (Цветкова, 1985). В русле этой концепции разработана система принципов восстановительного обучения, намечены пути создания приемов и техник восстановительного воспитания личнос­ти. «Восстановительное обучение строится на основе созда­ния новых функциональных систем на базе сохранных афферентаций. Использование сохранных анализаторов в качестве опоры при обучении является еще одним важнейшим принципом восстановительного обучения» (Цветкова, 1985; Rothi, Mack, Heilman, 1986). В приклад­ной психологии восстановительного воспитания процесс реабилитации больных аналогичным образом рассмат­ривается как трансформация мотивационно-смысловых об­разований личности. В качестве конкретных приемов вос­становительного воспитания выделяются: опора на сохранные смысловые установки личности, включение личности в значимую деятельность, демонстрация последствий поступка личности для референтной группы (Асмолов, Братусь, Зейгарник, 1979; Асмолов, Марилова, 1985; см. также публ. в данной книге).

Особого внимания при изучении возможностей невер­бальной коммуникации в процессе восстановительного воспитания заслуживает прием опоры на сохранные смыс­ловые установки личности. Дело заключается в том, что смысловые установки личности, как это отмечается в исс­ледованиях А.В.Запорожца и А.Н.Леонтьева, непосредст­венно выражаются в позно-тонических, мимических, интонационных проявлениях поведения и общения чело­века, то есть тех проявлениях, которые выделяются в осо­бую область изучения невербальной коммуникации — кинесику.

Разным аспектам кинесики посвящено множество пуб­ликаций, часто фигурирующих под названием body language (язык тела, см. Фейгенберг, Асмолов, 1989). В 1986 г. было опубликовано первое отечественное монографичес­кое исследование невербального поведения (Лабунская,1986). Приходится признать, что при всем богатстве эм­пирического материала и целого ряда оригинальных мето­дических приемов изучения невербальной коммуникации в этой сфере исследования явно преобладает феноменог­рафический подход. Изучение невербальной коммуника­ции оказывается как бы государством в государстве, оно не соотносится с той или иной общепсихологической те­орией. Вследствие этого несмотря на обилие фактов, по­лученных прежде всего в зарубежной социальной психо­логии, этологии и кросс-культурных исследованиях общения, ответы на вопросы о природе, функциях не­вербальной коммуникации остаются довольно не­определенными. Картина изучения невербальной комму­никации осложняется еще и тем, что в ней господствует своеобразный лингвоцентризм — описание закономерностей невербального общения по образу и подобию речевого обще­ния (Фейгенберг, Асмолов, 1989).

Иной ракурс открывается при изучении невербальной коммуникации в русле деятельного подхода. А.Н Леонть­ев и А.В.Запорожец обратили внимание на то, что в позах человека, его походке выражается личностная установка субъекта, его уникальный смысловой опыт. Иллюстрируя представления о «внутренней моторике» как выражении смыслового опыта личности, А.В.Запорожец обращается к исследованиям смысловой стороны детской моторики, проведенным О.В.Протопоповой под руководством Л.С.Выготского. Разрабатывая методики коррекции нару­шений личности дефективного ребенка через набор мо­торных упражнений, она «пришла к заключению, что некоторые из внешних свойств детской моторики являют собой знаки, или, вернее сказать, признаки, ее внутрен­него смыслового содержания. В качестве таких признаков смыслового содержания пространственно-геометрические и динамические особенности движений выступают не сами по себе, а будучи соотнесены с системой координат, свя­зывающих субъекта с объектом, с целью его деятельнос­ти» (Запорожец, 1986, с.218—219). Из этого исследования вытекает, что позно-тонические компоненты как бы реа­лизуют позицию ребенка, его смысловое отношение к ок­ружающему. Так, например, когда малыш не уверен в детском коллективе, его движения сосредоточены в од­ной плоскости, лицо всегда обращено к членам группы за поддержкой или порицанием.

«Особый интерес представляют данные О.В.Протопо­повой о роли специальных двигательных упражнений в психоортопедии, в воспитании личности больного ребен­ка, в перестройке его неадекватных, дефектных отноше­ний к окружающему» (Там же, с.226—227).

Сходные идеи о связи личности и позно-тонических движений были высказаны А.Валлоном. Л.И.Анцыферова, рассказывая о его взглядах, пишет: «В специфике поз, в динамике их смены отчетливо проявляются психодина­мические характеристики и личностные свойства челове­ка. Достаточно вспомнить позу человека, испытывающего напряжение в социальных ситуациях: охватывая себя ру­ками, прижимая их к телу, он как бы отгораживается ими от других, а ноги прячет под стул <...> В этих установках отчетливо выражается эмоционально-аффективное отно­шение личности к событиям» (Анцыферова, 1981, с. 155). Между тем именно позно-тонические, мимические и же­стовые проявления смысловых установок личности, то есть вея «внутренняя моторика» служит тем «зримым» языком, посредством которого происходит невербальная комму­никация. Рассмотрение невербальной коммуникации в кон­тексте историко-эволюционной деятельности концепции личности (Асмолов, 1990) позволяет, во-первых, ответить на вопрос о том, что, какое содержание передается через невербальную коммуникацию; во-вторых, обратиться с учетом представлений о природе невербальной коммуни­кации к анализу возможностей ее использования в вос­становительном воспитании.

Невербальная коммуникация является преимущественно выражением смысловой сферы личности. Она представ­ляет собой непосредственный канал передачи личностных смыслов. Развиваемое нами понимание невербальной коммуникации позволяет объяснить безуспешность многочисленных попыток создания кода, словаря, дис­кретного алфавита языка невербальной коммуникации, спровоцированных лингвоцентрической установкой. Не­возможность воплощения симультанных динамических смысловых систем личности в дискретных равнодушных значениях заранее обрекает на неудачу любые поиски дискретных формализованных словарей жестов и телодвижений.

Положение о том, что невербальная коммуникация вы­ражает в поведении смысловые установки, позволяет обра­титься к различным наработанным в истории культуры смыслотехникам, в том числе приемам понимания других людей путем наблюдения за позно-тоническими проявле­ниями человека.

Знакомство с рядом феноменов в истории культуры наталкивает на мысль о том, что невербальные проявления смысловых установок выполняют компенсаторную функцию при нарушении речевого общения. Так, при переходе от не­мого к звуковому кино многие режиссеры и теоретики кино (например В.Пудовкин и Л.Кулешов) отмечали, что за счет выигрыша в озвучании, вокализации произошел проигрыш в передаче метафорического мироощущения (см. об этом Козлов, 1980; Разлогов, 1982; Селезнева, 1972). В частности, В.Пудовкин любил повторять страстные слова французского теоретика кино Деллюка: «Какой это нич­тожный отрывок воспоминаний — звук. Наши глаза лучше охватывают психологию и жизнь; движение лучше говорит чем звук; одна поза стоит больше всех завываний трагиков и вымученных баритонов» (цит. по Селезнева, 1972, с.171). В своей практике В.Пудовкин даже ввел запрет на движения, пытаясь найти наиболее выразительные позы для актеров. При работе над фильмом «Мать» произошел следующий эпизод: «...Режиссер запретил актрисе производить какие бы то ни было движения. Ему нужно было, чтобы актерское переживание выражалось в лице, в глазах, в неподвижном теле <...>. Режиссер не ошибся — внутренняя жизнь не уми­рала, несмотря на полную неподвижность тела <...>. Пудов­кин "разрешил" исполнительнице один жест — только один, очень скупой <...>. И тогда, по словам Пудовкина, случи­лось чудо: вся сила пережитого чувства выливалась через эту беспомощную, по-детски протестующую руку» (Селезнева, 1972, с.176).

В современном искусстве сегодня, пожалуй, два вида деятельности строятся с наибольшей опорой на несущую личностный смысл невербальную коммуникацию — пан­томима и балет. В целом же звуковой кинематограф закрыл пути метафорическому кинематографу, кинематографу немого кино. Но как в драматической борьбе немого и звукового кино, так и в соотношении вербальной и невер­бальной коммуникации выигрыш коммуникации на уровне значений оборачивается порой проигрышем коммуни­кации на уровне смыслов. А не следует ли из подобного соотношения вербальной и невербальной коммуникации, что при нарушении речевого общения удастся проделать обратный ход и через опору на сохранные смысловые уста­новки сделать первые шаги на пути восстановления об­щества?

В этом смысле афазия представляет собой уникальный объект как для изучения соотношения вербальной и не­вербальной коммуникации в общепсихологическом плане, так и для разработки прикладной психологии восстанови­тельного воспитания личности в нейропсихологическом плане. Эмпирические данные о степени сохранности не­вербальной коммуникации при афазии и о мозговой лока- лизадии невербальной коммуникации при афазии весьма ограничены. Более того, эти данные порой не согласуют­ся друг с другом. Так, предполагается, что исследования афазии у глухих лиц могут дать представление о мозговой локализации, связанной с протеканием жестовой речи: «В некоторых случаях наблюдается отсутствие общих двига­тельных нарушений, или апраксии, при наличии собствен­но жестовых нарушений. Последний факт позволяет сделать вывод о том, что жестовая афазия должна считаться чис­то языковым нарушением, а не двигательным расстрой­ством» (Бонвиллчан, Нельсон, Чароу, 1984, с. 115). При изучении невербальной коммуникации всегда следует по­мнить точное разграничение, введенное С. Волконским, автором незаслуженно забытого руководства по семиоти­ке сценического воспитания жеста по Дельсарту «Выра­зительный человек». С.Волконский писал: «Нас интересует только мимика. Нас не занимает то движение, которому человек поручает заменить слово: не тот жест интересен, которым человек показывает, что он хочет спать, а тот, который выдает его сонливость. Цицерон различал в жес­те demonstratio и significatio. Мы будем говорить о втором» (Волконский, 1913, с.61). При изучении мозговой лока­лизации жестовой афазии, как и в целом жестовой речи у глухонемых, имеется в виду именно жест, которому чело­век поручил заменить слово и который сконструирован по образу речи языка.

Распространенный в ряде клинических исследований невербальной коммуникации лингвоцентризм приводит к поиску прямых связей между нарушениями речи и невер­бального общения. Так, еще Г.Хэд (1927) видел причину ослабления способности к передаче жестов и к понима­нию пантомимы в общем нарушении символической активности. Идея Г.Хэда как бы получает свое подтверж­дение на материале изучения жестовой афазии у глухих. Однако Н.Варней (Varney, 1982) установил, что наруше­ния при восприятии пантомимы всегда наблюдаются при алексии, но алексия далеко не всегда связана с расстрой­ствами опознания пантомимы. Из исследований, подобных работе И.Варней, вытекает, по мнению Л.Роси (Rothi, Mack, Heilman, 1986), что нарушения речи и нарушения опознания пантомимы представляют собой различные фе­номены, хотя и могут коррелировать друг с другом.

Не укладывающиеся в представления о речевой при­роде невербальной коммуникации факты могут быть рассмотрены в контексте деятельности подхода к анализу общения. С позиций этого подхода в принципе не может существовать прямой связи между нарушениями речи и невербального общения, так как с помощью последнего в поведении человека выражаются его смысловые уста­новки: через речь же передаются прежде всего значения (А.Н.Леонтьев, А.В.Запорожец). Весьма показателен в этом плане приводимый Т.Шибутани факт, что гораздо легче установить личные взаимоотношения с больными, стра­дающими афазией, чем с теми, кто страдает болезнью Паркинсона: у последних нарушается именно позно-то- ническая и мимическая невербальная коммуникация, выражающая личностно-смысловые отношения человека и обеспечивающая понимание мотивов и намерений лич­ности; «Одним из симптомов болезни Паркинсона явля­ется масковидное лицо, у больных отсутствует способность к голосовым модуляциям во время речи. Поскольку, од­нако, познавательные процессы не затронуты, больные могут разговаривать и легко вступать в коммуникации. Но госпитальный персонал часто сообщает о чувстве неуве­ренности: хотя сообщения могут быть понятными, нет способа проверить индивидуальные предпочтения собе­седника. Эти больные могут быть противопоставлены тем, кто страдает афазией <...>. Оказывается, легче установить личные взаимоотношения с теми, для кого символичес­кая коммуникация затруднена или вовсе невозможна, чем с тем, кто страдает болезнью Паркинсона. Важность этих утонченных жестов проявляется также и в том, что люди предпочитают избрать для обсуждения темы, которой они стыдятся, темноту, и не хотят решить важные вопросы при недостаточном освещении» (Шибутани, 1972, с. 138— 139). Этот пример дает возможность предположить, что невербальная коммуникация при дефектах речи в ряде случаев может выполнять компенсаторную функцию и тем самым служить опорой при восстановлении способности к общению. В связи с этим уместно вспомнить мысль

А.Р.Лурия о необходимости разработки приемов овладения подтекстом, который и передает смысл. «...Анализ спосо­бов передачи смысловой организации сообщения значи­тельно больше, чем в лингвистике, разработан в теории художественного действия и особенно —теории режиссуры <...>. Процесс овладения приемами выражения подтекста (или смысла), разработанный <К.С.Станиславским и М.О.Кнебель> и начинающийся с работы на чисто се­мантическом уровне (вживание в характер действующего лица, в возможные формы его действий в конкретных си­туациях) и лишь значительно позже переходящий к рече­вому тексту (который таким образом обогащается смысловым содержанием), представляет собой важней­ший и далеко еще недостаточно осмысленный опыт» (Лу­рия, 1975, с.ЗО).

Задача изучения этого опыта, парадоксальной логики движения восстановительного воспитания по формуле «от подтекста — к тексту» может быть в значительной степе­ни решена при использовании невербальной коммуника­ции в процессе восстановления общения. Богатейшая смыслотехника, накопленная в разных культурах, в част­ности, техника внеязыковой культуры дзэн, техника уме­ния управлять сознанием без обращения к языковым средствам ждут своего понимания в культурно-историчес­ком контексте разрабатываемой прикладной психологии восстановительного воспитания. Культурно-историческая психология заставляет по иному взглянуть на подобного рода техники. «Мастера, владеющие на основе дзэн ис­кусством фехтования, самозабвенно демонстрируя свое мастерство, не могут объяснить, как они достигают этого совершенства. Однако сама реальность, известные шедев­ры, созданные мастерами Японии с опорой на идеи дзэн, показали, что главное — в той побудительной силе, кото­рая концентрирует человеческую энергию на каком-то орудии деятельности — клинке, скребке, молотке, кисти и т.д.» (Пронников, Ладанов, 1983, с. 150). Корни использо­вания смыслотехнических приемов воспитания личности, однако, следует искать не столько в мистической по­будительной внутренней энергии, сколько в кисти, жес­те, позе, мимике, через овладение которыми человек овладевает самим собой. Именно в них как в психологи­ческих орудиях и знаках культуры корень формирования высших психических функций и самостроительства лич­ности.

Тщательный анализ в русле культурно-исторической психологии приемов и техник невербальной коммуника­ции, являющейся зримым языком передачи личностных смыслов, открывает широкие возможности как для пони­мания мира индивидуальности личности в целом, так и для построения смыслотехники — прикладной психологии восстановительного воспитания личности.


Литература

Анциферова Л.И. Проблема психотонической активности и научное наследие Анри Валлона// Психол. журн. 1981. Т. 2. № 1.

Асмолов А.Г. Деятельность и установка. М., 1979.

Асмолов А.Г. Психология личности. М., 1990.

Асмолов А.Г., Братусь Б.С., Зейгарник Б.В. и др. О некоторых перспективах исследования смысловых образований личности // Вопр. психол. 1979. № 4.

Асмолов А.Г., Марилова Т.Ю. Роль смены социальной пози­ции в перестройке мотивационно-смысловой сферы у онколо­гических больных. // Журн. невропатологии и психиатрии им. С.С.Корсакова. 1985. Вып. 12.

Бонвиллчан Дж., Нельсон К.Э., Чароу В.А. Язык и языковые способности у глухих детей и детей с нормальным слухом // Психолингвистика / Под общ. ред. А.М.Шахнаровича. М., 1984.

Волконский С. Выразительный человек. Сценическое воспи­тание жеста (по Дельсарту). СПб., 1913.

Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2. М., 1982.

Запорожец А.В. Развитие произвольных движений. М., 1960.

Запорожец А.В. Избранные психологические труды: В 2 т. Т. 2. М., 1986.

Козлов Л.К. Изображение и образ. М., 1980.

Лабунская В.А. Невербальное поведение. Ростов, 1986.

Леонтьев А.Н. Психологическое исследование движений после ранения руки // Психология. Движение и деятельность: Ученые записки МГУ. Вып. 90. М., 1945. С.91—100.

Леонтьев А.Н., Запорожец А.Н. Восстановление движения. М., 1945.

Лурия А.Р. Основные проблемы нейролингвистики. М., 1975.

Пронников В.А., Ладанов И.Д. Японцы. Этнографические очерки. М., 1983.

Разлогов К.Э. Искусство экрана: проблемы выразительности. М., 1982.

Селезнева Т.Ф. Киномысль 1920-х годов. Л., 1972.

Цветкова Л.С. Восстановительное обучение при локальных поражениях мозга. М., 1972.

Цветкова Л.С. Нейропсихологическая реабилитация боль­ных. Речь и интеллектуальная деятельность. М., 1985.

Фейгенберг Е.И., Асмолов А.Г. Некоторые аспекты исследова­ния невербальной коммуникации: за порогом рациональности // Психол. журн. 1989. №6.

Шибутани Т.Социальнаяпсихология. М., 1972.

Rothi L.J., Mack L., Heilman К. М. Pantomime agnosia // J. of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry. 1986. Vol. 49.

Varney N.R. Pantomime recognition defect in aphasia: Implications for the concept of asymbolia // Brain Language. 1982. Vol. 15.

За порогом рациональности: лингвоцентризм и парадоксы невербальной коммуникации[30]

Возрастание интереса представителей самых разных направлений психологии, поведенческих и социальных наук к изучению проблемы коммуникации в целом, не­вербальной коммуникации в частности обусловлено не­сколькими причинами. Первая из них состоит в том, что сфера общения занимает все больше места в жизни общест­ва. Эта ситуация и определяет вторую часть — прагматичес­кую причину роста интереса к проблеме коммуникации, приводящую к появлению практических руководств по эффективному использованию знания, навыков и прие­мов невербального общения в межличностных отношениях. Историческим предшественником появления подобного рода руководств является старое учение о распознавании характера человека по его внешнему облику — физиогно­мика. Вышедшее в России в 1886 г. сочинение П.Мантегаццы «Физиономия и выражение чувств» (Мантегацца, 1886) во многом похоже на современные руководства по невербальной коммуникации, если сравнить поставлен­ные задачи. Так, авторы предисловия Н.Грот и Е.Вербицкий пишут: «Оно может быть полезно и назидательно в особенности для педагогов, стремящихся серьезно поста­вить дело воспитания юношества, для живописцев, ваяте­лей и вообще художников, изучающих и изображающих человеческие типы, и, наконец, для актеров, стремящихся воплотить в живые образцы бессмертные типы драмати­ческого искусства» (Мантегаща, 1886, с.XII). Мантегацца описывает азбуку мимики, пытается раскрыть зависи­мость мимики от этнинической принадлежности человека и его профессии, выделяет антропологические признаки распознавания интеллектуальных и нравственных особенностей личности. Незаслуженно забытым практи­ческим руководством, по своей разработанности вполне способным выдержать конкуренцию с некоторыми посо­биями 80-х годов, посвященными языку тела — body language, является сочинение С.Волконского «Выразитель­ный человек. Сценическое воспитание жеста (по Дельсарту)» (Волконский, 1913). Интересны авторские представле­ния о семиотике жестового общения. «Семиотика <...> имеет своим предметом изучение тех внешних признаков, которыми выражается внутреннее состояние человека <...>. Семиотика говорит нам: такому-то знаку соответствует та­кая-то страсть (у него брови сдвинуты, значит, он страда­ет). Эстетика говорит нам: такой-то страсти соответствует такой-то знак (он страдает, значит, надо сдвинуть бро­ви)» (Волконский, 1913, с.68).

Прототипом языка жестового общения, конструируе­мого Волконским, выступает нотная запись, а не тот или иной алфавит письменной речи. При анализе подобного рода руководства по невербальной коммуникации не толь­ко убеждаешься в справедливости истины, что новое — это хорошо забытое старое, но и начинаешь проникаться ощущением, что старое порой чем-то богаче и точнее нового. Так, Волконский более осторожно подходил к обсуждению аналогий между алфавитами «языка тела» и «языка речи», чем автор вышедшего в 1987 г. практичес­кого руководства но невербальной коммуникации «Языка тела» Г.Вейнрайт (Wainwright, 1987). Руководства по не­вербальной коммуникации, изданные в конце XX в., от­личаются от руководств, изданных в конце XIX в., тем, что их адресат существенно расширяется, так как в боль­шинстве профессий успех все больше зависит от степени владения навыками межличностного общения в разных социальных группах.

Следующая причина возрастания интереса к пробле­мам невербальной коммуникации далеко не всегда осозна­ется, поскольку связана исключительно с невербальными формами общения. Современный человек живет в мире слов, в лингвистическом мире, а древнее высказывание «вначале было слово» во многом определяет логику ис­следований в поведенческих и социальных науках. Так, в своем исследовании «Роботы, человек и психика: психо­логия в современном мире» Л. фон Берталанфи пишет: «...Объективный мир <...> от тривиального окружения до книг, автомобилей, городов и бомб, является не чем иным, как материализацией символической деятельнос­ти» (Von Bertalanffy, 1967, с.22).

Положение о языке как основе мира культуры, о том, что языка без голоса не бывает, формулирует известный лингвист Э.Бенвенист: «...Способность к символизации у человека достигает своего наивысшего выражения в язы­ке, который является символическим по преимуществу; все другие системы коммуникации — графические, жес­товые, визуальные и т.д. производны от языка и предпо­лагают его существование» (Бенвенист, 1974, с.80). По­добная позиция может быть охарактеризована как лингвоцентризм — изучение любых видов коммуникации по образу и подобию языка человеческой речи. Такого рода позиция и связанная с ней точка зрения о превращении мира человека в мир лингвистических символов, а самого человека — в «языковую личность» (Караулов, 1987) при­водят к появлению и распространению построений, спо­собных разрушить монополию рациональности и лингвоцентризма в понимании человеческой природы. В частности, по мнению В.В.Налимова (Налимов, 1979), попытками протеста против чисто логического рациональ­ного осмысления мира являются стремление утвердить внеязыковую культуру философии дзэн-буддизма и использование современных технических средств при пост­роении некоторых форм внеязыковой коммуникации. В дзэн-буддизме разработаны разные приемы, с помощью которых удается освободить сознание от «словесно-логических ловушек», помочь пережить внеязыковое восприятие мира. По сути, чем же целям, открывающим новые возможности межличностного общения, служит так на­зываемое синтетическое кино, скорее выражающее ми­ровосприятие, чем объясняющее его средствами языка (см. Там же). К указанным попыткам противопоставить нечто иное лингвистической модели мира близко новое социо­логическое направление — этнометодология. Авторы дан­ного направления Г.Гарфинкель и его коллеги предложи­ли специальный тип бесед. Такие беседы заставляют испытуемых выйти за пределы принятых в культуре соци­альных норм общения и обратиться к смыслам ситуации, не поддающимся переводу на дискретный язык общения (см. Тернер, 1985). Приведем один из примеров такой бе­седы. Испытуемый: «У меня скучная квартира». Экспери­ментатор: «Что Вы имеете под этим в виду?». Испытуемый (явно озадачен и отвечает враждебным тоном): «Что Вы имеете в виду, сказав, что я имею в виду? Скучная квар­тира есть скучная квартира, вот что я имею в виду. Ничего особенного: Что за идиотский вопрос!» (Там же, с.426). Этнометодолог пытается нарушить принятые правила об­щения в ситуации взаимодействия, заставить испытуемого перейти от текста к подтексту, от значений — к неосозна­ваемым смыслам. Как бы ни были различны дзэн-буддизм, поиски внеязыковых техник коммуникации, методы, при­водящие к расшатыванию привычных форм закрытого вер­бального общения этнометодологии, — все они исходят из представлений о существовании в общении между людь­ми особой реальности, отличной от символического язы­кового мира. В стремлении к пониманию этой реальности кроется связанная с поиском иного научного мировоззрения причина особого внимания к исследованиям не­вербальной коммуникации.

Именно лингвоцентризм обусловил тот факт, что проб­лема невербальной коммуникации не стала предметом рассмотрения в психологии речевого общения и как бы выпала из психологии понимания, психологии личнос­ти, социальной психологии и этологии. Между тем и в психологии речи, особенно при постановке вопроса о соотношении мысли и слова, представление об оформленности мысли жесткими языковыми рамками после классического труда Л.С.Выготского «Мышление и речь» начало подвергаться пересмотру. В лингвистике же линг­воцентризм был непоколебимым. Бенвенист писал: «Язы­ковая форма является <...> не только условием передачи мысли, но прежде всего условием ее реализации. Мы по­стигаем мысль уже оформленной языковыми рамками. Вне языка есть только неясные побуждения, волевые импуль­сы, выливающиеся в жесты и мимику. Таким образом, стоит лишь без предвзятости проанализировать существу­ющие факты, и вопрос о том, может ли мышление обой­тись без языка <...> оказывается лишенным смысла» (Бенвенист, 1974, с. 105). Если последовать предложению Бенвениста и проанализировать факты и некоторые тео­ретические построения о связи языка не только с мыс­лью, но и с другими знаковыми системами, то постулат о преобладании лингвоцентризма начнет вызывать серьез­ные сомнения.

