Сексуальная жизнь в Древнем Риме

Отто КиферСексуальная жизнь в Древнем Риме

ВведениеРимские идеалы

Чтобы верно оценить место и роль морали в жизни какого-либо конкретного народа, необходимо знакомство с идеалами, на достижение которых направляет свои усилия этот народ. Хотя основа характера любых народов и рас мира едина – человеческие инстинкты, – сексуальная мораль на практике может быть одной, если в ее основе лежит философия позднего Ницше (что вполне возможно), и совершенно иной, если она основывается на доктринах христианской церкви Средневековья.

Историки и философы всегда пытались объяснить характер древних римлян путем сравнения и сопоставления их с другими типичными народами той эпохи – например, с греками или германцами. Мы и сегодня, следуя течению современной мысли, объясняем величайшие достижения римлян и Римского государства ссылкой на национальный характер и закрепляем это объяснение, приписывая характер римлян к одному вполне определенному типу. С первого взгляда кажется, что для этого есть некоторые основания, так как римские авторы (особенно эпохи Августа) часто высказываются в том смысле, что римляне действительно подпадают под данную классификацию. В шестой книге «Энеиды» Вергилия (851) призрак Анхиза, заглядывая в будущее, предрекает задачу еще нерожденного римского народа:

Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твое! – налагая условия мира,
Милость покорным являть и войною смирять надменных![1]

Ливии, великий историк эпохи Августа, в предисловии к своей гигантской работе говорит: «Если какому-нибудь народу позволительно освящать свое происхождение, возводя его к богам, то военная слава народа римского такова, что, назови он своим предком и отцом своего родоначальника самого Марса, племена людские снесут и это с тем же покорством, с каким сносят власть Рима»[2]. Такими возвышенными словами задачу и характер Рима описывали римляне эпохи Августа. Но следует помнить, что описывали они идеал, который еще предстояло воплотить. Делать вывод, что этот идеал иллюстрирует истинную натуру римлян, было бы такой же ошибкой, как и заключать, судя по ницшевскому «Заратустре», что сам Ницше обладал сильным и доминирующим характером. Мы постоянно сталкиваемся с тем, что философы и поэты объявляют идеалом такой характер, который им самим менее чем свойствен. Поэтому на основании слов Ливия и Вергилия нельзя делать вывод, что характер римлян раскрывался в насилии и завоеваниях.

Поэт Гораций высказывался о римлянах старой поры более осторожно. «То были дети воинов-пахарей» – так он называет их в «Одах» (iii, 6):

В полях ворочать глыбы привыкшие.
Киркой сабинской, и по слову.
Матери строгой таскать из леса.
Вязанки дров в тот час, когда тени гор.
Растянет солнце, снимет с усталого.
Вола ярмо и, угоняя.
Коней своих, приведет прохладу[3].

Гораций восхваляет это племя, хотя подвергает презрению его деградировавших потомков – своих современников: ведь именно оно победило Пирра, Антиоха и могущественный Карфаген, тем самым заложив основы мировой империи. В этом отношении Ливий согласен с Горацием: «Не было никогда государства… куда алчность и роскошь проникли бы так поздно, где так долго и так высоко чтили бы бедность и бережливость»[4]. Несложно отыскать цитаты и других авторов, которые подтверждали бы подобный взгляд на ранних римлян как на народ простых и скромных земледельцев. Итак, самые первые римляне, какими они смутно видятся на рассвете истории, вовсе не похожи на народ, рвущийся к власти, и еще менее – на народ, стремящийся покорить весь мир. Это было сообщество здравомыслящих, трудолюбивых, прагматичных крестьян.

Народу со здоровыми и примитивными инстинктами естественно было размножаться, резко увеличивая свою численность, и по этой причине стремиться к расширению своих территорий. Это неизбежно приводило к конфликтам с соседями, которые сперва были могущественнее Рима. Кроме того, нам сообщают, что нация земледельцев занялась также и торговлей и даже заключила торговые соглашения с Карфагеном, который в те времена был хозяином Западного Средиземноморья. Но по-прежнему мы не видим ни следа попыток доминировать, свойственных тем прирожденным завоевателям и строителям империи, которых нам советуют искать среди римлян. Следовательно, мы не вправе делать вывод о том, что психологически римляне были расой завоевателей.

Приходим к заключению, что в начальный период своей истории римлянин прежде всего был практичным человеком с примитивным и здравым разумом, который видел свой мир как место для простейшей и древнейшей деятельности цивилизованного народа – земледелия и животноводства. И весь его образ мышления был столь же примитивен, сколь и его жизнь. Любая отвлеченная деятельность – искусство, наука, философия – была еще недоступна ему. Этот народ не мог породить мыслителей, таких, как Фалес и Гераклит, художников, как Фидий, поэтов, как Алкей и Сафо. Но с самой ранней эпохи своего существования он должен был обладать примитивной верой в божественные силы, особенно в персонифицированные силы природы и в религиозный характер некоторых действий и обрядов. Легко понять, как подобный народ, проводящий все свое время в узком круге примитивных практических обязанностей, приобретает чрезвычайно сильную волю к жизни, для которой не свойственны малейшие следы отвлеченной мысли. Если подобная воля к жизни сталкивается с внешним противодействием, она сопротивляется изо всех сил, удваивается и учетверяется в своей мощи, находит удовольствие в успешной самозащите, затем от обороны переходит к наступлению, ищет и находит более широкие сферы и новые возможности для самореализации, выполнения своей задачи, повсюду навязывая свою волю слабым и побежденным. Таков процесс: народ, сражающийся за выживание, вначале становится завоевателем, а завоевание, как известно, ведет к созданию империи.

Но народ, пользующийся силой на протяжении веков, с легкостью научится и злоупотреблять ею. Это вытекает из природы данного процесса, вернее, из природы человека. Человек с самого момента своего появления на земле не был ангелом, скорее диким зверем. Можно сослаться на последнюю работу Шпенглера «Человек и техника», особенно на следующие слова: «Человек – это не добродушный простак, но и не антропоид со склонностью к технике, каким его описывает Геккель и изображает Габриэль Макс. Такое изображение – карикатура, на которую до сих пор падает плебейская тень Руссо. Напротив, вся жизнь человека – это жизнь храброго и великолепного, жестокого и хитроумного дикого зверя. Она проходит в охоте, убийствах и поглощении. Этот зверь существует – и поэтому он властвует». Столь откровенные слова правдивы лишь отчасти; но речь об этом пойдет позже. Сейчас важно, что они скорее относятся не к человечеству в целом, а к римской нации в том виде, какой она сформировалась в ходе истории.

Рим, постепенно возвысившись и достигнув блестящей вершины своего развития, создал величайшее доступное ему творение – гордую и с виду вечную империю. Но не следует забывать, как строилось это величественное сооружение. Оно покоилось на жестокой тирании, зверском умерщвлении людей и целых народов, на широкомасштабном и непрерывном кровопролитии. Мы уже говорили, что злоупотребление властью – естественное следствие господства правителя и завоевателя. И такие злоупотребления возникнут тем скорее и неизбежнее, если духовная конституция завоевателя не сможет их предотвратить, то есть если ему чужды элементы интеллектуальной или духовной жизни, уравновешивающие волю, направленную лишь на сугубо прагматичные цели самосохранения и достижения власти.

Примерно ко времени окончательного поражения Ганнибала римляне начали вступать в контакт с царствами Восточного Средиземноморья. Когда эти контакты участились, Рим познакомился с греческой культурой, и она, как мы увидим в дальнейшем, оказала на него глубокое и разнообразное влияние, которое не всегда шло ему на пользу. Именно первые контакты с эллинизмом и завоевание великих богатых царств дали Риму возможность найти выход своим амбициям в новом проявлении – жажде наживы. С тех пор покоритель средиземноморских стран становится и их безжалостным эксплуататором. С тех пор, как мы покажем ниже, Рим затопили миллионы рабов, на хребтах которых держалась вся надстройка римского общества. (Эта надстройка с экономической точки зрения была смертельно опасна для собственного существования, так как не могла не обрушиться сразу же, как только исчезнет ее основа – иссякнет постоянный приток рабов.) Кроме того, «богатство привело за собою корыстолюбие, а избыток удовольствий – готовность погубить все ради роскоши и телесных утех», как говорит Ливий в своем предисловии[5]. С одной стороны, идеал власти вел Рим к грубой эксплуатации мира, а с другой – к более зловещему явлению, к деградации, неизвестной грекам – к садизму, характерной черте римской сексуальной жизни, столь распространенному в имперский период.

Не хотелось бы утверждать, что жизнь римлян находила удовлетворение только в садизме и жестокостях. Контакты с Грецией привели к появлению римской литературы, которая в последующие столетия достигла большой утонченности. Был в Риме и небольшой слой богатых людей, чью жизнь, протекавшую среди покоя и культуры, нам не за что презирать, – об этой добродушной жизни дают представление некоторые строки Горация и письма Плиния Младшего. Но все же мы должны помнить, что большинство людей не интересовало ничего, кроме panem et circenses – хлеба и зрелищ, и что для многих богатых культурных римлян культура была всего лишь оболочкой, которая легко слетала, обнажая грубые и жестокие инстинкты крестьянина. Данные темы мы будем развивать и подробно рассматривать в следующих главах книги.

Естественно поэтому, что у римлян сексуальная жизнь принимала более грубые, чем у греков, формы. Римляне изначально были неотесанными крестьянами, прикованными к плугу и стойлу; затем они стали жестокими воинами; и наконец, горстка самых лучших и одаренных превратилась в государственных деятелей. Но для народа с подобной историей, для народа, почти никогда не проявлявшего реального интереса к искусству, истории и философии, возвышенная и одухотворенная сексуальная жизнь, или ее развитие в духе видений Платона, была недоступна. Для римлян с их примитивным характером достаточно было направить свои сексуальные инстинкты в простейшее русло. В течение столетий брак означал для римлян суровый и чистый, но прозаический союз; вся власть в семье принадлежала мужу, который не задумывался над более утонченными возможностями секса. Помимо брака, в Риме с ранних времен существовал грубый и отталкивающий тип проституции, направленный практически лишь на удовлетворение чисто чувственных желаний. Об этом характерно высказывается Гораций в «Сатирах» (i, 2, 116):

Когда же ты весь разгорелся и если.
Есть под рукою рабыня иль отрок, на коих тотчас же.
Можешь напасть, ужель предпочтешь ты от похоти лопнуть?
Я не таков: я люблю, что недорого лишь и доступно[6].

Если Лихт в книге «Сексуальная жизнь в Древней Греции» прав, говоря о «преобладании чувственности в жизни греков», то мы имеем еще большее право допустить такое же преобладание чувственности у римлян.

Однако наше изображение римской жизни будет односторонним, если мы забудем о поэзии. Драматурги Плавт и Теренций, лирики Катулл, Тибулл, Овидий, Проперций, Гораций, эпический поэт Вергилий – все они пытались, и часто не без успеха, соединить римскую силу с греческим изяществом и совершенством формы. В их многочисленных произведениях вырисовывается запоминающееся и впечатляющее отображение любовной жизни народа. Правда, изобразительное искусство в Риме не дало великих и независимых произведений, которые бы говорили о любви так же выразительно, как греческие вазы, или дышали тем же утонченным и чарующим эротизмом, как великолепные скульптуры Праксителя и других греческих мастеров. Единственная по-настоящему идеальная фигура в римской скульптуре, Антиной, возможно, появилась на свет благодаря гомосексуальным чувствам императора Адриана. Многочисленные стенные росписи в Помпеях и других местах выражают грубую и неприкрытую чувственность.

Попробуем подвести итоги. Римский характер в основе своей был прагматичным. Этот дух прагматизма приводил римлян в ряды крестьян, солдат, государственных деятелей и тем самым вызвал к жизни их величайшее достижение – империю. Позже, посредством контактов с греческим духом, прагматизм породил философскую мысль Цицерона и Сенеки и исторический гений Ливия и Тацита. Но в римском характере отсутствовали интеллектуальная и духовная основы истинной, оригинальной цивилизации, активно заявлявшие о себе в греческом характере. Римская сексуальная жизнь шла параллельно этому развитию: сперва находя удовлетворение в простой, суровой и прозаической семейной жизни, развиваясь затем в более утонченные формы чувственности и деградируя до садизма, но всегда оставаясь инстинктивной и бездуховной. И все же, подобно могучей Римской империи, римская сексуальная жизнь иногда дает примеры величия, возможно отталкивающие, но неизменно впечатляющие.

Глава 1Женщина в Риме

1. Брак

Моммзен в своей книге о римском уголовном праве пишет: «При исследовании начал человеческого развития мы обнаружим, что ни один народ не дал нам так мало информации о своих традициях, как италийцы. Рим является единственным представителем италийской расы, прошедшим историческое развитие; ко времени возникновения в нем истинных традиций он был уже высокоразвитой нацией, находившейся под сильным влиянием более высокой греческой цивилизации и возглавлявшей великий национальный союз городов-государств. В ранней истории Рима абсолютно нет неримских традиций. Даже для самих римлян эти отдаленные века покрыты мраком. Тщетно мы будем искать какие-либо воспоминания о возникновении и подъеме Рима как среди его обезличенных и лишенных мифологии божеств, так и в тех юридических сказках, помещенных в хроники, которые глубоко национальны, несмотря на свою повествовательную форму. Рим – мужественная нация, никогда не оглядывавшаяся на свое детство».

Возможно, замечание Моммзена сильнее применимо к сексуальной жизни Рима, чем к любому другому аспекту его истории – под сексуальной жизнью мы понимаем взаимоотношения полов. В историческое время мы видим у римлян и моногамный брак, и различные внебрачные взаимоотношения (которые варьируют от самых, как мы бы выразились, низменных до наиболее утонченных); но практически ничего мы не знаем о том, как эти взаимоотношения развивались.

В связи с ограниченностью места наш труд по истории римской цивилизации не может представить или подвергнуть критическому разбору все взгляды на римский брак и внебрачные отношения. Тем не менее, попытаемся воспроизвести несколько наиболее важных взглядов на эту проблему, – взглядов, которые сейчас вновь занимают первейшее место в дискуссиях просвещенного мира.

В эпоху ранней республики основой римской социальной жизни был моногамный брак, в котором всецело доминировал муж. Власть отца (patria potestas) управляла всей жизнью римской семьи в исторические времена; мы снова столкнемся с этим, когда речь пойдет об образовании. Но было бы неверно заключить, что сексуальные отношения ограничивались только браком, основывавшемся на отцовском доминировании. Наоборот, как мы увидим, свободные сексуальные отношения, как бы ни называть их – «свободной любовью» или «проституцией», – сосуществовали с браком даже в самые ранние известные нам эпохи. Но как объяснить сосуществование моногамного брака и таких взаимоотношений?

Фрайерр Ф. фон Рейтценштайн пишет в своей книжке «Любовь и брак в Древней Европе»: «Во-первых, ясно, что людям был неизвестен полный connubium, то есть юридический брак; во-вторых, обычным в древнейшие времена был брак через похищение. Но для дальнейшего развития брака особенно ценны свидетельства из римского законодательства и истории. Благодаря юридическому гению римлян мы можем присмотреться к каждой стадии их развития, хотя этот же самый гений до такой степени изгладил следы древнейших эпох, что мы не можем получить о них никакого представления. Мы не можем сомневаться в существовании матриархата, которому способствовало влияние этрусков… Брак как связующий союз, конечно, был неизвестен плебеям; соответственно, их дети принадлежали к семье матери. Такие агамные или внебрачные взаимоотношения еще существовали в Риме в позднейшие эпохи и составляли основу широко развитой системы свободной любви, которая вскоре превратилась в проституцию разных видов».

Подобные мнения, во многом основанные на предположениях, в действительности восходят к углубленным исследованиям швейцарского ученого Бахофена. Пока преобладала моммзеновская школа мысли, Бахофен долго оставался в почти полном забвении, но сейчас он снова пользуется всеобщим признанием. В своей важной работе «Легенда о Танакиль – исследование влияния Востока на Рим и Италию» он пытается доказать, что в древней Италии владычеству сильной отцовской власти предшествовало состояние полного матриархата, представленного в основном у этрусков. Он полагает, что исключительное развитие патриархата, который представляет собой преобладающий тип законных взаимоотношений в исторический период, происходило повсеместно, являясь громадным и несравненным достижением цивилизации. На с. 22 своего основного труда «Право матери» Бахофен выделяет три этапа в развитии брака: примитивный этап – неразборчивые сексуальные связи; средний этап – брак с доминированием жены; последний и наивысший этап – брак с доминированием мужа. Он пишет: «Принцип брака и принцип авторитета в семье, подкрепляющий брак, является частью духовного ius civile (гражданского законодательства). Это переходный этап. Наконец, за этим этапом следует наивысший этап – чисто духовный авторитет отца, посредством которого жена подчинена мужу, и все значение матери переходит к отцу. Это высочайший тип законодательства, который был развит римлянами в наиболее чистом виде. Нигде больше идеал potestas (власти) над женой и детьми не достиг столь полной завершенности; и также нигде больше соответствующий идеал единой политической imperium (верховной власти) не преследовался столь сознательно и настойчиво». Бахофен добавляет: «ius naturale (естественный закон) древних времен – не умозрительная философская конструкция, какой ius naturale стал в более позднюю эпоху. Это историческое событие, реальный этап цивилизации, более древний, чем чисто политический статусный закон, – это выражение древнейших религиозных идеалов, свидетельство о ступени в развитии человечества… Но предназначение человека состоит в том, чтобы бросать новые и новые вызовы законам действительности, в преодолении материальной стороны своей природы, которая связывает его с животным миром, и в подъеме к более высокой и чистой жизни. Римляне изгнали из своих законов физический и материалистический взгляды на человеческие взаимоотношения более последовательно, чем другие народы; Рим с самого начала строился на политическом аспекте imperium; в сознательной приверженности этому аспекту Рим видел свое предназначение…»

Мнение Бахофена мы не станем ни опровергать, ни поддерживать. Однако он может сослаться на таких авторов, как Цицерон, который в своем трактате «О нахождении» (i, 2) так говорит о первобытном состоянии человечества: «Никто не знал законного брака, никто не видел своих законных детей».

Более того, даже современные ученые, например Ганс Мюлештайн (в своих знаменитых книгах «Рождение Западного мира» и «О происхождении этрусков»), следуют Бахофену, находя очень сильное этрусское влияние в течение всего доисторического развития Рима. И недавние раскопки дали серьезные доказательства в поддержку этой точки зрения. Вероятно, мы можем согласиться с ней, заключив, что матриархат в каком-то виде преобладал в течение столетий до того, как началось истинное развитие римской семьи и римского государства, основанное на patria potestas, и что остатки матриархата сохранились в разнообразных формах свободных сексуальных отношений, которые сосуществовали с моногамным браком, признаваемым государством. Конечно, при современном уровне знания истории это более или менее ненадежные гипотезы; возможно, в будущем, особенно когда мы расшифруем этрусский язык, они превратятся в исторический факт.

После этих вступительных замечаний опишем брак, каким он был в Риме в исторические времена.

До 445 года до н. э. официальный брак (iustae nuptiae) мог быть заключен только между патрициями – членами правящего класса. Между патрициями и плебеями не существовало connubium, то есть не было таких брачных отношений, которые могли быть признаны в гражданском суде. Позже историки напишут, будто бы злобные децемвиры первыми наложили запрет на браки между патрициями и плебеями (Цицерон. О государстве, ii, 37). Но на самом деле запрет этот входил в число старых законов, которые до того соблюдались только по обычаю, а в 445 году до н. э. были зафиксированы на так называемых Двенадцати таблицах. Впоследствии, после длительной и тяжелой классовой борьбы, запрет был отменен трибуном Канулеем.

В данной связи было бы интересно упомянуть историю Виргинии. Вероятно, за этим сказанием не лежит никаких исторических фактов, но она любопытна с точки зрения своего влияния на литературу (например, «Эмилию Галотти» Лессинга). Приведем сказание так, как его рассказывает Дионисий Галикарнасский, – этот вариант менее известен, чем другие (Дионисий Галикарнасский. Римские древности, xi, 28):

«Жил плебей по имени Луций Виргиний. Он был одним из лучших воинов в Риме и командовал центурией в одном из пяти легионов, участвовавших в Эквинской кампании. У него была дочь Виргиния, самая прекрасная девушка в Риме, обрученная с бывшим трибуном Луцием. (Луций был сыном Ицилия, который ввел должность трибунов и первым ее занимал.) Аппий Клавдий, глава Совета Десяти, увидел девушку, когда она занималась в школе – в то время школы для детей размещались вокруг форума, – и был потрясен ее красотой, ибо она была уже во вполне зрелом возрасте. И без того порабощенный страстью, он еще сильнее разжигал ее, снова и снова проходя мимо школы. Жениться на девушке он не мог, потому что она была обручена с другим и сам он был женат; кроме того, он презирал плебеев и считал позором взять плебейку в жены; да и брак такой запрещался тем самым законом, который он лично внес в Двенадцать таблиц. Поэтому он попытался сперва соблазнить ее деньгами. У нее не было матери, и Аппий непрерывно присылал людей к женщине, воспитавшей ее. Он передал этой женщине много денег и обещал дать больше. Своим слугам он запретил называть женщине имя влюбленного в девушку, велел лишь передать, что он – один из тех, которые могут погубить или спасти любого. Однако он не преуспел и узнал лишь, что девушку стерегут еще тщательнее, чем прежде.

Совсем сгорая от любви, он решился действовать смелее. Послав за одним из своих родственников по имени Марк Клавдий, храбрецом, который мог помочь в любом деле, он признался ему в своей страсти. Затем, объяснив Марку, что тот должен сказать и сделать, он отправил его с несколькими негодяями в школу. Марк схватил девушку и пытался увести ее через форум на глазах у граждан. Поднялось возмущение, сразу же собралась большая толпа, и он не сумел доставить девушку в назначенное место. Тогда он отправился в магистрат. В то время Аппий сидел один на судейской скамье, давая советы и отправляя правосудие тем, кто в нем нуждался. Когда Марк начал было говорить, зрители стали возмущенно кричать, требуя подождать, пока не прибудут родственники девушки.

Вскоре явился ее дядя, Публий Нумиторий, пользовавшийся у плебеев большим уважением. С собой он привел многих друзей и родственников. Чуть позже пришел Луций, с которым Виргинию обручил ее отец. Его сопровождал сильный отряд юношей-плебеев. Едва подойдя к судейской скамье и не успев отдышаться, он потребовал сказать ему, кто осмелился схватить дочь свободного гражданина и с какой целью. В ответ было молчание. Затем Марк Клавдий – человек, схвативший девушку, – сказал такую речь: «Аппий Клавдий, я не совершал никаких поспешных или насильственных действий по отношению к этой девушке. Я ее законный хозяин, и я увожу ее в соответствии с законами. Я расскажу вам, как вышло, что она принадлежит мне. От моего отца я получил в наследство женщину, которая много лет была рабыней. Когда она забеременела, жена Виргиния – которая была ее подругой – убедила ее отдать ей ребенка, если он родится живым. Рабыня сдержала слово, ибо она родила вот эту девушку Виргинию, сказала нам, что ребенок родился мертвым, а сама отдала его Нумитории. Бездетная Нумитория удочерила девочку и вырастила ее как родную дочь. Я долго не знал об этом; но теперь мне все рассказали. У меня есть много надежных свидетелей, и я допрашивал рабыню. И теперь я апеллирую к закону, по которому дети принадлежат их истинным, а не приемным родителям, и по которому дети свободных родителей свободны, а дети рабов – рабы, принадлежащие владельцам их родителей. По этому закону я заявляю о своем праве забрать дочь моей рабыни. Я готов обратиться с этим делом в суд, если кто-нибудь даст мне надежную гарантию, что девушку тоже приведут в суд. Но если кто-нибудь желает решить дело сейчас же, я готов к немедленному рассмотрению дела, без задержек и без каких-либо гарантий относительно девушки. Пусть мои противники решают, что они предпочтут».

После того как Марк Клавдий изложил свое дело, против него выступил с длинной речью дядя девушки. Он сказал, что лишь тогда, когда девушка достигла брачного возраста и ее красота стала очевидной, объявился истец со своим бессовестно наглым иском, который к тому же печется не о своей пользе, а о другом человеке, готовом на удовлетворение любых своих желаний, не считаясь ни с чем. Что же касается иска, он сказал, что отец девушки ответит на него, когда вернется домой из военного похода; сам же дядя девушки заявит формальный встречный иск на обладание девушкой и предпримет необходимые юридические шаги.

Эта речь пробудила в публике сочувствие. Но Аппий Клавдий хитроумно ответил: «Я хорошо знаю закон о залогах за людей, которые объявлены рабами, – он запрещает претендентам на владение этими людьми содержать их у себя до рассмотрения дела. И я не отменю мной же введенный закон. Вот каково мое решение. По этому делу встречный иск заявили два человека, дядя и отец. Если бы они оба присутствовали, девушку до рассмотрения дела надо было бы отдать на попечение отца. Однако, так как он отсутствует, я постановляю отдать девушку ее владельцу, а ему выставить надежных поручителей, что он приведет ее в суд, когда вернется ее отец. Что же до поручителей и честного и внимательного рассмотрения дела, Нумиторий, я уделю большое внимание всем этим вопросам. А пока же отдай девушку».

Женщины и все собравшиеся принялись громко причитать и жаловаться. Ицилий, жених девушки, поклялся, что, пока он жив, никто не посмеет ее увести. «Аппий, отруби мне голову, и тогда уводи девушку куда хочешь, да и всех других девушек и женщин, чтобы все римляне поняли, что они уже не свободные люди, а рабы… Но помни – с моей смертью Рим постигнет либо великое несчастье, либо великое счастье!»

Виргинию схватил ее мнимый владелец; но толпа вела себя так угрожающе, что Аппий был вынужден на время уступить. Отца девушки вызвали из лагеря. Как только он прибыл, дело было рассмотрено. Он привел самые убедительные доказательства законности ее рождения, однако Аппий объявил, что давно подозревал о сомнительности ее происхождения, но из-за множества обязанностей до сих пор не мог расследовать дело подробно. Угрожая силой разогнать толпу, он приказал Марку Клавдию увести девушку, дав ему эскорт из двенадцати ликторов с топорами.

Когда он сказал это, толпа рассеялась. Люди стонали, били себя по лбу и не могли сдержать слез. Клавдий хотел было увести девушку, но она цеплялась за отца, целуя его, обнимая и называя ласковыми именами. Измученный Виргиний решился на поступок невыносимо трудный для отца, но уместный и достойный храброго свободного человека. Он попросил разрешения в последний раз обнять дочь и попрощаться с ней наедине, прежде чем ее уведут с форума. Консул разрешил ему это, и его враги отошли чуть в сторону. Отец обнимал ее, ослабевшую, почти бездыханную и льнущую к нему, называл ее по имени, целовал ее и вытирал ее обильные слезы, а тем временем потихоньку отводил в сторону. Приблизившись к лавке мясника, он схватил с прилавка нож и пронзил сердце дочери со словами: «Дитя мое, я отправляю тебя свободной и непорочной в край мертвых; ибо, пока ты жива, тиран не оставит тебе ни свободы, ни непорочности!»

Рассказ кончается свержением тиранов-децемвиров, но нам это уже не интересно. Неизвестно, основана ли эта история на факте или является выдумкой, иллюстрирующей свержение тиранов, главное, что в ней отражается растущее у обывателей чувство собственного достоинства и их ненависть к касте благородных, ведущих себя тиранически, в данном случае особенно в связи с браком. Аппий считает ниже своего достоинства вступать в законный брак с девушкой из низшего класса и по этой причине решается на описанное выше преступление; Виргиний же – обыватель, гордый принадлежностью к своему классу и отказывающийся терпеть беззаконие, предпочитая убить дочь, чем позволить ей вступить в позорный, по его мнению, союз с членом другого сословия – к тому же сословия, чьи привилегии он больше не может признавать.

Если мы хотим понять сущность законного брака в Риме (iustum matrimonium), то сперва нужно провести разницу между браками, в которых женщина переходит «под руку» (in manum) супруга, и теми, в которых это не происходит. Что означает эта фраза? Вот что: в девичестве женщина, как и все дети, находится под властью отца. Ее отец имеет над ней patria potestas. Если она выходит замуж за человека, «под чью руку» переходит, это означает, что она уходит из-под власти отца и оказывается под властью (manus) мужа. Если она выходит замуж sine in manum conuentione (не подпадая под власть мужа), она остается под властью отца или его юридического представителя – на практике муж не получает прав на ее собственность. В поздние эпохи, в связи с постепенной эмансипацией римских женщин, независимость от мужей в смысле имущественных прав была для них преимуществом; соответственно, они старались избегать браков, в которых бы переходили в manus своих мужей.

Супружеская власть (manus) приобреталась лишь через три формы брака, признававшиеся гражданским судом – confarreatio, coemptio и usus. Мы должны рассмотреть их подробно постольку, поскольку они имеют отношение к нашей теме; более тонкие детали – некоторые из них весьма спорные – являются законной сферой истории римского правосудия.

Самая старая и самая торжественная форма брака, соответствующая нашему церковному венчанию, – confarreatio. Это слово происходит от названия пирога (farreum libum), который являлся обязательной частью церемонии. Дионисий так говорит о confarreatio («Римские древности», ii, 25): «Римляне в стародавние времена называли бракосочетание, совершавшееся посредством духовных и мирских церемоний, confarreatio, выражая всю его сущность в одном слове, производном от названия употреблявшейся при церемонии полбы (far), которую мы называем zea… Точно так же, как мы в Греции считаем ячмень древнейшим зерном и под названием oulai используем его, начиная жертвоприношения, так и римляне считают, что полба – самое ценное и древнейшее из всех зерен, и без него не разжигают жертвенного огня. Этот обычай еще жив; не изменились и некоторые более дорогостоящие жертвоприношения. И церемония получила свое имя от того, что жены делят с мужьями самую древнюю и самую святую пищу, соглашаясь точно так же разделить с ними жизнь и судьбу; таким образом между супругами образуются тесные связи нераздельного родства, и такой брак оказывается нерасторжимым. Закон требует от жен жить лишь к удовольствию своих мужей, так как больше им некуда деваться, а мужьям – повелевать своими женами как вещами, необходимыми и неотчуждаемыми от них».

Описывать ритуалы подробно нет необходимости: главным среди них было жертвоприношение, которое производил верховный жрец (pontifex maximus) и жрец Юпитера (flamen Dialis) в присутствии десяти свидетелей. Содержание некоторых ритуалов сейчас уже почти невозможно расшифровать. Бахофен интерпретирует церемонию такого брака в книге «Легенда о Танакиль». В более поздние времена эта форма брака оставалась обязательной для родителей некоторых жрецов, но становилась все более обременительной (Тацит. Анналы, iv, 16). Разумеется, это была старейшая и самая аристократическая форма брака; первоначально она являлась обязательным видом брака для патрициев и просуществовала долгое время наряду с более простыми и менее церемониальными формами.

Отношение других видов брака к старейшему confarreatio остается темой дискуссий. В наше время в целом принято, что вторая форма (coemptio) первоначально применялась для браков среди простонародья, поскольку плебеям аристократический confarreatio был недоступен. Признанный авторитет в области права, Карлова в своей книге об истории римского права предполагает, что coemptio восходит к временам Сервия и было введено как законная форма брака для плебеев. Сперва брак через coemptio не требовал от жены (если она была плебейкой) входить в семью (gens) мужа. Это возбуждало недовольство среди простолюдинов, в результате чего закон трибуна Канулея юридически приравнял coemptio к confarreatio. Но последний продолжал существовать в качестве привилегии патрицианского класса.