Так, психолингвист Д.Слобин (Слобин, Грин, 1976), во многом разделяющий представления Выготского о соот­ношении мысли и речи, приводит исследования Смита, показавшего сохранность сознания и коммуникации у ис­пытуемого, который был полностью лишен возможности управлять своей речевой мускулатурой. Слобин вслед за Выготским проводит резкое разграничение между симуль­танным характером мысли и сукцессивным характером речевых высказываний. Отсюда вытекает, что «динамичес­кие смысловые системы» (Выготский, 1981), представляю­щие единство аффективных и интеллектуальных процес­сов, в принципе не могут быть переведены на язык внешней речи. В этом идеи Выготского созвучны введен­ному Бенвенистом принципу неизбыточности в сосуществовании семиотических систем. Между семиотически­ми системами не существует «"синонимии"; нельзя "сказать одно и то же" с помощью слов и с помощью музыки, то есть с помощью систем с неодинаковой ба­зой» (Бенвенист, 1974, с.77—78). Разрабатывая этот принцип в рамках общей лингвистики, Бенвенист выде­ляет три типа отношений между разными семиотичес­кими системами: 1) отношения порождения; 2) отно­шения гомологии; 3) отношения интерпретирования. Пример отношений первого типа — азбука слепых Брай­ля или стенография. В отношениях порождения некото­рая специализированная семиотическая система строится по образу и подобию алфавита письменной речи. Же­стовый язык глухонемых — пример отношения гомоло­гии, или соответствия, тот или иной жест соответствует слову языка. И наконец, из отношений интерпретирова­ния вытекает, что язык всегда выступает как интерпретант любых других семиотических систем, как лингвис­тических, так и нелингвистических. Но даже описанный Бенвенистом принцип неизбыточности в существовании семиотических систем и разные типы отношений между этими системами показывают неоднозначность и непе­реводимость целого ряда проявлений невербальной ком­муникации в лингвистические семиотические системы. Наряду с выделенным Выготским положением о симуль­танном характере динамических смысловых систем эти идеи Бенвениста позволяют заключить, что, хотя язык речи — интерпретатор любых других семиотических сис­тем, между невербальной и вербальной коммуникациями в большинстве случаев не существует прямых переходов.

Несмотря на то, что исследования по общей лингвис­тике Бенвениста довольно известны, а культурно-исто­рическая концепция развития психики Выготского ста­новится все более популярной, выделенные в их исследованиях положения практически не оказали влия­ния ни на один из трех основных подходов к коммуника­ции в зарубежной психологии, а также на немногочис­ленные отечественные исследования по невербальной коммуникации (см., например, (Горелов, 1980; Лабунская, 1986). В «Энциклопедическом словаре психологии» (1983), вышедшем под редакцией известного английско­го социального психолога и философа Р.Харре, отмеча­ется, что наибольшее распространение в исследованиях коммуникации получили следующие подходы: информа­ционный, интеракционистский и теория коммуникативной относительности.

Информационный подход к коммуникации базируется на нескольких допущениях, прежде всего на положении о дискретном корпускулярном распространении потока ком­муникации посредством «упакованных» в слова и жесты значений. В этом подходе также предполагается, что тело человека, особенно лицо, глаза и руки, представляет со­бой экран, на котором высвечиваются его установки, эмоции и мысли. В контексте информационного подхода к коммуникации выделяют две главные группы исследова­ний. Первая из них основывается на математической тео­рии передачи электронных сигналов Шеннона, созданной в 1949 г.

Вторая группа оформилась в социологии в начале 1960 годов благодаря исследованиям Э.Гоффмана. В его модели коммуникационного обмена выделяются четыре элемен­та: а) коммуникационное соглашение, договор, сложив­шийся внутри определенной группы индивидов; б) ком­муникационные стратегии, которые стороны принимают, разыгрывают, вступая в контакт друг с другом; в) комму­никационные рамки, ограничения, обусловленные различ­ными экологическими, техническими, эмоциональными и интеллектуальными обстоятельствами, сковывающими выбор той или иной стратегии общения; г) интерпрета­ционные фреймы или схемы, направляющие и регули­рующие способы восприятия и общения между людьми. Драматургическая модель Гоффмана, стремящегося скон­струировать репертуары сценариев взаимодействия людей в повседневной жизни, занимает промежуточное поло­жение между традиционным информационным подходом к коммуникации и исследованиями коммуникации, ко­торые проводятся в русле символического интеракцио- низма, восходящего своими корнями к теории Дж.Лида (см. Тернер, 1985).

Интеракционистский подход к изучению коммуникации сложился в середине 1960 годов. В контексте этого подхода могут быть выделены пять наиболее общих концепций коммуникации. Первая из этих концепций принадлежит американскому психологу Р.Бёрдвистлу, исследования которого в конце 1940 годов возродили интерес к изуче­нию невербальной коммуникации — к созданию языка движении тела. После появления в 1872 г. классического труда Ч.Дарвина «Выражение эмоций у животных и чело­века» вплоть до 1950 годов проблема невербальной ком­муникации оказалась на периферии разных направлений поведенческих и социальных наук (см. об этом Hind, 1982). В психологии исследования Бёрдвистла, а в этологии — Н.Тинбергена (см. Там же) стали толчком к появлению нового потока работ по невербальной коммуникации. Бёрдвистл одним из первых начал изучать общение в ходе анализа движений тела. Он создал направление исследо­вания невербальной коммуникации, которое назвал кинесика. «Кин» — мельчайшая единица движения, как бы буква движения тела, считывая которую можно в итоге интерпретировать передаваемые через жесты или другие движения тела сообщения. В 1960 годах Бёрдвистл пред­ложил «.лингвистическую» модель невербальной комму­никации. Он отстаивает следующую точку зрения: несмотря на разнообразие интеракций между людьми, все символические интеракции имеют один и тот же ог­раниченный репертуар, состоящий из 50—60 элементар­ных движений, жестов или поз человеческого тела. По его мнению, развертывающееся поведение складывается из кинем элементарных единиц, точно так же, как зву­ковая человеческая речь организуется из последователь­ности слов, предложений и сообщений. На наш взгляд, представления о невербальной коммуникации Бёрдвис­тла — это наиболее концентрированное выражение по­зиции лингвоцентризма. «Лингвистическая» модель Бёрдвистла вступает в противоречие с развиваемым в рам­ках лингвистики принципом неизбыточности в сосуще­ствовании семиотических систем, так как, по сути, основывается на отождествлении языка речи и языка тела.

Интересно, что сходные с «лингвистической» моде­лью языка тела представления нашли свое отражение в 1939 г. в трехтомной монографии ИА.Соболевского «Ки­нетическая речь на производстве» (Соболевский, 1986). Шум на ткацком производстве вынуждает работниц создавать ручные системы коммуникации. Приведем несколько фрагментов из исследования Соболевского, имеющих ком­муникативное значение: «...Кинетическая речь осуществ­ляется на производстве в следующих трех формах: а) руч­ная речь (линейная=язык жестов); б) пантомимическая (“всем видом показывает” — как определяют ее ткачи) и в) мимико-артикуляторная (“по устам”) <...>.

По своему строю кинетическая речь — аморфно-синте­тическая: части речи недостаточно отдифференцированы, формы словоизменения и словообразования отсутствуют. Решающее значение имеют контекст, конкретная ситуа­ция разговора.

<...> Анализ кинетической речи приводит к понятиям: а) кинесинтагмы (кинетическое предложение); б) кинелексемы (кинемическое слово) и в) кинемы (простейший элемент кинетической речи), а также и к необходимости выработать систему графической записи (кинеграфемы), приложимой к любой форме кинетического языка. Уче­ние о кинесинтагме составляет синтограмматику; учение о кинелексеме входит в лексикологию, учение о кинеме составляет кинетику (антропокинетику)» (Там же, с. 108— 109). Еще раз отметим, что лингвистическая модель Бёрд­вистла и антропокинетика во многом сходны, например названия исходных элементов алфавита движений «кин» и «кинема». Вместе с тем Соболевский распространяет свою схему на искусственно созданную кинетическую речь, в которой человек жестом заменяет слово, в то время как Бёрдвистл следует положению об исходно лингвистичес­ком характере семиотической системы языка тела.

В русле интеракционистского подхода к коммуникации весьма популярны модель «социальных навыков» М.Аргайла и Л.Кендона (Argyle, Kendon, 1967) и модель «про­грамм» А. Шефлена (Scheflen, 1968). В модели «социальных навыков» Аргайла коммуникация рассматривается как иерархическая последовательность возникших в процессе научения «шагов». По Шефлену, «программы» разного уровня сложности интернализуются участниками комму­никации и дают возможность организовать поведенчес­кий материал в осмысленные интеракции.

Теория коммуникативной относительности, по суще­ству, объявляет коммуникацию основным пространством жизни людей и опирается на общую теорию систем (Birdwhistell, 1952). Эта концепция находится пока на на­чальной стадии разработки.

При рассмотрении вопроса о связи различных концеп­ций коммуникации с прикладными исследованиями «языка тела» складывается впечатление, что в этих иссле­дованиях, например в популярных руководствах но не­вербальной коммуникации Дж.Фаста «Язык тела» (Fast, 1978) и Г.Вейнрайта «Язык тела» (Wainwright, 1987), при описании невербальных знаковых систем преобладает фе­номенографический подход. Так, при изложении класси­фикаций жестов (а жест — наиболее выразительное средство невербальной коммуникации, используемое в общении более широко, чем контакт глазами, выраже­ние лица, поза и движение головы) как рядоположные даются описания функций жестов М.Аргайла и П.Экмана. По Аргайлу, могут быть выделены пять функций жестов: иллюстрированные и другие связанные с речью знаки; ковенциальные жесты; движения, выражающие эмоции; движения, выражающие личность; жесты, используемые в различных ритуалах (Argyle, Kendon, 1967). П.Экман и В.Фрисен в свою очередь также предложили выделить пять, групп жестов, но по иным основаниям; «жесты-иллюст­раторы», т.е. движения, поясняющие речь; «жесты-регу­ляторы», т.е. движения, сигнализирующие об изменениях активности субъекта в процессе коммуникации; «жесты-адапторы» различные движения вроде потирания рук, по­чесывания затылка, отражающие эмоциональные состояния субъекта в ситуации общения; жесты, непос­редственно выражающие аффект (Ектап, Friesen, 1975).

Классификация жестов Аргайла, как и классификация Экмана и Фрисена, не имеет прямой связи с концепция­ми коммуникации, развиваемыми этими исследователя­ми. В некоторых случаях при характеристике тех или иных проявлений невербальной коммуникации усматривается слабое влияние психоаналитических концепций, особен­но при интерпретации языка и репертуара поз, по-разно­му выражающих характер личности.

Различные позы и их вариации, будь то позы «стоя», «сидя» или «лежа», как и жесты, во многом зависят от культурного контекста. В позах человека проступают психо­генные травмы и аффективные комплексы, отражающие перенесенные в прошлом жизненные кризисы. Например, человек, оправившийся после тяжелой депрессии, несет ее след в своей позе, продолжая сутулиться или вяло дви­гаться. Поза может выступить знаком уверенной или, на­против, настороженной установки личности в общении между людьми. Следует сказать, что в представлениях о «языке тела» мы сталкиваемся лишь с отголосками идей психоанализа или упомянутых выше теорий коммуника­ции. Несколько иным по сравнению с кинесикой являет­ся созданное антропологом Э.Холлом и развиваемое Р.Соммером направление, называемое «пространственной психологией», или «проксемикой» (термин Холла). В сво­их исследованиях Холл подверг доскональному анализу закономерности пространственной организации общения, влияние расстояния между людьми, их ориентации в про­странстве на характер межличностных отношений. Если для кинесики исходным стало исследование Бёрдвистла «Введение в кинесику» (Birdwhistell, 1952), то отправной точкой появления проксемики считаются труды Холла «Молчаливый язык» (Hall, 1959) и «Скрытое измерение» (Hall, 1966), а также исследование Соммера «Личностное пространство» (Sommer, 1969).

Проксемика, как и кинесика, в своих истоках восхо­дит к сравнительным исследованиям поведения живот­ных и человека, прежде всего к фундаментальному груду Дарвина «Выражение эмоций у животных и человека» (Дарвин, 1953). Однако если для мимики, поз и жестов зоной поиска аналогий стали именно телесные выраже­ния эмоций животных (см. об этом, например, Изард, 1980), то проксемика опиралась на этологические иссле­дования территориального поведения животных (Hind, 1982). По мнению Р.Хайнда, в 1950 годах цикл работ по невербальной коммуникации был возрожден социальны­ми психологами независимо от этологов. Этот факт важ­но выделить, так как потеря связи исследований невер­бальной коммуникации с психологией эмоций, разведение кинесики, проксемики и психологии эмоций по разным ве­домствам привело в итоге к изоляции исследований невер­бальной коммуникации от историко-эволюционного подхо­да, которому они обязаны своим рождением в поведенчес­ких и социальных науках.

Последствия игнорирования принципа развития и лингвоцентризм при изучении невербальных семиотических систем проявились в смешении филогенетических, социогенетических и онтогенетических аспектов невербальной коммуникации, а также в том, что вопрос о генетических корнях вербальной и невербальной коммуникаций прак­тически замалчивается в современной психологии. Более того, если «язык тела» строится по образу и подобию языка речи, то вопрос об их генезисе и перекрестах в истории природы, общества и человеческой личности в принципе не может быть поставлен. Выготский в 1934 г. писал: чтобы понять соотношение мышления и речи, необходимо не отождествлять их друг с другом в стиле Дж.Уотсона, а выделить их отличия и проследить траектории развития. Аналогичная задача встает и при изучении генетических и функциональных связей разных лингвистических и не­лингвистических семиотических систем. Если эта задача будет оставлена без внимания, то исследования невер­бальной коммуникации могут пойти по пути поверхност­ных аналогий. Так, например, некоторые последователи К.Лоренца отстаивают положение: такие экспрессивные движения, как улыбка и плач, сходны во всех человечес­ких культурах и не зависят от культурных различий между людьми (см. об этом Hind, 1982).

Следующий шаг на этом пути — утверждение филоге­нетической древности и тем самым сходной природной детерминации мимической экспрессии у приматов и че­ловека (Изард, 1980). В другую крайность впадает Бёрд­вистл, утверждающий, что анализ поведения животных ничего не может внести в понимание человеческого об­щения. «Прогресс в этой запутанной области связан с кросскультурными исследованиями Экмана и Фриссена (см., например, Ekman, Friesen, 1975), которые тщательно клас­сифицировали различные типы невербальных знаков и описали степень, в которой каждый из этих знаков явля­ется панкультурным, а также природу культурных разли­чий там, где они имеют место. Тс знаки, которые имеют панкультурную основу, являются преимущественно вы­ражением аффекта. Другие категории знаковых движений, такие как "символы", замещающие слова, и знаки, ил­люстрирующие и регулирующие вербальное общение, обычно специфичны для культуры и нуждаются в инди­видуальном обучении» (Hind, 1982, с.217).

Проблема соотношения филогенетических, социогенетических и онтогенетических аспектов невербальной комму­никации, их связи с речью имеют значение как для общей психологии, так и для нейропсихологии и психотерапии. Встает вопрос о том, как связана филогенетическая древ­ность тех пли иных форм невербальной коммуникации у человека с организацией функциональных психофизиологических систем, обеспечивающих реализацию этих форм» невербальной коммуникации в процессе межлич­ностных отношений. Между тем немногочисленные кли­нические исследования невербальной коммуникации А.Шефлена (Scheflen, 1964, 1968), П.Вотчела (Watchel, 1967), описание попыток использования невербального поведения в психотерапии (Юнова, 1975) не ставят зада­чу изучения эволюционно-исторических аспектов нелин- гвистическнх семиотических систем.

Распространенный в ряде клинических исследований невербальной коммуникации лингвоцентризм приводит к поиску прямых связей между нарушениями речи и не­вербального общения. Так, еще Хед (Head, 1926) видел причину ослабления способностей к перёдаче жестов и к опознанию пантомимы в общем дефекте символической активности. Даффи и Пирсон (Duffy, Pearson, 1975) также объясняют неспособность опознания пантомимы наруше­нием центральной символической активности. Идея Хеда (Head, 1926) получает свое подтверждение при изучении жестовой афазии у глухих. Вместе с тем Хелман, Роси и Валенстайн (Heilman, Rothi, Valenstein, 1982) описали па­циентов с нарушенной речью и сохраненной способностью к опознанию пантомимы. При анализе нарушений опоз­нания пантомимы у больных с афазией Варней (Varney, 1978, 1982) установил, что такие нарушения наблюдают­ся при алексии, которая далеко не всегда связана с рас­стройствами опознания пантомимы. Из данных исследо­ваний вытекает, но мнению Роси (Rothi, Mack, Heilman, 1986), что, хотя нарушения речи и опознания пантоми­мы могут коррелировать друг с другом, они представляют собой различные феномены.

Не укладывающиеся в представления о речевой при­роде невербальной коммуникации факты могут быть рас­смотрены в контексте деятельностного подхода к анализу общения. С позиций этого подхода не может существовать прямой связи между нарушениями речи и невербального общения, так как невербальное общение — непосредствен­ное выражение в поведении человека его смысловых ус­тановок; через речь прежде всего передаются значения (Леонтьев А.Н., Запорожец, 1945).

Невербальная коммуникация является преимуществен­но проявлением смысловой сферы личности. Она пред­ставляет непосредственный канал передачи личностных смыслов. Личностные смыслы — вот то, что передается посредством невербальной коммуникации. С помощью выдвигаемого представления о семантике невербальной коммуникации можно объяснить, почему многочислен­ные попытки, спровоцированные лингвоцентрической установкой и имеющие целью создать код, словарь, дис­кретный алфавит языка невербальной коммуникации, были безуспешны. Сложности, возникающие при вопло­щении симультанных динамических смысловых систем личности в дискретных равнодушных значениях, вырази­тельно описанные Выготским, все особенности природы мотивационно-смысловых образований личности предре­шают неудачу поиска дискретных формализованных «сло­варей» жестов и телодвижений (Асмолов, 1979, 1984).

Анализируя процесс понимания речи, его значение для психологической науки, А.Р.Лурия писал: «Несмотря на то, что учение о речевых нарушениях, возникающих при локальных поражениях мозга — афазиях, возникло более ста лет назад, психолингвистический анализ этих нару­шений остается еще незавершенным, и можно с уверен­ностью сказать, что пройдены лишь первые этапы этого сложнейшего пути.

Однако нет сомнений в том, что этот путь позволит в конечном итоге понять строение и мозговые механизмы тех сложнейших процессов речевой коммуникации, кото­рые отличают человека от животного и которые являются ключом к анализу наиболее сложных форм сознательной деятельности» (Лурия, 1979, с.306). Нет сомнений также и в том, что исследования невербальной коммуникации, преодолев позицию лингвоцентризма и уход от истори­ко-культурного анализа генезиса разных семиотических систем, помогут продвинуться в исследовании высших форм человеческого общения, намеченном культурно-ис­торической психологией.


Литература

Асмолов А.Г. Деятельность и установки. М., 1979.

Асмолов А.Г. Личность как предмет психологического иссле­дования. М., 1984.

Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

Бодалев А.А. Личность и общение // Избр груды. М., 1983.

Волконский С. Выразительный человек. Сценическое воспи­тание жеста (по Дельсарту). 1913.

Выготский Л.С. Мышление и речь // Собр. соч. В 6 т. М., 1981. Т. 2.

Горелов И.Н. Невербальные компоненты коммуникации, м., 1980.

Дарвин Ч. Выражение эмоций у животных и человека // Соч. М., 1953. Т. 5.

Добрович А.Б. Воспитателю о психологии и психогигиене общения М., 1987.

Изард К. Эмоции человека. М., 1980.

Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность М., 1987.

Лабунская В.А. Невербальное поведение. Ростов, 1986.

Леонтьев А.Н., Запорожец А.В, Восстановление движения М., 1945.

Лурия А.Р. Язык и сознание М., 1979.

Мантегацца П. Физиономия и выражение чувств. Киев, 1886.

Мелибруда Е.Я. Ты — мы. М., 1986.

Налимов В.В. Вероятностная модель языка М., 1979.

Панов Е.Н. Знаки, символы, языки. М., 1980.

Слобин Д., Грин Дж. Психолингвистика. М , 1976.

Соболевский И.А. Кинетическая речь на производстве // Се­миотика пространства и пространство семиотики: Труды по знаковым системам. Тарту, 1986. Т. XIX.

Тернер Дж. Структура социологической теории. М., 1985.

Фейгенберг Е.И. Невербальная коммуникации как канал пе­редачи личностных смыслов // Активизация личности в систе­ме общественных отношений: Тез. докл. VII съезда Общества психологов СССР. М., 1989.

Шмелев А.Г. Введение в экспериментальную психосеманти­ку. М., 1983.

Юнова Г. Невербальное поведение и его использование в психотерапии. Краков, 1975.

Argyle В. Bodily communication. Methuen, 1975.

Argyle М., Kendon А. The experimental analysis of social performance // Advances in experimental social psychology / Ed. L.Berkowitz. L., 1967.

Bertalanffy von L. Robots, men and minds: Psychology in the modern world. N.У., 1967.

Birdwhistell R.L. Introduction to kinesics. Univ. of Louisville Press, 1952.

Duffy I-, Pearson К. Pantomime in aphasic patients // Speech Hear Res. 1975. V. 18.

Ekman Р., Friesen W. V. Unmasking the face. New Jersey, 1975.

Fast I. Body language. London—Sydney, 1978.

Goffman Е. The presentation of self in everyday life. L., 1974.

Hall Е. The silent language. N. У, 1959.

Halt Е. The hidden dimension. N. У., 1966

Harre R., Lamb R. (Eds) The encyclopedic dictionary of psychology. Oxford, 1983.

Head Н, Aphasia and kindred disorders. L, 1926.

Heilman KM., Rothi L.J., Valenstein Е. Two forms of ideomotor apraxia // Neurology. N. У., 1982. V. 32.

Hind R. А. Ethology. Glasgow, 1982.

Rothi L.J., Mack L., Heilman К.М. Pantomime agnosia // J. Neurology, Neurosurgery and Psychiatry. 1986. V. 49.

Scheflen А.Е. Significance of posture in communication system // Psychiatiy. 1964. V. 27. № 4.

Scheflen А.Е. Quasi-courtship behavior in psychotherapy // Psychiatry. 1968. V. 28.

Scheflen А.Е. Body language and social order. Prentice Hall, 1972.

Sommer R. Personal space. Prentice Hall, 1969.

Varney N.R. Linguistic correlates of pantomime recognition in aphasic patients//J. Neurology, Neurosurgery, and Psychiatiy. 1978. V. 41.

Varney N.R. Pantomime recognition defect in aphasia: implications for the concept of asymbolia // Brain and Language. 1982. V. 15.

Wachtel Р.L. An approach to the study of body language in psychotherapy I I Psychotherapy. 1967. V. 4. 3.

Wainwright G.R. Body language. Suffolk. 1987.

Раздел V. Как нерациональным объять рациональное


По ту сторону сознания: бессознательное, установка, деятельность[31]

Может ли анализ сферы бессознательного на основе та­кой категории советской психологии, как категория дея­тельности, углубить представления о природе неосознаваемых явлений? И есть ли вообще необходимость в привлечении к анализу сферы бессознательного этой категории?

Чтобы ответить на этот вопрос, попробуем провести мысленный эксперимент и взглянем глазами участников первого симпозиума по проблеме бессознательного (1910) на прошедший по этой же проблеме симпозиум в Тбилиси (1979). По-видимому, Г.Мюнстерберг, Т.Рибо, П.Жане, Б.Харт не почувствовали бы себя на этом симпозиуме чужи­ми. Г.Мюнстерберг, как и в Бостоне (1910), разделил бы всех участников на три группы: широкую публику, врачей и психофизиологов. Представители первой группы говорят о космическом бессознательном и о сверхчувственных спосо­бах общения сознаний. Врачи обсуждают проблему роли бес­сознательного в патологии личности, прибегая к различным вариантам представлений о раздвоении сознания, расщеп­лении «я». Физиологи же утверждают, что бессознательное есть не что иное как продукт деятельности мозга. Лишь положения двух теорий оказались бы совершенно нсожи- данными для Г.Мюнстерберга и других представителей клас­сической психологии. Это — теория установки Д.Н.Узнадзе и теория деятельности Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева и А.Р.Лурия. Принципиальная новизна состоит прежде всего в исходном положении этих концепций: для того, чтобы изу­чить мир психических явлений, нужно выйти за их пределы и найти такую единицу анализа психического, которая сама бы к сфере психического не принадлежала.

Если это требование не соблюдается, то мы возвраща­емся к ситуации бостонского симпозиума. Дело в том, что пытаться понять природу неосознаваемых явлений либо только из них самих, либо исходя из анализа физиоло­гических механизмов или субъективных явлений созна­ния — это все равно, что пытаться понять природу стоимости из анализа самих денежных знаков (Маркс, Эн­гельс, т. 23, с.93). В натуре индивида можно, разумеется, обнаружить те или иные динамические силы, импульсы, побуждающие к поведению. Однако, как показывает весь опыт развития общепсихологической теории деятельнос­ти (см. Леонтьев А.Н., 1983; Рубинштейн С.Л., 1959), лишь анализ системы деятельности индивида, реализующей его жизнь в обществе, может привести к раскрытию содержа­тельной характеристики многоуровневых психических яв­лений. С предельной четкостью эта мысль выражена А.Н.Леонтьевым. Он пишет: «Включенность живых орга­низмов, системы процессов их органов, их мозга в пред­метный, предметно-дискретный мир приводит к тому, что система этих процессов наделяется содержанием, отлич­ным от их собственного содержания, содержанием, при­надлежащим самому предметному миру.

Проблема такого "наделения" порождает предмет психологической науки!» (Леонтьев А.Н., 1983, с.261).

Любые попытки понять содержание и функции созна­ния, бессознательного, установки вне контекста реаль­ного процесса жизни, взаимоотношений субъекта в мире с самого начала обессмысливают анализ этих уровней отра­жения действительности. Рассматривать сознание, бессоз­нательное и установку вне анализа деятельности — это значит сбрасывать со счетов ключевой для понимания механизмов управления любой саморазвивающейся сис­темы вопрос, поставленный Н.А.Бернштейном: «...для чего существует то или иное приспособление в организме...»? (см. Бернштейн, 1966, с.326). Психика в целом, сознание и бессознательное в частности представляют собой воз­никшие в ходе приспособления к миру функциональные органы деятельности субъекта. Эволюция деятельности живых существ привела к появлению сознания и бессоз­нательного, как качественно отличающихся уровней ориентировки в действительности. Для обслуживания де­ятельности они с необходимостью появились; вне дея­тельности их просто не существует. Поэтому-то логическая операция их изъятия из процесса взаимоотношений субъекта с действительностью перекрывает дорогу к изу­чению закономерностей осознаваемых и неосознаваемых психических явлений. Одним из следствий подобной опе­рации является то, что исследователи бессознательного до сих пор ограничиваются чисто отрицательной характе­ристикой этой сферы психических явлений. «Что такое бес­сознательное?» — спрашиваете вы и получаете из всех психологических словарей ответ, который, если отбро­сить многочисленные вариации, сводится к следующему: «Бессознательное <...> характеристика любой активности или психической структуры, которую индивид не осоз­нает» (А Comprehensive Dictionary..., 1958, с.569).