Третья форма брака – брак по обычаю, или usus. В законах Двенадцати таблиц говорилось, что непрерывное сожительство в течение года должно считаться законным браком. Главная особенность этого брака – в исключениях, а не в правилах: если сожительство прерывалось на три ночи подряд (trinoctium), то manus не имел места, то есть брак был вполне законным, но жена не уходила из-под власти отца под власть мужа. Это устанавливалось законами Двенадцати таблиц (Гаи. Институции, i, III). Брак по обычаю, по мнению Карловы, предназначался для упорядочения постоянных союзов между иностранцами и римлянами. И только позже он стал использоваться для освобождения жены из-под власти мужа. Как пишет Карлова, широкая распространенность формы, при которой жена могла оставаться вне власти мужа посредством trinoctium, восходит к «временам, когда после завоевания Италии Рим начал задумываться о заморских завоеваниях, о том, чтобы освободиться от религиозного мировоззрения и разрушить старую мораль». Позже мы более подробно обсудим то, что можно назвать борьбой римских женщин за эмансипацию; поэтому мнение Карловы сейчас оставим без рассмотрения. Неизвестно, появился ли этот тип брака «без manus» в результате законодательного акта или просто со временем оказался узаконенным. Однако ясно, что он был известен поэту Эннию в годы 1-й Пунической войны.

Три рассмотренные нами формы брака различаются именно в этом отношении. При confarreatio на церемонии присутствовал верховный жрец, и брак осуществлялся одновременно с manus. При coemptio муж получал manus в специальной юридической церемонии, которая сама по себе не нужна была для свадебного обряда. При usus год сожительства был равнозначен браку, но manus не имел места, если только за этот год не происходило перерыва, называвшегося trinoctium.

Юридически церемония coemptio представляла собой шуточную покупку: муж покупал жену за символическую сумму. Приставка co подчеркивает, что муж получал власть над женой как над родственницей, равной ему по положению (Карлова). Но если жена передает себя под власть мужа – она не пассивная фигура в церемонии, а ее активная участница.

Брак посредством coemptio был самой распространенной формой в позднюю эпоху. Мы знаем, что confarreatio был архаическим обычаем и вышел из употребления из-за своей чрезмерной усложненности. Юрист Гай говорит, что в его дни брак посредством usus был упразднен, частично законодательно, а частично по обычаю («Институции», i, III).

В задачу нашего труда не входит более подробное рассмотрение взаимосвязи этих трех форм брака. Однако ясно, что ритуалы, совершавшиеся при всех трех формах, были почти идентичны. Решение, какие именно ритуалы выполнять, принимали бракосочетающиеся стороны. Современные ученые (см., напр.: Рейтценштайн. Указ. соч. и др.) считают, что церемонии при coemptio и usus произошли от церемонии, использовавшейся при браке confarreatio, и являются всего лишь ее разновидностями. Попробуем дать краткую сводку самых распространенных ритуалов, какими они сохранились в описаниях свидетелей.

На свадьбе по типу confarreatio присутствовали верховный жрец и жрец Юпитера; из этого можно заключить, что священный обряд проходил в священном месте, вероятно в курии или здании Сената. Но для свадебной церемонии других типов не требовалось специального места, и они совершались в доме невесты. Бракосочетанию обычно предшествовало обручение, но если оно расторгалось, это (по крайней мере, в поздние времена) не могло быть основанием для судебного иска (Ювенал, vi, 200; Кодекс Юстиниана, v, I, I). На церемонии обручения жених давал будущей невесте плату либо железное кольцо, которое она носила на безымянном пальце левой руки. Позже при обручении обычно заключали брачный контракт. Вся церемония обручения, как правило, проходила в присутствии гостей и заканчивалась банкетом.

Свадьбу нельзя было проводить в некоторые дни года. По религиозным соображениям под этот запрет подпадал весь май, первые половины марта и июня, календы, ноны и иды каждого месяца и многочисленные римские праздники. Ритуалы обычно начинались за день до церемонии: в тот день невеста снимала платье, которое носила в девичестве, и посвящала его богам вместе со своими детскими игрушками. Теперь она надевала свадебный наряд: специально сотканную тунику, шерстяной кушак и – самое главное – flammeum (большое красное покрывало на голову). Особое внимание уделялось ее прическе. Обычно волосы невесты с помощью железного наконечника копья с загнутым концом заплетались в шесть кос. Авторитетный источник сообщает, что позже это делалось копьем, вынутым из трупа гладиатора, – возможно, потому, что такое оружие считалось наделенным собственной мистической властью (Becker. Roman Private Antiquities, v, I, 44). Под красным покрывалом невеста носила венок из цветов, собранных собственноручно. Остальные присутствовавшие на церемонии также носили гирлянды цветов.

По словам Цицерона («О дивинации», i, 16, 28), брак начинался с гаданий, проводившихся рано утром; в древние времена гадали по полету птиц, а позже по внутренностям священной жертвы. Тем временем собирались гости, и им официально объявляли результат гаданий. Затем заключался свадебный контракт в присутствии десяти свидетелей – хотя это было необязательно (Цицерон. Цит. по Квинтилиану, v, 11, 32). После этого жених и невеста торжественно заявляли, что согласны вступить в брак. При бракосочетании по типу confarreatio или coemptio невеста говорила: «Quando ti, Caius, ego, Caia»[7] – формула, смысл которой стал предметом многих споров и которая, согласно Рейтценштайну, означает: «Если ты отец семьи, то я буду ее матерью». Эти слова, очевидно, подразумевали, что жена готова и желает войти под manus мужа и таким образом вступить в его семью (gens). После этого заявления молодоженов подводили друг к другу, и pronuba соединяла их руки (pronuba обыкновенно была замужней женщиной, символизировавшей богиню Юнону. У Клавдиана (ix, 284) сама Венера появляется как pronuba, соединяя руки невесты и жениха). После этого важнейшего момента церемонии новобрачные шли к жертвеннику, чтобы лично принести главную жертву. Не следует путать эту жертву с той, что приносилась рано утром. В древнейшие времена она состояла из фруктов и упомянутого выше пирога – в соответствии с правилами confarreatio; позже жертвой было животное, обычно свинья или бычок. Во время жертвоприношения невеста и жених сидели на двух стульях, связанных друг с другом овечьей шкурой. Auspex nuptiarum, или, при confarreatio, присутствующий жрец, читал слова молитвы, и новобрачные повторяли их, обходя вокруг жертвенника. Потом следовали поздравления и пожелания новобрачным, а затем пир (напр., Ювенал, ii, 119).

Наконец наступала ночь. Начинался последний этап церемонии – deductio, процессия, сопровождавшая невесту к дому жениха. Древний обычай требовал, чтобы муж вырывал невесту из рук матери, к которой она бежала за защитой. (Фест («О значении слов», 288) выражается совершенно ясно: «Они делали вид, что девушку вырывали из-под защиты матери, а если ее мать не присутствовала, из-под защиты следующего ближайшего родственника, причем ее тащили (trahitur) к мужу».) Этот обычай явно восходит к первобытному браку через похищение. Затем невесту вела к дому мужа веселая процессия – впереди шли флейтисты и мальчик с факелами, затем (согласно множеству росписей на вазах) новобрачные в экипаже, а вокруг и за ними – гости и любые зрители, оказавшиеся поблизости. Процессия распевала «фесценнические» песни – первоначально фаллического характера, так как слово fescennius происходит от facsinum (мужской половой орган). Вполне вероятно, что в древнейшие времена исполнялся также фаллический танец, – этот обычай мы видим у первобытных народов (Рейтценштайн. Цит. соч.). Известно, что песни содержали весьма непристойные шутки (см. одну такую песню в «Ахарнянах» Аристофана; ср. Рейтценштайн. С. 46). Интересное изображение подобной процессии мы видим в знаменитой свадебной песне Катулла. Она состоит из хора юношей, обедавших с женихом, и девушек – подружек невесты. Вот ее начало:

Юноши! Веспер взошел. Подымайтесь! Веспер с Олимпа,
Жданный нами давно, наконец свой факел возносит.
Стало быть, время вставать, отходить от столов изобильных.
Скоро невеста придет, и славить начнут Гименея.
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Хор девушек отвечает:

Юношей видите ль вы, подружки? Вставайте навстречу!
Правда, вечерней звезды показался огонь из-за Эты.
Значит, время пришло, – поспешно юноши встали,
Смело встали, сейчас запоют: нужна им победа!
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену![8]

Когда процессия достигала дома мужа, обычай требовал, чтобы жена смазала дверные косяки жиром или маслом и обвязала их шерстяными нитями. Затем муж переносил жену через порог, потому что коснуться порога считалось для новобрачной плохой приметой. Оказавшись внутри, жена совершала обряд вступления во владение огнем и водой: вместе с мужем она зажигала новый очаг, а затем ее окропляли водой. Тем самым она получала разрешение делить домашнюю и религиозную жизнь с мужем.

Финал свадьбы сопровождался несколькими священными обрядами. Pronuba готовила брачное ложе и давала невесте все необходимые указания. Сама невеста молилась Юноне Виргинензис и Цинции, богине, которой посвящалось развязывание пояса. Муж снимал с жены пояс, и она садилась (вероятно, голая) на фаллос бога плодородия по имени Мутун-Тутун. В древнейшие времена первый половой акт, вероятно, проходил в присутствии свидетелей. Возможно, первоначально с невестой совокуплялись друзья мужа. Согласно Бахофену, это был пережиток свободной проституции, предшествовавшей свадьбе в первобытную эпоху: «Естественные и физические законы чужеродны и даже противоположны брачным узам. Поэтому женщина, вступающая в брак, должна искупить свою вину перед Матерью-Природой и пройти через этап свободной проституции, в ходе которой она достигает брачного целомудрия через предварительное распутство». В более поздние времена друзья мужа бросали орехи в спальню новобрачных. Наконец, следует заметить, что половому акту молодоженов покровительствовал ряд божеств, чьи имена свидетельствуют, что они представляли различные моменты полового акта.

На следующий день невеста принимала родственников и приносила первую жертву богам своего нового дома.

(Следует отметить, что одним из важнейших источников для приведенного выше описания является «Private Antiquities of Rome» Беккер-Марквардта (1864).)

Теперь можно задать следующий вопрос. Какими в действительности были эти браки? Что мы знаем о супружеской и семейной жизни римлян в различные периоды их истории? В старых и новых трудах по римской морали зачастую можно прочесть, что римский брак начал разрушаться уже в раннюю римскую эпоху, самое позднее – в начале империи. Предполагается, что эта дегенерация в значительной степени несет ответственность за крушение империи, казавшейся непоколебимой. Например, вот цитата из крупного авторитета по римской супружеской жизни, А. Россбаха. Она взята из его труда «Римские свадебные и брачные памятники» (1871): «Если мы рассмотрим эти памятники в соответствии с эпохами, в которые они были созданы, то они представляются напоминаниями о славном прошлом, о дисциплинированной семейной жизни римлян с их домашними ритуалами, суровой отцовской властью, моралью и жертвенностью на благо общества, которые внесли такой сильный вклад в развитие государства».

Возможно, нам удастся найти достоверное описание римской супружеской жизни, из которого мы сумеем получить достаточно точное представление о ней. Такое описание следует искать у Дионисия Галикарнасского: «Ромул не позволил ни мужу привлекать жену к суду за измену или неверность, ни жену – мужа за плохое обращение или несправедливый развод. Он никак не определил размер приданого, которое должна приносить жена или которое должно возвращаться ей. Он не издал никаких подобных законов, кроме одного – который оказался подходящим во всех случаях. Закон гласит: «Жена, соединенная с мужем священными обрядами, должна разделять с ним все имущество и все ритуалы». Хотя Дионисий говорит о законе, введенном Ромулом, его замечание не противоречит предположению, что римский брак (в древнейшие времена, имеющие хоть какое-то значение для истории) отличался простотой и регулировался лишь несгибаемой patria potestas. Но современному разуму трудно увидеть что-нибудь выдающееся или благородное в жизни древнеримской женщины, которая проходила в узких рамках непреложных обычаев и жесткого подчинения, а ее идеалом была austeritas (благородная суровость). Жизнь римской женщины, хоть и нравственно безупречная, «была лишена изящества, которым обладали греческие женщины, и не имела того жизнерадостного очарования, которое приносит счастье мужу» (Беккер-Марквардт). Сенека справедливо пишет, что во времена 1-й Пунической войны «нескромность считалась не пороком, а кошмаром».

Кроме того, римлянка, происходившая из богатой или знатной семьи, имела репутацию высокомерной, надменной и властной женщины, что являлось обычной темой для шуток в римской комедии. Римской матроне жилось достаточно привольно: ей не приходилось готовить и делать черную работу. Она лишь пряла и ткала со служанками, вела домашнее хозяйство и воспитывала маленьких детей. У римлян (в отличие от греков) не было специальных помещений, где женщина вела жизнь затворницы, скрытую от глаз всех, кроме других женщин и немногих родственников-мужчин. Она ела вместе с мужем, сидя рядом с ним за столом. Однако ей запрещалось пить вино – древняя римская мораль считала это проступком, достойным смерти. Домочадцы, в том числе и муж, называли ее domina («хозяйка»). Ее присутствие было гарантией особенной вежливости в манерах и разговорах. В ту раннюю эпоху от нее не ждали, что она как-то приобщится к культуре, и стимулировать ее интеллектуальное развитие мог разве что ее муж. Образование женщины было главным образом направлено на практические цели. Выходя из дому (чего она не могла сделать, не оповестив мужа и не взяв спутницы), она надевала длинную stola matronalis (платье матроны). Однако она могла появляться в театре, суде или на религиозной церемонии, и на улице все должны были уступать ей дорогу. Прикасаться или как-то приставать к ней было абсолютно запрещено.

В целом изображение римской семейной жизни, которое Плутарх дает в жизнеописании Катона Старшего, едва ли можно назвать особо идеалистичным. Он пишет («Марк Катон», 20): «Он взял жену скорее хорошего рода, чем богатую, полагая, правда, что и родовитости и богатству одинаково свойственны достоинство и некоторая гордыня, но надеясь, что женщина знатного происхождения, страшась всего низкого и позорного, окажется особенно чуткой к добрым правилам, которые внушает ей муж. Тот, кто бьет жену или ребенка, говорил он, поднимает руку на самую великую святыню. Он считал более почетной славу хорошего мужа, чем великого сенатора, и в Сократе, знаменитом мудреце древности, его восхищало лишь то, как неизменно снисходителен и ласков был он со своей сварливой женой и тупыми детьми.

У Катона родился сын, и не было дела настолько важного (не считая лишь государственных), которое бы он не отложил, чтобы постоять рядом с женой, когда она мыла или пеленала новорожденного. Она сама выкармливала младенца, а нередко подносила к своей груди и детишек рабов, желая такого рода общим воспитанием внушить им преданность и любовь к сыну». Очень многозначительно поведение Катона после смерти его первой жены. Плутарх говорит (24): «Сам же он, отличаясь железным здоровьем и незыблемой крепостью тела, держался дольше всех, так что даже в глубокой старости продолжал спать с женщиной и – отнюдь не по возрасту – женился вот при каких обстоятельствах. Потеряв жену, он женил сына на дочери Павла, приходившейся сестрою Сципиону, а сам, вдовствуя, жил с молодою служанкой, которая ходила к ним потихоньку. Но в маленьком доме, где бок о бок с ним жила невестка, связь эта не осталась тайной. И вот однажды, когда эта бабенка прошла мимо спальни, держась, по-видимому, слишком развязно, старик заметил, что сын, не сказав, правда, ни слова, посмотрел на нее с резкою неприязнью и отвернулся. Катон понял, что его близкие недовольны этой связью. Никого не упрекая и не порицая, он, как обычно, отправился в окружении друзей на форум и по пути, обратившись к некоему Салонию, который прежде служил у него младшим писцом, громко спросил, просватал ли тот уже свою дочь. Салоний сказал, что никогда не решился бы это сделать, не спросивши сначала его совета. «Что ж, – заметил Катон, – я нашел тебе подходящего зятя, вот только, клянусь Зевсом, как бы возраст его вас не смутил: вообще-то он жених хоть куда, но очень стар». В ответ Салоний просил его принять на себя эту заботу и отдать дочь тому, кого сам выберет: ведь она его клиентка и нуждается в его покровительстве; тогда Катон, не откладывая, объявил, что просит девушку за себя. Сначала, как и следовало ожидать, Салоний был ошеломлен этой речью, справедливо полагая, что Катон слишком стар для брака, а сам он слишком ничтожен для родственной связи с домом консула и триумфатора, но, видя, что тот не шутит, с радостью принял предложение, и, придя на форум, они тут же объявили о помолвке… У Катона от второй жены был сын, названный в честь матери Салонием»[9].

Еще одно изображение семейной жизни в старые добрые времена появляется у Тацита в «Диалоге об ораторах»: «Некогда в каждой римской семье сын, родившийся от порядочной женщины, возрастал не в каморке на руках покупной кормилицы, а окруженный попечением рачительной матери, которую больше всего хвалили за образцовый порядок в доме и неустанную заботу о детях. Подыскивалась также какая-нибудь пожилая родственница, чьи нравы были проверены и признаны безупречными, и ей вручался надзор за всеми отпрысками того же семейства; в ее присутствии не дозволялось ни произнести, ни сделать такое, что считается непристойным или бесчестным. И мать следила не только за тем, как дети учатся и как выполняют свои другие обязанности, но и за их развлечениями и забавами, внося в них благочестие и благопристойность. Мы знаем, что именно так руководили воспитанием сыновей и мать Гракхов Корнелия, и мать Цезаря Аврелия, и мать Августа Атия, взрастившие своих детей первыми гражданами Римского государства»[10].

Эти описания, особенно описание Плутарха, показывают нам: то, что мы называем любовью, едва ли имело какое-то отношение к этим бракам. Более того, муж и жена очень часто были просватаны друг за друга родителями в раннем детстве по той или иной причине, обычно экономического характера. Самый ранний возраст, в котором можно было жениться, составлял 15–16 лет; женщина могла выйти замуж в 12 лет. Тацит женился на 13-летней девушке, когда ему самому было около 25 лет. Если при этих условиях между мужем и женой действительно возникала любовь, то это была скорее счастливая случайность, чем общее правило. Катону Старшему приписывают такую фразу: «Все народы правят своими женщинами, мы правим всеми народами, но наши женщины правят нами». Тацит же заметил: «Истинный римлянин женился не по любви и любил без изящества или почтения». Прежде всего римляне женились, чтобы родить наследников, – таково было их свободное и естественное отношение к вопросам пола.

Тем не менее, положение жены в семье не было подчиненным. Наоборот. Ее не привязывали к мужу какие-либо нежные чувства; ничего подобного римский характер не знал, особенно в «лучшие» времена, то есть в период старой республики. Но жена вместе с мужем управляла большим домашним хозяйством, во благо или во зло. Таким образом она заполняла свою жизнь, которая могла бы показаться нам очень приземленной. Колумелла ярко живописует ее следующими словами («О сельском хозяйстве», xii, praef.): «У греков, а потом и у римлян вплоть до поколения наших отцов забота о доме лежала на жене, в то время как отец приходил в свой дом как в место отдыха от тревог форума. Дом содержался с достоинством и уважением, с гармонией и прилежностью; жена была полна благороднейшего рвения сравняться в своем трудолюбии с мужем. В доме не было разногласий, и ни муж, ни жена не требовали никаких особых прав: оба трудились рука об руку».

В этой связи мы должны также обсудить вопрос материнства в жизни римской женщины. Мы уже знаем о матери Кориолана, Ветурии, женщине из легендарного прошлого, пред чьей гордостью даже доблесть ее сына обращалась в ничто. Ливий (ii, 40) пишет: «Тогда римские матери семейств толпой сходятся к Ветурии, матери Кориолана, и к Волумнии, его супруге. Общее ли решение побудило их к этому или просто женский испуг, выяснить я не смог. Во всяком случае, добились они, чтобы и Ветурия, преклонных уже лет, и Волумния с двумя Марциевыми[11] сыновьями на руках отправились во вражеский лагерь и чтобы город, который мужчины не могли оборонить оружием, отстояли бы женщины мольбами и слезами. Когда они подошли к лагерю и Кориолану донесли, что явилась большая толпа женщин, то он, кого не тронуло ни величие народа, воплощенное в послах, ни олицетворенная богобоязненность, представленная жрецами его взору и сердцу, тем более враждебно настроился поначалу против плачущих женщин. Но вот кто-то из его приближенных заметил Ветурию между невесткой и внуками, самую скорбную из всех. «Если меня не обманывают глаза, – сказал он, – здесь твои мать, жена и дети». Как безумный вскочил Кориолан с места и когда готов уже был заключить мать в объятия, но женщина, сменив мольбы на гнев, заговорила: «Прежде чем приму я твои объятия, дай мне узнать, к врагу или к сыну пришла я, пленница или мать я в твоем стане? К тому ли вела меня долгая жизнь и несчастная старость, чтоб видеть тебя сперва изгнанником, потом врагом? И ты посмел разорять ту землю, которая дала тебе жизнь и вскормила тебя? Неужели в тебе, хотя бы и шел ты сюда разгневанный и пришел с угрозами, не утих гнев, когда вступил ты в эти пределы? И в виду Рима не пришло тебе в голову: «За этими стенами мой дом и пенаты, моя мать, жена и дети?» Стало быть, не роди я тебя на свет – враг не стоял бы сейчас под Римом, и не будь у меня сына – свободной умерла бы я в свободном отечестве! Все уже испытала я, ни для тебя не будет уже большего позора, ни для меня – большего несчастья, да и это несчастье мне недолго уже терпеть; но подумай о них, о тех, которых, если двинешься ты дальше, ждет или ранняя смерть, или долгое рабство». Объятия жены и детей, стон женщин, толпою оплакивавших свою судьбу и судьбу отчизны, сломили могучего мужа. Обнявши своих, он их отпускает и отводит войско от города прочь».

Ветурия – легендарная личность, но Корнелия, знаменитая мать злосчастных Гракхов, является нам в ярком свете истории. Как выразился Бирт, она – «римская Ниоба»: другие ее сыновья рано умерли, а два оставшихся сына, реформаторы, погибли в жестоких схватках на улицах Рима.

Трагическая судьба также выпала Агриппине, матери Нерона, о которой речь пойдет ниже.

Но помимо этих великих исторических фигур, простое совершенство римской жены и матери является нам во множестве трогательных и красноречивых надгробных надписей. Очень важно, что большинство из них посвящено памяти женщин не высокородных, а из среднего и низшего слоев общества. Большое их число содержится в труде Фридлендера «История римской морали». Конечно, процитировать все их мы не можем, но несколько характерных примеров приведем. Надгробная надпись республиканского периода гласит: «Коротки мои слова, путник: остановись и прочти их. Под этим бедным камнем лежит прекрасная женщина. Родители назвали ее Клавдией. Она неизменно любила своего мужа и родила двоих сыновей. Одного она оставила на земле, другого погребла на груди земли. Ее слова были добрыми, а походка гордой. Она заботилась о своем доме и своей пряже. Я закончил; можешь идти». Вот другая, имперского времени: «…Она была духом-хранителем моего дома, моей надеждой и моей единственной любовью. Чего я желал, желала и она, чего я избегал, избегала и она. Ни одна из самых сокровенных ее мыслей не была тайной для меня. Она не знала небрежения в прядении, была экономна, но и благородна в своей любви к мужу. Без меня она не пробовала ни еды, ни питья. Разумным был ее совет, живым ее ум, благородной ее репутация». На саркофаге начертаны следующие слова:

«Здесь лежит Амимона, супруга Марка;
Доброй была она, миловидной и прилежной,
Усердной хозяйкой, экономной и опрятной,
Целомудренной, почтенной, набожной и тактичной».

Эти немногие примеры с трудом могут дать представление о массе подобных надписей.

Но самый величественный из всех памятников римским женщинам – «Царица элегий», написанная Проперцием для Корнелии, жены Эмилия Павла Лепида (последняя элегия в книге IV). После безвременной смерти Корнелии поэт рисует ее мысленный образ, обращая элегию к тем, кто оплакивает Корнелию, чтобы утешить их горе. Ни один из известных образцов обширной римской литературы не дает нам более прелестного и простого изображения высот, до которых мог подняться римский брак. Закончим наш разговор о браке в раннюю римскую эпоху цитатой из этого благородного и глубокого произведения человеческого разума.

Павл, перестань отягчать слезами мою ты могилу,
Вскрыть никакою мольбой черных дверей не дано.
Раз как только вступил погребенный в подземное царство,
Неумолимая сталь все запирает пути.
Пусть мольбы твои бог и услышит во мрачном чертоге,
Все-таки слезы твои выпьет тот берег глухой.
Трогают вышних мольбы; но примет лишь деньги паромщик,
Тени с костров за собой бледная дверь заключит.
Так-то печальные трубы звучали, как голову снизу.
Мне, поджигая, с одра факел враждебный совлек.
Чем мне тут помогло супружество с Павлом, чем предков.
Колесницы? Или славы залоги моей?
Были ли парки ко мне, Корнелии, менее злобны?
Вот же я то, что пятью пальцами можно поднять.
Клятые ночи, и вы, озера с теченьем ленивым,
Вся и волна, что кругом ноги объемлет мои,
Хоть преждевременно я вступила сюда невиновна,
Тени моей да воздаст суд благосклонный отец.
Если ж близ урны судьей Эак тут какой восседает,
Жребий сперва получа, кости пусть судит мои.
Пусть восседает и брат к миносскому креслу поближе,
И со вниманьем большим хор предстоит Эвменид.
Груз свой оставь ты, Сизиф; уймись, колесо Иксиона;
Влаги обманчивой пусть Тантал успеет схватить.
Пусть сегодня Цербер ни на чьи не кидается тени,
И с не гремящим замком цепь распростерта лежит.
Буду сама за себя говорить: коль солгу, в наказанье.
Скорбная урна сестер пусть мне плеча тяготит.
Ежели слава кого украшала трофеями предков,
Нумантийских дедов Африка мне назовет.
Им под стать и еще толпа материнских Дибонов,
И поддержан своим каждый отличием дом.
Тут как претекста уже уступила факелам брачным,
И уж повязкой иной волос был влажный увит:
Павл, я с ложем твоим сочеталась, чтоб так лишь расстаться.
Пусть этот камень гласит: муж у меня был один.
Прахом предков клянусь, пред которым ты, Рим, преклоняйся,
Африка, пав к их ногам, с бритой лежит головой;
Тем, кто Персея, на вид подражавшего предку Ахиллу,
И Ахиллом своим чванный их дом сокрушил,
Что не смягчала никак для себя я закона цензуры,
И ни единым пятном лар не стыдила у нас.
Не повредила таким Корнелия пышным трофеям,
Нет, и в великой семье я образцовой была.
Жизнь не менялась моя: вся она до конца безупречна,
Прожили в славе добра между двух факелов мы.
Мне природа дала по крови прямые законы:
Чтоб из-за страха судьи лучшей я быть не могла.
Как бы строго меня ни судили таблички из урны,
Хуже не стать ни одной, что просидела со мной.
Ни тебе, что смогла канатом снять с места Цибебу,
Клавдия, редкая ты жрица богини в зубцах;
Ни тебе, для кого, как Веста огонь свой спросила,
Белое вдруг полотно вновь оживило очаг.
Милой твоей головы, я, Скрибония мать, не срамила.
Что ж ты желала б во мне, кроме судьбы, изменить?
Материнскими я и сограждан слезами хвалима,
Цезаря вздохи моим лучшей защитой костям.
Он вопиет, что была его дочери кровной достойна.
Жизнью сестра; и при всех слезы у бога текли.
Все же почетную я себе заслужила одежду,
Не из бесплодного я дома изъята судьбой.
Ты, мой Лепид, и ты, Павл, моя и по смерти отрада,
Даже смежились мои очи на вашей груди.
Дважды видела я на курульном кресле и брата;
Только он консулом стал, тут умчало сестру.
Дочь, ты была рождена образцом цензуры отцовской,
Мне подражая, держись мужа навек одного.
Поддержите свой род потомством; отвязывать рада.
Я челнок, чтоб зол не умножала судьба.
Женского высшая в том состоит награда триумфа,
Если свободно молва хвалит потухший костер.
Ныне тебе, как залог я общий, детей поручаю.
Эта забота о них дышит и в пепле моем.
Матери долг исполняй ты, отец; всю мне дорогую.
Эту толпу выносить шее придется твоей.
Плачущих станешь ли их целовать, поцелуй и за матерь.
Стал отныне весь дом бременем ныне твоим.
Если сгрустнется тебе, когда их при этом не будет,
Только войдут, обмани, щеки отерши, целуй.
Будет с тебя и ночей, чтоб, Павл, обо мне сокрушаться,
Чтоб в сновидениях ты часто мой лик признавал.
И когда говорить ты начнешь с моим призраком тайно,
Как бы ответов моих каждому слову ты жди.
Если, однако же, дверь переменит напротив постелю,
И на ложе мое мачеха робко придет,
Дети, сносите тогда и хвалите брак вы отцовский,
Вашей пленясь добротой, руку она вам подаст,
И не хвалите вы мать чрезмерно; сравненная с первой,
Примет в обиду себе вольное слово она.
Если ж останется он, мою лишь тень вспоминая,
И настолько еще прах мой он будет ценить,
То научитесь сейчас облегчать грядущую старость,
Чтоб ко вдовцу у забот не было вовсе путей.
Что у меня отнято, пусть к вашим прибавится годам,
Из-за детей моих пусть Павл будет старости рад.
Пусть хорошо ему жить; как мать, я утраты не знала.
Вся ватага пошла следом моих похорон.
Я защитила себя! В слезах вы, свидетели, встаньте,
Как благодарна за жизнь плату земля воздает!
Нравы и в небо введут: пусть буду я стоить заслугой,
Чтобы вознесся мой дух к предкам своим в торжестве[12].

2. Развод, супружеская неверность, безбрачие, конкубинат

Брак типа confarreatio в раннем Риме не мог быть расторгнут. Но в те времена confarreatio был единственной законной формой брака. Следовательно, в тот период развод был неизвестен. Дионисий пишет («Римские древности», ii, 25): «Сведущие люди единодушно считают, что в Риме на протяжении пятисот двадцати лет не был расторгнут ни один брак. Но в 137-ю олимпиаду, в консульство Помпония и Папирия, некто Спурий Карвилий (довольно известный человек), говорят, расстался со своей женой, став первым, кто так поступил. Цензоры заставили его поклясться, что он не может жить с женой, так как желает иметь детей, а она бесплодна – но плебеи с тех пор ненавидели его за этот развод (пусть и вынужденный)».

Дионисий также сообщает, что, если жена совершала измену или пила вино, семейный совет в присутствии мужа приговаривал ее к смерти. Согласно Плутарху («Ромул», 22), «Ромул издал также некоторые законы. Самый суровый из них состоит в том, что женщина не имеет права уйти от мужа; но муж может прогнать жену, если она оказалась виновной в отравлении или подмене детей или была поймана в прелюбодеянии»[13]. Совершенно ясно, что жены (поскольку Рим в те древние времена был государством мужчин для мужчин) не могли развестись с мужьями, но мужья могли развестись с женами, главным образом по причине измены.

Согласно законам Двенадцати таблиц, расторжение брака происходит в форме изгнания жены мужем; по словам Валерия Максима («Меморабилия», ii, 9, 2), такой развод произошел в 306 году до н. э. Следующие проступки давали мужу право дать жене развод: измена, употребление вина, а также peruerse taetreque factum (капризное и отвратительное поведение), о чем трудно сказать что-либо более определенное. Многое зависело от воли мужа; но, как показывает вышеупомянутый отрывок из Валерия Максима, прежде чем дать жене развод, муж был обязан собрать семейный или дружеский совет. Вот как Геллий описывает первый развод («Аттические ночи», iv, 3): «В памяти людской сохранилось предание, будто на протяжении чуть ли не пятисот лет от основания Рима ни в самом Городе, ни в Лации не было ни каких-либо тяжб, ни юридических правил по супружеским делам, поскольку, наверное, тогда еще не видели причин для разводов. Да и Сервий Сульпиций в книге, озаглавленной «О приданом», написал, что впервые стали нужны юридические нормы, касающиеся супружеских дел, тогда, когда… знатный муж Спурий Карвилий, прозванный Руга, разошелся с женой, которая по причине телесного изъяна была бесплодной»[14]. Из этого отрывка видно, что первое расторжение брака в Риме было вызвано бесплодием жены. По мнению Беккера-Марквардта, это был не первый развод, но первый, не связанный с позором и осуждением жены. В данном случае за женой сохранялось приданое, хотя, если жена уличалась в неверности, оно оставалось после развода за мужем. (Юридическая формула для развода без супружеской неверности была tuas res tibi habeto – «оставь свою собственность при себе».)