Подобный ответ — это не только безобидная тавтоло­гия, подчиненная формуле «бессознательное — это то, что не осознается». В этом определении полностью отсутст­вует указание на то, что детерминирует неосознаваемые явления. За данной дефиницией бессознательного просту­пает хорошо известный образ обитающего в сознании гомункулюса, который пристально разглядывает одни развертывающиеся в психической жизни события, а на другие закрывает глаза. Приблизиться же к пониманию природы бессознательного можно лишь при том условии, что будут выделены детерминирующие бессознательное различные обстоятельства жизнедеятельности человека — побуждающие субъекта предметы потребностей (мотивы), преследуемые субъектом цели, имеющиеся в ситуации средства достижения этих целей, многочисленные, не связанные прямо с решаемой человеком задачей, изме­нения стимуляции и т.п. О необходимости выделения де­терминирующих неосознаваемые процессы явлений действительности прозорливо писал С.Л.Рубинштейн: «...Бессознательное влечение — это влечение, предмет которого не осознан. Осознать свое чувство — значит не просто испытать связанное с ним волнение, а именно соот­нести его с причиной и объектом, его вызвавшим» (Ру­бинштейн, 1959, с. 160). Тем самым, как минимум, в определение бессознательного должны быть включены те детерминанты, принадлежащие предметному миру, ко­торые определяют содержание этой формы отражения действительности. Тогда первоначальная дефиниция бес­сознательного примет следующий вид: «Бессознательное представляет собой совокупность психических процессов, детерминируемых такими явлениями действительности, о влиянии которых на его поведение субъект не отдает себе отчета». Подчеркнем, что в эту характеристику бес­сознательного указание на то, что субъект не отдает себе отчета о детерминантах поведения, вводится лишь как рабочий прием, через который психолог узнает о бессозна­тельном, а не как раскрывающая природу этой формы отражения особенность.

Для выявления сущностной позитивной характеристи­ки бессознательного необходимо обратиться прежде все­го к двум специфическим чертам бессознательного. Первая из этих черт — нечувствительность к противоречиям. в бес­сознательном действительность переживается субъектом через такие формы уподобления, отождествления себя с другими людьми и явлениями, как непосредственное эмо­циональное вчувствование, идентификация, эмоциональ­ное заражение, объединение в одну группу порой совершенно различных явлений через «сопричастие» (клас­сический пример Л.Леви-Брюля о том, что индейцы бра­зильского племени бероро отождествляют себя с попугаями арара), а не познается им через выявления логических противоречий и различий между объектами по тем или иным существенным признакам.

И вторая черта — вневременной характер бессознатель­ного: в бессознательном прошлое, настоящее и будущее сосуществуют, объединяются друг с другом в одном психическом акте, а не находятся в отношении линейной необратимой последовательности. Причудливые сцепления событий в сновидениях и фантазмах; спрессованность прошлого, настоящего и будущего в некоторых клини­ческих симптомах и проявлениях повседневной жизни в одно, не знающее причинных связей видение мира — все это отнюдь не мистические, а реальные факты. И весь воп­рос заключается в том, как подойти к этим фактам.

Если исходно взять за образец закономерности созна­ния, в частности, подчиненность некоторых видов поня­тийного рационального мышления формальной логике, то указанные факты будут восприняты как еще один ар­гумент в пользу чисто негативной дефиниции бес­сознательного по отношению к сознанию: в сфере сознания господствует логика; бессознательное — царство алогичного, иррационального и т.п. Подобное восприя­тие указанных выше феноменов исходит из такой типич­ной установки позитивистского мышления, как эгоцентризм в познании сложных социально-культурных и психических явлений. Ведь именно эгоцентризм, и в первую очередь, такая его форма как «европоцентризм», заставляет принимать логику европейского мышления за образец и превращать ее в натуральную, естественную ха­рактеристику сознания, при этом благополучно забывая, что сама эта формальная логика есть культурное приобретение. А если логика не дана сознанию от природы, а задана культурой, то правомерно и применительно к сознанию допустить наличие нескольких сосуществующих логик. Несмотря на фундаментальные исследования Л.С.Выгот­ского, А.Р.Лурия (1930) и Леви-Брюля (1930), посвящен­ные анализу мышления в разных культурах, шоры европоцентризма вынуждают одномерно плоско тракто­вать не только закономерности бессознательного, но и сознания. Однако на этом приключения позитивистской мысли, попавшей в рабство эгоцентризма, не заканчива­ются. Изучению качественного своеобразия бессознатель­ного препятствует еще одна форма научного эгоцентриз­ма, названная нами «эволюционный снобизм». Исходя из «эволюционного снобизма», исследователи нередко расценивают формы психического отражения, предше­ствующие сознанию, как более примитивные, архаичные и т.п. Так, даже если на словах признается, что функцио­нирование бессознательного не просто алогично, а под­чинено иной логике, то эта логика интерпретируется как архаичная (Леклер, 1978). Таким образом, вновь осуществ­ляется возврат к чисто негативному пониманию бессозна­тельного по отношению к сознанию. Из-за «эволюционного снобизма» такие проявления бессознательного в детском мышлении, как его аутистический характер, слабость интро­спекции, нечувствительность к противоречиям (Пиаже,1932), воспринимаются как алогичность инфантильных форм мышления, их примитивность, в отличие от форм поня­тийного мышления и т.п. А эти инфантильные формыне примитивнее и не грубее. Онидругие, иные, чем те, которые присущи сознанию.

Если мы с самого начала нацелим свои поиски на вы­явление качественного своеобразия неосознаваемых форм психического отражения и сумеем преодолеть косность научного эгоцентризма, то увидим, что указанные выше феномены и такие характеристики бессознательного, как отсутствие противоречий и вневременной характер, свидетельствуют не об ущербности, алогичности бессоз­нательного, а об иной его логике, или, точнее, об логи­ках иных, стоящих за всеми этими проявлениями. Причем, иных логиках не в смысле их архаичности и таинственности в стиле С.Леклера (Леклер, 1978), а иных логиках функ­ционирования бессознательного в деятельности субъек­та, обеспечивающих полновесный адаптивный эффект.

Существует ли такой критерий, который бы позволил отнести самые различные проявления бессознательного к одному общему классу явлений, выявить их функциональ­ное значение в процессе регуляции деятельности субъек­та и дать их позитивную характеристику по отношению к сознанию? Давайте повнимательнее вглядимся в такие, казалось бы, не связанные друг с другом феномены, как аутизм детского мышления, слабость интроспекции, не­чувствительность к противоречиям. Давайте прибавим к этому пестрому ряду такие факты, как «...особая продук­тивность неоречевленной (неосознаваемой, предречевой) мысли, проявляющаяся во “внезапных” решениях <...>; неоднократно подвергавшаяся изучению в клинике ши­зофрении (Б.В.Зейгарник и др.) причудливость, множест­венность, разнообразие, "странность" смысловых связей (легкое увязывание всего со всем, феномен "смысловой опухоли" и т.п.) как бы высвобождаемых в условиях рас­пада нормально вербализуемой мыслительной деятельнос­ти; оправданность применяемой иногда очень оригиналь­ной методики и т.н. "мозгового штурма", при которых нахождение оригинальных решений обсуждаемой проблемы достигается путем стимуляции генеза множества "не­додуманных до конца", не оречевленных полностью про­ектов решения и т.п.». (Бассин, 1978, с.741). За всеми этими феноменами просматривается один позволяющий отнес­ти их к общему классу критерий. И слабость интроспек­ции, и нечувствительность к противоречиям, и запрет на рефлексию в методике «мозгового штурма», и аутизм... — звенья одной цепи, главным стержнем которой является отсутствие противопоставленности в неосознаваемых фор­мах психического отражения субъекта и окружающей его действительности.

В неосознаваемом психическом отражении мир и субъект образуют одно неделимое целое. На наш взгляд, слитность субъекта и мира в неосознаваемом психическом отражении представляет собой сущностную характеристику всей сфе­ры бессознательного, конкретными выражениями, прояв­лениями которой служат перечисленные выше факты. Так, например, причина слабости интроспекции ребенка ле­жит в невыделенности его «Я» из окружающей действи­тельности. Нечувствительность к противоречиям как в инфантильных формах мышления, так и в сновидениях имеет в своей основе ту же самую причину—отсутствие противопоставления в этих формах психической реально­сти субъекта и окружающего его мира. Ведь действитель­ность сама по себе не знает логических противоречий.

Причина эффективности методики «мозгового штурма» — своеобразное уравнивание в неосознаваемых формах психического отражения самых невероятных, «безумных» вариантов и привычных вариантов решения задачи вслед­ствие установки на полное снятие любого контроля по отношению к своим высказываниям и таким образом сли­яния своего «я» с процессом решения задачи. Перечень феноменов, глубинная причина которых лежит в нерасч- лененности субъекта и действительности, можно было бы продолжить. Но уже из сказанного следует, что выделен­ная нами характеристика бессознательного позволяет объяснить сходство внешне несвязанных между собою яв­лений и дать общую позитивную характеристику неосоз­наваемой формы психического отражения.

Качественное отличие этой формы психического отра­жения от сознания проявится еще более явно, если мы на­помним, что сознание представляет собой «...отражение пред­метной действительности в ее отделенности от наличных отношений к ней субъекта <...>. В сознании образ действи­тельности не сливается с переживанием субъекта: в созна­нии отражаемое выступает как "предстоящее субъекту"» (Ле­онтьев А.П., 1983, т. 2, с.237). Та же характеристика сознания красочно описывается Д.Н.Узнадзе при анализе специфики механизма объективации. Функция присущего только чело­веку механизма объективации, по выражению Д.Н.Узнад­зе, проявляется в том, что человек видит, что существует мир и он в этом мире (Узнадзе, 1966, с.452).

Итак, отраженные в сознании предметы и явления мира отделены от наличных отношений субъекта к действитель­ности; отраженные в бессознательном события окружаю­щего мира слиты в одном узле с наличными отношениями субъекта в действительности, образуют одно нераздельное целое с этими отношениями. Каждый из этих уровней пси­хического отражения вносит свой вклад в регуляцию дея­тельности субъекта; каждый из этих уровней приспособ­лен для решения своего специфического класса жизненных задач. Так, благодаря слитости субъекта с миром в бессозна­тельном субъект непроизвольно воспринимает мир и за­поминает его, не отдавая себе отчета об этом. Однако ре­гуляцией непроизвольных непреднамеренных актов, а также автоматизированных видов поведения различные жизненные задачи, для решения которых необходимо бес­сознательное, функция бессознательного не исчерпывается. Упоминаемые выше проявления продуктивности доречевого мышления недвусмысленно говорят о том, что бес­сознательное, не зная «логики» сознания, именно в силу этого незнания открыто бесконечному количеству «иных логик» действительности, которые еще пока не стали до­стоянием цивилизации.

При анализе сферы бессознательного в контексте общепсихологической теории деятельности открывается возможность ввести содержательную характеристику этих качественно отличных классов неосознаваемых явлений, раскрыть функцию этих явлений в регуляции деятельности и проследить их генезис. Если, опираясь на положения шко­лы Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева и А.Р.Лурия, бросить взгляд на историю становления взглядов о бессознательном, то мы увидим, что разные аспекты проявлений бессознатель­ного разрабатывались при анализе четырех следующих проблем: проблемы передачи опыта из поколения в поколение и функции этого опыта в социально-типическом поведении личности как члена той или иной общности; проблемы мотивационной де­терминации поведения личности; проблемы непроизвольной ре­гуляции высших форм поведения и автоматизации различных видов деятельности субъекта; проблемы поиска диапазона чув­ствительности органов чувств.

На основании анализа этих проблем представляется, на наш взгляд, возможным вьщелить четыре особых класса про­явлений бессознательного: надындивидуальные надсозна- тельные явления; неосознаваемые побудители поведения личности (неосознаваемые мотивы и смысловые установ­ки); неосознаваемые регуляторы способов выполнения дея­тельности (операциональные установки и стереотипы); неосознаваемые резервы органов чувств (подпороговые субсенсорные раздражители).

Далее мы попытаемся выделить те направления, в кото­рых шло исследование этих классов неосознаваемых явле­ний, дать краткое описание основных особенностей каж­дого класса и показать, что в каждом из этих классов про­является основная черта бессознательного — слитость субъекта и мира в неосознаваемом психическом отра­жении.


1.  Надындивидуальные надсознательные явления

Начнем с описания надындивидуальных надсознательных явлений, поскольку, во-первых, эти явления всегда были покрыты туманом таинственности и служили поч­вой для самых причудливых мифологических построений; во-вторых, именно на примере этих явлений наиболее рельефно открывается социальный генезис сферы бессознательного в целом.

С нашей точки зрения, реальный факт существования класса надсознательных надындивидуальных явлений пред­стает в разных ипостасях во всех направлениях, затраги­вающих проблему передачи опыта человечества из поколения в поколение или пересекающуюся с ней про­блему дискретности—непрерывности сознания (Налимов, 1978).

Для решения этой фундаментальной проблемы привле­кались такие понятия, как «врожденные идеи» (Р.Декарт), «архетипы коллективного бессознательного» (К.Юнг), «космическое бессознательное» (Судзуки), «космическое сознание» (Э.Фромм), «бессознательное как речь Друго­го» (Ж.Лакан), «коллективные представления» (Э.Дюргейм, Л.Леви-Брюль) и «бессознательные структуры» (К.Леви-Стросс, М.Фуко).

Принципиально иной ход для решения этой проблемы предлагается в исследованиях выдающегося мыслителя В.И.Вернадского. Если все указанные авторы, будь то Р.Декарт, Э.Фромм или К.Юнг, в качестве точки отсчета для понимания надындивидуальных надсознательных явлений избирают отдельного индивида, то В.И.Вернадский ви­дит источник появления нового пласта реальности в кол­лективной бессознательной работе человечества. Он на­зывает этот пласт реальности — ноосферой. «Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние — в ноосферу», отмечает В.И.Вернадский (Вернадский, 1977, с. 19). Однако и идеи В.И.Вернадского о ноосфере, несмотря на подчеркивание им социаль­ного, материального характера возникновения ноосферы, до сих пор с большим трудом пробивают себе дорогу в мышлении современных ученых и порой воспринимают- ся как изящная фантазия.

А вопросы о природе надындивидуальных надсозна­тельных явлений так и остаются только вопросами. Как проникнуть во все эти надындивидуальные бессознатель­ные структуры? Каково их происхождение? В большин­стве случаев ответ на эти вопросы очень близок к их сказочному решению в «Синей птице» Мориса Метер­линка. В этой волшебной сказке добрая фея дарит детям чудодейственный алмаз. Стоит лишь повернуть этот ал­маз, и люди начинают видеть скрытые души вещей. Как и в любой настоящей сказке, в этой сказке есть большая правда. Окружающие людей предметы человеческой куль­туры действительно имеют «душу». И «душа» эта — не что иное, как поле значений, существующих в форме опредмеченных в процессе деятельности в орудиях труда схем действия, в форме ролей, понятий, ритуалов, церемо­ний, различных социальных символов норм, социальных образцов поведения.

Надсознательные явления, действительно, имеют со­циальное происхождение. В их основе лежит объективно существующая и являющаяся продуктом совместной дея­тельности человечества система значений (А.Н.Леонтьев), опредмеченных в той или иной культуре в виде различ­ных схем поведения, социальных норм и т.п. Надсоз­нательные явления представляют собой усвоенные субъектом как членом той или иной группы образцы типичного для дан­ной общности поведения и познания, влияние которых на его деятельность актуально не осознается субъектом и не конт­ролируется им. Эти образцы (например, этнические стерео­типы), усваиваясь через такие механизмы социализации, как подражание и идентификация, определяют особен­ности поведения субъекта именно как представителя дан­ной социальной общности, т.е. социально-типические особенности поведения. В надсознательных феноменах субъект и группа выступают как одно неразрывное целое. В отечественной психологии представления о «надсознательном» и его роли в творческой деятельности развиваются М.Г.Ярошевским (1978), который показывает, что твор­ческая активность ученого детерминируется присущими его научной группе или науке его времени в целом надсознательными категориальными установками аппарата познания, воплощающимися в выдвигаемых ученым ги­потезах и проектах их решения.

Таким образом, идеи о потоке сознания, об архетипах коллективного бессознательного и т.п. имеют вполне земную основу. За всеми этими представлениями стоит реальный факт существования надындивидуального надсознательного, имеющего четко прослеживаемый со­циальный генезис и представляющего собой усваиваемые субъектом образцы поведения и познания, порожденные всей совокупной деятельностью человечества.


2.   Неосознаваемые побудители деятельности (неосознаваемые мотивы и смысловые установки личности)

Неосознаваемые побудители деятельности личности всегда были центральным предметом исследования в тра­диционном психоанализе. Они принимают участие в ре­гуляции деятельности, выступая в виде смысловых уста­новок. Не пересказывая здесь развиваемых нами представлений об иерархической уровневой природе ус­тановок как механизмов стабилизации «цементирования» деятельности личности, напомним лишь, что в соответ­ствии с основными структурными единицами деятельности (деятельность, действие, операция) выделяются уровни смысловых, целевых и операциональных установок, а так­же уровень психофизиологических механизмов установки (Асмолов, 1979). Общая функция установок любого уровня в регуляции деятельности характеризуется тремя следую­щими моментами: а) установка определяет устойчивый целенаправленный характер протекания деятельности и выступает как механизм стабилизации деятельности лич­ности, позволяющий сохранить ее направленность в непре­рывно изменяющихся ситуациях; б) установка освобождает субъекта от необходимости принимать решения и произ­вольно контролировать протекание деятельности в стандартных, ранее встречавшихся ситуациях; в) (фиксиро­ванная) установка может выступать в качестве фактора, обусловливающего инерционность, косность динамики деятельности и затрудняющего приспособление к новым ситуациям.

Таковы основные особенности функции установок любого уровня в регуляции деятельности. И об этих особенностях мы можем сегодня говорить как о научно обоснованном факте, благодаря фундаментальным ис­следованиям Д.Н.Узнадзе и его школы. Что же касается специфических проявлений смысловых, целевых и опе­рациональных установок в деятельности, то они опреде­ляются прежде всего тем, какое содержание — личностный смысл или значение (А.Н.Леонтьев) — вы­ражает установка в деятельности субъекта. И здесь еще раз хочется выделить одно положение, без которого мы будем постоянно путаться при рассмотрении в одной связке категорий «установка» и «бессознательное», «ус­тановка» и «сознание», «установка» и «деятельность». Для более явного выявления связи между всеми этими кате­гориями необходимо всегда помнить весьма полезное, введенное в лингвистике, различение: план содержания и план выражения. Установка как готовность к реагиро­ванию есть своего рода носитель, форма выражения того или иного содержания в деятельности субъекта. Если фактор, приводящий к актуализации установки, осоз­нается субъектом, то установка, соответственно, выра­жает в деятельности это осознаваемое содержание. В тех же случаях, когда какой-либо объективный фактор дея­тельности, например, мотив деятельности, не осознает­ся, то актуализируемая им смысловая установка выражает в деятельности неосознаваемое содержание, в случае смысловой установки — вытесняемый субъектом лично­стный смысл происходящих событий.

Итак, ко второму классу проявлений бессозна­тельного относятсянеосознаваемые мотивы и смысловые установки — побуждения и нереализованные предрасполо­женности к действиям, детерминируемые тем желаемым будущим, ради которого осуществляется деятельность и в свете которого различные поступки и события приобре­тают личностный смысл.

О существовании этого класса явлений стало известно благодаря исследованиям отсроченного постгипотического внушения, приводящего к выполнению действия, импульс которого не известен самому совершившему это действие после выхода из гипнотического состояния человеку. По­добные явления в психопатологии описывались как раз­двоение сознания, симптомы отчуждения частей собственного тела, выполняемых в сомнабулическом со­стоянии действий при истерии, определяемые «отщеп­ленными» от сознания личности побуждениями. Эти явления были обозначены термином «подсознательное» (П.Жане). Впоследствии для объяснения природы этих явлений, а затем и для понимания разноуровневых моти­вационных структур личности в целом основателем психо­анализа З.Фрейдом было введено понятие бессознательное в узком смысле слова«динамическое вытесненное бессоз­нательное». Под бессознательным понимались нереализо­ванные влечения, которые из-за их конфликта с социальными запросами общества не допускались в со­знание или изгонялись, отчуждались из него с помощью такого защитного механизма психики как вытеснение. Будучи вытеснены из сознания личности, эти влечения образуют сферу бессознательного — скрытые аффективные комплексы, предрасположенности к действиям, активно воздействующие на жизнь личности и проявляющиеся порой в непрямых символических формах (юморе, снови­дениях, забывании имен и намерений, обмолвках и т.п.).

Существенная и часто выпускаемая из виду черта ди­намических проявлений бессознательного состоит в том, что осознание личностью причинной связи нереализованных влечений с приведшими к их возникновению в прошлом трав­матическими событиями не приводит к исчезновению пере­живаний, обусловленных этими влечениями (например, страхов), так как узнанное субъектом воспринимается им как нечто безличное, чуждое, происходящее не с ним. Эффекты бессознательного в поведении устраняются толь­ко в том случае, если вызвавшие их события переживаются личностью совместно с другим человеком (например, в психо­аналитическом сеансе) или с другими людьми (групповая пси­хиатрия), а не только узнаются ею. Особо важное значение для понимания этого класса проявлений бессознательно­го и приемов его перестройки имеют феномены и меха­низмы бессознательного в межличностных отношениях, связанных с установлением эмоциональной интеграции, психологического слияния взаимодействующих людей в одно нераздельное целое (см. Бассин, 1982). К этим фено­менам, относятся эмпатия, первичная идентификация (неосознанное эмоциональное отождествление с притяга­тельным объектом, например, младенца с матерью), трансфер (возникающий в психоаналитическом сеансе перенос нереализованных стремлений пациента на пси­хоаналитика, обеспечивающий их эмоциональное едине­ние, некритическое принятие ими друг друга), проекция (неосознанное наделение другого человека присущими данной личности желаемыми или нежелаемыми свойства­ми). Во всех этих проявлениях бессознательного побуждаю­щий субъекта мир и сам субъект представляют одно неразрывное целое.

Личностные смыслы, «значения-для-меня» тех или иных событий мира составляют как бы сердцевину опи­сываемого класса неосознаваемых явлений — класса нео­сознаваемых мотивов и смысловых установок (Шерозия, 1978, с.4).

Явления этого класса не могут быть преобразованы под влиянием тех или иных односторонних вербальных воздей­ствий. Это положение, основанное на целом ряде фактов, полученных в экспериментальных исследованиях А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца (1945), Е.В.Субботского (1977) и др., в свою очередь, вплотную подводит нас к осо­бенности смысловых образований, определяющей мето­дические пути их исследования. Эта особенность состоит в том, что изменение смысловых образований всегда опос­редствовано изменением самой деятельности субъекта. Именно учет этой важнейшей особенности смысловых образований (системы личностных смыслов и выражаю­щих их в деятельности смысловых установок) позволяет пролить свет на некоторые метаморфозы в развитии пси­хоанализа, объяснение которых выступает как своего рода проверка предлагаемой нами классификации.

Во-первых, неэффективность психотерапии, ограничи­вающейся чисто вербальными односторонними воздействия­ми, т.е. той терапии, которую столь ядовито высмеял еще 3.Фрейд в своей работе «О "диком" психоанализе» (1923), как раз и объясняется тем, что по самой своей природе смыс­ловые образования нечувствительны к вербальным воздей­ствиям, несущим чисто информативную нагрузку. Повторяем, что смыслы изменяются только в ходе реорганизации дея­тельности, в том числе и деятельности общения, в которой происходит «речевая работа» (Ж.Лакан). Не случайно по­этому Жак Лакан, выдвинувший лозунг «Назад к Фрей­ду», перекликается в этом пункте с основоположником психоанализа, замечая: «Функция языка заключается не в информации, а в побуждении. Именно ответа другого я ищу в речи. Именно мой вопрос констатирует меня как субъекта» (Ж.Лакан, цит. по Автономовой, 1978). Иными словами, только деятельность, в том числе и деятельность общения, выражающая те или иные смыслообразующие мотивы и служащая основой для эмоциональной иденти­фикации с Другим, может изменить личностные смыслы пациента.

Во-вторых, в неэффективности влияния указанного типа вербальных воздействий на сферу смыслов — воздействий, которыми часто подменяется диалог между психоаналити­ком и пациентом, — следует искать, на наш взгляд, одну из причин явно наметившегося сдвига от индивидуальных ме­тодов к групповым методам психотерапии, например, к та­ким методам, как психодрама, Т-группы и т.п., в которых так или иначе реконструируется деятельность, приводящая в конечном итоге к изменению личностных смыслов и вы­ражающих их в деятельности смысловых установок.

Подытоживая представления о природе неосознавае­мых побудителей деятельности, об их сущности, перечис­лим основные особенности динамических смысловых систем личности:

1) производность от деятельности субъекта и его со­циальной позиции в системе общественных отношений;

2) интенциональность (ориентированность на предмет деятельности: смысл всегда кому-то или чему-то адресо­ван, смысл всегда есть смысл чего-то);

3) независимость от осознания (личностный смысл может быть осознан субъектом, но самого по себе осозна­ния недостаточно для изменения личностного смысла);

4) невозможность воплощения в значениях (Л.С.Вы­готский, М. М. Бахтин) и неформализуемость (Ф.В.Бассин).

5) феноменально смысловые образования проявляют­ся в виде кажущихся случайными, немотивированными «отклонений» поведения от нормативного для данной ситуации (например, обмолвки, лишние движения и т.п.) (Асмолов, 1979).