Все эти описания сходятся в том, что в раннем Риме разводы были редки. Но можем ли мы на этом основании сделать вывод о высокой нравственности в семейной жизни? Это другой вопрос. Не следует забывать, что закону неизвестны были поступки, которые считались бы покушением на основы брака со стороны мужа: руки у последнего были развязаны. А свобода жен была столь ограниченна, что у них редко появлялась возможность совершить проступок, особенно перед лицом ужасающего наказания. Жену могли не только изгнать с позором и бесчестьем из дома, в котором она жила, но и предать смерти по решению семейного совета, действовавшего заодно с мужем.

В эту раннюю эпоху не было установлено никаких наказаний за неверность – вероятно, потому, что муж брал дело в свои руки или обращался к семейному совету для вынесения наказания. Например, Валерий Максим («Меморабилия», vi, 1, 13) упоминает несколько случаев, когда супружеская неверность наказывалась поркой, кастрацией или familie stuprandus – последнее наказание заключалось в том, что слуги и подчиненные потерпевшего мужа учиняли сексуальное бесчестье неверной жене. Аналогично подлежал суровому наказанию муж, совершавший адюльтер с замужней женщиной, но только не с рабыней или проституткой, хотя мы бы тоже сочли это изменой. Например, Валерий Максим приводит такой рассказ про Сципиона Африканского Старшего («Меморабилия», vi, 7, 1): «Терция Эмилия, его жена… была настолько добра и терпелива, что, узнав о его забавах с одной из служанок, сделала вид, что ничего не замечает, чтобы не бросить тень вины на Сципиона, покорителя мира». А у Плавта («Два Менехма», 787 и далее) отец так отвечает на жалобы дочери:

Твердил я часто: мужа слушайся,
Не следи за ним, куда он ходит, что он делает.

Когда же она жалуется на его измены, он говорит:

Он прав.
Будешь наседать – добьешься, крепче с нею свяжется.

После чего добавляет:

Золото тебе и платье он дает? Съестной запас,
Слуг предоставляет ли? Так будь благоразумнее[15].

Катон лаконичным и прозаическим языком описывает весь контраст между изменой мужа и жены (цит. по: Геллии. Аттические ночи, х, 23): «Уличив жену в измене, можешь смело убить ее без суда. Но если измену совершишь ты или измену совершат с тобой, она и пальцем пошевельнуть не имеет права». И все же, если муж изменял жене с рабыней, решительная женщина знала, как поступить. Об этом говорится у Плавта («Два Менехма», 559 и далее; «Ослы», v, 2), и Ювенала (ii, 57). Ювенал говорит о «любовнице грязной», которая «сидит на жалком чурбане» и трудится под присмотром жены.

Раннее христианство отличалось суровой идеалистичностью в отношении сексуальных связей. Следующее высказывание было хотя бы теоретически верным: «В нашей среде то, что запрещено женщинам, равно запрещено и мужчинам». (Иероним. Послания). С другой стороны, Августин вынужденно признается: «Если изгнать проституток из общества, оно из-за неудовлетворенной похоти обратится в хаос» («О порядке», ii, 12).

Итак, мы видели, что в раннем Риме не было узаконенного наказания за измену, совершенную как мужем, так и женой. Это подтверждается заявлением Катона (цит. по Квинтилиану, v, 11, 39), что обличенная в любодеянии обличается одновременно и в отравлении. При отсутствии закона непосредственно против измены с этим преступлением боролись таким странным косвенным способом. Первые юридические наказания за измену появляются во время нравственных реформ Августа, разговор о которых будет ниже. Наказания включали ссылку и лишение некоторых имущественных прав; к лицам из низших классов применялись телесные наказания. В более поздние времена имелась тенденция к ужесточению этих наказаний. Констанций постановил, что измена должна наказываться сожжением заживо или утоплением в мешке, а Юстиниан приказал заключать изменивших жен в монастыри. Эти позднейшие меры можно назвать, по выражению Моммзена, «благочестивым зверством».

Во время поздней республики в связи с общим улучшением положения женщины развод упростился и стал более распространен. Важным моментом было то, что брак без manus мог быть просто объявлен как соглашение между двумя сторонами. Это, конечно, вело к множеству фривольных результатов. Валерий Максим («Меморабилия», vi, 3, 12) говорит о браке, который был расторгнут, потому что жена ходила на игры без ведома мужа. А Цицерон в одном из своих писем[16] упоминает о жене, получившей скорый развод еще прежде, чем муж вернулся домой из провинции, просто потому, что она познакомилась с другим человеком и захотела стать его женой. И мы не можем удивляться, когда узнаем, что Сулла женился пять раз, Помпей – пять, Овидий – три раза. Следовательно, нельзя сказать, что упрощенный развод появился лишь во время империи – когда, тем не менее, к браку и разводу стали относиться еще более легко. Сенека пишет («О благодеяниях», iii, 16, 2): «Разве какая-нибудь женщина станет краснеть от развода, после того как некоторые знатные и благородные женщины считают свои годы не по числу консулов, а по числу мужей и разводятся, чтобы выйти замуж, а выходят замуж, чтобы развестись?» Конечно, подобная практика не избежала бича язвительно-гротескной сатиры Ювенала. Он пишет (vi, 142 и далее, 224 и далее):

К Бибуле что же горит таким вожделеньем Серторий?
Любит, по правде сказать, не жену он, а только наружность.
Стоит морщинкам пойти и коже сухой позавянуть,
Стать темнее зубам, а глазам уменьшиться в размере,
Скажет ей вольный: «Бери-ка пожитки да вон убирайся!
Нам надоело с тобой: сморкаешься часто; скорее,
Живо уйди! Вон с носом сухим приходит другая».

А вот о жене, которой так же легко избавиться от мужа:

Так она мужу велит; но скоро она покидает.
Царство жены и меняет семью, затоптав покрывало,
Вновь исчезает – и снова приходит к постылому ложу;
Входа недавний убор, занавески она покидает,
В доме висящие там, и у двери зеленые ветви.
Так возрастает число, и в пять лишь осенних сезонов.
Восемь будет мужей – достойный надгробия подвиг![17]

Поскольку нет сомнения, что возросшее число разводов имело более глубокую причину, нежели «упадок эпохи», мы оставим пока эту тему и обратимся к ней позже, в разделе об эмансипации римских женщин.


Но было бы несправедливо обвинять только женщин в так называемом упадке брака. Мы знаем, что даже в ранние времена мужчины не слишком стремились к ответственности отцовства. Если бы это было не так, мы бы не могли понять, почему человек, упорно отказывавшийся жениться, подлежал наказанию со стороны цензоров с наложением некоторого денежного взыскания. Цицерон пишет («О законах», iii): «Цензоры да… запрещают оставаться безбрачными». Согласно Валерию Максиму («Меморабилия», ii, 9, 1), цензорский указ против безбрачия был издан уже в 403 году до н. э. Ливий (lix., epit.) и Геллий («Аттические ночи», i, 6) рассказывают, что в 131 году до н. э. цензор Метелл произнес знаменитую речь по этому вопросу; в ней содержатся значительные положения, ярко освещающие римскую концепцию брака: «Если бы мы могли жить без жен, не было бы и всех этих забот. Природа устроила так, что мы не можем жить с ними в мире, но и вовсе без них нам не прожить, а посему мы должны стремиться к вечной пользе, а не к временному удовольствию». Самое интересное то, что оратор состоял в счастливом браке, имел четырех сыновей, двух дочерей и одиннадцать внуков; он говорил опираясь на собственный опыт. Из Геллия («Аттические ночи», i, 6, 6) мы узнаем официальную точку зрения: «Государство, в котором браки нечасты, не может быть в безопасности».

После войны с Ганнибалом низшие классы увеличились численно. Теперь авторы откровенно писали об уклонении от браков. Плутарх пишет («О любви к потомству», 497e): «Бедняки не заводят детей, опасаясь, что если те будут плохо питаться и не получат образования, то вырастут невежами, лишенными каких-либо добродетелей». Кроме того, существовали и соображения, о которых говорит Проперций (ii, 7, 13):

Где для отечественных триумфов детей мне доставить?
Никому из моей крови солдатом не быть.

Сенека приводит еще одну причину («Фрагменты», xiii, 58): «Самая бессмысленная вещь на свете – жениться с целью родить детей, чтобы наш род не пресекся, или чтобы иметь опору в старости, или чтобы получить наследников». Даже у государства отпал сильнейший побудительный мотив к поощрению браков: оно перестало нуждаться в непрерывном притоке молодых солдат для своих бесконечных войн. В длительный период мира в первые столетия новой эры Риму не требовалось такого количества воинов для сохранения своего статуса или расширения владений. В то время было гораздо проще вести образ жизни одного из персонажей писем Плиния («Письма», iii, 14) – бывшего претория, который жил на своей вилле с несколькими наложницами. (Естественно, он не был женат.) И наконец, для человека, знакомого с философией, семья была не чем иным, как ненужным бременем. Вот что говорил Цицерон (цит. у Сенеки, «Фрагменты», xiii, 61): «Гирций спросил Цицерона, женится ли тот теперь, расставшись с Теренцией, на сестре Гирция. Цицерон ответил, что никогда больше не женится снова, потому что ему не совладать с философией и с женой одновременно». Он же так высказывается в «Парадоксах стоиков»: «Или в нашем представлении останется свободным тот, которым повелевает женщина, устанавливая ему свои законы, предписывая, запрещая все, что ей угодно?»[18]

Итак, мы видим, что с постепенным освобождением личности из оков традиционной морали и требований общества число причин не вступать в брак увеличивалось. Такой процесс неоднократно повторялся в истории.

Естественно, государство иногда старалось обуздать этот процесс законодательно, ведь под угрозой было само его существование. Первым такую попытку предпринял Август. Его указы о нравственности были решительными и радикальными, но не дали особого эффекта, поскольку государственное законодательство в таких случаях всегда мало помогает. Моммзен описывает их в замечательных выражениях; они были, по его словам, «одним из самых впечатляющих и долгодействующих нововведений в уголовном законодательстве, известных истории». Они известны как Juliae rogationes и включают в себя lex sumptuaria, lex Julia de adulteriis et de pudicitia, lex Julia de maritandis ordinibus и lex Papia Poppaea-принятые между 18 годом до н. э. и 9 годом н. э. Их назначение можно описать словами Беккера-Марквардта: «Наказывать лишением имущественных прав за безбрачие мужчин в возрасте от 20 до 60 лет и женщин от 20 до 50 лет и за бездетность мужчин старше 25 лет и женщин старше 20 лет; наделить в качестве поощрения различными правами и привилегиями родителей трех или более детей; способствовать подходящим бракам между отпрысками сенаторских семей; и ограничивать разводы некоторыми правилами и постановлениями».

Август жестко проводил эти законы в жизнь. Какого результата он добился? Выслушаем свидетельства нескольких современников. Светоний («Август», 34), описывая закон о порядке брака для всех сословий, говорит: «Этот последний закон он хотел сделать еще строже других, но бурное сопротивление вынудило его отменить или смягчить наказания, дозволить трехлетнее вдовство или увеличить награды. Но и после этого однажды на всенародных играх всадники стали настойчиво требовать от него отмены закона; тогда он, подозвав сыновей Германика, на виду у всех посадил их к себе и к отцу на колени, знаками и взглядами убеждая народ не роптать и брать пример с молодого отца»[19]. У Кассия Диона («Римская история», 54, 16) читаем: «В Сенате раздавались громкие жалобы на распущенность женщин и молодежи; этой распущенностью объяснялось постоянное уменьшение числа браков, и сенаторы пытались вынудить Августа исправить положение личным примером, намекая на его многочисленные любовные похождения. Он сперва ответил, что необходимые меры уже приняты и что невозможно принять закон на все случаи жизни. Но потом, поскольку сенаторы продолжали докучать ему, сказал: «Вы бы сами приказывали своим женам все, что сочтете нужным. Лично я так и делаю». Но после этих слов они стали приставать к нему еще сильнее, желая знать, что именно он приказывает Ливии. И он был вынужден сказать несколько замечаний о женском платье и украшениях, появлении женщин в общественных местах и скромном поведении – не заботясь, что его слова расходятся с его делами». В другом отрывке Кассий Дион рассказывает, что император произнес большую и подробную речь в защиту своих законов. Хотя приведенная Дионом речь вряд ли подлинна до последнего слова, все же она дает представление об общих идеях и задачах юлианского законодательства; поэтому приведем несколько цитат из нее (Кассий Дион.

Римская история, 56, 1 и далее): «Во время триумфальных игр всадники бурно настаивали на отмене закона о безбрачии и бездетности. Тогда Август собрал в разных частях форума тех всадников, которые были неженаты, и тех, которые были женаты, включая и имевших детей. Увидев, что женатых намного меньше, чем остальных, он опечалился и обратился к ним приблизительно с такой речью:

«…Рим изначально был лишь горсткой мужчин; но, надумав жениться и завести детей, мы превзошли весь мир не только своей силой, но и числом. Мы должны помнить это и преодолевать свою смертность, передавая свою породу, как факел, по нескончаемой линии наследников – и таким образом совместными усилиями обратить свою смертность (это свойство нашей природы, которое не позволяет нам сравняться в счастье с богами) в вечную жизнь. Именно с этой целью наш Создатель, первый и величайший из богов, разделил людей на два пола, мужской и женский, и вложил в оба любовь и сексуальные желания, позаботившись, чтобы их союз приносил плоды – чтобы новые поколения даже смертную жизнь превратили в бессмерную… И конечно, нет большего благословения, чем хорошая жена, которая печется о вашем доме, следит за вашим состоянием, воспитывает ваших детей, наполняет счастьем ваши здоровые дни и заботится о вас, когда вы больны, делит с вами радость и утешает вас в беде, обуздывает ваши юношеские страсти и смягчает суровую старость… Вот лишь несколько из тех примуществ, которыми пользуются женатые и имеющие детей. Что же касается государства – ради которого мы вынуждены многим поступиться, – без сомнения, почетно и необходимо (если мы хотим, чтобы города и люди существовали, если мы хотим править другими и чтобы весь мир нам подчинялся), чтобы обильное население в мирное время пахало землю, плавало по морям, занималось искусствами и ремеслами, а в войну с большим рвением защищало бы не только свои пожитки, но и семью, и выращивало бы новых людей на смену погибшим…» Затем он так обратился к неженатым мужчинам: «Как мне называть вас? Мужчинами? Вы еще не доказали право на такое имя. Гражданами? По вашей вине город гибнет. Римлянами? Вы делаете все возможное, чтобы само это имя исчезло… Город – это мужчины и женщины, а не здания, колоннады и пустынные форумы. Представьте себе справедливый гнев, который бы охватил великого Ромула, нашего основателя, если бы он сравнил время и обстоятельства своего рождения с вашим отказом заводить детей даже в законном браке… Те, старые римляне, рожали детей даже от чужестранок, а вы отказываете римлянкам в праве стать матерями ваших детей… Вы не такие затворники, чтобы жить без женщин, – никто из вас не ест и не спит в одиночку. Все, чего вы желаете, – свободы для чувственных удовольствий и излишеств…»

Таким был антимальтузианский идеал, лежавший в основе законодательства Августа. Но оно не нашло решительных сторонников; все сословия уже давно боролись за расширение личных свобод. Принимаемые меры были обречены на неудачу – тем более что все знали: сам принцепс до той поры не заботился о соблюдении строгих моральных норм. Результатом в итоге стало создание дотоле неслыханной системы полицейского шпионажа за самыми интимными подробностями частной жизни и множество браков, заключенных из чисто корыстных мотивов. Сенека говорит: «Что мне сказать о мужчинах, из которых многие женились, приняв имя мужа лишь для того, чтобы насмехаться над законами против безбрачия?» Согласно «Дигестам» (xlviii, 5, 8), мужья зачастую получали доход от неверности своих жен и фактически были их сутенерами. Тацит пишет («Анналы», iii, 25): «Но зато росло число тех, кому угрожала опасность, – ведь каждая семья по навету доносчиков могла подвергнуться разорению, и если раньше она страдала от порчи нравов, то теперь – от законов».

Вдобавок был издан закон, который мы обсудим позже – о том, что женщина, чей дед, отец или муж были всадниками, не имеет права продаваться за деньги. Таким ничтожным был истинный эффект законодательства Августа.

Одним из важнейших обстоятельств, не позволивших закону принести практическую пользу, было то, что он распространялся только на свободнорожденных граждан.

Поэтому под него не подпадали рабы и различные категории продажных женщин. Это позволяло мужчинам столь же свободно получать сексуальное удовлетворение вне брака, как и прежде. Кроме того, свобода проституток должна была быть очень привлекательной для так называемых приличных женщин, которые теперь подпадали под законодательные ограничения, и поэтому многие из них облачались в одеяния проституток, чтобы не иметь помех со стороны закона (ср: «Дигесты», xlvii, 10, 15, 15).

Закончить разговор о законодательстве Августа мы можем, заметив, что в нем впервые юридически признается конкубинат, то есть сожительство вне брака. Кодекс среди своих основных задач ставил поощрение подходящих браков между сенаторскими семьями. При этом закон неизбежно учитывал наличие «неподходящих» брачных отношений – например, если сенатор имел желание жениться на вольноотпущеннице или бывшей проститутке или жил с ней как муж с женой. Все подобные случаи юридически признавались конкубинатом. Мужчина мог брать выбранную им женщину в наложницы, вместо того чтобы жениться на ней; но он был обязан сообщать об этом властям. Такое сожительство внешне ничем не отличалось от брака, и его последствия были чисто юридическими: дети считались незаконными и не могли предъявлять к отцу каких-либо претензий. Поэтому высокопоставленные мужчины часто брали себе наложниц после смерти первой жены, чтобы не наносить ущерба правам рожденных от нее детей. Например, так жили императоры Веспасиан, Антонин Пий и Марк Аврелий. Конкубинат не противоречил принципу моногамии, так как (Паул. Сентенции, ii, 29, 1) было невозможно одновременно иметь жену и наложницу. Соответственно, звание наложницы не было унизительным, и оно появляется на надгробиях.

3. Эмансипация римских женщин

Как мы часто упоминали, ранняя Римская республика, насколько позволяет судить нам история, была государством мужчин для мужчин. Мы можем сослаться на важные положения, выдвинутые М. Вертингом в его книге «Характер женщин в мужском государстве и характер мужчин в женском государстве» (Карлсруэ, 1921). Когда он говорит (с. 35), что «стандарты социального поведения в мужском государстве обращаются в противоположность в женском государстве», его замечание без всяких оговорок может быть приложено к раннему Риму. Правящий пол – мужчины – имел все имущественные права; при браке жена приносила приданое мужу; мужчины имели «тенденцию поручать подчиненному полу – женщинам – дом и хозяйство в качестве сферы их деятельности». Но Вертинг выделяет и многие другие характерные черты мужского государства в связи с семейной жизнью; и все они вполне приложимы к раннему Риму, особенно положения о женском целомудрии, представляющие собой «двойной моральный стандарт».

Далее Вертинг утверждает, что, если в государстве, где доминирует один пол, другой пол освобождается, «одновременно с потерей правящим полом своей власти специфические функции и природа полов также меняются». То есть мужчина, до тех пор выступавший лишь как суровый повелитель и хозяин, грубый солдат, могущественный и энергичный политик, становится более мягким, более гуманным – хотя эти качества доселе считались немужественными. Женщина до тех пор была не более чем целомудренной и скромной домохозяйкой и матерью, теперь же она выступает как независимая личность: она отбрасывает узы, прежде связывавшие ее, провозглашает свое право на счастье и стремится к нему со всем старанием. И при этом те, кто признавал лишь мужское государство и его идеологию, провозглашают ее поступки вырождением.

Именно такая перемена произошла в истории Рима, и она побуждает нас задаться вопросом, каким образом прежняя республика, которой управляли мужчины, могла превратиться в то государство, развитие которого мы наблюдаем в имперский период.

Вертинг полагает, что ответ будет следующим: «Как общее правило, давление доминирующего пола первоначально приводит к его полной власти и полному подчинению другого пола. Эта власть и подчинение побуждают правителей усиливать давление – до того момента, когда оно станет столь сильным, что породит противодействие вместо подчинения». Таким образом, считает он, ход истории представляет собой колебания между доминирующей властью мужчин и женщин.

Эта идея, без сомнения, привлекательна. Но в Древнем Риме ситуация была другая. Старый республиканский институт семьи постепенно изменил свою природу; но, по нашему мнению, причина этого изменения была чисто экономическая, и сейчас мы это обоснуем.

Едва ли было случайностью, что все античные авторы называют окончание 2-й Пунической войны поворотным пунктом в морали и общественной традиции Рима, а также началом эмансипации римских женщин. В то время Рим перестал быть государством земледельцев. Начало этих зловещих перемен описывается в известном пассаже Аппиана («Гражданские войны», i, 7): «Римляне, завоевывая по частям Италию, получали тем самым в свое распоряжение часть завоеванной земли и основывали на ней города или отбирали города, уже ранее существовавшие, для посылки в них колонистов из своей среды. Эти колонии они рассматривали как укрепленные пункты. В завоеванной земле римляне всякий раз выделенную часть ее тотчас либо разделяли между поселенцами, либо продавали или же сдавали в аренду; невозделанную же вследствие войн часть земли, количество которой сильно возрастало, власть не имела времени распределять на участки, а от имени государства предлагала возделывать ее всем желающим на условиях сдачи ежегодного урожая в таком размере: одну десятую часть посева, одну пятую – насаждений. Определена была также и плата за пастбища для крупного и мелкого скота. Римляне делали все это с целью увеличения численности италийского племени, на которое смотрели как на племя в высокой степени трудолюбивое, а также чтобы иметь в своей стране союзников. Но результат получился противоположный. Богатые, захватив себе большую часть не разделенной на участки земли, с течением времени пришли к уверенности, что никто ее никогда у них не отнимет. Расположенные поблизости от принадлежащих им землям небольшие участки бедняков богатые отчасти скупали с их согласия, отчасти отнимали силою. Таким образом богатые стали возделывать обширные пространства земли на равнинах вместо участков, входивших в состав их поместий. При этом богатые пользовались покупными рабами как рабочей силой в качестве земледельцев и пастухов с тем, чтобы не отвлекать свободнорожденных земледельческими работами от несения военной службы. К тому же обладание рабами приносило богатым большую выгоду: у свободных от военной службы рабов беспрепятственно увеличивалось потомство. Все это приводило к чрезмерному обогащению богатых, а вместе с тем и увеличению в стране числа рабов. Напротив, число италийцев уменьшалось, они утрачивали энергию, так как их угнетали бедность, налоги, военная служба. Если даже они и бывали свободны от нее, то все же продолжали оставаться бездеятельными: ведь землею владели богатые, для земледельческих же работ они использовали рабов, а не свободнорожденных».

Каким бы ни был источник этого отрывка, в нем показывается неизбежный результат военной экспансии Рима. Истинные представители и продолжатели этой политики – старые римские семьи – постепенно вымерли, и их сменили рабы; а мелкие землевладельцы, пережившие многочисленные войны, превратились в безработный городской пролетариат.

Великие завоевания на Западе и Востоке имели и другие результаты, описанные многими авторами. Выращивать в Италии зерно стало невыгодно, поскольку римский рынок затопило привозное, что вызвало обвал цен (Ливий, xxx, 26). Победоносные армии вернулись домой (особенно с Востока) с огромными богатствами. Ливий пишет (xxxix, 6): «Именно это азиатское воинство впервые [в 186 году до н. э.] познакомило Рим с чужеземной роскошью, понавезя с собой пиршественные ложа с бронзовыми накладками, дорогие накидки и покрывала, ковры и салфетки, столовое серебро чеканной работы, столики из драгоценных пород дерева. Именно тогда повелось приглашать на обеды танцовщиц и кифаристок, шутов и пантомимов, да и сами обеды стали готовить с большими затратами и стараниями»[20].

Полибий подтверждает («История», xxxi, 25, как цитирует Афиней, «Пирующие софисты», 6, 274 и далее): «Катон публично выразил свое неудовольствие тем, что многие люди завозят в Рим чужестранную роскошь: они покупают за триста драхм бочонок соленой рыбы с Черного моря и готовы за красивого раба заплатить больше, чем за поместье». У Веллея Патеркула («Римская история», ii, 1) мы читаем о несколько более позднем периоде: «Могуществу римлян открыл путь старший Сципион, их изнеженности – младший: ведь избавившись от страха перед Карфагеном, устранив соперника по владычеству над миром, они перешли от доблестей к порокам не постепенно, а стремительно и неудержимо; старый порядок был оставлен, внедрен новый; граждане обратились от бодрствования к дреме, от воинских упражнений – к удовольствиям, от дел – к праздности. Тогда ведь воздвиг Сципион Назика портик на Капитолии, тогда Метелл построил то, о чем мы уже говорили, тогда же был сооружен в цирке самый красивый портик Октавия, за общественным великолепием последовала частная роскошь»[21].

Если изучить все эти свидетельства непредвзято, то неизбежно придем к следующему выводу: произошло экономическое превращение небольшого государства мелких земледельцев в могущественную олигархию процветающих, но необразованных землевладельцев, торговцев и финансистов, которым противостоял класс пролетариев. Легко понять, что в ходе этой экономической перемены должны происходить гражданские беспорядки и характерная классовая борьба, так как новое богатство и роскошь подавляли старую мораль, открывая невообразимые возможности для тех, кто мог захватить и удержать власть. Гражданские войны Мария и Суллы, Помпея и Цезаря были неизбежны. Братья Гракхи сделали последнюю тщетную попытку поставить на ноги старый Рим мелких земледельцев, но эпоха Суллы уже представляла собой лишь борьбу за власть и богатства Рима. Веллей пишет («Римская история», ii, 22): «Все государство пришло в беспорядок… алчность стала подавать повод к жестокости, а виновность стала определяться размером имущества, и, кто был богат, тем самым был уже виновен, каждый сам оплачивал угрозу своей жизни, и ничто не казалось бесчестным, если сулило прибыль».

Старая организация семьи со всеми ее ограничениями личной свободы посредством господствующей patria potestas была обречена на гибель – хотя она гарантировала известный минимум нравственности и порядочности.

И не следует удивляться этому распаду, если вспомнить аналогичные обстоятельства бума в Германии после Франко-прусской войны или даже в период после Первой мировой войны. Когда рушится целая экономическая эпоха, невозможно, чтобы природа и облик женщин остались неизменными, особенно когда новое богатство и новые возможности оказывают более сильное воздействие на дух женщин, чем мужчин.

Средняя римская женщина той эпохи видела новые и беспрецедентные возможности в удовлетворении своего врожденного тщеславия, амбиций и чувственности. Но более глубокие натуры приветствовали возможность получить и улучшить образование, развить свои танцевальные, музыкальные, певческие и поэтические таланты. Античная литература сохранила для нас несколько примеров. Саллюстий оставил превосходное изображение эмансипированной женщины такого типа («Катилина», 25). Он пишет:

«Среди них [сторонников Катилины] была и Семпрония, с мужской решительностью совершившая уже не одно преступление. Ввиду своего происхождения и внешности, как и благодаря своему мужу и детям, эта женщина была достаточно вознесена судьбой; знала греческую и латинскую литературу, играла на кифаре и плясала изящнее, чем подобает приличной женщине; она знала еще многое из того, что связано с распущенностью. Ей всегда было дорого все, что угодно, но только не пристойность и стыдливость; что берегла она меньше – деньги или свое доброе имя, было трудно решить. Ее сжигала такая похоть, что она искала встречи с мужчинами чаще, чем они с ней. Она и в прошлом не раз нарушала слово, клятвенно отрицала долг, была сообщницей в убийстве; роскошь и отсутствие средств ускорили ее падение. Однако умом она отличалась тонким: умела сочинять стихи, шутить, говорить то скромно, то неясно, то лукаво, – словом, в ней было много остроумия и много привлекательности».

Саллюстий отзывается об этой даме с известным пристрастием; но мы видим, что Семпрония была исключительно культурной женщиной, высоко поднявшейся над уровнем средней римской матроны. Именно таких, как она, женщин воспевали немецкие романтики. В сущности, она сознавала свои права женщины и не обращала внимания на предрассудки своих честных, но недалеких сестер. Естественно, к таким женщинам и в наши дни иногда пристает репутация аморальной, экстравагантной, развратной особы. Чтобы судить о Семпронии верно, мы должны помнить, что она происходила из выдающейся семьи, будучи женой консула Децима Юния Брута и матерью Децима Юния Брута Альбина, одного из убийц Цезаря.

Разумеется, неверно приписывать образованию и культуре ответственность за превращение серьезной матроны древних времен в похотливую и распутную гетеру. Это доказывает, например, прелестный отрывок из Плиния. Он восхваляет свою жену за живость ума («Письма», iv, 19): «Ум у нее очень острый, большая сдержанность. Меня она любит: свидетельство целомудрия. Прибавь к этому любовь к литературе; она родилась от привязанности ко мне. Она держит у себя мои произведения, перечитывает их, даже заучивает наизусть. Как она беспокоится перед моими выступлениями и как радуется после них! Она расставляет людей, которые бы ей сообщали, какими возгласами согласия и одобрения сопровождали мою речь, каков был исход суда. Когда я рецитирую, она сидит тут же за занавесом и жадным ухом ловит похвалы мне. Она поет мои стихи и даже аккомпанирует себе на кифаре: у нее не было учителя музыки; ее учила любовь, лучший наставник»[22].

Но обвинения римских женщин в аморальности имеют долгую историю. Не случайно, что одна из первых подобных жалоб появилась почти одновременно с началом эмансипации. Плиний Старший («Естественная история», xvii, 25 [38]) рассказывает, что консул Пизон Фруг примерно в середине II века до н. э. сетовал по поводу исчезновения целомудрия в Риме. А старейший римский сатирик Луцилий (живший в то же время), как передают, «клеймил излишества и пороки богачей» («Схолия к Персию», 3, 1). Аналогичные выступления появлялись на протяжении столетий. Их хватит не на одну книгу, поэтому нескольких характерных примеров будет вполне достаточно.

Саллюстий («Катилина», 13) замечает, что после эпохи Суллы «мужчины стали вести себя как женщины, женщины – открыто торговать своим целомудрием». В шестой «Римской оде» Горация («Оды», iii, 6) содержится знаменитое обвинение:

В грехом обильный век оскверняются.
Сначала браки, семьи, рождения.
Отсюда выйдя, льются беды.
В нашей отчизне, во всем народе.
Едва созревши, девушка учится.
Развратным пляскам, хитрым ласкательствам,
От малых лет в глубинах сердца.
Мысль о нечистой любви лелея.
А выйдя замуж, юных поклонников.
За чашей ищет, – даже без выбора,
Кого б запретною любовью,
Свет погасив, одарить украдкой, —
О нет, открыто, с мужнина ведома.
Бежит по зову – кликнет ли лавочник.
Или испанский корабельщик,
Щедро платящий за час позора[23].

Овидий с шокирующей откровенностью заявляет («Любовные элегии», i, 8, 43): «Чиста лишь та, которой не ищут». Проперций пишет в том же духе (ii, 32, 41 и далее):

Кто ж, при избытке таком распутства спрашивать станет,
Как столь богата она? Дал кто? Откуда он дал?
О, какое в наш век великое счастье для Рима,
Если хоть дева одна нравам пошла вопреки!
Делала ведь до нее безнаказанно Лесбия тоже.
Та, что позднее живет, меньше заслужит хулы.
Древних латинок кто тут, да строгих ищет сабинок,
Тот в наш город ногой, верно, недавно вступил.
Ты скорее бы мог осушить и волны морские,
И созвездье сорвать смертной рукою с небес,
Чем добиться, чтобы отказались грешить наши девы.
Были, как правил Сатурн, нравы такие еще,
И как воды текли Девкалиона по свету,
И затем, как вода Девкалиона стекла.
Ты скажи мне, как мог сохранить в целомудрии ложе?

Интересно, что Проперций не верит в высокую мораль старого Рима. Он откровенно говорит (ii, 6, 19):

Ты ввел преступленье,
Ромул, волчицы лихой вскормленный сам молоком.
Ты беззаветно внушил похитить невинных сабинок;
В Риме теперь от тебя всячески дерзок Амур.