3. Неосознаваемые регуляторы способов выполнения деятельности (операциональные установки и стереотипы)

В основе регуляции непроизвольных и автома­тизированных актуально неконтролируемых способов вы­полнения деятельности субъекта (операций) лежат такие проявления бессознательного, как неосознаваемые опе­рациональные установки и стереотипы. Они возникают в процессе решения различных задач (перцептивных, мнемических, моторных, мыслительных) и детерминируют­ся неосознанно предвосхищаемым образом событий и способов действия, опирающимся на прошлый опыт по­ведения в подобных ситуациях. Динамика возникновения этих актуально-неосознаваемых форм психического отра­жения красочно описывалась в психологии сознания как переход содержаний сознания из фокуса сознания на его периферию (В.Вундт). Для обозначения разных стадий этих проявлений бессознательного в регуляции деятельности привлекались два круга терминов, фиксирующих либо неосознаваемую подготовку субъекта к действию с опорой на прошлый опыт — «бессознательные умозаключения» (Г.Гельмгольц), «преперцепция» (В.Джемс), «предсознательное» (З.Фрейд), «гипотеза» (Дж.Брунер), «вероятност­ное прогнозирование» (И.М.Фейгенберг) и т.п.; либо непроизвольный контроль уже развертывающейся актив­ности субъекта — «динамический стереотип» (И.П.Павлов), «схема» (Ф.Бартлетт), «акцептор действия» (П.К.Анохин), и т.п. Функция этих проявлений бессознательного состоит в том, что субъект может одновременно перера­батывать информацию о действительности на нескольких различных уровнях и сразу совершать целый ряд актов поведения (запоминать и отыскивать решения задач, не ставя осознанных целей решать и запоминать; обходить препятствия, не утруждая себя отчетом об их сущест­вовании; «делать семь дел сразу» и т.п.).

Пожалуй, одна из первых попыток вывести общий за­кон, которому подчиняются неосознаваемые явления этого класса, принадлежит Клапареду. Он сформулировал за­кон осознания, суть которого заключается в следующем: чем больше мы пользуемся тем или иным действием, тем меньше мы его осознаем. Но стоит на пути привычного действия появиться препятствию, как возникает потреб­ность в осознании, которая и является причиной того, что действие вновь попадает под контроль со стороны со­знания. Однако закон Клапареда описывает лишь фено­менальную динамику этого класса явлений. Объяснить же возникновение осознания появлением потребности в осоз­нании — это то же самое, что объяснить происхождение крыльев у птиц появлением потребности летать (Выготс­кий, 1956).

Кардинальный шаг в развитии представлений о сущнос­ти неосознаваемых регуляторов деятельности был сделан в культурно-исторической психологии. Не излагая здесь всего массива экспериментальных и теоретических исследований этого пласта бессознательного, укажем только на те два на­правления, в которых велись эти исследования.

В генетическом аспекте изучение «предсознательного» было неразрывно связано с анализом проблемы развития произвольной регуляции высших форм поведения чело­века. «Произвольность в деятельности какой-либо функции является всегда оборотной стороной ее осознания», —. писал один из идейных вдохновителей и родоначальни­ков этого направления Л.С.Выготский (1956). В свете из­ложенного выше понимания бессознательного как формы психического отражения, в которой субъект и мир пред­ставляют одно нераздельное целое, особенно очевидной становится необходимость столь жесткого увязывания Л.С.Выготским между собой произвольности и осознан­ности деятельности человека. Ведь произвольность всегда предполагает контроль со стороны субъекта за своим по­ведением при наличии намерения осуществить желаемый им акт поведения, подчинить то или иное поведение, на­пример, запоминание своей власти. Но для такого конт­роля, как минимум, необходимо как бы бросить взгляд на свое собственное поведение со стороны, противопос­тавить себя окружающей действительности. Там, где нет произвольного контроля, там нет противопоставления себя миру, а тем самым нет осознания. Проблема произволь­ности — осознанности поведения была подвергнута глу­бокому анализу в известных работах по произвольной и непроизвольной регуляции деятельности (Запорожец, 1960; Зинченко, 1961).

В функциональном плане изучение неосознаваемых регу­ляторов деятельности непосредственно вписывается в про­блему автоматизации различных видов внешней и внутренней деятельности. Так, А.Н.Леонтьевым проана­лизирован процесс превращения в ходе обучения дейст­вия, направляемого осознаваемой предвидимой целью, в операцию, условия осуществления которой только «пре- зентируются» субъекту. В основе осознания, таким образом, лежит изменение места предметного содержания в струк­туре деятельности, являющееся следствием процесса авто­матизации—деавтоматизации деятельности. Это положение радикально отличается от представлений о динамике осо­знания в классической интроспективной психологии со­знания. Если интроспективный психолог ищет причину изменения состояний сознания внутри самого сознания, то для представителей деятельного подхода и «физиологии активности» ключ к изменению состояний сознания — в самом движении деятельности, ее развитии, ее автомати­зации и дезавтоматизации.

В ходе процесса автоматизации происходит стирание грани между субъектом и объектом, растворение субъекта в деятельности. Н.А.Бернштейн приводит яркий пример такого слияния субъекта с миром, происходящего в про­цессе автоматизации деятельности, обращаясь к фрагменту из произведения Л.Н.Толстого «Анна Каренина»: «Чем далее Левин косил, тем чаще и чаще чувствовал он мину­ты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой <...> полное жизни тело, и как бы по волшебству, без мысли о ней, работа, правиль­ная и отчетливая, делалась сама собой» (Л.Н.Толстой).

В основе функционирования автоматизированных форм поведения лежат операциональные установки и стереоти­пы. Проведенные с позиции представлений об уровневой природе установки как механизма стабилизации деятель­ности исследования позволили экспериментально выявить две существенно отличающиеся неосознаваемые формы регуляции автоматизированного поведения (Михалевская, 1983)   . Было показано, что традиционно изучавшиеся клас­сическим методом фиксации установки Д.Н.Узнадзе от­носятся к так называемым установкам на целевой признак, т.е. признак сравниваемых установочных объектов, кото­рый с самого начала осознается субъектом. Установки на целевой признак лежат в основе «сознательных операций» (А.Н.Леонтьев), которые возникли вследствие автомати­зации действия. Такого рода сознательные операции воз­никают в ходе неоднократных повторений действия, например, при обучении вождению автомобиля, косьбе или письму. Содержание цели действия, вначале осозна­ваемое субъектом, занимает в строении другого, более сложного действия место условия его выполнения. Вслед­ствие изменения места цели в структуре деятельности, сдвига цели на условие, происшедшего при автоматиза­ции действия, данное действие превращается в сознатель­ную операцию. По своему происхождению сознательные опе­рации появляются вследствие автоматизации действий; по способу регуляции сознательные операциипотенциально произвольно контролируемые; по уровню отражения — вто­рично неосознаваемые (при появлении затруднений в ходе их осуществления могут осознаваться); по динамике про­текания — гибки, лабильны. Таковы черты сознательных операций. Установки на целевой признак, регулирующие протекания сознательных операций, если говорить в тер­минологии Д.Н.Узнадзе, исходно принадлежат плану объективации. Иными словами, основной массив экспе­риментальных исследований школы Д.Н.Узнадзе посвя­щен изучению особенностей именно этих лишь вторично неосознаваемых установок, установок на целевой признак.

От вторично неосознаваемых установок на целевой при­знак принципиально отличаются операциональные уста­новки на неосознаваемый признак (иногда говорят «иррелевантный признак»). Эти установки регулируют при­способительные операции. Приспособительные операции относятся к реактивному иерархически самому низкому уровню реагирования в структуре деятельности субъекта. Они возникают в процессе непроизвольного подражания или прилаживания, подгонки к предметным условиям ситуации, например, приспособления ребенка к языко­вым условиям, в результате которого усваиваются различ­ные грамматические формы, используемые в речевом общении. Приспособительные операции характеризуются тремя следующими свойствами: по способу регуляции приспособительные операции — непроизвольны; по уровню отражения— изначально неосознаваемы; по динамике про­текания— косны, ригидны.

В экспериментальном исследовании М.Б.Михалевской, А.Н.Гусева и Г.Я.Шапирштейна было выявлено, что ус­тановки, выработанные на побочный неосознаваемый при­знак, существенно отличаются от установок на целевой признак по выраженности иллюзии фиксированной уста­новки. Оказалось, что установочный эффект, обусловлен­ный установкой на неосознаваемый признак, гораздо сильнее и потому дольше сохраняется, чем эффект ус­тановки на целевой признак (Михалевская, 1983). Полу­ченные данные представляют троякий интерес. Во-первых, четко выявлена зависимость основных свойств установки от места установочного признака в структуре деятельности. Во-вторых, показано, что за установками на целевой при­знак, изучаемыми в школе Д.Н.Узнадзе, стоит иная пси­хологическая реальность, чем за установками на операциональный иррелевантный признак. Эти факты, тем самым, подтверждают положение о существовании раз­ных установок по параметру степени осознанности того признака, на который они фиксируются, и, тем самым, переводят в плоскость экспериментальных исследований старую дискуссию о неосознаваемых и осознаваемых ус­тановках. В-третьих, в будущем выделенные установоч­ные эффекты могут быть использованы в качестве лакмусовой бумажки того, с каким уровнем деятельности в экспериментах мы имеем дело — с действием, автома­тизировавшимся в сознательную операцию, т.е. с пластом активной регуляции в деятельности, или же с приспосо­бительной операцией, выражающей пласт реактивной адаптации субъекта к действительности.


4. Неосознаваемые резервы органов чувств

При анализе проблемы определения порогов ощуще­ния, диапазона чувствительности человека к разным вне­шним раздражителям были обнаружены факты воздействия на поведение таких раздражителей, о которых он не мог дать отчета (И.М.Сеченов, Г.Т.Фехнер). Для обозначения разных аспектов этих субъективно неосознаваемых подпороговых раздражителей предложены понятия «пред- внимания» (У.Найссер) и «субсенсорная область» (Г.В.Гершуни). Процессы «предвнимания» связаны с пе­реработкой информации за пределами произвольно кон­тролируемой деятельности, которая, непосредственно не затрагивая цели и задачи субъекта, снабжает его полным неизбирательным отображением действительности, обес­печивая приспособительную реакцию на те или иные еще не распознанные изменения ситуации (например, так называемый феномен «шестого чувства» — что-то остано­вило, что-то заставило вздрогнуть и т.п.). Психофизиологи­ческой основой процессов предвнимания являются субсенсорные раздражители. Субсенсорной областью назва­на зона раздражителей (неслышимых звуков, невидимых световых сигналов и т.п.), вызывающих непроизвольную объективно регистрируемую реакцию и способных осоз­наваться при придании им сигнального значения. Изучение процессов предвнимания и субсенсорных раздражителей позволяет выявить резервные возможности органов чувств человека, зависящие от целей и смысла решаемых им задач. На примере анализа проявлений этого класса неосозна­ваемых психических процессов явно выступает адаптивная функция бессознательного в целенаправленной деятель­ности человека. Развитие представлений о природе бес­сознательного, специфике его проявлений, механизмах и функциях в регуляции поведения человека является необ­ходимым условием создания целостной объективной кар­тины психической жизни личности.


* * *

Самое важное и вместе с тем очевидное, к чему мы приходим при анализе сферы бессознательного с пози­ций деятельностного подхода в культурно-исторической психологии, заключается в том, что три пути к изучению психики человека вовсе не представляют собой трех парал­лельных прямых, которым не суждено пересечься в про­странстве научного мышления современной психологической науки. Сегодня совершенно ясно, что благодаря взаимо­проникновению подходов, связанных с исследованием бессознательного, деятельности и установки, каждый из них в буквальном смысле слова обретает свое второе дыха­ние. Деятельностный подход, если он и дальше будет насто­роженно относиться к богатейшей феноменологии бессознательного, окажется не в состоянии объяснить мно­гие факты, касающиеся закономерностей развития и функционирования мотивационно-смысловой сферы лич­ности, познавательных процессов, различных автома­тизированных видов поведения. Ведь старый образ, олицетворяющий сознание с верхушкой айсберга, в про­цессе психической регуляции деятельности, — это не толь­ко красивая метафора. Он наглядно отражает реальное соотношение осознаваемого и неосознаваемого уровней психики в регуляции деятельности, в жизни человека. Вот поэтому исследования познания, личности, динамики межличностных отношений, оставляющие за бортом неосознаваемый уровень регуляции деятельности, являются по меньшей мере однобокими.

В свою очередь, только выявив функциональное зна­чение бессознательного и установки в процессе регуля­ции деятельности, мы сможем глубже проникнуть в природу этих проявлений психической реальности. Именно анализируя бессознательное и его функцию в деятельности человека, мы приходим к позитивной характеристике бес­сознательного как уровня психического отражения, в котором субъект и мир представлены как одно неразделимое целое. Установка же выступает как форма выражения в де­ятельности человека того или иного содержания — лич­ностного смысла или значения, которое может быть как осознанным, так и неосознанным. Функция установки в регуляции деятельности — это обеспечение целенаправ­ленного и устойчивого характера протекания деятельнос­ти личности.

Анализ бессознательного с позиций теории деятельнос­ти позволяет, во-первых, наметить те проблемы и направ­ления, в русле которых изучались явления выделенных нами классов (проблема передачи и усвоения опыта; проблема детерминации деятельности; проблемы произвольной регу­ляции высших форм поведения и автоматизации различных видов внешней и внутренней деятельности; проблема поис­ка диапазона чувствительности), во-вторых, вычленить в пестром потоке этих явлений четыре качественно различ­ных класса (надындивидуальные надсознательные явления, неосознаваемые мотивы и смысловые установки личности, неосознаваемые механизмы регуляции способов деятельнос­ти, неосознаваемые резервы органов чувств) и обозначить генезис и функцию явлений разных классов в деятельности субъекта. Необходимость содержательной характеристики бессознательного как формы психического отражения, в которой субъект и мир представляют одно неразрывное це­лое, а также подобной классификации неосознаваемых яв­лений состоит в том, что нередко встречающееся противопоставление всех трех разнородных явлений ужива­ется с полной утратой их специфики, что существенно зат­рудняет продвижение на нелегком пути их изучения. Между тем лишь выявление общих черт и специфики этих «утаен­ных» планов сознания (Л.С.Выготский) позволит найти адекватные методы их исследования, раскрыть их функцию в регуляции деятельности и тем самым не только допол­нить, но и изменить существующую картину представлений о деятельности, сознании и личности в культурно-истори­ческой неклассической психологии.


Литература

Автономова Н.С. О некоторых философско-методологичес­ких проблемах психологической концепции Жака Лакана // Бессознательное: природа, функции, методы исследования. Т. I. Тбилиси, «Мецниереба», 1978.

Асмолов А.Г. Деятельность и установка, М., 1979.

Асмолов А.Г. Основные принципы психологического анализа и теории деятельности // Вопросы психологии. 1982. № 2.

Асмолов А.Г. О предмете психологии личности // Вопросы психологии. 1983. № 3.

Бассин Ф.В. Проблема «бессознательного», М., 1968.

Бассин Ф.В. У пределов распознанного: к проблеме предречевой формы мышления // Бессознательное: природа, функ­ции, методы исследования. Т. III. Тбилиси, «Мецниереба», 1978.

Бассин Ф.В. О современном кризисе психоанализа // Шерток Л. Непознанное в психике человека, М., 1982.

Бассина Е.З., Насиновская Е.Е. Роль идентификации в форми­ровании альтруистических установок личности // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 4.

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физио­логии активности, М., 1966.

Вернадский В.И. Размышления натуралиста, М., 1977.

Выготский Л. С. Избранные психологические произведения, М., 1956.

Выготский Л.С, Лурия А.Р. Этюды по истории поведения, М.-Л., 1930.

Гершуни Г.В. О количественном изучении пределов действия неощущаемых звуковых раздражителей. Т. 2. Проблемы физио­логической акустики. 1950.

Запорожец А.В. Развитие произвольных движений, М., 1960.

Зинченко В.П. Непроизвольное запоминание, М., 1961.

Зинченко В.П.. Деятельность и установка: нужна ли парадиг­ма? // Бессознательное: природа, функции, методы исследова­ния. Т. I. Тбилиси, 1978.

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление, М., 1930.

Леклер Ж. Бессознательное: иная логика // Бессознательное: природа, функции, методы исследования. Т. III. Тбилиси, 1978.

Леонтьев А.Н. Избранные психологические произволения: в 2-х т. М., 1983.

Леонтьев А.Н., Запорожец А.В. Восстановление движений, М., 1945.

Лосский П.О., Радлов Э.Л. (ред.). Бессознательное. Новые идеи в философии. 1914. № 5.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23.

Михалевская М.Б. Экспериментальное исследование эффек­тов установки в русле теории деятельности // А.Н.Леонтьев и современная психология. М., 1983.

Найссер У. Познание и реальность, М., 1981.

Налимов В.В. Непрерывность против дискретности в языке и мышлении // Бессознательное: природа, функции, методы ис­следования. Т. III. Тбилиси, 1978.

Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка, М.—Л., 1932.

Рубинштейн С.Л. Принципы и пути развития психологии, М., 1959.

Субботский Е.В. Изучение у ребенка смысловых образова­ний И Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 1.

Узнадзе Д.Н. Психологические исследования, М., 1966.

Фрейд 3. Я и Оно, М., 1924.

Фрейд 3. О «диком» психоанализе // Фрейд 3. Методика и техника психоанализа. М., 1923.

Шерозия А.Е. Сознание, бессознательное психическое и система фундаментальных отношений личности: предпосыл­ки общей теории // Бессознательное: природа, функции, ме­тоды исследования. Т. III. Тбилиси, 1978.

Ярошевский М.Г. Надсознательное в научном творчестве и генезис психоанализа Фрейда // Бессознательное: природа, фун­кции, методы исследования. Т. III. Тбилиси, 1978.

А Comprehensive Dictionary of Psychological and Psychoanalytical Terms / Н.В.English, А.Ch.English (Eds.). Longmann, 1958.

Выготский, Гамлет, Спиноза и неклассическая психология[32]

Сегодня, глядя в зал, я невольно вспоминаю строки Бориса Леонидовича Пастернака:

Гул затих. Я вышел на подмостки, Прислонясь к дверному косяку.
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

Это стихотворение называется «Гамлет» Я начал с этого не случайно, так как нахожу, что чрезвычайно важно понять, с кем идентифицируется тот или иной гений, когда идет по своему жизненному пути.

Для Л.С.Выготского в его развитии — можно об этом много спорить и говорить — всегда были две центральные фигуры. Это фигура Гамлета, к которой он в своем твор­честве возвращался много раз, и фигура Бенедикта Спинозы, который перевернул мышление, складывавше­еся многие столетия. По сути дела, любовь к Гамлету и Спинозе во многом определила сам стиль мышления Л.С.Выготского, в котором не только настоящее, но и будущее психологий. Что же случилось на этом веку?

Если бы мы провели простой эксперимент, спросив во многих школах России, по каким направлениям они развиваются, то услышали бы имена, прежде всего, Л.С.Выготского, Д.Б.Эльконина, В.В.Давыдова. А после­дние десять лет (иногда можно говорить круглыми категориями) стали десятилетием либеральной доктрины вариативного образования в школе. Доктрины, которая пол­ностью вырастает из исследований Л.С.Выготского конца двадцатых годов. Именно культурно-историческая не­классическая психология определила логику развития ли­берального вариативного образования России. Именно культурно-историческая психология произвела, как сей­час предпочитают говорить, серьезнейшую модернизацию в современном мире образования: в России, Голландии, Финляндии, Бразилии, США. Иными словами, произошла смена парадигм в области образования. Почему? Ответ на этот вопрос мы находим в нескольких работах, которые в свое время прошли почти незамеченными, но сейчас все более выделяются, помогая анализу творчества Льва Се­меновича Выготского. Это работы одного из последовате­лей и учеников Выготского — Д.Б.Эльконина.

В двух своих коротких заметках, одна из которых назы­вается «Выготский сегодня», а вторая — «Об истоках не­классической психологии», Д.Б.Эльконин указывает, что культурно-историческая психология Выготского выступает как неклассическая психология.

Что же такое неклассическая психология Выготско­го? Иными словами, что стоит за неклассической психо­логией? Несколько вещей. Неклассическая психология — это изменение стиля мышления, которое принесли Спи­ноза, Выготский, Бор и те исследователи, которые ушли от жестко детерминистической картины мира к миру не­определенности. Неклассическая психология, благодаря Выготскому и другим мыслителям, вступила в поединок с иделом рациональности, который столь четко был про­анализирован и изучен в исследованиях М.К.Мамардашвили.

И вот сегодня мы имеем еще одну работу, в которой удивительно ярко говорится о величии Выготского и со­поставлении стилей мышления, идущих от Выготского. Работа называется «Торжество несхожести: Пиаже и Вы­готский» — это пленарный доклад Джерома Брунера в Женеве, посвященный им Выготскому и Пиаже. В этой работе Брунер повторяет вслед за Бором формулу о том, что противоположность великой истины также может быть истиной, и только противоположность мелкой истины — ложна. Выготский и Пиаже — это два разных стиля мыш­ления. Это два разных подхода к миру. Заканчивая свое исследование, Брунер отмечает: «Точно также как зрение имеет эффект диспаратности, чтобы видеть глубину мира, нужна несхожесть». Это гимн несхожести разных стилей мышления. И эта несхожесть порождает глубину понима­ния мира.

Неклассическая психология прежде всего взрывает се­годняшний подход к мышлению, который, благодаря мно­гим авторам укоренился в нашем сознании. Я имею в виду К.Леви-Стросса, Ф.Соссюра. По сути, рациональное мыш­ление поражено логикой бинарных оппозиций. И любые схе­мы строятся именно на бинарных оппозициях. И идеал рациональности опирается на эти логики. И именно эти вещи торпедируются, «снимаются» исследованиями Вы­готского.

Любое традиционное классическое мышление как мыш­ление рациональное поражено установками европоцент­ризма и эволюционного снобизма, согласно которым тот, кто был до нас, — примитивнее, проще.

По-иному подходит к этой проблеме Выготский: «Они не проще, они не примитивнее», — говорит он. В работе Л.С.Выготского и А.Р.Лурии «Этюды по истории поведе­ния» подзаголовок «Обезьяна. Примитив. Ребенок», четко показывает, что эти миры не выше и не ниже. Они — другие. Они — иные.

Именно Выготский предлагает идею иных логик. Отсю­да сам стиль мышления Выготского, столь близкий по сути дела и Фрейду, и Марку Блоку. Я имею в виду «Школу анналов», французскую историческую школу. Это мифо­поэтический стиль мышления, который никак не говорит: «Убейте рациональное мышление». Логика Выготского, как это показывает и Брунер по отношению к Пиаже, другая. Он не отбрасывает идеалы рациональности, он снимает эти идеалы. И я хотел бы подчеркнуть, что именно не­классическая психология Выготского, прямо связанная со стилем мышления Бора, Эйнштейна, Бахтина и других мыслителей, работающих, как бы сказал Мераб Мамар­дашвили, в контексте неклассического идеала рациональносmu повышает чувствительность к парадоксам и пробле­мам, присущим мышлению, ориентируемому на класси­ческий идеал рациональности.

Что же это за парадоксы? Один из парадоксов, с кото­рым работает неклассическая психология, называется «па­радокс системности». Его очень точно описывает В.М.Садовский: «элемент в системе» или «система в эле­менте». Человек выступает как элемент системы. Как быть, когда не элемент входит в систему, а в ряде случаев сис­тема входит в элемент. Парадоксальность заключается в том, что сама система вмещается в элемент. Этот пара­докс многим казался неразрешимым. Возможный выход из этого мы ищем на путях анализа неклассического мыш­ления, идя вслед за Выготским. Возникает заманчивая аналогия между личностью и той микроскопической части­цей, которую известный физик академик Марков назвал «фридмоном». Суть идеи фридмона в том, что элемент — микроскопическая единица — может вмещать в себя, не­смотря на малые размеры, целые галактики. Что происхо­дит при этом? Элемент, когда в нем свертываются иные миры, меняет размерность этих измерений и, по сути, начинает наделяться большим числом измерений, чем трехмерное пространство и одномерное время.

Отсюда, от этой логики, неклассической логики, я перехожу к работам Выготского по вращиванию. Иногда интериоризацию понимают примитивно — как переход из внешнего во внутреннее. Нет, никогда об этом не шла речь в работах Выготского. Он четко показывает именно переходы, фантастические трансформации миров. В сво­их работах Выготский открывает, как социальный мир свертывается, меняет размерность, обладает хронотопом, превращаясь во внутренние иные миры. Привожу неко­торые примеры: Выготский в «Мышлении и речи» гово­рит о переходе от сукцессивного к симультанному — это уникальный переход от последовательного к одновремен­ному.

Когда мы переходим от речи к мысли, то это прыжок в иное пространство — это как трансгалактический пере­ход. При этом меняется размерность. Мы от сукцессивно- го ряда переходим к симультанным рядам. Отсюда мыш­ление сегодняшнего века — это мышление смысловыми пространствами, семантическими в широком смысле слова пространствами и полями. Это неклассическая логика и Выготского, и Курта Левина.

За вращиванием, свертыванием, интериоризацией сто­ит рождение иных реальностей. Вспомните, как Выготс­кий говорит о слипании значений через агглютинации. И здесь опять уникальная вещь, которой мы не помним. Мы часто повторяем «Мойдодыр» (мой-до-дыр) и «Айболит» (ай-болит) и не замечаем, как за этими словами просту­пает совершенно иное измерение реальности. Вспомните гениальную вещь человека, с которым, увы, мне при­шлось прощаться в эту пятницу — Бориса Владимировича Заходера. Его герой называется «Щасвернус». И все в мире Винни-Пуха делалось таинственным Щасвернусом.

Вот эта агглютинация, это слипание четко выделялось Выготским как один из механизмов свертывания, измене­ния пространственной реальности. Его примеры с Дон Ки­хотом, с поэмой «Мертвые души» Гоголя демонстрируют, как упаковываются значения и вырастают иные миры.

Отсюда переход от мира значений — к миру смыслов. Он невероятно важен. Сегодня образование России, если оно хочет быть образованием, переходит от объяснения, знанияк интерпретации и пониманию. Оно движется от когнитивной логики Декарта, как это и подсказывал Выготский, к герменевтической, интерактивной, понимаю­щей логике, идущей через Спинозу, Гуссерля и Выготско­го к современному миру.

Это подчеркивает в своих работах и Джером Брунер. Вот эта уникальность слипания: каждый из нас напичкан вселенными, которые свертываются из социального мира, а потом хлынут потоком в этот мир, рождая новые миры.

В каких мирах мы живем? Сегодня, здесь и теперь мы полностью чувствуем, что мы можем жить, существовать в огромном, с особыми измерениями, мире, который есть мир Л.С.Выготского.

И еще одна красивая логика, идущая от Выготского — логика при исследованиях игры — тоже неклассическая ло­гика. В работах по игре Выготский вводит понятие «мнимой ситуации», которое вы хорошо помните. Но сегодня где эти мнимые ситуации? Вот в моих руках работа, которая назы­вается «Культурно-историческая психология Выготского в интернете», где собраны все материалы по исследованиям и подходам к Выготскому, опубликованные на разных стра­ницах интернета. По сути дела, мы сегодня столкнулись с тем, о чем говорил Выготский: есть взаимопереходы между игрой и реальностью, туда и обратно. Мы сегодня уходим в мнимые реальности, в виртуальные миры. И виртуальная реальность становится сегодня не менее осязаемой по не­классической логике, чем другие реальности.

Где зона перехода? Зона перехода, как подчеркивает человек, близкий по логике к исследованиям Выготско­го и обладающий тоже неклассическим стилем мышле­ния — Ю.М.Лотман, — это прорыв культуры через смыс­ловые реальности. С кем общаемся мы, если в виртуальной реальности смотрим исследования Выготского? Вырас­тает уникальный пласт работ. Читаем: «Выготский и Бах­тин», «Выготский и Витгенштейн» — огромный цикл работ, посвященный анализу творчества Выготского и лидера Венской лингвистической школы Витгенштейна. И, наконец, еще одна логика: Выготский и нарративная психология — повествовательная психология, которая все более овладевает двадцатым веком как смысловая интерпретивная психология.

Следующий ход неклассической психологии. Л.С.Вы­готский, и мы все это помним, создал классическое яв­ление для понимания образования и жизни в целом, введя понятие «зоны ближайшего развития» («ЗБР»). В интерне­те каскад работ по анализу и развитию представлений Л.С.Выготского о ЗБР. Но когда мы цитируем Выготского о ЗБР, мы часто суживаем это понятие, сводя его лишь к детерминистской логике, когда взрослый с ребенком ре­шает задачи, определяя высоту его развития.

На самом деле у Выготского «задачи решаются со взрос­лыми и продвинутыми сверстниками». В этом суть дела. Что такое решение задач с продвинутыми сверстниками? Свер­стник всегда ставит задачу, от зависти к которой Гейзен­берг подпрыгнул бы до потолка. Это задача с моментами неопределенности: «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». И ведь самое интересное, что сверстники идут «туда, не знаю куда» и находят «то, не знаю что». Вот эта логика неопределенности, это введение неопределен­ности в систему (я и делаю на этом особый акцент) прони­зывает и работы Л.С.Выготского, и работы по метафорам Ю.М.Лотмана. Ведь детская субкультура ставит перед ре­бенком неопределенные задачи, небылицы, небывальщи­ны: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, все равно тебе водить». Что эти зоны делают через зону, близкую к ЗБР, которую мы на­зываем «зона вариативного развития»? Что делает ребе­нок? Он проходит самую важную школу, которая будет школой двадцать первого века, школу неопределенности. Се­годня, если мы не хотим, как говорил Выготский, быть рабами репродуктивного мышления, в образование дол­жна прийти школа неопределенности: ребенок будет ре­шать не только стандартные задачи, не только типовые задачи, но задачи с избыточными, недостаточными дан­ными, вероятностной логикой. Все это сегодня мы начи­наем понимать благодаря циклу исследований Выготского.

Одной из последних работ этого десятилетия дано очень любопытное название: «Введение в Выготского». Эту ра­боту написали наши английские коллеги. Одни заголовки этого исследования — «Введение в миры Выготского»... — показывают, как мысль неклассической психологии вра­щается вокруг Выготского. Назову некоторые из них: «От внешнего мира к внутренней речи», «Бахтин. Выготский. Интериоризация языка», «Практика, личность и соци­альный мир».

Выготский говорил об интериоризации. Сегодня куда важнее экстериоризация. Интерсубъеюивность, о кото­рой тоже писал Выготский. Как появляются интерсубъек­тивные реальности, как появляются смысловые миры? Эта напряженная логика мысли сегодня должна быть прой­дена, исследована. Идти следует не только от мира, в ко­торый погружается субъект, а от того, как личность вбрасывает себя в мир, как личность меняет пути разви­тия, как личность порождает иные логики эволюции реальности.

Дорогие коллеги, один из замечательных исследовате­лей Павел Флоренский обронил слова, что культура есть среда, растящая личность. Культура Выготского есть сре­да, растящая личности и в мире, и в этом зале. И то, что здесь, в институте, который раньше был институтом Шанявского, по всем законам неслучайных совпадений возникает Институт психологии имени Л.С.Выготского — это не случайность. За этим стоит то, что когда мы про­рываемся в культуре, мы так или иначе погружаемся в иные семантики, иные миры мышления. И эти миры, за которые мы ответственны, которые мы понесем дальше, меняют разум не ушедшего двадцатого века, а насту­пающего на нас двадцать первого столетия со всеми его волнениями, страстями, со всеми Любовями, одна из ко­торых — это любовь к Льву Выготскому.

Мир Александра Лурии и культурно-­историческая психология[33]

В своем небольшом выступлении я постараюсь кратко коснуться тех моментов, которые, как мне кажется, харак­теризуют личность Александра Романовича Лурии. Когда мы говорим об Александре Романовиче Лурии, то возни­кает вопрос: а кто он — нейропсихолог, детский психо­лог, исторический психолог, нейролингвист? Я мог бы продолжить этот ряд, но я не буду этого делать, а вместе с вами постараюсь поискать автора, который помог бы нам найти ключ к творчеству А.Р.Лурии.

С кем только А.Р.Лурия не сравнивали! Говорили, что он Бетховен психологии. Я не хочу заниматься конку­ренцией сравнений, но рискну упомянуть такого иссле­дователя как Михаил Михайлович Бахтин, который, говоря о Достоевском и пытаясь найти его специфику работы, писал: «Множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний, подлинная полифония полноценных голосов действительно является основной особенностью романа Достоевского "Преступление и наказание". Достоевский — творец полифонического ро­мана». Эти слова полностью относятся к творчеству Алек­сандра Романовича Лурии: Лурия выступает как творец полифонического романа — культурно-исторической психологии, создававшейся им вместе с Л.С.Выготским и другими психологами.

Я считаю, что здесь собралось особое племя людей, племя, созданное Александром Лурией и Львом Выготс­ким. И, говоря об этом племени, я хочу прибегнуть к од­ному символу, который подарили нам Майкл Коул и Шейла Коул, дав своеобразный, но уникально точный перевод одной из книг А.Р.Лурии. Эту книгу они назвали «The making of mind». По-русски это звучит как «произ­водство сознания» или «создание разума». А.Р.Лурия был тем, кто занимался не только производством сознания, но и производством миров, производством целого ряда «неслиянных голосов». Александр Романович ко всем воп­росам подходил с уникальной установкой (и идеологи­ческой, и культурно-исторической) — и это пронизывает все его творчество.

Не так давно на симпозиуме 1996 года, посвященном столетию Л.С.Выготского, выступал Джером Брунер. В своем выступлении он сказал: «Какова позиция Лурии в культуре?» — и оценивая работы Лурии и Выготского — прежде всего те, которые были посвящены культурно-ис­торическим исследованиям тридцатых годов, — он на­звал эту позицию «либеральный оптимизм». По сути дела, позиция «либерального» или «свободолюбивого» оптимиз­ма пронизывает все творчество Лурии.

Когда мы говорим о работах Александра Романовича, мы прежде всего должны помнить, что чем бы он не за­нимался, его ключевой ориентацией была ориентация на развитие. Он никогда, даже занимаясь самыми серьезны­ми дефектами, не ориентировался на болезнь, на дефект. Его исходной установкой была установка на развитие, на поиск в истории культуры причин очень многих психи­ческих явлений и там же — способов компенсации де­фекта.

Чтобы не быть голословным, я обращусь к одной из ранних работ А.Р.Лурии, которая появилась в 1921 году и была посвящена механизмам моды. В этой работе он, как бы общаясь с Адлером, определил другую идеологию по­нимания дефекта и сверхкомпенсации, чем Адлер. Разби­рая механизмы моды, Лурия говорит, что мода является одним из уникальных средств сверхкомпенсации: «Вся история одежды и моды решает задачу сокрытия недо­статков. Стоит посмотреть мемуары 16—17 веков, чтобы найти целый ряд примеров происхождения отдельных черт туалета. Чтобы увеличить рост, употребляют высокие каб­луки, худоба и недостатки развития компенсируются стра­тегией костюма, блестки на платьях — это излюбленный прием дам, чтобы овладеть вниманием мужчин». Этот ана­лиз показывает, что Лурия дает совершенно особый куль­турно-исторический подход к механизмам защитного поведения. Он ищет (в отличие от Зигмунда Фрейда, от Анны Фрейд, от Адлера) корни защитного поведения не в глубине личности, а в истории культуры. Из анализа истории культуры он подходит к механизмам защиты — и в этом одна из характерных особенностей работ Алексан­дра Романовича Лурии.

Пример, который показывает нам своеобразие мыш­ления А.Р.Лурии, относится и к его работам, посвящен­ным речи и ее роли в становлении высших форм поведени произвольности. Идеи Лурии и Выготского находят инте­реснейшее продолжение в современных исследованиях и наших коллег, и тех «голосов романа», которые звучат за рубежом. Я имею ввиду и «голос» Майкла Коула, и рабо­ты Вёрча, посвященные знакам, с помощью которых мы овладеваем поведением.

Александр Романович интересовался и способами пе­редачи смысла. В целом ряде работ он много внимания уделял не просто тексту, а тому, что он называл «подтекс­том». Я цитирую: «Анализ способов передачи смысловой организации сообщения (значительно больше, чем в лин­гвистике) разработан в теории художественного действия, и особенно в теории режиссуры. Процесс овладения при­емами выражения подтекста или смысла через вживание, через действие — вот что дают нам Станиславский и Ма­рия Осиповна Кнебель». Эта цитата из работы, выпол­ненной А.Р.Лурией вместе с М.О.Кнебель — режиссером, автором книги «Поэзия педагогики». А творя свою поэзию психологии, Александр Романович, по сути дела, при­шел к принципу, который может быть назван «принци­пом лингвоцентризма». А.Р.Лурия считал, что при анализе общения необходимо преодолеть лингвоцентризм, выйти за пределы рационального описания в область невербаль­ной, неречевой коммуникации. Иными словами, обраща­ясь к работам и Станиславского, и Кнебель, и работая вместе с Эйзенштейном, Лурия выходил на анализ иной, невербальной смысловой организации мира, что являет­ся крайне важным для современного понимания пробле­мы общения и развития личности в целом.

Это преодоление лингвоцентрической установки А.Р.Лурия изучал и на материале анализа афазий, и во многих других работах. Лурия давал идеи, которые опре­деляют наше понимание психологии сейчас, на пороге XXI столетия.

Следующий момент, на который я хотел бы обратить внимание, говоря о работах Александра Романовича, свя­зан с идеей «лингвистической относительности», кото­рая крайне важна для всех нас. По сути дела, именно Лурия и через него Тульвисте помогли нам осознать возможность совершенно иной логики, иного понимания истории куль- туры. Речь идет о том, что наше мышление не выводимо из рациональных установок. Лурия показывает важную и опасную роль образа в культуре «рационального челове­ка» и тем самым он открывает новую страницу в совре­менной психологии.

Мы говорим о Лурии как о создателе миров. Сейчас, — буквально на наших глазах, — рождается еще один мир, который восходит к работам Александра Романовича. Во многих школах России детская (или генетическая) ней­ропсихология становится основанием для создания прак­тической психологии образования. Именно детская генетическая нейропсихология, заданная работами Алек­сандра Романовича и развиваемая его последователями, становится основой для психодиагностики ребенка, осо­бенно детей с трудностями обучения. Без Лурии сегодня нет также и дефектологии, при этом надо особо подчерк­нуть, что его работы выступают как методология по от­ношению к дефектологии.

Таким образом, сегодня идеи Лурии служат базой для создания службы практической психологии образования России.

Дорогие коллеги! В своем выступлении Карл Прибрам говорил об ответственности. Я не случайно начал свое выступление с ассоциации творчества Лурии с полифо­нией романа Достоевского. Многоплановость научного творчества А. Р.Лурии привела к тому, что бравшись за феномен, казалось бы, далекие от этических категорий, ученики Лурии, как и он сам, подходили к подлинной, как он называл, «романтической» или этической пси­хологии. Кто бы мог подумать, что от исследования пер­севераций Евгений Субботский перейдет к исследова­нию свободного независимого поведения ребенка? Кто бы мог предугадать, что после изучения моторики в 1965— 1966 гг. В.В.Лебединский станет с успехом заниматься проблемой дизонтогенеза личности, мотивацией, аффек­тами и их ролью в поведении ребенка. И это не случайно.

Работы Александра Романовича Лурии заставляют нас вспомнить и об ответственности, и о свободе, и поэтому его творчество можно назвать совестью психологии.

Истоки неклассической психологии[34]

Поверх барьеров классического рационального мышления в психологии личности.

Истоки многочисленных препятствий на пути построе­ния неклассической психологии связаны, прежде всего, с надсознательными установками, схематизмами созна­ния и стереотипами мышления, присущими классичес­кой философии и науке конца XIX—начала XX века.

Вспоминая слова Н.Н.Ланге, сравнивающего пси­холога конца XIX века с Приамом на развалинах Трои, было бы уместно продолжить эту емкую аналогию и назвать «идеал рациональности» (М.К.Мамардашвили) тем троянским конем, которым одарила класси­ческая философия и физика психологию двадцатого столетия.

В истории попыток преодоления последствий схем на­учного анализа, заимствованных из классической физи­ки, могут быть выделены следующие вехи:

— выявление феноменов, способов постановки про­блем и общих представлений о человеке, вытекающих из развертывания исследований по канонам идеала рацио­нальности;

— рефлексия в психологии методологических предпо­сылок и постулатов, в обличии которых перед психолога­ми открылись ограничения классического рационального мышления;

— выделение в психологии подходов и концепций, об­ладающих потенциалом неклассического мышления.


Неудобные феномены, логические дихотомии и образы рационального человека

Неудобные феномены. В психологии, строящей исследо­вания по образу и подобию классической физики, факты, свидетельствующие об активности субъекта, интерпрети­ровались как «ошибки», артефакты или досадные откло­нения от нормы. В качестве примеров можно привести ошибки «ожидания» в психофизиологических эксперимен­тах по измерению порогов чувствительности, «ошибку стимула» (Э.Титченер) и т.п. Практически весь тот дол­гий путь измерения порогов чувствительности, который проделала психофизика, является дорогой борьбы с эти­ми «ошибками», борьбы, освященной стремлением к по­знанию типичных законов сенсорных процессов, очищенных от влияния активности субъекта: его мотива­ции, установок и, наконец, деятельности, в которую включены сенсорные или перцептивные процессы. Круг феноменов, не укладывающихся в схемы анализа класси­ческого рационального мышления и вытекающую из этой схемы модель рационального адаптивного действия (М.К.Мамардашвили), чрезвычайно широк в психологии и родственных ей гуманитарных науках: от упомянутых выше «ошибок» в экспериментальной психологии до от­клонений от социальной или клинической нормы, рас­цениваемых как алогичность мышления, примитивность сознания в других культурах, различное странное поведе­ние в стиле «безумия» Павла I и т.п. Модель рационально­го предсказуемого адаптивного действия, цели которого всегда представлены, прозрачны и понимаемы, стремит­ся в психоаналитическом смысле слова рационализиро­вать все непредсказуемое, уникальное, непохожее, неутилитарное. И тут уже не столь важно, будет ли это нетипичное и уникальное явление названо, например, «ге­ниальностью» или «безумием». Отметим вслед за М.К.Мамардашвили, что человеческая история, просеянная сквозь фильтр идеала рациональности, избавляется от всего не­утилитарного, т.е. от всего неспособного быть полезной вещью, например, от произведений первобытного искус­ства, которых не видят археологи, занятые раскопками понятных и утилитарных орудий человеческого труда.

Образы человека. Модель рационального адаптивного действия в значительной степени определила и «образы человека», которые соответствовали канонам классичес­кого рационального мышления. Если огрублять описание «образов человека», так или иначе бытовавших в науках о человеке, то можно выделись три спорящих друг с другом образа: «ощущающий человек» (поздняя проекция этого образа укрепилась в когнитивной психологии в виде ком­пьютерной метафоры «человека как устройства по пере­работке информации»); образ «запрограммированного человека» (в поведенческих науках — «человек как набор реакций», в социальных науках — «человек как репертуар социальных ролей или сценариев»); образ «нуждающего­ся человека» — («человек как пучок потребностей, влече­ний и мотивов»). Эти «образы человека» соответствовали модели рационального действия. И даже приписывание влечениям и мотивам человека атрибута «неосознаваемых» влечений и мотивов по сути не меняло положения дел, т.к. и в психоанализе остается неприкосновенной сущно­стная характеристика рационального действия — его под­чиненность конечной, заранее предустановленной цели.

Логические дихотомии. В самых разных направлениях и теориях психологии личности с редким постоянством воз­никают «вечные» вопросы, которые по форме строятся как логические дихотомии, являющиеся характерным признаком рационального классического мышления. При­ведем некоторые из наиболее типичных вопросов такого рода: является ли человек биологическим и/или социаль­ным существом? Определяется ли природа человека сре­дой и/или наследственностью? Выступает ли личность как рациональное и/или иррациональное существо? Управ­ляется ли поведение личности заданной извне програм­мой и/или программа поведения каждый раз строится личностью? Обладает ли личность статичной или дина­мичной структурой? Какой тип приспособления личнос­ти к среде — пассивный (реактивный) или активный — характеризует поведение личности? Был или не был древ­ний грек личностью? За этими вопросами проступает взгляд на личность как «вещь среди вещей», которая, даже если она помещена в центр мироздания, заводится сре­дой, программируется наследственностью, направляется душой или же регулируется взаимодействием этих трех «факторов». Исследуя подобную механику «личностных тел», являющуюся скрытой аналогией механики небесных тел в классической физической картине мира Ньютона, психологи попадают в ловушки логических дихотомий и пытаются дать точные ответы на поставленные в стиле классического рационального мышления вопроса.

Когда же не укладывающиеся в схему рационального адаптивного действия феномены и нерешенные вопросы достигают некоей критической массы психология обра­щается к методологии науки и прорывается через барье­ры классического рационального мышления.


Постулаты и методологические установки классического рационального мышления в психологии

Классическое рациональное мышление кажется «естественным» до тех пор, пока оно не становится объек­том напряженной рефлексии. Именно рефлексия посту­латов и установок классического мышления выступает как шаг к преобразованию культуры мышления, к его «потенциальной релятивизации» (С.С.Аверинцев), а не просто к обнаружению тех или иных методологических заблуждений. Продуктом преобразующей классическое рациональное мышление рефлексии и стали «постулат непосредственности», «постулат сообразности», различ­ные формы познавательного эгоцентризма («евроцент­ризм», «лингвоцентризм», «эволюционный снобизм», «антропоцентризм»), а также некоторые методологичес­кие предпосылки дуалистических схем детерминации развития личности.

Постулат непосредственности. В традиционной пси­хологии накопленные новые факты, в частности прояв­ления активности человека, его неосознаваемых влечений, вступили в противоречие с постулатом непосредственнос­ти, согласно которому объективная действительность не­посредственно воздействует на психику субъекта и однозначно определяет возникающие вслед за этим воз­действием проявления его психики и поведения. Постулат непосредственности был выделен Д.Н.Узнадзе в ходе ана­лиза интроспективной психологии сознания и бихевио­ризма. В основе постулата непосредственности лежит присущая механистическому детерминизму двучленная схема анализа психики: воздействие на рецепторные сис­темы субъекта — ответные явления (субъективные или объективные), вызванные данным воздействием. Наибо­лее явно постулат непосредственности был выражен в центральной схеме бихевиоризма «стимул — реакция». Принятие постулата непосредственности приводит к тому, что активность субъекта либо выпадает из поля зрения психологов указанных направлений, либо объясняется вмешательством особых субъективных факторов, разных проявлений таинственного личностного начала.

Постулат непосредственности и представлял собой надсознательную установку мышления, которая была ха­рактерна для мышления естественных наук, в частности для классической физики и традиционной физиологии. Признание схемы механистического детерминизма — по­стулата непосредственности — определило то, что пред­ставители традиционной психологии, ориентированные в своих исследованиях на переживания отдельного инди­вида или факты поведения, резко обособили сферу пси­хологической реальности от действительности и оказались либо в замкнутом круге сознания, либо в замкнутом круге поведения. В обоих вариантах человек оказывался изоли­рованным от мира. В результате предметом психологичес­кого исследования становятся различные замкнутые «миры»: «психика вне поведения» и «поведение вне пси­хики». В отечественной психологии преодоление постула­та непосредственности осуществляется в русле теории установки Д.Н.Узнадзе и деятельностного подхода к изу­чению психических явлений.


Антропоцентризм

(Антропоцентристская парадигма мышления). Сущностьчеловека предполагается либо в самом человеке, либо в воздействующей на него среде (биологической, социаль­ной или физической). Тем самым разработка проблемы соотношения биологического и социального ведется в контексте биологизированной, социологизированной или психологизированной антропоцентристской парадигмы мышления о человеке, изучающей «человека вне мира» и «мир вне человека». Иными словами, из антропоцент­ристской парадигмы мышления вытекает дуалистический взгляд на человека, приводящий к изъятию человека из природы и общества, а затем с помощью схем двухфак­торной детерминации развития человека, превращающий его в кентавра из древнегреческих мифов — полуживотное, получеловека, полубиологическое, полусоциальное существо.

Абсолютизация филогенетических, социогенетических, онтогенетических закономерностей развития человека.

Антропоцентристская парадигма мышления о человеке нередко приводит либо к взгляду на человека вне истории его развития, либо к абсолютизации закономерностей какого-либо этапа естественно-исторического процесса эволюции человека.

Бушующие дискуссии о «степени животности» или «сте­пени человечности» человека, как правило, начинают свое обсуждение «биосоциальной» природы человека с рассмот­рения его в онтогенезе, либо совершают рекордный по временному интервалу прыжок из филогенеза в онтоге­нез. При этом изменения человека в ходе эволюции его образа жизни в антропогенезе и социогенезе сбрасывают­ся со счетов.

Человек — существо социально-генетическое не толь­ко потому, что он родился в обществе. За его появлением на свет стоит сложнейший процесс преобразования эво­люционных закономерностей образа жизни в истории филогенеза, антропогенеза и социогенеза.

В связи с этим постановка вопроса о «степени живот­ности» и «степени социальности» человека в обществе некорректна в самой своей основе. Она, во-первых, изо­лирует человека из системы общества, в которой он толь­ко и существует; во-вторых, абстрагируется от истории преобразования образа жизни человеческого вида в ант­ропогенезе и социогенезе, игнорирует специфику истории человеческого вида в эволюции, смену закономерностей этой эволюции.

Образцом скачка из филогенеза и эмбриогенеза в об­ласть изучения типологии личности служит конституци­онная концепция личности У.Шеддона. Беря за основание своей концепции понятие «соматотония» (тип телосло­жения), У.Шелдон из трех слоев зародышевых листков в эмбриогенезе выводит разные соматотипы, из них — типы темперамента, из них — характер личности, а затем и закономерности развития общества. Закономерности эмб­риогенеза организма, присущие самым разным биологи­ческим видам в филогенезе, абсолютизируются и возводятся в ранг закономерностей развития общества. Концепция У.Шеддона опять же не только не учитывает социального происхождения личности. Она еще в боль­шей степени, чем концепция бихевиористов, погружает процесс развития человека в самые глубокие пласты био­логической эволюции, забывая о специфике вида Homo Sapiens.

Примером абсолютизации закономерностей социоге­неза и их прямого переноса на онтогенез личности является концепция рекапитуляции С.Холла, который устанавли­вает отношения изоморфизма между тремя разными пе­риодами развития человеческого вида — эмбриогенезом, социогенезом и онтогенезом. Согласно Холлу, ребенок в индивидуальном развитии воспроизводит все фазы раз­вития общества (животная фаза, фаза охоты и рыболов­ства, конец дикости и начало цивилизации и т.д.), как эмбрион проходит основные этапы филогенеза.

За этими примерами стоит абсолютизация тех или иных частных реальных закономерностей эволюционного про­цесса и изолирование процесса становления личности из антропогенетического, социогенетического и онтогенети­ческого естественно-исторического процесса развития человечества. Развитие личности опосредовано историей антропогенеза и содиогенеза человеческого вида, а по­этому вопрос о существовании животного, «низшего» начала в человеке и т.п. упускает из виду тот факт, что человек родится человеком в мире человека.

«Односторонний» эволюционизм. В позитивистски ори­ентированной психологии процессы развития часто ин­терпретировались в духе «одностороннего» эволюционизма. В результате психология, во-первых, оказывалась во влас­ти линейных схем развития, расчленяющих процессы раз­вития на механически складывающиеся друг с другом «стадии», «периоды», «этапы» антропогенеза, социогене­за, онтогенеза или же «блоки» переработки информации в актуалгенезе психического образа. Во-вторых, следуя логике линейного эволюционизма психология выстраи­вала различные стадии развития человека по формуле: «раньше — примитивнее, позже — сложнее, развитее». Установка «однолинейного» эволюционизма оборачива­лась своего рода «эволюционным снобизмом» и приво­дила к заключениям следующего рода: наглядное мышление — примитивнее логического мышления; «ху­дожественный тип» — ниже по уровню «мыслительного типа» (И.П.Павлов); бессознательное в развитии ребен­ка, проявляющееся в аутистичном характере мышления, слабости интроспекции, нечувствительности к противо­речиям, — грубее, архаичнее, «недоразвитее» сознания. Абсурдность «однолинейного» эволюционизма становит­ся очевидной, когда обращаешься к истории культуры и делаешь заключение, что Илья Репин проще и ниже Ильи Глазунова только потому, что он имел несчастье родить­ся в более «низком» по уровню XIX веке, а не «высоком» цивилизованном XX веке. В действительности же культу­ры и психологии предшествующих поколений вовсе не проще, примитивнее, грубее или ниже. Они — иные, строя­щиеся по иным логикам, которые могут обеспечить в эво­люции полновесный адаптивный эффект. Преодолению одностороннего эволюционизма при изучении социогенеза и персоногенеза способствует положение о гетерогеннос­ти мышления (Л.Леви-Брюль). Положение о гетерогенноети мышления, дающее возможность понять сосущество­вание в сознании человека определенной культуры одно­временно пралогического и логического мышления, в русле культурно-исторической психологии разработано П.Тульвисте. Дальнейшее развитие этого положения при­водит к представлениям об исторической гетерогенности личности и, тем самым, выступает как еще одно из на­правлений движения поверх барьеров классического ра­ционального мышления.