При императорах жалобы на распущенность женщин многократно умножились. Сенека говорит («К Гельвии», 16, 3): «Ты не присоединилась к большинству женщин и избежала величайшего зла нашего века, порочности». Однако Сенека был слишком хорошо образован, чтобы не знать, что «и предки наши жаловались, и мы жалуемся, да и потомки наши будут жаловаться на то, что нравы развращены, что царит зло, что люди становятся все хуже и беззаконнее. Но все эти пороки останутся теми же и будут оставаться, подвергаясь только незначительному изменению, подобно тому как море далеко разливается во время прилива, а при отливе снова возвращается в берега. Порою станут более предаваться прелюбодеяниям, чем другим порокам, и разорвет узы целомудрие, порою будут процветать безумные пиры и кулинарное искусство – позорнейшая пагуба для отцовских богатств. Порою будет распространен чрезмерный уход за телом и попечение о внешности, прикрывающее собою духовное безобразие. Будет время, когда худо управляемая свобода перейдет в нахальство и дерзость. По временам станет распространяться жестокость в частных и общественных отношениях и неистовые междоусобные войны, во время которых подвергнется профанации все великое и святое. Будет время, когда войдет в честь пьянство и будет считаться достоинством пить вино в самом большом количестве. Пороки не ждут в одном месте: подвижные и разнообразные, они пребывают в смятении, подстрекают и прогоняют друг друга. Впрочем, мы всегда должны заявлять о себе одно и то же: мы злы, злыми были и, с неохотой добавлю, злыми будем» («О благодеяниях», i, 10). Итог своим мыслям он подводит в Письме 97: «Ты ошибаешься, Луцилий, если думаешь, будто только наш век повинен в таких пороках, как страсть к роскоши, пренебрежение добрыми нравами и все прочее, в чем каждый упрекает свое столетье. Это свойства людей, а не времен: ни один век от вины не свободен».

Мы должны запомнить слова этого спокойного и бесстрастного мыслителя, чтобы рассмотреть жалобы Ювенала и насмешки Марциала в верном свете. К сожалению, мы слишком привыкли выслушивать именно их гневные преувеличения, а не спокойные размышления Сенеки.

Тацит в «Германии» противопоставляет чистую и неиспорченную мораль германцев так называемым порочным нравам своих современников («О происхождении германцев и местоположении Германии», 17–19). В другом месте он говорит («Анналы», iii, 55): «Но после того как начали свирепствовать казни и громкая слава стала неминуемо вести к гибели, остальные благоразумно притихли и затаились. Вместе с тем все чаще допускавшиеся в Сенат новые люди из муниципиев, колоний и даже провинций принесли с собою привычную им бережливость, и, хотя многие среди них благодаря удаче или усердию к старости приобретали богатство, они сохраняли, тем не менее, прежние склонности. Но больше всего способствовал возвращению к простоте нравов державшийся старинного образа жизни Веспасиан. Угодливость по отношению к принцепсу и стремление превзойти его в непритязательности оказались сильнее установленных законами наказаний и устрашений. Впрочем, быть может, всему существующему свойственно некое круговое движение, и как возвращаются те же времена года, так обстоит и с нравами; не все было лучше у наших предшественников, кое-что похвальное и заслуживающее подражания потомков принес и наш век. Так пусть же это благородное соревнование с предками будет у нас непрерывным!»

В поддержку этих утверждений можно привести много примеров истинного героизма женщин так называемой эпохи упадка; упомянем лишь некоторые.

Веллей Патеркул («Римская история», ii, 26) рассказывает о женской верности в эпоху Мария: «Да не забудется благородный поступок Кальпурнии, дочери Бестии, супруги Антистия: когда ее муж был зарезан, как было сказано выше, она пронзила себя мечом». Далее, повествуя о времени, когда Антоний воевал с убийцами Цезаря и вписал многих из своих личных врагов в проскрипционные списки, он говорит (ii, 67): «Однако примечательно следующее: наивысшей по отношению к проскрибированным была верность у жен, средняя – у отпущенников, кое-какая – у рабов, никакой – у сыновей». Этот факт подтверждается многими примерами из Аппиана («Гражданские войны», iv, 36 и далее). Он начинает с общего замечания: «И поразительные примеры любви жен к мужьям… имели тут место» – и приводит многочисленные примеры, из которых мы упомянем лишь некоторые из глав 39 и 40.

«Лентула, тайно бежавшего в Сицилию, жена просила взять ее с собой и с этой целью не спускала с него глаз. Он не желал, чтобы она подвергалась опасности наравне с ним. Будучи назначен Помпеем претором, он сообщил жене, что он спасся и состоит претором. Она, узнав, где находится муж, убежала из-под надзора матери с двумя рабами, с которыми благополучно совершила трудный путь под видом рабыни и вечером из Регия переправилась в Мессину. Легко разыскав преторскую палатку, она застала Лентула не в пышной обстановке претора, но с непричесанными волосами, лежащим на земле, в неприглядных условиях, все это из-за тоски по жене. Апулею жена пригрозила, что выдаст его, если он бежит один. И вот против воли он взял ее с собою. Помогло ему в бегстве, которого никто не подозревал, то обстоятельство, что он отправился в путь вместе с женой, рабами и рабынями, на глазах у всех. Жена Анция завернула его в постельный мешок и поручила носильщикам за плату доставить его из дома к морю, откуда он и убежал в Сицилию».

В более поздние времена мы узнаем о не менее преданных женах – так что осуждение всей этой эпохи является, мягко говоря, преувеличением. Тацит пишет («Анналы», xv, 71): «За Приском и Галлом последовали их жены Аргория Флакцилла и Эгнация Максимилла; большое богатство Максимиллы сначала было за нею сохранено, в дальнейшем – отобрано; и то и другое содействовало ее славе». Знаменитый переводчик Тацита А. Штар – один из немногих ученых старшего поколения, которые не понимали каждое слово Тацита буквально, – замечает по этому поводу: «Общество, которое в полной мере оценивает такие качества, не может быть окончательно испорченным». (Данный случай относится к концу правления Нерона.) И наконец, самый знаменитый из подобных примеров женской добродетели – геройская стойкость старшей и младшей Аррии. Вот как Плиний рассказывает о старшей («Письма», iii, 16): «Болел Цинна Пет, муж ее, болел и сын – оба, по-видимому, смертельно. Сын умер; он был юношей редкой красоты и такого же благородства. Родителям он был дорог и за эти качества, и как сын. Она так подготовила похороны, так устроила проводы, что муж ничего не узнал; больше того, входя в его комнату, она говорила, что сын жив и чувствует себя лучше; на постоянные расспросы отца, как мальчик, отвечала: «Хорошо спал, с удовольствием поел». Когда долго сдерживаемые слезы прорывались, она выходила из комнаты и тогда уже отдавалась горю; наплакавшись вволю, возвращалась с сухими глазами и спокойным лицом, словно оставив за дверями свое сиротство. Обнажить нож, пронзить грудь, вытащить кинжал и протянуть его мужу со словом бессмертным, внушенным свыше: «Нет, не больно» – это, конечно, поступок славы великой. Но когда она это делала и говорила, перед ее глазами вставала неумирающая слава. Не больший ли подвиг – скрывать слезы, таить скорбь; потеряв сына, играть роль матери, не ожидая в награду бессмертной славы»[24]. Тацит так рассказывает о ее дочери («Анналы», xvi, 34): «Обратился он [ее муж] с увещанием и к Аррии, высказавшей желание умереть вместе с мужем, последовав в этом примеру своей матери Аррии, и уговаривал ее не расставаться с жизнью и не лишать единственной опоры их общую дочь».

Как можно видеть по этим примерам «высокой» и «низкой» женской нравственности, эмансипация римских женщин привела к развитию самых разных типов характера. Это позволяет нам сделать вывод, что эмансипацию нельзя критиковать исключительно с моральной точки зрения. Конечно, можно рассматривать все развитие общества только как процесс прогрессивного сексуального освобождения женщин; но новая свобода нашла выражение не только в сексуальной жизни. В первую очередь женщины добились экономической свободы.

Выше мы объясняли, что при ранней республике женщины экономически зависели от мужчин. Первоначально бракам всегда сопутствовал manus, что, как мы видели, означало полное подчинение жены мужу. Когда брак старого типа, в котором господствовал муж, постепенно стал заменяться свободным браком, женщины начали пользоваться экономической свободой. При свободном браке женщина сохраняла всю свою собственность, за исключением приданого, которое отходило мужу. Если ее отец умирал, она становилась sui iuris – до тех пор она была полностью в его власти, но теперь либо оказывалась полной хозяйкой своей собственности, либо брала опекуна, чтобы помогал ей справиться с хозяйством. Опекун нередко входил в более тесные взаимоотношения с ней и во многих случаях в конце концов становился ее любовником. Со временем, очевидно, женщины стали владеть весьма значительной собственностью. Если бы это было не так, не было бы попыток уменьшить ее размеры – в 169 году до н. э. lex Voconia запретил женщинам получать наследство. Геллий («Аттические ночи», xvii, 6) сообщает, что Катон следующими словами рекомендовал принять этот закон: «Сначала жена приносит тебе большое приданое. Потом она получает много денег, которые не отдает мужу, а лишь вручает ему в качестве займа. И наконец, разозлившись, приказывает своему сборщику долгов всюду следовать за своим мужем и требовать от него оплаты». Этот закон до сих пор служит предметом дискуссий среди ученых. Разумеется, он не мог принести особых результатов, поскольку законы о наследстве с течением времени становились все более и более благоприятными для женщин, и в конце концов при Юстиниане оба пола получили почти равные права. Женщина в итоге была признана дееспособной и юридически, и экономически. Но эти последние этапы развития происходили в эпоху преобладания христианства, и поэтому выходят за рамки нашей книги.

Кроме сексуальной и экономической свободы, полученной женщинами в раннем Риме, происходила и их политическая эмансипация. Она имеет намного меньшее значение, чем эмансипация в половой и экономической жизни, однако заслуживает того, чтобы посвятить ей небольшое обсуждение, так как без нее изображение жизни римской женщины будет неполным.

Женщины в Риме не имели абсолютно никаких политических прав. Мы читаем у Геллия («Аттические ночи», v, 19), что «женщинам запрещено участвовать в народных собраниях». Но с другой стороны, римская матрона пользовалась гораздо большей личной свободой, чем греческая женщина. Как мы уже говорили, она принимала участие в мужских трапезах, жила в передней части дома и могла появляться на публике, как пишет в своем предисловии Корнелий Непот. По словам Ливия (v, 25), во время галльского вторжения женщины свободно жертвовали государству свое золото и драгоценности, а впоследствии получили право ездить на религиозные праздники и игры в четырехколесных экипажах, а на обычные праздники и по будним дням – в двухколесных экипажах. Кроме того, некоторые религиозные обряды совершались исключительно женщинами – подробнее мы поговорим об этом ниже. Можно напомнить читателям о поведении женщин во время нападения Кориолана на Рим. Постепенно освобождаясь от оков старой патриархальной семьи, женщины создавали различные союзы для защиты своих общих интересов. Мы не имеем точных сведений об этом этапе, но авторы эпохи Тиберия говорят о существовавшем прежде ordo matronarum – сословии, почти что сообществе замужних женщин (Валерий Максим. Меморабилия, v, 2, 1). У Сенеки («Фрагменты», xiii, 49) находим следующие слова: «Одна женщина появляется на улицах в богатом наряде, другую все прославляют, и только меня, беднягу, женское собрание презирает и отвергает». Светоний («Гальба», 5) также знает о собраниях матрон – явно постоянном институте, представляющем женские интересы. При императоре Гелиогабале (Элий Лампридий. Гелиогабал, 4) для «сената женщин» (mulierum senatus, как его называет Лампридий) был построен зал на Квиринале, где обычно происходили встречи conuentus matronalis (собрание замужних женщин). Однако указы этого «сената» Лампридий называет «нелепыми» и говорит, что они в основном касались вопросов этикета. Следовательно, никакого политического значения они не имели. Догадка Фридлендера («История римской нравственности», v, 423) может быть верной: он полагает, что эти собрания восходят к какому-то религиозному союзу женщин.

Нет политического значения и в событии, которое так живо описывает Ливий (xxxiv, 1); однако оно существенно для понимания характера римской женщины, и по этой причине мы рассмотрим его подробнее. В 215 году до н. э., в условиях ужасного напряжения войны с Ганнибалом, римляне приняли закон lex Oppia, который ограничивал использование женщинами украшений и экипажей. Однако после победы Рима эти суровые меры, казалось бы, потеряли необходимость, и женщины требовали отменить этот закон. Он был аннулирован в 195 году до н. э., во время консульства Марка Порция Катона, хотя этот консерватор из консерваторов поддерживал его всем своим влиянием и властью. Вот что пишет Ливий:

«Среди забот, что принесли римлянам великие войны, – и те, что недавно закончились, и те, что вот-вот грозили начаться, – возникло дело, о котором и упоминать бы не стоило, если бы не вызвало оно бурные споры. Народные трибуны Марк Фунданий и Луций Валерий предложили отменить Оппиев закон. Этот закон провел народный трибун Гай Оппий в консульство Квинта Фабия и Тиберия Семпрония, в самый разгар Пунической войны; закон запрещал римским женщинам иметь больше полуунции золота, носить окрашенную в разные цвета одежду, ездить в повозках по Риму и по другим городам или вокруг них на расстоянии мили, кроме как при государственных священнодействиях. Народные трибуны Марк и Публий Юнии Бруты защищали Оппиев закон и сказали, что никогда не допустят его отмены. Многие видные граждане выступили за Оппиев закон, многие – против него. На Капитолии чуть ли не каждый день собиралась толпа; все римляне тоже разделились на сторонников и противников Оппиева закона, женщин же не могли удержать дома ни увещевания старших, ни помышления о приличиях, ни власть мужа: они заполняли все улицы и все подходы к форуму, умоляли граждан, которые спускались на форум, согласиться, чтобы теперь, когда республика цветет и люди день ото дня богатеют, женщинам возвратили украшения, которые они прежде носили. Толпы женщин росли с каждым днем, так как приходили женщины из окрестных городков и селений. Уже хватало у них дерзости надоедать своими просьбами консулам, преторам и другим должностным лицам; самым неумолимым оказался один из консулов – Марк Порций Катон».

Далее Ливий описывает великое ораторское состязание главных оппонентов – твердолобого Катона и либерального Валерия; он перечисляет все доводы, которые те приводили за закон и за его отмену. Самые интересные фрагменты их речей – те, в которых они высказывают совершенно противоположные взгляды на характер и желаемое положение женщин в законодательстве и в общественной жизни. Катон заявил: «Предки наши не дозволяли женщинам решать какие-либо дела, даже и частные, без особого на то разрешения; они установили, что женщина находится во власти отца, братьев, мужа. Мы же попущением богов терпим, что женщины руководят государством, приходят на форум, появляются на сходках и в народных собраниях. Ведь что они сейчас делают на улицах и площадях, как не убеждают всех поддержать предложение трибунов, как не настаивают на отмене Оппиева закона. И не надейтесь, что они сами положат предел своей распущенности; обуздайте же их безрассудную природу, их неукротимые страсти. Сделайте это и имейте в виду, что требования Оппиева закона – самое малое из того бремени, которое налагают на женщин наши нравы, установления нашего права, которое они хоть как-то снесут своей нетерпеливой душой. В любом деле стремятся они к свободе, а если говорить правду – к распущенности». Далее в своей речи Катон особенно осуждает тот факт, что женщины желают свободы ради большей роскоши: «Каким предлогом, более или менее благозвучным, прикрывается этот мятеж женщин? Мне ответят: «Мы хотим блистать золотом и пурпуром, мы хотим разъезжать по городу в повозках в дни празднеств и чтобы везли нас как триумфаторов, одержавших победу над законом, отвергших его, поправших ваши решения. Да не будет больше предела тратам нашим и нашей развратной роскоши».