Европоцентризм. Исследованию социогенетических и персоногенетических закономерностей развития личнос­ти препятствует такая типичная эгоцентрическая установка мышления как «европоцентризм». Многие кросскультурные исследования грешат европоцентризмом, выдавая образцы видения личности, закономерности ее функцио­нирования и развития в европейской культуре за нечто абсолютное, раз и навсегда данное, а затем избирая эти образцы за единственную систему отсчета при изучении личности в других культурах и цивилизациях. В результа­те, например, европоцентризм натурализирует логику европейского мышления, придает ей статус «естествен­ной» характеристики мышления, подобной цвету глаз иди волос. В действительности же формальная логика представляет собой культурно-историческое изобретение, т.е. она не дана человеку, а задана культурой. В связи с этим впол­не оправдано допустить возможность изобретения и су­ществования иных логик, среди которых формальная логика как среди разных сосуществующих систем отсчета займет соответствующее место.

Лингвоцентризм. В обширном цикле исследований раз­ных аспектов коммуникации личности господствует линг­воцентризм — описание закономерностей любого общения по образу и подобию речевого общения. В результате библей­ская формула «вначале было слово» во многом определя­ет логику исследований в поведенческих и социальных науках, в том числе и понимание объективного мира как материализации символической деятельности (Л. фон Берталанфи), а также появление образа человека как ра­ционального «символического существа», «языковой лич­ности» и т.п. Свое предельное выражение лингвоцентризм находит в гипотезе «лингвистического детерминизма» (Э.Сэпир). Уязвимость лингвоцентрической установки про­явилась при изучении невербальных семиотических систем, в том числе в смешении филогенетических, социогенетических и онтогенетических аспектов невербальной ком­муникации. С особой очевидностью ограниченность лингвоцентризма выступила в многочисленных попытках создания дискретного алфавита языка невербальной ком­муникации. Невозможность воплощения симультанных смысловых проявлений личности в дискретных равнодуш­ных знаках заранее обрекает на неудачу любые поиски дискретных формализованных словарей жестов и тело­движений и тем самым доказывает необходимость выхода за границы лингвоцентризма в современной психологии личности.

«Искусственные миры» вместо «мира человека в есте­ственно-историческом процессе». Парадоксальность раз­личных представлении о «среде», «культуре» и т.п. заключается в том, что так называемые «среды», напри­мер «физическая среда» в понимании И.Ньютона, «гео­метрическое пространство» Евклида, «система координат» Декарта, являются человеческим деянием, как и любые другие системные проявления предметного мира. В психо­логии предпринималось немало усилий, чтобы человек очутился в «мире необработанного опыта». Логика подоб­ных исследований неоднократно подвергалась критике в психологии за искусственность процедур анализа, поме­щение человека в неестественную обстановку. При этом, однако, упускалось из виду, что «мир необработанного опыта» — это совсем не физическая среда обитания чело­века, а та открытая наукой на данный момент ее истории реальность, которая считается «физической средой». Ги­пертрофия «культуры», в свою очередь, приводила к тому, что воздействующая на развитие человека среда своди­лась к «миру безличных социальных норм», которые как платья из дома готовых моделей одеваются на биологи­ческую фигуру индивида. Из реальных фактов существо­вания социальных норм в «мире человека» исследователь, оказавшийся под влиянием схем двухфакторной детерми­нации развития личности, вынужден сделать выводы о существовании двух изолированных миров — «мира соци­альных норм», присущего некоей типичной личности в данной культуре, и «психофизиологического мира» ин­дивида, от индивидуальных естественных особенностей которого зависит в незначительной степени адаптация к этим социальным нормам (Р.Линтон).

При анализе «искусственных миров», подчиняющихся повторяемым неизменным законам классической науки, складывается поразительное впечатление, что многие ис­следователи психологии личности во что бы то ни стало пытаются вместить изучение личности в рамки обезли­ченной рациональной науки, в то время, как некоторые современные химию! и математики, например, Н.Пригожин, Н.Н.Моисеев, восстали против дегуманизирован­ного мира ньютоновской рациональности. Символом рациональности мирового порядка часто служили часы. И.Пригожин показывает, что взгляды, использующие иде­ал рациональности на мир как на мир-автомат и на мир, подчиненный богу, сходятся: автомату необходим бог. Именно принятие рациональной механистической кар­тины природы и общества, мира универсальных законов равновесия и порядка сближает характеристики «искус­ственных миров», в которых любые индивидуальные про­явления жизни человека подчинены принципу гомеостаза.

Постулат сообразности. В самом фундаменте различ­ных направлений теории и методологии психологии, явно или неявно выражающей установки классического ра­ционального мышления, лежит «постулат сообразности» (В.А.Петровский). В контексте постулата сообразности любое проявление активности субъекта выступает как вос­хождение к заранее заданной, предустановленной, конеч­ной Цели, в итоге подчиняющей себе жизненный путь личности. Подчиненность активности какой-либо заранее данной норме или цели и составляет существенную особен­ность поведения субъекта, характеризуемого как адаптив­ное. В зависимости от содержательной интерпретации предустановленной цели В.А.Петровским выделяются три варианта постулата сообразности: гомеостатический, ге­донистический и прагматический.

Гомеостатический вариант. Идея гомеостаза досталась психологам в наследство от традиционных биологических теорий, утверждающих, что все реакции организма как системы, пассивно приспосабливающейся к воздействи­ям среды, призваны лишь выполнять сугубо адаптивную функцию — вернуть организм в состояние равновесия. В эмпирической психологии этот вариант принимал самые различные формы. Особенно явно он выступил в рефлек­сологии, в которой активность субъекта сводится к под­держанию равновесия со средой. Гомеостатический вариант объяснения поведения личности нашел свое выражение в столь внешне непохожих общепсихологических концеп­циях, как психоанализ З.Фрейда; динамическая теория личности К.Левина; социально-психологические теории стремления к разрядке когнитивного несоответствия (дис­сонанса) Л.Фестингера или баланса, соответствия (Ч.Ос­гуд и др.); в необихевиористских концепциях редукции напряжения потребностей организма человека и живот­ных. В историко-эволюционном подходе показывается, что лишь внешне противоположными, но близкими по со­держанию являются концепции личности в гуманисти­ческой психологии, в которых идее гомеостазиса противопоставляется идея «стремления к напряжению», к нарушению равновесия как исходная методологическая предпосылка изучения мотиваций развития личности че­ловека (А.Маслоу, Г.Олпорт, К.Роджерс и др.). В тех и в других концепциях личность противопоставляется соци­альной среде, а ее поведение подчиняется заранее преду­становленной конечной цели — обрести равновесие с обществом за счет разрядки потребностей или достичь «равновесия» с самим собой за счет самоактуализации, т.е. стать таким, как предписано природой, как бы ни мешало или ни помогало общество.

Гедонистический вариант. В соответствии с гедонисти­ческой предпосылкой анализа поведения человека любые поведенческие акты направлены на максимизацию удо­вольствия и минимизацию страдания, в частности отри­цательных эмоций, огорчений и т.п.

Прагматический вариант. Этот вариант, распростра­ненный в функциональной и когнитивной психологии, выступает в виде положения о том, что любое оптималь­ное поведение направлено на максимизацию пользы, эф­фекта при минимальных затратах. Прагматический вариант, особенно в той форме, в которой он дается в когнитив­ной психологии, исходит из определения человека, как «человека разумного, рационального», а тем самым лю­бого человеческого действия как рационального и разум­ного. Отсюда при анализе развития человека в его индивидуальной жизни и в истории общества отбрасыва­ются любые проявления, не вписывающиеся в рамки «ра­зумного действия»: немотивированные поступки в жизни личности, неутилитарные проявления человека в исто­рии общества.

И психологи, и антропологи, и археологи ищут объяс­нения проявлений сущности личности в ее индивидуаль­ной жизни и в истории человечества в чисто рациональных приспособительных образованиях — в утилитарной полез­ной деятельности и ее продуктах. При этом соответствую­щий прагматическому варианту постулата сообразности образ «разумного человека» достраивается, подтверждается, а многие неутилитарные проявлении жизни личности и человечества интерпретируются как недостойные вни­мания, странные, ненужные и неполезные.

Среди трех указанных вариантов постулата сообразности наибольшее влияние на понимание развития личности в контексте биогенетической, социогенетической и персо­ногенетической ориентаций в психологии оказала гомео­статическая модель развития. Именно гомеостатическая модель развития личности, сводящая любые проявления активности в ходе эволюции к достижению равновесия, стоит за схемами двухфакторной детерминации развития личности. Гомеостатическая модель развития лежит в ос­нове столь разных теорий развития, как психоанализ 3.Фрейда и генетическая психология Ж.Пиаже. Вместе с тем различные феномены, проанализированные в сфере изучения психосоматики В.С.Ротенбергом, а в сфере соб­ственно психологии активности личности В.А.Петровс- ким, доказывают, что модель гомеостатического разви­тия имеет не универсальный, а частный характер. Так, среди этих не вписывающихся в данную модель фактов следует упомянуть факты падения процента психосома­тических и инфекционных заболеваний в экстремальных критических ситуациях, «болезни достижения целей как синдром Мартина Идена» (В.С.Ротенберг), феномен «риск ради риска» (В.А.Петровский). Подобные факты побуж­дают психологов не только оказаться «по ту сторону по­стулата сообразности», как точно отмечает В.А.Петровский в своей монографии «Личность в психологии» (1996), близкой по духу работам в сфере неклассической физи­ки, но в целом выйти за пределы описанных выше барь­еров классического рационального мышления в психоло­гии личности.


От культуры полезности к культуре достоинства: социальная биография культурно-исторической психологии

Истоки зарождения неклассического мышления в пси­хологии личности теснейшим образом связаны с разра­боткой проблемы бессознательного в психоанализе (З.Фрейд), теорией установки (Д.Н.Узнадзе), культурно­исторической концепцией развития высших психологи­ческих функций (Л.С.Выготский) и деятельностным подходом к изучению психических явлений (А.Н.Леонтьев, С.Л.Рубинштейн).

Принципиальная новизна этих различных направлений методологии психологии состоит в прорыве за границы «по­стулата непосредственности» и поиске того «опосредую­щего звена», которое, порождая психические явления, само бы к сфере психического не принадлежало. В психоанализе ак­цент на таких особенностях бессознательного как «нечувст­вительность к противоречиям» и «вневременный характер» вызвал страх и отвращение у представителей классичес­кого рационального мышления, спешащих рационализи­ровать психоанализ как «не науку», «мифологию» или странное «искусство». Теория установки Д.Н.Узнадзе по своей мировоззренческо-ценностной функции в психо­логии и культуре изначально выступила с протестом про­тив рационального образа человека как изолированного, вырванного из мира эволюции существа. Сверхзадачей Д.Н.Узнадзе было исследование человека как активного творца «биосферы» (термин, использован Д.Н.Узнадзе в 1923 г. независимо от В.И.Вернадского). Отсюда методо­логии Д.Н.Узнадзе с самых первых этапов становления теории первичной установки присущи положение о целевой детерминации жизнедеятельности и источнике самодвижения деятельности в виде «функциональных тен­денций» личности.

Особое внимание в разработке историко-эволюцион­ного подхода в психологии личности уделено тем ценност­ным идеологическим установкам общественного сознания, которые на долгие годы вытеснили со сцены психологи­ческой науки парадигму мышления неклассической пси­хологии, лежащую в основе культурно-исторической психологии и деятельностного подхода к изучению пси­хических явлений.

Лишь в последние десятилетия имена Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева, С.Л.Рубинштейна стали все чаще ассоци­ироваться со становлением парадигмы неклассического мышления в психологической науке. Среди последовате­лей Л.С.Выготского прямая характеристика идей Выготс­кого как неклассического подхода к сознанию принадлежит Д.Б.Эльконину (1981). По сути дела миф о Л.С.Выготском как рационалисте, близком по духу когнитивной пси­хологии или даже необихевиоризму, начинает распадаться на Западе благодаря исследованиям Р.Харре, Дж.Верча, М.Коула, а также группы датских методологов психоло­гии (Н.Poulsen, М.Engelsted, J.Mammen и др., 1988), не­двусмысленно показавших родство между глубинными установками мышления деятельностного подхода в пси­хологии и неклассической физикой Н.Бора.

В своем бунте против рационализма Р.Харре (1984, 1985) привлекает в союзники Л.С.Выготского и, опира­ясь на принцип «интериоризация—экстериоризации», совершает два шага:

— изобличение классической психологии в пяти гре­хах — сциентизме, универсализме, индивидуализме, механистической каузальности и опоре на картезианские оппозиции «внешнее—внутреннее», «субъективное— объективное»;

— построение пространства «истинной» психологии с ося­ми «индивидуальное—коллективное», «социальное—лич­ностное», «публичное—приватное» с прямой опорой на положение Л.С.Выготского об «интериоризации—экстериоризации».

Упомянутые выше датские психологи открывают в де­ятельностном подходе методологию, снимающую оппо­зицию «объективное — субъективное» через категорию деятельности и, по сути, использующую при анализе со­отношения физического, культурного и психического миров «принцип дополнительности» (Н.Бор).

Для Д.Б.Эльконина переход Л.С.Выготского от трак­товки социальной среды как «фактора» к пониманию «со­циального» в качестве «источника» развития личности символизирует начало неклассической психологии сознания.

И не слабость, а сила культурно-исторической психо­логии Л.С.Выготского заключается в том, что эта теория нередко воспринимается как более близкая по духу искус­ству, чем психологии, опирающейся на классическое рациональное мышление.

Секрет современности Л.С.Выготского в истории нау­ки почти нашли С.Тулмен, А.Пузырей, А.Козулин, которые, говоря о «феномене Выготского» как о загадке XX в., в самих своих характеристиках Л.С.Выготского по­чти приближаются к ее разгадке. Еще 3.Фрейд учил, что переименования, метафоры не являются случайными об­молвками, а имеют потаенный смысл. В образных сравнени­ях этими авторами Выготского с Моцартом, в уподоблении судьбы Л.С.Выготского судьбам литературных героев Сер­вантеса, Т.Манна, Г.Гессе и Б.Пастернака — ключ к по­ниманию «феномена Выготского» и особости его пути в науке. Выготский всегда, даже когда его тексты трансли­ровались с помощью бихевиористской или рефлексоло­гической научной терминологии, занимал глубинную смысловую позицию Мастера, подлинного художника, занятого строительством культурной конкретной психо­логии человека. Культурно-историческая психология и стала произведением новой культуры понимания челове­ка, вышедшим из творческой мастерской Л.С.Выготского и его соратников. Если воспользоваться при понимании произведений Выготского условной типологией столь любимого Выготским поэта Осипа Мандельштама, то можно сказать, что Выготский был «смысловиком», а не «рациональным формалистом».

Впоследствии идеи школы Выготского действительно, как отмечают некоторые философы, были погружены в многолетний анабиоз. Но эти идеи вовсе не потому погру­жались в анабиоз, что относились к сфере логики, филосо­фии или культурологии, а психологи не поняли их значения. Причина задержки движения культурно-исторической тео­рии, ее замедления, разветвления по многим, порой внеш­не не связанным оттоком от основного русла заключена не в науке, а в социальной истории общества.

Для понимания социальной биографии культурно-исторической психологии необходимо прежде всего мозаику культур в ходе человеческой истории расположить как бы у двух полюсов — полюса полезности и полюса дос­тоинства. В культуре полезности господствует представ­ление о том, будто мир — большие часы, которые заво­дит мудрый часовщик. Все размерено, предсказуемо и подчинено раз и навсегда заданному распорядку соци­альных действий. В литературе подобный социальный ра­циональный мир точными мазками передан в романе- утопии Е.Замятина «Мы» и в романе-утопии Дж.Оруэлла «1984». Но, как пелось в песне, «мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Сказки-утопии Е.Замятина и Дж.Оруэлла сделались былью, они стали безличной культурой по­лезности, в которой любая психология конкретного человека и, конечно же, гуманистическая культурно-историческая психология были противны самой сути куль­туры полезности, уже фактом своего существования посягали на устои этой культуры, а тем самым были для нее опасны и избыточны.

Культура полезности оснащена своего рода идеологи­ческими фильтрами, которые чутко определяют, какой «образ человека» имеет право поселиться в мышлении и обществе, стать предметом исследования в науке. Образ «человека-марионетки», «поведенческого робота», даже если этого не осознавали исследователи, наиболее оправ­дывался работами в области изучения условных рефлек­сов, рефлексологии и реактологии. Именно этот образ «рефлексологического робота» был в конечном счете вос­требован административно-командной системой тотали­тарного социализма.

В 1930 годы тень культуры полезности тоталитарного социализма медленно, но верно наползала на генетику, ноосферную философию и педагогику. Наряду с генети­кой и философией, проповедующей «принцип солидар­ности», в культуре полезности подвергается остракизму и человекознание.

Культурно-историческая психология школы Выготского стремительно формировалась в те годы как практическая психология развития, выступая основой педологии — на­уки об изучении развития и воспитания ребенка. Но в психологических исследованиях развития индивидуально­сти, диагностике индивидуальных способностей каждого ребенка складывавшаяся в 1930 годы командно-админис­тративная система не нуждалась. В обстановке всеобщей унификации начала утверждаться педагогика казармен­ного типа. Тут-то рельефно обозначилось расхождение про- граммы культурно-исторической психологии и программы построения тоталитарного социализма.

Культура полезности утверждала, что только она обла­дает правом решать, куда идти человеку, где ему быть, о чем ему позволительно думать. Резким контрастом по от­ношению к императивам культуры полезности дышат строчки писем Л.С.Выготского, написанные в 1930 и 1931 годах: «Каждый человек должен знать, где он стоит. Мы с Вами тоже знаем и должны стоять твердо. Поэтому итог: Вы — а не кто другой — напишите реакцию выбора, эту главу о развивающейся свободе человека от внешнего при­нуждения вещей и их воли ...». «...Нельзя жить, не осмыс­ливая духовно жизнь. Без философии (своей, личной, жизненной) может быть нигилизм, цинизм, самоубийст­во, но не жизнь. Но ведь философия есть у каждого. Надо растить ее в себе, потому что она поддерживает жизнь в нас <...>. Что может поколебать человека, ищущего исти­ну <...>. Сколько в самом этом искании внутреннего све­та, теплоты, поддержки! А потом самое главное — сама жизнь — небо, солнце, любовь, люди, страдание. Это все не слова, это есть. Это подлинное. Это воткано в жизнь. Кризисы — это не временное состояние, а путь внутрен­ней жизни. Когда мы от систем перейдем к судьбам <...> к рождению и гибели систем, мы увидим это воочию» (Нельзя жить, не осмысливая духовно жизнь: Письма Л.С.Выготского к ученикам и соратникам / Публ. А.Пузырея // Знание — сила. 1990. № 7. С.93—94). Комментиро­вать эти строки, их потрясающую неуместность и нелепость в тридцатые годы — это все равно, что прозой пересказы­вать поэзию. И сказанного достаточно, чтобы ощутить драму и судьбы Л.С.Выготского, и всей программы куль­турно-исторической психологии.

Культуре полезности не нужны личности и науки, ориен­тированные на судьбы личности, на то, что стоит за каждой личностью,— изменчивость, вариативность, непредсказуе­мость. Эти науки, будь то культурно-историческая психо­логия Выготского, ноосферная теория Вернадского или генетика Вавилова, опасны для тоталитарной системы, по­скольку утверждают право на существование непредсказу­емости, изменчивости в обществе. И тем самым ставят под сомнение саму модель прозрачного мира, которым может управлять по плану всевидящий часовщик.

Последователи Выготского как бы отступили после его смерти на территорию «частичных» деятельностей — па­мяти, восприятия, мышления. Временно затихли разго­воры об этих процессах как высших формах поведения. Однако и в исследованиях конца 1930 годов проявлялась позиция, которая может быть передана лаконичной фор­мулой: «Вначале было дело» (Л.С.Выготский). Загнанные внутрь идеи культурно-исторической психологии были востребованы в годы Великой Отечественной войны, когда стало не до схоластических ярлыков и идеологических спекуляций. В исследованиях А.Р.Лурии по восстановле­нию функций мозга после ранения зарождается новая наука — нейропсихология. Разработка психологии моти­вации поведения личности и произвольных высших форм поведения ведется в цикле работ А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца, подытоженных в до сих пор современной книге «Восстановление движения» (1945). Все энергичнее про­должает начатый еще с Выготским диалог классик совре­менного человекознания Н.А.Бернштейн, обсуждая с А.Н.Леонтьевым, А.Р.Лурией и А.В.Запорожцем резуль­таты исследований по построению движений. Как и Л.С.Выготский, Н.А.Бернштейн приветствует содержа­щийся в цикле работ А.Р.Лурии, А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца протест против образа «человека-марионетки». Однако командно-административная система лишь вре­менно забывала о «заповедниках», в которых жили идеи культурно-исторической психологии, деятельностного подхода к изучению психических явлений и физиологии активности. Образ «человека-марионетки», действующего по инструкции «нажми», вновь прочно утвердился в на­уке на печально известной Павловской сессии 1950 г.

Просветление пришло после смерти Сталина, в 1953 г., и эпоху хрущевской оттепели. В 1957 г., по свидетельству французского психолога Р.Заззо, А.Н.Леонтьев, находясь во Франции, рассказывает своим коллегам А.Валлону и Р.Заз­зо о том, что «павловская психология» уходит в прошлое, и настоятельно рекомендует опубликовать малоизвестные за рубежом работы Л.С.Выготского. Однако эта попытка А.Н.- Леонтьева тогда не увенчалась успехом. Лишь в 1956 г. в СССР вновь появляется книга Л.С.Выготского «Избранные психо­логические произведения» с предисловием А.Н.Леонтьева и А.Р.Лурии.

К началу 1970 годов, пережив трагедию многолетней невостребованности, культурно-историческая психология вновь начинает прорастать в исследованиях В.В.Давыдова, В.П.Зинченко, А.В.Петровского, О.К.Тихомирова и других последователей Выготского, Леонтьева и Лурии. Однако проблема механизмов преобразования культуры в мир личности и особенно порождения в процессе развития лич­ности иной культуры все еще остается на обочине социаль­ной биографии культурно-исторической психологии.

Тот, кто погружается в сокровенный замысел культур­но-исторической психологии, тот явно и неявно перехо­дит от анализа «сознания вне культуры» и «культуры вне сознания» к постижению тайны взаимопереходов, преоб­разований социальных связей в мир личности и сотворения личностью из материала этих связей миров человеческой культуры. Осознать исходный замысел культурно-истори­ческой психологии и означает увидеть в ней венчающую зна­ния о развитии человека в природе и обществе дисциплину, предметом которой является понимание механизмов преоб­разования культуры в мир личности и порождения в процес­се развития личности культуры.

Постановка именно этой проблемы была под силу культурно-исторической психологии потому, что она, как это вновь открыли Д.Б.Эльконин, Р.Харре и др. в конце XX   в., была в методологическом плане переходом от клас­сического рационального мышления к стилю мышления неклассической психологии; в аксиологическом плане культурно-историческая психология была нравственным императивом, отстаивающим необходимость перехода от культуры полез­ности к культуре достоинства.

По стилю мышления культурно-историческая психо­логия ближе к искусству, чем к рациональной науке. В связи с этим к школе Л.С.Выготского приложимы слова.

О.Э.Мандельштама о том, что литературные школы жи­вут не только идеями, но и вкусами. Благодаря школе Л.С.Выготского возник новый вкус, и культурное про­странство психологии еще более открылось для социоло­гов (Э.Дюркгейм, Дж.Мид). этнографов (Л.Леви-Брюль, Ф.Боас, Р.Турнвальд), лингвистов (Ф.Соссюр, А.А.Потебня, Р.Якобсон), биологов (В.А.Вагнер, А.Н.Северцов). Подобно тому, как лучшие сатирики вышли из гоголевской «Шинели», из школы Л.С.Выготского с ее стремлением к ломке междисциплинарных границ вышли нейропсихология и нейролингвистика (А.РЛурия), психолингвистика (А.А.Леонтьев), психосемантика (В.Ф.Петренко, А.Г.Шмелев), психопедагогика в широком смысле слова (П.Я.Гальперин, Д.Б.Эльконин, В.В.Давыдов, Н.Ф.Талызина), психодидактика (Л.В.Занков), социо-исторический подход к обучению, культурная психология и педагогика «диалога культур» (Дж.Верч, М.Коул, В.С.Библер).

Точно сжатая пружина, распрямилась и заработала в системе образования в 1988 г. педологическая программа Л.С.Выготского, осуществленная в такой проектировоч­ной дисциплине, как практическая психология образова­ния. Упомянутый выше цикл работ Р.Харре, датских и других психологов также доказывает, что не только руко­писи, но вкусы и идеи неклассической психологии не горят даже на кострах культуры полезности. Наконец, именно вкус школы Л.С.Выготского к системному исто­рико-генетическому анализу развития человека в эволю­ции природы и истории культуры привел к разработке неклассического историко-эволюционного подхода в пси­хологии личности.

Психология XXI века: пророчества и прогнозы[35]

1. Станет ли XXI век веком психологии?

2. Сбылось ли пророчество В. И. Вернадского о вступле­нии человечества в психозойскую эру?

3. За какими психологическими направлениями и научны­ми школами будущее?

4. На чьи работы отечественных и зарубежных психоло­гов будут продолжать ссылаться в XXI веке?

5. Сблизятся ли в XXI веке психология, религия и искусство ?

6. Нужна ли психологу клятва Гиппократа? Этика пси­хологии и психология этики в XXI веке.

7. Какова судьба репрессированных наук и идей в психоло­гии ? Есть ли шанс у педологии и психотехники возродиться ?

8. В чем исторический смысл психологического кризиса на рубеже XX и XXI веков? (К.Бюлер, Л.С.Выготский — кто следующий ?)

Сегодняшняя дискуссия напоминает мне особый кон­курс — конкурс на роль дельфийского оракула. Этот кон­курс уникален, потому что при обсуждении поставленных вопросов срабатывает механизм самосбывающихся проро­честв: стоит выдвинуть те или иные идеи, запустить их в ткань движения мышления, как у этих идей увеличивается вероятность родиться и заявить о себе. Я не буду касаться всего, что обсуждалось, но хочу поделиться своим удивле­нием. Меня сегодня поражает редчайший климат согласия в психологическом цехе. Если передвинуть стрелку времени на 30 или 25 лет назад, то мы вспомним, как кипели страс­ти, сталкивались психологические рапиры. А почему? Да потому, что мы были в рабстве моноидей: если ты влюблен в Д.Н.Узнадзе, значит, ты не можешь любить А.Н.Леонтьева, если ты за С.Л.Рубинштейна, то, значит, для тебя заказан путь к Л.С.Выготскому. И нам казалось, что стоящие за эти­ми именами миры действительно взаимоисключают друг друга. Мы были рабами моноидеологии, которая по сути дела порождала непроницаемые перегородки в нашей науке.

Прорыва можно ждать прежде всего в сфере изменения мышления. В кризисе психологии, описанном Л.С.Выготс­ким, как и в его последней работе, посвященной Б.Спинозе, была резко обозначена линия водораздела между спинозианским и картезианским мышлением. По сути дела то, что сейчас говорится и о субъектности, и о субъектив­ности, доказывает, что идеи Б.Спинозы сбываются в пси­хологии. И когда Б.Спиноза говорил, что человек является причиной самого себя, и когда он подчеркивал как глав­ный момент существование панпсихизма в широком смыс­ле слова, разве не правда стояла за его словами и так или иначе за несущими их в жизнь словами В.И.Вернадского о психозойской эре? Что происходит? По сути дела у нас был наиболее отрефлексирован кризис классических наук, а психология личности не может быть классической наукой. Лучшего, чем писал М.К.Мамардашвили о кризисе идеала рациональности, до сих пор ничего не написано. Это работа действительно является уникальным творческим прорывом, который определяет будущее, создает связующую нить между Б.Спинозой, Л.С.Выготским, М.К.Мамардашвили и нами, наблюдателями конца XX в. Мы уходим от традиционной причинной психологии и переходим к неклассической психо­логии. Мы приходим к эволюционно-исторической психоло­гии. Мы движемся, о чем неоднократно говорил Б.С.Братусь, к аксиологической психологии. И это все не случайно. А.Н.Леонтьев предостерегал от зова «Придите и княжьте нами». Но мы-то зовем варягов из своих предков!.. Когда на наших гла­зах возникают странные древние практики, можно, конеч­но, попытаться соблюсти свою первозданную научную чистоту и сказать: «Чур меня, я туда не пойду, там шаманы, экстрасенсы, колдуны». Но есть и другой ход: если не смо­жешь остановить эти «практики», эти смыслотехники надо осмыслить их как историю своей науки, ее архетипы и надо их возглавить. В нашей ситуации следует делать именно этот ход. Вот за это мы и взялись и за последние десять лет при­менили главный принцип неклассической психологииприн­цип вмешательства в реальность.

Сегодня психологизацияэто проникновение психологии в другие сферы и науки, и, хочу подчеркнуть, социальной практики. По сути дела, сбывается пророчество В.И.Вернадского о том, что психозойская эра настала. Что такое психозойская эра? Это психология как формообразование бытия. Например, психология сегодня пронизала полностью такую сферу прак­тики, как образование, стала стержнем проектирования образования. Психологизация образования, начало эпохи вариативного смыслового образования — это реальность, которая дана нам не только в ощущениях, но и в воплях противников, и в ожидании учителей, ждущих от психоло­гов действий. Этому были посвящены годы и годы, и в итоге мы победили, изменили и мир образования России, и ста­тус психологии в этом мире.

Сегодня психология с бешеной энергией входит в поли­тику. И слово «политтехнолог», идущее со времен В. Штерна и особенно Г.Мюнстерберга, который говорил о психотех­нике, воспринимается как новая реальность. Психотехника входит в политологию как в науку, и в политику — как в жизнь. Не буду ходить далеко за примером: в журнале «Власть» помещен портрет Л.Кучмы, развешенный повсюду в пред­выборный период. Психологи считали, если Л.Кучма будет похож на панка (а он на портрете изображен с гребнем голубых волос на голове), то молодежь отзовется. И дейст­вительно, поток электорального возбуждения возник. Резуль­таты выборов на Украине, в которых есть и вклад психологов, весьма осязаемы. Второй пример. Недавно ко мне пришел один политик и обратился с вопросом: «Нельзя ли мне не­множко, — глаза его стыдливо опустились, — сделать ха­ризму по типу Лебедя?..»; грустный юмор, но за ним вера, что психологи могут строить психологические миры в области политики.

Обратимся к экономике. Здесь всюду слышится: «менедж­мент», «маркетинг» и т.п. А это не что иное как производство потребностей, конструирование мотивов. Возьмем любые учебники по менеджменту. Не случайно в них неоднократно встре­чается имя великого К.Левина. Его теории «побуждающих вещей», увы, товаров, имеющих власть над людьми, стали реальностью. Там, где экономика проигрывает, мы строим российскую реальность на основе идеи рационального че­ловека, создаем экономические законы рационального че­ловека. Где это рациональное поведение? Где этот рациональный человек? Вот и в экономике мы сталкиваем­ся с психологической реальностью.

Перейдем к области искусства. Перечитываешь роман С.Лема «Солярис», смотришь фильм А.Тарковского и ви­дишь океан, который является просто-таки символом психозоя, символом панпсихизма, — океан как живое существо. Уж какой тут Декарт! В «Зеркале» А.Тарковского происходят уникальные вещи. Живут там по З.Фрейду, как и в романах Г.Гессе, любят по З.Фрейду в рассказах А.Мердок. З.Фрейд достиг того, что его реальности, его теории стали мирами. Ну а сегодня в реальность вторгается В.Франкл. Мы уже го­ворим и думаем категориями В.И.Вернадского. Экзистен­циальный вакуум — это проекция все той же психозойской эры. Мы переходим к другим языкам мышления, описания мира, произнося: «сенсорное пространство» (Ч.Измайлов), «психосемангическое пространство» (В.Ф.Петренко).

Рождается иное мышление, мышление неклассичес­кой психологии, за которым стоят фигуры В.И.Вернадс­кого и Б.Спинозы. Они вторгаются в реальность искусства. И наконец, когда мы говорим о математике, надо по­нять, что и в нее начинает проникать психология. Матема­тика движется к новым идеям, выходящим за пределы стандартных дискретных представлений, — к анализу неравновесных систем, к размытым множествам и др. И бла­годаря исследованиям В.В.Налимова, И.М.Фейгенберга, В.Лефевра, Л.М.Веккера и прежде всего Н.А.Бернштейна можно прогнозировать, что для описания поведения жи­вых систем родится иная математика.

На рубеже XX и XXI вв. психология становится конст­руктивной наукой, движущей силой развития человечес­кой цивилизации. И кто знает, быть может, в новом веке станут говорить: «Вначале была психология...»

XXI век: психология в век психологии

На пороге XXI века современная психология оказа­лась в ситуации, емко передаваемой формулой старых русских сказок: «Поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Эта ситуация разительно отличается от разва­лин Трои перед грустным Приамом, с которыми образ­но сравнивал психологию конца XIX столетия Н.Н.Ланге. В психологии двадцатого века народились свои города, свои психологические страны, свои материки. Одни жи­вут в стране психоанализа, другие — на материках бихе­виоризма, гештальтпсихологии, когнитивной и гуманистической психологии. То тут, то там на поверх­ности моря психологической мысли появляются одино­кие острова «психосинтеза», «кросс-культурной психологии», «нейро-лингвистического программирова­ния» и т.п. На все эти земли есть социальный и личный спрос. И спрос немалый. Куда психологу податься? Бу­дем ли мы чужеземцами на этих островах и материках? Сможем ли пересечь границы между этими, далеко не всегда ждущими вторжений, заморскими психологичес­кими территориями? Не забудем ли мы при все усилива­ющейся тяге к странствиям в столь различных и далеких психологических краях, откуда мы вышли и, главное, поймем ли, наконец, куда идем?

При всей сложности возникшей ситуации, как пока­зывает опыт героев сказок, формула «Поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что», по сути являющаяся при­глашением к инициации, вполне может внушить истори­ческий оптимизм и побудить психологов раскрыть миссию психологии в XXI веке. Для совершения этого обряда ини­циации надо постичь смысл посланий наших учителей, подсказывающих нам путь в неопределенном изменяю­щемся мире, их посланий в будущее.

Среди этих учителей В.И.Вернадский, с поразитель­ной точностью обозначивший переживаемое человече­ством время как психозойскую эру, т.е. эру, творческим импульсом жизни которой является именно психология.

Среди них и Л.С.Выготский, заложивший основы не­классической культурно-исторической психологии конк­ретного свободного человека.

Среди них и мой учитель Алексей Николаевич Леонть­ев. Его перу принадлежит немало трудов, растящих воп­рошающее психологическое сознание и делающих нас носителями уникальной психологической культуры — культуры Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева и А.Р.Лурии. Перелистывая труды А.Н.Леонтьева, наталкиваешься на две лаконичных записки, приоткрывающие потаенный пласт его работ и в буквальном смысле адресованные в.

XXI век. Одна из них родилась в ходе обсуждения с писа­телем Владимиром Тендряковым (8 августа 1974 года) судеб научной фантастики (Леонтьев А.Н., 1983, т. И, с.240—242). Вторая записка откровенно названа «Психо­логия 2000-го года». Она представляет собой своего рода «записку на манжетах» — краткий конспект лекции, про­читанной Алексеем Николаевичем Леонтьевым студентам факультета психологии в 1972 году.

В обеих этих записках содержится вера, не будем бояться этого слова, подлинная вера мастера в то, что «XXI век — век психологии» (Там же, с.278). Не поленимся и попро­буем выделить, объединить и повторить ключевые идеи этих записок.

Первый тезис. Психология тогда и только тогда станет наукой о человеке, когда она вторгнется в мир и начнет понимать, подчеркиваю, понимать происходящее в этом мире.

Второй тезис. Развитие психологии, рождение новой системы психологических знаний пойдет в перспективе не по отдельным областям, а по проблемам. В будущем, про­гнозирует А.Н.Леонтьев, произойдет сближение об­щей психологии с детской, педагогической, социальной и исторической психологией. Психология разных направ­лений и школ XX века жестко распалась на отрасли, ста­ла психологией разных отраслей. Но как только вам при­ходится сталкиваться с реальной проблемой, например, в жизни школы, то приходится отсылать обращающихся с вопросами людей по несуществующим под рукой каби­нетам клинической психологии, социальной психологии, детской психологии, психологии управления, педагоги­ческой психологии и т.п. Психология, (как бы она не кичилась прощанием с функционализмом, с «психологией функций» в стиле У.Джеймса, прощанием с психологией «уха, горла, носа» в стиле ранней психофизики и психо­физиологии), во-первых, в преподавании и мышлении психологов еще вовсе не избавилась от «психологии от­дельных функций», во-вторых, оказалась еще более разор­ванной «отраслевыми» и «ведомственными» интересами, стала во многом психологией «отраслей». За подобным диагнозом психологии стоит вовсе не описание ее грехов, так как любая наука проходит свою «отраслевую» стадию, а желание, вслед за А.Н.Леонтьевым и В.И.Вернадским, напомнить, что в перспективе необходимо видеть и раз­витие психологии «по проблемам», а, тем самым пред­принять попытку ответить на вопрос А. Н. Леонтьева о необходимости создания новой системы психологических знаний. Процитируем эту мысль А.Н.Леонтьева: «Как по­дойти к прогнозированию будущего психологии? Думаю, от будущего человека, от общества...

И еще, не по отдельным отраслям, а по некоторым проблемам. А почему так? Потому, что они иначе пере­плетутся в новой системе психологического знания. (Со­временное членение психологии отражает далеко не решенную еще задачу создания такой системы)» (Леонть­ев А. Н., 1994, с.276).

Добавим, что психологические знания иначе пересе­кутся и в осмыслении истории своего развития, и в со­временном мире. В истории психологии, как только спадут ограничения описания развития любых наук через при­зму идеала рациональности (М.К.Мамардашвили), побуж­дающую мерить зрелость науки по аналогии с классической физикой, начнут ставиться под сомнения многие тради­ционные периодизации. Ведь именно идеал рационально­сти заставляет нас утверждать, что лишь с появлением экспериментальной психологии начинается подлинная история психологии как науки, а все остальное — лишь предыстории, прелюдии психологии в лоне философии. Стоит нам понять ограничения идеала рациональности при анализе движения истории науки, перед нами откроется история многих психологий. Эти психологии пересекутся с историей культуры, займутся, например, бытовым по­ведением декабристов как историко-психологической ка­тегорией (см. Лотман, 1992) или увидят в различных религиях уникальные психотерапевтические практики по снятию неопределенности. Среди этих многих историй психологии займет свое достойное место и история науч­ной экспериментальной психологии, но вряд ли она будет именоваться даже «первой среди равных». В новой системе психологических знаний в современном мире будет, на­деюсь, оценено и эвристическое значение идеи А.Н.Леонтьева об «амодальном образе мира» (Леонтьев А.Н.,1983) для принципиально иной систематизации психо­логических знаний. Ведь точно также как «образ мира» нельзя расчленить на сенсорные модальности, науку, за­нимающуюся «образом мира», нельзя рассыпать на от­дельные отрасли. Вот что приоткрывается только при робком прикосновении к тезису А.Н.Леонтьева о том, что в психологии, осознавшей себя ведущей наукой о челове­ке, принципиально иначе переплетутся психологические знания, родится иная система психологических знаний.

Третий тезис А.Н.Леонтьева является во многом нео­жиданным для деятельностного подхода в психологии. Резко, дерзко и явно Алексей Николаевич Леонтьев в своих записках о будущем нашей науки венчает этику и психоло­гию. В беседе с В.Ф.Тендряковым он пишет о губительности для человеческой души последствий «бюрократизации» выполняемых человеком функций — ролей, власти социальных ролей над человеком (подчеркнем, человеком, а не личностью). «Ситуация конвейера уже понята, а эту еще предстоит понять, но она много опаснее с точки зре­ния сдвига ценностей, который на одном полюсе дает такие явления, как «потребительская психология», а на другом — бунты леваков, хиппи и т.д. И то, и другое — обнищание души при обогащении информацией [подчеркнуто мною — А.А.]...» (Леонтьев А.Н., 1983, с.241). Слова А.Н.Леонтьева об обнищании души при обогащении ин­формацией — это убийственная этическая диагностика безликого накопления знаний, по существу, приговор без­личным системам образования в двадцатом столетии. В заметке «Психология 2000-го года» А.Н.Леонтьев по-дру­гому подходит к мысли об опасности системы образования как формовке, штамповке человека: «Игровое освоение мира (!). Не убивать детское. Сделанная голова — голова потерянная» (Леонтьев А.Н., 1994, с.278).

Как только А.Н.Леонтьев обращается к вопросу о связи этики и психологии, аксиологии и психологии, он обра­щает свой взор на вершинные проблемы психологии — проблемы развития личности и на образование, которое должно порождать личность, а не быть фабрикой общест­ва сделанных голов.

Именнос психологией личности, повенчанной с этикой и исторической психологией, А.Н.Леонтьев связывает превра­щение психологии в ведущую науку о человеке.

Четвертый тезис, проходящий через записки А.НЛе- онтьева, кратко раскрывает присущее деятельностному подходу понимание психологии личности как системной и аксиологической психологии. «...Личность <...>, ее ко- перниканское понимание: Я нахожу свое Я не в себе самом (его во мне видят другие), а вовне меня существующем — в собеседнике, в любимом, в природе, а также в компью­тере, в Системе.

...Психология личности есть психология драматическая. Почва и центр этой драмы — борьба личности против своего духовного разрушения. Эта борьба никогда не прекращается. Суть в том, что существуют эпохи ее заострения. (Беглые соображения о культурах как типах путей (или тупиков) глобальных решений всех заострений. Путь отрешения от внешнего — индуизм, дзен, христианство. Путь организации внешнего — социальные концепции общества будущего <...>.

Нужно отметить, что в сартровском экзистенциализме интересно схвачены изменения, которые претерпевает личность при переходе от жизненного действия к эпохе устроения, организации жизни» (Леонтьев А.Н., 1983, с.241-242).

За этими строками проступает совершенно необычное понимание психологии вообще, а не только психологии личности. В прощальных записках А.Н.Леонтьева, названных им самозавещанием, заключен эмбрион психологии XXI века. Это — ценностная этическая драматическая психология; этокультурно-историческая психология; и, наконец, это психология как социальное конструирование миров. Когда вчувствуешься в эти полные отчаянного прозрения стро­ки Алексея Николаевича, то невольно всплывают слова Осипа Мандельштама, заявившего: «Попробуйте меня от века оторвать, на этом вы себе сломайте шею!».

А.Н.Леонтьева нельзя оторвать от культурно-истори­ческой психологии Л.С.Выготского, романтической пси­хологии А.Р.Лурии. Их нельзя оторвать от XX века. И без них нельзя пройти в XXI век. Л.С.Выготский, А.Р.Лу­рия и А.Н.Леонтьев — люди эпохи жизненного действия, мечтавшие и делавшие психологию как действенную науку.

Как жить в настоящем и заниматься будущим? Ответ прост: делать школу, растящую личность, а не школу как фабрику по выделке голов. Со школьной жизнью, ее органи­зацией связан пятый тезис леонтьевского самозавещания. Размышляя о том, что ждет школу в XXI веке, он проро­чески замечает: «Кризис школы. Взрыв дидактики. Не "за­полнение дыр", а вооружение <...>. Игровое освоение мира» (Леонтьев А.Н., 1994, с.278).

Эти пять тезисов А.Н.Леонтьева были восприняты мною как программа делания психологии XXI века. Они приве­ли меня к разработке неклассической психологии, осно­вывающейся на историко-эволюционном подходе, любви к психоистории и дерзкой попытке изменить, обратив­шись к организации школьной жизни, психосоциальные сценарии развития общества в эпоху жизненного действия.

Именно историко-эволюционный подход позволяет прогнозировать и структурировать поле проблем и направ­лений, с которыми связано будущее развитие некласси­ческой релятивистской психологии: рост междисципли­нарных исследований, опирающихся на универсальные закономерности развития систем; переход при постанов­ке проблем анализа развития личности от антропоцент­рической феноменографической ориентации — к истори­ко-эволюционной ориентации; появление дисциплин, рассматривающих психологию как конструктивную про­ектировочную науку, выступающую фактором эволюции общества (Асмолов, 1996).

«Бог любит троицу» — гласит русская поговорка. И поэтому, следуя этой избегающей бинарных оппозиций и дихотомий логике, я не могу обойти проблему связи не­классической психологии и жизни. Исходно неклассическая психология не принимает и не хочет принимать традици­онную постановку вопроса о связи психологии и жизни в стиле «психология и жизнь» или, если вспомнить назва­ние доклада Джона Дьюи в 1901 г., «Психология и прак­тика». Подобно тому как неклассическая физика не устает напоминать мечтателям об объективных экспериментах, о том, что наблюдаемое и наблюдательдве вещи неразрыв­ные, неклассическая психология делает своим принципом осознанное вмешательство в жизнь. Для неклассической пси­хологии мало заявить принцип неразрывности субъекта и объекта. Она превращает принцип конструирования жизни в исходный пункт своего исследования, а само исследование неизбежно рассматривает как проектирование феноменов. В этом смысле на знамени неклассической психологии мо­жет быть начертано: «Любой эксперимент — это экспери­мент формирующий».

Тем самым неклассическая психология исходно наруша­ет своего рода эпифеноменализм в связке «психология- общество» или более осторожный «психолого-социальный параллелизм». Она взламывает оковы того эпифеномена­лизма, сущность которого столь красочно передана Теодюлем Рибо, который говорил: «Психика также влияет на жизнь, как тень на шаги пешехода». Для неклассической психологии не только вполне нормально сформулировать задачу исследования в стиле «The Making of Mind» (загла­вие последней книги Александра Лурии в английской вер­сии М.Коула и Ш.Коул, 1979) или «Mind in Society», но и поставить вопрос «Психология как the Making of Society».

Иными словами для неклассической психологии, опи­рающейся на культурно-генетическую методологию (М.Коул) во главу угла ставится вопрос о психологии как науке, делающей историю общества, о психологии как фак­торе эволюции общества. Доказательство правомерности подобной постановки проблемы о связи психологии и социальной жизни в корне меняет социальный статус психологии в обществе.

Попытка изменить социальный статус психологии в об­ществе, обосновать претензию неклассической историко-эволюционной психологии на конструирование реальности и была предпринята в последнее десятилетие. Масштабный исто­рико-культурный эксперимент показал, что воплощение педологической программы Л.С.Выготского и А.Н.Леонтьева, задуманной еще в 1928 г., привело к трансфор­мации такой социальной сферы жизни как образование, а через образование как опосредующую деятельность, в свою очередь, к трансформации сознания.

Место этого историко-культурного эксперимента — об­разовательное пространство России. Время эксперимента — 1988—1998 гг. Ключевое орудие эксперимента — создание в качестве диалогических по своей природе медиаторов, «thinking device» (термин Дж.Верча) более 300 миллионов школьных учебников. Именно учебники выступают как уни­кальные культурно-психологические орудия овладения со­знанием целой генерации детей и учителей.

Итоги этого эксперимента могут быть переданы следую­щими тезисами.

В контексте историко-эволюционного подхода в психо­логии образование выступает как механизм социогенеза, поддерживающий или элиминирующий проявления индивиду­альности личности в естественноисторическом процессе, а вариативность образования выступает как способ расши­рения возможностей развития личности в ходе ее жизнен­ного пути.

С позиций историко-эволюционного подхода неклас­сическая психология предстает как фактор реформирова­ния сферы образования, его перехода от унифицирован­ной адаптивной парадигмы «знаний, умений и навыков» — к парадигме «развивающего образования».

Практическая неклассическая психология, опирающая­ся на историко-эволюционный подход, продемонстриро­вала свои возможности в социальном конструировании реальности и, тем самым, способствовала изменению общественного статуса психологии в российском образо­вании как сфере социальной практики.

Лейтмотивом этого эксперимента стала мечта о вопло­щении в социальной практике тезиса о том, что на пороге XXI    века психология может выступить как конструктив­ный фактор эволюции общества. Для воплощения этой мечты в реальность были поставлены и в основном реше­ны следующие задачи:

— проектирование практической психологии как ос­новы социального реформирования сферы образования;

— обоснование представлений об образовании как ме­ханизме социогенеза, поддерживающем или элиминирую­щем проявление индивидуальности личности в истори­ко-эволюционном процессе;

— разработка стратегии реформирования системы об­разования, способствующей переходу от адаптивной па­радигмы «знаний, умений, навыков» — к парадигме «развивающего образования»;

— реализация положений Л.С.Выготского и А.Н.Леон- тьева о методологическом потенциале практической психо­логии как условии выхода из психологического кризиса;

— изменение общественного статуса практической пси­хологии в системе образования как сфере социальной практики.

От реформы педагогического методак реформе со­циальной организации жизни в системе образования. В ис­торико-эволюционном подходе образование рассматрива­ется как механизм социогенеза, поддерживающий или элиминирующий проявление индивидуальности личнос­ти в социальной системе. В тоталитарных культурах полез­ности преобладают формы образования, ориентирован­ные на усредненные стандартные программы обучения, социальный норматив «быть таким как все». Именно че­рез образование оттачиваются тоталитарной культурой по­лезности механизмы социального контроля, обеспечива­ющие в идеальном варианте нивелировку личности, формирование пригнанного к нуждам тоталитарной куль­туры «социального характера» (Э.Фромм). Иными слова­ми, в культурах полезности социогенетический механизм образования проектируется таким способом, чтобы гасить любые отклонения от нормативного социотипичного по­ведения. Идеалом учащегося в таких культурах является так называемый «средний ученик». В культурах достоин­ства, главная установка которых «жить, а не выживать», образование поддерживает вариативность личности, го­товит ее к решению нестандартных а не только типовых, жизненных, задач. В реальности в социальных системах через образование одновременно реализуются тенденции к сохранению и изменению систем. Весь вопрос заключа­ется в том, чтобы отыскать такое оптимальное сочетание этих тенденций, которое, обеспечивая присущий данной цивилизации общенациональный стандарт образования, в то же время открывало бы наибольшие возможности для развития личности.

Те люди, которые чувствуют себя в ответе за развитие системы образования в обществе, как правило, оказыва­ются перед лицом следующей альтернативы: либо стать проводниками культуры полезности и через образование вести формовку, штамповку личности, в чем-то напоми­нающую описанную В.Гюго фабрику компрачикосов, либо заняться делом построения на территории образования такой организации жизни, которая помогла бы каждому человеку найти себя. От выбора в этой ситуации зависит место и миссия образования в обществе: в первом случае образование плетется в хвосте общества, во второмобес­печивает развитие общества. Этот выбор и определяет направленность реформ образования. Реальная реформа об­разования — это прежде всего реформа всей жизни расту­щего и обучающегося ребенка, а не только и не столько реформа педагогического метода, той или иной специ­альной технологии обучения.

Происходящие в России изменения дали шанс на со­здание такой системы образования, в центре которой вста­ла задача расширения возможностей компетентного выбора каждой личностью своего жизненного пути. Рост разно­образия форм жизни, увеличение свободы выбора личнос­ти, ослабление традиционных систем передачи знаний вследствие смены ценностных ориентаций у поколения «детей» по отношению к поколению «взрослых» в дина­мичный нестабильный период истории России стали объективными социальными предпосылками появления вариативного образования.

От социокультурных государственных программ «Неор­динарные дети в неординарном мире»к практической психологии и вариативному развивающему смысловому об­разованию. В целях перехода от адаптивно-дисциплинарной модели унифицированного образования к личностно-ори­ентированной детоцентристской модели вариативного образования были созданы программы «Творческая ода­ренность», «Социально-психологическая поддержка, обу­чение и воспитание детей с аномалиями развития» и «Социальная служба помощи детям и молодежи».

Эти программы предназначались для решения следую­щих задач. Во-первых, исторически они непосредственно исходили из педологических культурно-исторических воз­зрений Л.С.Выготского и тем самым вели к возрождению присущей педологии детоцентристской ориентации на индивидуальность ребенка. Во-вторых, социально эти про­граммы способствовали расшатыванию мифа об «одинако­вости» всех детей, мифа, за которым реально стоял партийно-классовый принцип отбора детей в образова­тельные учреждения. Именно миф об одинаковости детей был одним из политических барьеров на пути к вариатив­ному образованию и причиной ссылки педологии в «ин­теллектуальный ГУЛАГ». В-третьих, эти программы сфор­мировали в обществе объективную потребность в создании психологической службы образования, нацеленной на профилактическую, диагностическую, развивающую, кор­рекционную и реабилитационную работу с личностью. За­метим, что для безликой тоталитарной системы образо­вания, в которой ребенок подгоняется под учебную про­грамму, а не программа создается с учетом мотивов и способностей ребенка, психолог — фигура нежеланная. Психологическая служба уместна и необходима прежде всего в системе вариативного образования, открывающе­го веер возможностей для индивидуального развития лич­ности в мире культуры.

Одаренные дети, дети с аномалиями развития и дети с асоциальным поведением как бы находятся на острых уг­лах треугольника, отражающих своеобразные зоны рис­ка, зоны повышенного внимания для системы образования. Разработка указанных программ, нередко ассоциируемых с «треугольником возмущения тоталитарного обезличен­ного образования», во многом стимулировала переход к активной разработке вариативного образования в разных регионах образовательного пространства России.

В результате разработки комплекса программ «Неорди­нарные дети в неординарном мире» была расшатана мо­дель унифицированного образования. В ходе осуществления этих программ также были по_иному осмыслены само понятие «образование», цель образования, место педаго­гики развития в системе вариативного образования. В куль­туре возникла потребность в практической психологии, ставшей стержнем вариативного образования.

Вариативное образование представляет собой образо­вание, апробирующее иные необщие пути выхода из различных неопределенных ситуаций в культуре и предо­ставляющее личности веер возможностей выбора своей судьбы. В отличие от альтернативного образования,вариа­тивное образование не просто заменяет принятые нормы образования антинормами, но помогает личности обрести иные пути понимания и переживания знаний в изменяющем­ся мире. Вариативное образование понимается как процесс, направленный на расширение возможностей компетентного выбора личностью жизненного пути и на саморазвитие лич­ности. Целью вариативного образования является формиро­вание такой картины мира в совместной деятельности детей со взрослыми и сверстниками, которая бы обеспечивала ориен­тирование личности в различного рода жизненных ситуациях, в том числе и ситуациях неопределенности. В ходе ва­риативного образования ребенок приобщается к культуре, то есть овладевает способами мышления и способностями, по­средством которых люди на протяжении многих веков стро­или мировую цивилизацию.

Складывающаяся в системе образования педагогика развития с присущей ей детоцентризмом и целевой уста­новкой на овладение способами мышления в данном об­ществе и истории человечества выступает как основа поиска системы инновационных технологий, расширяю­щих возможности развития личности. Стратегией поиска этих технологий становится стратегия построения разви­вающего образа жизни, различных обучающих и воспи­тывающих сред.

В целом, педагогика развития основывается на методо­логии практической психологии, воплотившей идеи куль­турно-исторической психологии, общепсихологической теории деятельности и историко-эволюционного подхода в идеологию современного российского образования.

Ценностные ориентиры практической психологии об­разования. В арсенале идей практической психологии об­разования были обозначены следующие ценностные ориентиры, с учетом которых целесообразно строить стра­тегию реформы образования: от диагностики отбора — к диагностике развития; от адаптивно-дисциплинарной модели усвоения суммы знаний и навыков — к рождению образа мира в совместной деятельности со взрослыми и сверстниками; от информационной когнитивной педаго­гики — к смысловой ценностной педагогике; от техноло­гии обучения по формуле «ответы без вопросов» — к жизненным задачам и познавательной мотивации ребен­ка; от «выученной беспомощности» ребенка — к надситуа­тивной активности и постановке сверхзадач; от урока как авторитарного монолога — к уроку как содействию и со­творчеству; от языка административных «приказов» — к языку «договоров» и «рекомендаций»; от школоцентриз- ма — к детоцентризму и, наконец, от культуры полезнос­ти — к культуре достоинства. Весь этот спектр позиций, подаваемых в нарочито экспрессивной форме и воплощаемых через созданные по всей стране курсы переподготов­ки учителей как практических психологов, средства мас­совой информации, директивные управленческие документы как алгоритмы действия больших социальных групп, развивающие программы дошкольного, дополни­тельного и полного общего образования, способствовал конструированию опирающейся на практическую психо­логию идеологии развивающегося вариативного смысло­вого образования. Именно эти ценностные ориентиры содействовали становлению такого образования, которое, по выражению Л.С.Выготского, способно перейти от без­личных систем к судьбам каждой личности. Вместе с тем, практическая психология как методология образования — это только начало, а не конец непройденного пути от культуры полезности к культуре достоинства. Важной ве­хой на этом пути стало выделение стратегических ориен­тиров вариативного образования.

Методологические ориентиры развития вариативного образования.

Первый. От отдельных альтернативных научных педаго­гических школ — к системе вариативных инновационных технологий в контексте культурно-исторической педагогики развития. В развитии вариативного образования важную роль играют «авторские школы». По существу авторские школы выступают как поисковые механизмы, апробирую­щие разные пути образования в культуре. При всем много­образии инновационных авторских школ, они подразде­ляются как бы на два типа: инструментальные и культурологические. В фокусе внимания инструменталь­ных школ находится, как правило, тот или иной конк­ретный педагогический метод, найденный в практичес­кой деятельности благодаря таланту педагога-новатора. Этот метод как инструмент педагогического труда может быть освоен и затем включен и в традиционную систему образования, и в педагогику развития.

Иное происхождение имеют культурологические, в широком смысле слова, авторские школы. Они рождают­ся, как правило, на стыке мировоззренческих концепций с инновационными технологиями. Например, вальдорфская педагогика исходит из философии Р.Штайнера. Осо­бо следует обратить внимание на такие культурологичес­кие авторские школы, как «Дидактическая система обучения Л.В.Занкова», «Система развивающего обуче­ния Д.Б.Эльконина-В.В.Давыдова», программа «Разви­тие» А.В.Запорожца-Л.А.Венгера, «Деятельностная теория обучения П.Я.Гальперина-Н.Ф.Талызиной», «Школа ди­алога культур» В.С.Библера.

Весь спектр указанных инновационных направлений пе­дагогической мысли восходит к таким источникам, как куль­турно-историческая психология и деятельностный подход Л.С.Выготского и А.Н.Леонтьева и методология гуманитар­ного знания М.М.Бахтина. Во всех этих подходах преодолен долгие годы существовавший научно-практический парал­лелизм: теория отдельно, технология отдельно.

В связи с этим, в качестве одной из важных задач при анализе дальнейшей судьбы вариативного образования, стоит задача синтеза этих направлений в контексте систе­мы педагогики развития с сохранением неповторимого лица каждой из этих авторских школ.

В целях решения этой задачи были организованы науч­но-методический центр «ДАР» (Диагностика. Адаптация. Развитие.) им. Л.С.Выготского и научно-методический центр «Педагогика развития» им. Л.В.Занкова. Активно работает в Москве Центр лечебной педагогики, который по праву мог бы быть назван Центром А.Р.Лурии.

Второй. От монополии государственного образованияк сосуществованию и сотрудничеству государственного, не­государственного и семейного образования. В эволюции об­разования в общественно-историческом процессе сочетание государственного, негосударственного и семей­ного образования представляет наиболее оптимальный веер возможностей для индивидуального развития личности (проекты: «Типовое положение о семейном образовании», «Типовое положение об общеобразовательном учрежде­нии в Российской Федерации», «Типовое положение об экстернате»).

Третий. От «безнациональной» унитарной школы — к этнической дифферинциации образования в системе общего образовательного пространства России. Национальная школа выступает как один из важных элементов сохране­ния и развития этнической общности своего неповтори­мого «Я», его духовного ядра. В связи с этим крайне важно освоение представителями этнических общностей родных языков, являющихся не только средством общения, но и приобщения личности ребенка к культуре своего народа. Большие резервы развития личности через приобщение к народным обычаям и традициям имеет система дополни­тельного образования.

Четвертый.От предметоцентризмак образователь­ным областям при построении учебных планов общеобразовательных учреждений. За переходом от построения учебных планов из конкретных учебных предметов — к образовательным областям таким, как «общественные дисциплины», «естественные дисциплины» и т.п., прежде всего открывается возможность создания вариантов учеб­ных планов в зависимости от региональных и нацио­нальных особенностей, к повышению вариативности содержания образования в целом. Это важный, но не един­ственный резерв вариативности, возникшей вследствие перехода от учебного предметоцентризма к образователь­ным областям. Еще недостаточно осознанным резервом вариативности, вытекающим из данной стратегии, явля­ется открывающаяся возможность междисциплинарных переходов между разными ранее разгороженными учеб­ными предметами.

Ранее в традиционном образовании действовал «кукушиный» принцип: каждый новый предмет — инфор­матика, право, экономика — пытался выкинуть из гнезда школьных знаний своих собратьев. При переходе от учеб­ного предметоцентризма к образовательным областям возрастание вариативности становится важным услови­ем рождения курсов, дающих целостную, а не мозаич­ную картину мира. Таким образом, переход от учебного предметоцентризма к образовательным областям стиму­лирует появление интегративных учебных курсов, обес­печивающих приобщение школьников к целостной картине мира.

Пятый. От «чистых» линий развития типов образова­тельных учрежденийк «смешанным» линиям развития видов образовательных учреждений. Еще недавно казалось незыблемым то, что в обществе существует исключитель­но эволюция по «чистым» линиям разных типов образо­вательных учреждений. В дошкольном учреждении — один мир, в школе — другой мир, в учреждениях дополнитель­ного образования — третий мир, в профессионально-тех­ническом училище — еще один, и, наконец, в высшем учебном заведении — совсем особый мир. Иными словами, жесткие границы существовали не только между государ­ствами, но и между самостийными типами образователь­ных учреждений. Между тем, как показывает весь опыт эволюции и в природе, и в культуре, эволюция по «чис­тым» линиям неизбежно приводит к регрессу и препятст­вует росту разнообразных форм жизни. Особенно быстро вымирают биологические и социальные организмы, программы функционирования которых жестко подогна­ны к стандартным неизменным условиям существования (В. А. Вагнер).

На динамической фазе жизни общества неизбежно на­чинает преобладать эволюция по «смешанным» линиям. Именно поэтому, бросая вызов окаменевшим типовым положениям, регламентирующим жизнь школы, идет стре­мительный процесс скрещивания школы с детским са­дом (комплекс «школа—детский сад»); школы с вузом (комплекс «школа—вуз»), появляются колледжи, техни­ческие лицеи и т.п. Особый интерес вызывает возникно­вение различного рода школ в системе дополнительного образования, то есть в той самой уникальной системе, куда ребенок приходит сам, ведомый своими интереса­ми, своими мотивами к познанию и творчеству.

Эволюция образовательных учреждений по «смешан­ным» линиям делает более гибкой и устойчивой к разным переменам образовательную систему России. Она позволяет развивающейся личности ребенка с меньшими трудностя­ми реализовывать себя в мире непрерывного вариативно­го образования, а не быть вечным мигрантом, перебегаю­щим из одной чужой территории на другую. Формула «задача рождает орган» (Н.А.Бернштейн) является зако­ном любой эволюции, и поэтому нормально, когда зада­чи развития общества на динамической фазе его истории приводят к такой дифференциации образования, которая обеспечивает интеграцию образовательного пространства.

Для жизни этих смешанных учреждений более адеква­тен правовой язык уставов, инструктивных писем, учре­дительских договоров, а не типовых положений. В связи с этим вряд ли будет оправдана попытка загнать в правовую ловушку типового положения лицеи, гимназии, коллед­жи, школы-лаборатории, одев, тем самым, новые, еще сами себя не осознавшие виды образовательных учрежде­ний в одинаковую смирительную рубашку.

Шестой. От монопольного учебникак вариативным учебникам. Динамика роста возможностей выбора учебни­ков в 1990—1996 гг. является красноречивым фактом, ил­люстрирующим переход России от традиционного, к вариативному образованию. Прорыв обновления содержа­ния учебников можно прогнозировать по меньшей мере в двух направлениях. Первое направление — так называе­мые «мотивирующие учебники» в системе дополнительно­го образования. Основная задача всего этого цикла учебников — пробудить у ребенка интерес, мотивацию к познанию, воспитать в нем желание учиться. Второе на­правление прорыва — это учебники по метадисциплинам, сквозным дисциплинам. Новые метадисциплины, к числу которых относятся экология, право и экономика, как это ни парадоксально, на первый взгляд, более открыты иде­ям культурно-исторической педагогики развития. В этих дисциплинах авторы и учителя, не прошедшие тренинга традиционной информационной педагогики в педвузах, приходя из научных институтов и университетов, более дерзко вводят, например, культурно-функциональный подход к экономике в средней школе. Весьма символич­но, что во многих позициях это новое поколение учителей сходится с истовым сторонником борьбы за преподава­ние школьной античности Ф.Ф.Зелинским. Ф.Ф.Зелинский отстаивал мысль, что гимназическое образование противно по своему духу профильной дрессуре спсциалиста и является углублением не в специальные знания, а в культуру. Задачи гимназического образования — это раз­витие Человека Культуры, который через изучение школь­ной античности обретает «Большое Я», становится Гражданином Европы. Экономическое и экологическое образование помогает растущему человеку стать гражда­нином такого Общего Дома, как Земля.

Седьмой. От монофункциональных технических средств обучения — к полифункциональным средствам и информацион­ным технологиям. Происходит постепенное изменение тех­нических средств обучения по их функции и месту в учебном процессе: от наглядно-демонстрационных — к обучающим средствам, от отдельных пособий и приборов — к микрола­бораториям. Особое место все более явно занимают инфор­мационные технологии, которые становятся не просто средством обучения, а приучают ученика жить в информа­ционной среде, приобщают школьников к информацион­ной культуре. Тем самым по своей культурно-психологической функции информационные технологии решают такую задачу вариативного образования, как включение школь­ника в мировое культурное и образовательное пространство нашего изменяющегося мира.

Выделенные стратегические ориентиры вариативного образования открывают возможность для построения об­разования как механизма социогенеза, направленного на развитие индивидуальности личности. Воплощение этих ориентиров в сфере образования как социальной практи­ке позволило сделать шаг к изменению социального ста­туса психологии в обществе и раскрыть эволюционный смысл практической психологии как конструктивной на­уки, которая обладает своим неповторимым голосом в полифонии наук, творящих человеческую историю в психозойскую эру.

Итак, идя вслед за Л.С.Выготским и А.Н.Леонтьевым, я старался показать возможности историко-эволюцион­ного деятельностного подхода в появлении образования с необщим выражением лица. Итогом этого этапа моей профессиональной биографии стало обоснование роли практической психологии как фактора конструирования вариативного развивающего образования, а также изме­нение социального статуса психологии в сфере образова­ния России.

Через развивающее смысловое вариативное образова­ние проходит дорога от тоталитарной культуры полезнос­ти, культуры «сделанных голов», подавляющей проявления индивидуальности человека и начинающей агонизировать в неопределенных критических ситуациях разных истори­ческих катаклизмов, — к культуре достоинства, поддер­живающей индивидуальность человека и тем самым обладающей широким резервом нестандартных социальных действий в периоды различных исторических поворотов и драм. Следуя самозавещанию Алексея Николаевича Леон­тьева, я ввязался в водовороты социальной политики и в меру сил пытаюсь показать, какие последствия и сцена­рии влекут за собой те или иные решения, особенно ког­да они строятся без учета психики, в значительной степени определяющей разыгрывающиеся в истории спектакли.

Надеюсь, что именно неклассическая психология, вы­растающая из культурно-исторической деятельностной программы школы Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева и А.Р.Лурия, имеет неповторимый шанс стать ведущей на­укой о человеке XXI века, психологией в век психоло­гии. Тогда записки Алексея Николаевича Леонтьева, об­ращенные в XXI век, из эскиза станут полноценной картиной реальности, ожидающей нас за гранью второ­го тысячелетия.


Литература

Асмолов А.Г. Культурно-историческая психология и констру­ирование миров. М.: Издательство «Институт практической пси­хологии», 1996.

Асмолов А.Г. Историко-эволюционный подход в психологии личности: Днсс. в виде научного доклада ... доктора психол. наук. М., 1996.

Асмолов А.Г. У порога нсклассичсской релятивистской пси­хологии // Сибирский психологический журнал. Вып. 7. 1998.

Леонтьев А.Н. Из дневниковых записей // Леонтьев А.Н. Из­бранные психологические произведения: В 2-х т. Т. II. М., 1983.

Леонтьев А.Н. Образ мира // Леонтьев А.Н. Избранные пси­хологические произведения: В 2-х т. Т. II М., 1983.

Леонтьев А.Н. Психология 2000-го года // Леонтьев А.Н. Фи­лософия психологии. М., 1994.

Лурия А.Р. Романтическое эссе. М.: Педагогика-Пресс, 1996.

Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория) / Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3-х т. Т. I. Таллинн, 1992.

Эльконин Д.Б. Об источниках неклассической психологии / Эльконин Д.Б. Избранные психологические труды: В 2-х т. Т. 2 М., 1989.

Asmolov А.The Paradigm of Nonclassic Psychology of Human Development: From Relativity of Activity to Relativity of Consciousness // Fourth Congress of the International Society for Cultural Research and Activity Theory. Activity Theory and Cultural Historical Approaches to Social Practice. 1998. Aarhus, Denmark.

Sociocultural Studies of Mind / J.V.Wertsch, Pablo Del Rio, Amelia Alvarez (Ed.). Cambridge. 1995.

Примечания

1

В одном из вариантов эта рукопись, датируемая 1931—33 гг, носила название «Спиноза», в другом — «Учение Декарта и Спинозы о страстях...».

2

Впервые опубликовано в 1979 г.

3

Яркое описание подобного «нейтрального состояния созна­ния» мы встречаем у М.Пруста. «Стоило мне заснуть в моей постели глубоким сном, во время которого для моего со­знания наступал полный отдых, — и сознание теряло пред­ставление о плане комнаты, в которой я уснул: проснувшись ночью, я не мог понять, где я, в первую секунду я даже не мог сообразить, кто я такой; меня не покидало лишь первобыт­но простое ощущение того, что я существую, — подобное ощущение может биться и в груди у животного; я был бед­нее пещерного человека; но туг, словно помощь свыше, ко мне приходило воспоминание...» (Пруст М. По направле­нию к Свану. М., 1973, с.35—36).

4

Т-О-Т-Е — система «test—operation—test—exit» («проба—операция—проба—результат»), предложенная Д.Миллером, Ю.Галантером и К.Прибрамом в качестве единицы анализа поведения.

5

Идеи понимания личности как «мира сопряженных смыс­ловых человеческих установок» впервые высказаны в ра­боте М.М.Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского». М., 1963.

6

В последнее время стали появляться экспериментальные работы по эмоциональной идентификации, в которых наме­чаются подходы к изучению «смысловой окраски» (Пет­ровский В.А., 1973). К числу этих работ также относится исследование Е.Е.Насиновской и Е.З.Басиной, посвя­щенное анализу идентификации и ее роли в формиро­вании смысловых альтруистических установок личности (Басина, Насиновская, 1977).

7

Убедительные факты, показывающие «фильтрующую» функ­цию личностного смысла по отношению к вербальному и реальному поведению, были получены в исследовании Е.В.Субботского (1976), проведенном на дошкольниках.

8

Существует огромное количество определений социальных установок (см. об этом Ковальчук,1975). Однако в большинстве этих определений фигурирует понимание социальной установки как отношения личности к ценности, как предиспозиции оценивать объект или символ определен­ным способом.

9

А.Р.Лурия (1966) выделяет два топа персевераций: сис­темные и двигательные. Системные персеверации выражаются в повторении всего действия в целом. Их причина — «инертность раз возникшей программы». Двига­тельные персеверации — нарушение реализации нужного движения. Этот тип персеверации выражается в стерео­типном повторении одного и того же движения.

10

Метод А.Лачинса и метод «фиксации установки» Д.Н.Узнадзе имеют ряд сходных особенностей. Сопоставительный анализ этих двух методов проведен канадским исследователем Дж.Грицюком (Hritzuk, Jansen, 1973).

11

Статья впервые опубликована в коллективной моногра­фии под редакцией И.М.Фейгенберга, Г.Е.Журавлева «Ве­роятностное прогнозирование в деятельности человека». М.: «Наука», 1977.

12

В психологии существует теория установки, детальнейшим образом разработанная классиком советской психоло­гии Д.Н.Узнадзе и его школой. Эта теория с успехом про­должает развиваться в исследованиях А.С.Прангишвили, Р.Г.Натадзе, Ш.Н.Чхартишвили, Ш.А.Надирашвили, А.Е.Шерозия и других последователей Д.Н.Узнадзе. Фундамен­тальный вклад в развитие проблемы установки внесен Ф.В.Бассиным (1968). Исторически сложилось так, что за­падные психологи только в 1960 годах открыли для себя концепцию Д.Н.Узнадзе (Cowper, Stewin, 1974; Herzog, Unruh, 1973; Hrizuk, Janzen,1973; Park,1974). Это и дает нам право рассматривать линию исследований установки в необи­хевиоризме как совершенно самостоятельную.

13

Далее мы будем использовать вместо терминов «провер­ка бессознательных предположений» (трансакционалисты) и «проверка гипотез» (Дж.Брунер и Л.Постман) введен­ное Вудвортсом понятие «пробы и контроль». Оно передает суть процесса, происходящего при проверке гипотез Р.Вуд­ворте, введя понятие «пробы и контроль», подчеркнул зна­чимость обратной связи в поведении субъекта (Woodworth, 1947, с. 123-124).

14

Впервые опубликована в журнале «Вопросы психологии». 1982. № 2.

15

В ином аспекте ставит эту проблему С.Л.Рубинштейн. Для него за феноменом идеализации любимого человека стоит процесс более глубокого проникновения любящего в сущ­ность личности, раскрытие того, что уже есть в этом челове­ке и чего не видят другие (см. Рубинштейн, 1973, с.374).

16

Мы считаем необходимым особо подчеркнуть эту преемст­венность во взглядах между Л.С.Выготским и А.Н.Леонтьевым в связи с нередко встречающимся мнением о том, что Л.С.Выготский не является представителем теории деятельности.

17

Статья написана совместно с В.А.Петровским. Опублико­вана под названием «О динамическом подходе к психо­логическому анализу деятельности» в журнале «Вопросы психологии». 1978. № 2.

18

О некоторых теоретических и историко-психологических предпосылках введения понятия «установка» в контекст психологии деятельности и конкретных особенностях ус­тановок (см. Асмолов, 1977 а, б; Асмолов, Ковальчук, 1975).

19

Написана в соавторстве с М.Б.Михалевской. Впервые опубликована в хрестоматии «Проблемы и методы пси­хофизики» в 1974 г.

20

То обстоятельство, что согласно Фехнеру существуют че­тыре ступени процесса: процесс раздражения (физичес­кий) — процесс возбуждения (физиологический) — процесс ощущения (психический) — процесс суждения (логический), не противоречит утверждению о том, что фак­тической схемой его анализа была двучленная схема, поскольку он допускал прямую пропорциональную зави­симость между раздражением и возбуждением и ставил знак тождества между ощущением и суждением.

21

На этом втором представлении базируется и та линия раз­вития психофизики и метрики субъективных величин, выз­ванных действием стимулов, которые не могут быть адекватно описаны в физических мерах; линия развития, которая начата Терстоном (Thurstone,1927) получила осо­бенно широкое применение в психометрике и социальной психологии.

22

Впервые опубликована в учебном пособии "Принципы организации памяти человека: системно-деятельностный подход к изучению познавательных процессов" в 1985 г.

23

Написана в соавторстве с Б.С.Братусем, Б.В.Зейгарник, В.А.Петровским, Е.В.Субботским, А.У.Харашем, Л.С.Цвет­ковой. Впервые опубликована в журнале «Вопросы пси­хологии». 1979. № 4.

24

Впервые опубликована в сборнике «Новое педагогичес­кое мышление». М., 1988.

25

написана совместно с А.М.Айламазян. Впервые опубликована в сборнике "Психолого-педагогические проблемы общения". М.,1979.

26

Написана в соавторстве с В.Н.Иванченко, С.Н.Ениколоповым. Впервые опубликована в журнале «Вопросы психо­логии». 1991. № 3.

27

Написана в соавторстве с Т.Ю.Мариловой. Впервые опубликована в «Журнале невропатологии и психиатрии им. С.С.Корсакова». 1985. Т. LXXXV, вып. 12.

28

Использовались следующие методики: клиническая бесе­да, модифицированные варианты методик незаконченных предложений и самооценки, наблюдения за поведением больных в клинике, беседы с родственниками.

29

Написана совместно с Е.И.Фейгенберг. Впервые опубли­кована в журнале «Вопросы психологии». 1994. № 6.

30

Написана в соавторстве с Е.И.Фейгенберг. Впервые опуб­ликована в «Психологическом журнале». 1989. Т. 10. № 6.

31

Впервые опубликована под названием «На перекрестке путей к изучению психики человека: бессознательное, установка, деятельность» в коллективной монографии «Бессознательное: природа, функции и методы исследо­вания»/ Под ред. А.С.Прангишвили, А.Е.Шерозия, Ф.Б.Бассина. Том V. Тбилиси, 1985.

32

Выступление на Первых чтениях им. Л.С.Выготского в Рос­сийском государственном гуманитарном университете в 2000 г.

33

Опубликовано в сборнике докладов «I Международная конференция памяти А.Р.Лурии». М., 1998.

34

Впервые опубликована в "Сибирском психологическом журнале". 1998. Вып. 7.

35

Выступление на «Круглом столе» журнала «Вопросы пси­хологии» в 2000 г.

Асмолов Александр Григорьевич