Трибун Валерий возражает Катону следующим заявлением: «Женщины и раньше выходили на улицы – вспомни о сабинских женщинах, о женщинах, вышедших навстречу Кориолану, и других случаях. Кроме того, вполне правомерно, ничем не рискуя, отменять законы, как только обстоятельства, призвавшие их к жизни, изменятся, как бывало уже не раз… Сейчас все сословия в государстве, – говорит он (и здесь мы снова приводим его слова в версии Ливия), – все и каждый чувствуют, как счастливо изменилась судьба государства, и только одни наши жены не могут наслаждаться плодами мира и спокойствия. Мы, мужчины, отправляя должности, государственные и жреческие, облачаемся в тоги с пурпурной каймой, дети наши носят тоги, окаймленные пурпуром, мы дозволяем носить окаймленные тоги должностным лицам колоний и муниципиев, да и здесь, в Городе, самым малым из начальствующих людей, старшинам городских околотков; не только живые наряжаются, но даже и мертвых на костре покрывают пурпуром. Так ужели одним только женщинам запретим мы носить пурпур? Выходит, тебе, муж, можно коня покрывать пурпурным чепраком, а матери твоих детей ты не позволишь иметь пурпурную накидку! Что же, даже лошадь у тебя будет наряднее жены?» Он указывает на то, что, даже если эта уступка и будет сделана, женщины все равно останутся под властью своих мужей и отцов: «Пока ты жив, ни одна не выйдет из-под твоей руки, и не они ли сами ненавидят свободу, какую дает им вдовство или сиротство; да и в том, что касается их уборов, они предпочитают подчиняться скорее тебе, чем закону. Твой же долг не в рабстве держать их, а под рукой и опекой; и вам же любезнее, когда называют вас отцами и супругами, а не господами… Женщины слабы, они должны будут подчиняться вашему решению, каково бы оно ни было; но чем больше у нас власти над ними, тем более умеренной должна она быть»[25].

(Смотри превосходную книжку Тейфера «Об истории женской эмансипации в Древнем Риме».)

Неизвестно, насколько точно Ливий приводит эти речи. Тем не менее они передают атмосферу и взгляды оппозиции; даже во времена Ливия мужчины из правящих классов точно так же противились эмансипации женщин. Можно напомнить читателям, что после этого исторического собрания Сената женщины не успокоились, пока устаревший, по их мнению, закон не был отменен. Но не следует воображать, что после этого успеха женщины приобрели какое-либо существенное влияние на римское правительство. В принципе женщины и тогда, и позже были отстранены от политики. Но невзирая на это, умные и волевые римские женщины все же имели сильное политическое влияние через своих мужей. Не будем говорить о легендарных фигурах Танакиль или Эгерии; но вспомним Корнелию, мать Гракхов, Порцию, знаменитую жену Брута, или умную и осторожную Ливию, жену императора Августа. В истории позднего Рима мы видим много женщин со свирепой и неумеренной амбицией: например, Фульвия в такой степени помыкала Марком Антонием, что он чеканил ее изображение на серебряных монетах и позволял ей (Плутарх. Антоний, 10) «властвовать над властелином и начальствовать над начальником». В истории имперского периода мы встречаем таких амбициозных и властных женщин, как Агриппина Младшая, мать Нерона, Юлия Домна, мать Каракаллы, и Юлия Меза, бабка Гелиогабала.

4. Свободная любовь

Мы уже говорили, что в раннем Риме существовали разнообразные сексуальные взаимоотношения помимо брака. По поводу их происхождения ученые до сих пор теряются в догадках. Поскольку о периоде до галльского вторжения нет достоверных сведений, невозможно сколько-нибудь точно определить, как эти сексуальные взаимоотношения возникли и развивались в первые столетия истории Рима. Свидетельства таких пристрастных авторов, как Ливий, сознательно или бессознательно направлены на то, чтобы показать упадочному, как они считали, настоящему лучшее и более чистое прошлое. Поэтому мы не можем сказать, насколько верна с исторической точки зрения история смерти целомудренной Лукреции, не можем и заключить, что ранняя республика в нравственном отношении стояла выше ранней империи, когда жил и работал Ливий.

В речи Цицерона в защиту Целия имеется чрезвычайно важный фрагмент, который не читают и не изучают в школах (20): «Но если кто-нибудь думает, что юношеству запрещены также и любовные ласки продажных женщин, то он, конечно, человек очень строгих нравов – не могу этого отрицать – и при этом далек не только от вольностей нынешнего века, но даже от обычаев наших предков и от того, что было дозволено в их время. И в самом деле, когда же этого не было? Когда это осуждалось, когда не допускалось, когда, наконец, существовало положение, чтобы не было разрешено то, что разрешено?»

В том же духе пишет Сенека Старший («Контроверсии», ii, 4, 10): «Он не сделал ничего плохого, он любит проститутку – обычная вещь для молодости; погодите, он исправится и заведет жену». И ниже: «Я наслаждаюсь удовольствиями, доступными моему возрасту, и живу по правилам, установленным для молодых людей». А согласно Горацию, даже суровый моралист Катон был вполне либерален в этих вопросах. Гораций говорит в «Сатирах» (i, 2, 31 и далее):

Встретив знакомого раз, от девок идущего, «Славно!» —
Мудрый воскликнул Катон, изрекая великое слово:
«В самом деле: когда от похоти вздуются жилы,
Юношам лучше всего спускаться сюда и не трогать.
Женщин замужних»[26].

Из подобных отрывков мы можем получить представление об истинном положении дел в раннюю эпоху, особенно из уверенного заявления Цицерона, что мораль предков была не настолько сурова, чтобы запрещать молодым людям иметь дело с проститутками. Значит, в этом отношении Рим не мог ко времени Цицерона сильно измениться или деградировать. Еще один интересный факт – Ливий (который утверждает, что впервые luxuria были принесены армией из Азии) пишет в своей первой книге, что, согласно некоторым источникам, Ларенцию, кормилицу Ромула и Рема, пастухи называли lupa. Но lupa означает и волчицу и женщину, которая отдается любому. Кроме того, Ливий вполне спокойно приводит такой рассказ из эпохи вскоре после царствования Порсены (ii, 18): «В этом году в Риме во время игр сабинские юноши из озорства увели несколько девок, а сбежавшийся народ затеял драку и почти что сражение. Казалось, что этот мелкий случай станет поводом к возмущению». Таким образом, даже в те времена в Риме были подобные фигуры.

Палдамус в книге «Римская сексуальная жизнь» (1833) на с. 19 привлекает внимание к тому факту, что «ни один письменный язык настолько не богат на слова, означающие самые грубые из физических сексуальных отношений, как ранняя латынь. Это хорошо видно по старым словарям, а именно словарям Нония и Феста. Все эти слова совершенно лишены жизнерадостной и игривой прелести; это выражения тупой чувственности». Можно также процитировать переводчика Плавта, Л. Гурлитта (Гурлитт был честным и непредвзятым исследователем истории цивилизации; тем не менее, рецензент презрительно отозвался о его труде, беспричинно обозвав его «полузнанием». Мы цитируем с. 15 его «Erotica Plautina»). Гурлитт пишет: «В эпоху, прославившуюся своей очевидной нравственной деградацией, римляне придумали для себя идеальное прошлое. Доныне школьников заставляют читать отрывки из римских поэтов и прозаиков, которые изображают благородный, простой народ. Можно разрешить педагогам использовать эти отрывки, если не забывать, что реальность имела совсем иной аспект».

Безусловно, правда, что проституция и частые визиты молодых людей к проституткам были старым и общепризнанным обычаем в Риме; римлянам не пришлось ждать, чтобы этот обычай был занесен из Греции. Как мы уже говорили, чистота брака и защита девственности – это совсем другое дело; но для вульгарных и чувственных римлян требовать от молодых людей добрачного воздержания было бы абсурдно и неестественно.

Теперь обратимся к детальному обсуждению явлений, которые в Риме обозначались как «проституция» – каким бы односторонним ни мог показаться этот термин с современной точки зрения. Но сперва мы должны привлечь внимание к фундаментальной разнице между современной проституцией и свободными сексуальными взаимоотношениями у римлян. Сегодня проституткой обычно называют действительно «падшую» женщину, то есть выпавшую из класса уважаемых граждан. Но в Риме женщина, имевшая сексуальную связь с мужчиной вне брака, была либо рабыней (которая не боялась лишиться социального статуса) или вольноотпущенницей (аналогичная ситуация), либо свободно живущей представительницей высших классов, не лишившейся уважения к ее личности и к ее положению. Вполне возможно, что в особенно высокоморальных кругах ее называли безнравственной, но ясно одно: все, связанное с сексом, считалось совершенно естественным и невинным и было гораздо более доступно, чем в наши дни. Все эти дамы легкого поведения – от любовницы и музы знаменитого поэта до тысяч ее безымянных сестер – были прислужницами Венеры и Купидона; их сердца не разрывались от угрызений совести, и поэтому они не были столь низко падшими, как современные проститутки.

Среди этих жриц любви мы можем выделить вслед за Палдамусом несколько классов. Но очевидно, что женщина, удостоившаяся чести быть возлюбленной прославленного поэта, тем самым достигала более высокого социального положения, чем многие менее удачливые ее сестры, бесследно пропавшие в пучинах веков. В самом ли деле возможно выделить среди них высший и низший классы? Сомнительно. Но всегда и везде утонченные мужчины и женщины остаются в меньшинстве: действительно чувствительных людей очень мало. Поэтому нечего удивляться, когда нам много говорят о женщинах, служивших лишь преходящим чувственным усладам среднего римлянина, и мало о тех, кто ценился выше и был более почитаем. Катуллова Лесбия – кто бы она ни была в действительности, – разумеется, была личностью, и (если только все это не придумал поэт) она, разумеется, не была Ипсифиллой[27]. Поэтому, вероятно, было бы более справедливо сказать так: среди многих известных нам женщин – сексуальных спутниц римских мужчин – были действительно запоминающиеся личности, образованные и утонченные, и множество других, о которых мы знаем лишь то, что они удовлетворяли чувственные желания мужчин.

В другом разделе книги мы поговорим более подробно о женщинах, которые вдохновляли знаменитых поэтов. Палдамус, без сомнения, прав, когда говорит: «И кем были те женщины, которым посчастливилось прославиться в стихотворениях (красноречивых или не очень) их возлюбленных? Разумеется, они были не матроны, не замужние женщины из какого-либо общественного класса; и разумеется, они были не проститутки. Они составляли особое сословие женщин, в некоторых отношениях аналогичное вольноотпущенницам. Своим высоким образованием и многосторонностью они компенсировали отсутствовавшие у них права гражданства и привилегии. Иногда они даже отвергали эти права как ненужное бремя и образовали прослойку между аристократией и женщинами из низших классов – между matrona или materfamilias и meretrix>>. Сомнительно, справедливо ли причислять к этой прослойке таких женщин, как Саллюстиева Семпрония; она принадлежала к знатному семейству и была женой консула и матерью Децима Юния Брута Альбина, одного из убийц Цезаря. Следовательно, она не была женщиной, о которой можно судить лишь по ее сексуальной жизни. Я гораздо сильнее склонен видеть в ней одну из эмансипированных женщин, которых не понимали соседи, но не проститутку. Мы встречаем женщин такого типа и в истории, и в настоящее время; возможно, они принадлежат к особому типу, которых Блюхер (в своей известной книге «Роль сексуальной жизни», ii, 26) называет «свободными женщинами». «Свободные женщины, – пишет он, – принадлежат к промежуточному миру. Их дух находится под властью известного мужества; их внешние манеры говорят о живом и возбуждающемся характере, точно так же, как манеры мужчин-художников говорят о гамлетовской нежности и чувствительности. Свободная женщина считает свою принадлежность к женскому полу проблемой, – это видно либо по сознательному мастерству и утонченности, с которым она проводит свои любовные интриги, либо по борьбе за равенство с мужчинами, которые до тех пор притесняли ее своими правилами и законами. В своем окончательном и чистейшем воплощении свободная женщина – исследователь и пророк того, что сообщает женскому полу его наивысшую ценность – эроса… Но совершенно точно, что во все эпохи у всех народов эти два типа женщин всегда разделялись очень отчетливо и решительно, и их преследовали или прославляли в соответствии с тем, насколько сильно их боялись. Но хотя эти женские типы являются предметом общественного суждения, мы не должны считать их общественными типами. Они – природные феномены. Одна женщина рождается женой, другая – проституткой; и ни одна женщина, рожденная для свободной любви, не станет женой посредством брака».

Идеи Блюхера подтверждаются тем, что среди наиболее выдающихся римских гетер (если использовать это слово в блюхеровском смысле) были актрисы и танцовщицы, а если спуститься на уровень ниже, то и арфистки и другие музыканты (такие женщины подпадают под блюхеровское определение «гетеры» вместе с эмансипированными женщинами, которые освободились от старой морали и получали у старых римлян прозвище «развращенных»). Большим любителем таких женщин был Сулла (как уже говорилось выше); Цицерон обедал с некоей Киферис («Письма к близким», ix, 26); а судя по одному замечанию Макробия, философы особенно любили общество таких «образованных гетер» – что несложно понять.

Но граница между проституткой и женщиной свободного образа жизни, которая не любила за деньги, была очень зыбкой. Это видно из указа начала I века н. э., времен Тиберия: указ запрещал женщинам, чьи деды, отцы или мужья были римскими всадниками, продаваться любовникам за деньги (Тацит. Анналы, ii, 85). В раннее время подобные случаи, конечно, происходили гораздо реже, поскольку у женщины было меньше возможностей расстаться со своей социальной позицией матроны, укреплявшейся столетиями.

Теперь рассмотрим истинную проституцию в раннем Риме, то есть те случаи, когда женщина сознательно желала получать деньги, предоставляя свое тело для сексуальных услуг. Сперва мы должны указать, что в течение столетий государство не замечало этой проблемы. Моммзен пишет в «Римском уголовном праве»: «Снисходительное отношение Римской республики к невоздержанности тесно связано с общим упадком нравственности и появлением распущенности, бесстыдства и откровенности». Мы приводим это утверждение лишь как свидетельство отношения к этому вопросу в раннем Риме, не соглашаясь с подразумевающимся подтекстом – что закон в данном случае был великодушен. Законы Августа о нравственности не содержали абсолютно ничего нового; в моммзеновском смысле ситуация не «улучшилась». Но факт остается: первоначально римляне не знали юридического запрета на иные, помимо брачных, сексуальные связи, хотя, согласно Тациту («Анналы», ii, 85), эдилы вели официальный список проституток, «в соответствии с принятым у наших предков обыкновением».

Однако актрисы, флейтистки и танцовщицы, предававшиеся свободной любви, не заносились в этот список и не считались проститутками. Если проституцией занимались высокопоставленные женщины (то есть из аристократических кругов), они уже во время Самнитской войны (Ливий, х, 31) подлежали штрафу. Позже, во время войны с Ганнибалом, их действительно наказывали ссылкой (Ливий, xxv, 2). Соответственно, любая женщина, не принадлежащая к старой аристократии, пользовалась в своей сексуальной жизни такой свободой, какой сама желала, за единственным исключением – профессиональные проститутки должны были быть внесены в эдильский список. Когда суровый Тацит говорит, что это занесение в списки проституток считалось наказанием («Наши предки думали, что признание вины было для развратных женщин достаточным наказанием»), он забывает, что очень немногие из женщин, отдававших свое расположение даром или за деньги, придавали какое-либо значение своей репутации в глазах правящего класса. Иначе было бы бессмысленно запрещать женщинам благородного происхождения записываться в эти списки, как они делали, чтобы жить свободно.

Настоящие профессиональные проститутки из этих списков были исключительно рабынями. Женщины свободного образа жизни были, как правило, бывшими рабынями, вольноотпущенницами; по крайней мере, они точно не были римлянками по рождению.

Неизвестно, когда в Риме открылся первый публичный дом. Плавт, без сомнения, знал про такие заведения. Их подробное описание можно опустить, поскольку оно приводится у Лихта в «Сексуальной жизни в Греции». Здесь можно лишь добавить, что они размещались во втором районе Рима, в квартале Субура, между холмами Целий и Эсквилин. Но согласно Ювеналу и другим авторам, дома, служившие борделями, находились и в Вике Патриции, рядом с цирком Максима, и за городскими стенами. Ювенал, Катулл и Петроний обычно называют их lupanaria; Ливий, Гораций и Марциал пользуются словом fornices. По lupanar, сохранившемуся в Помпеях, мы можем судить, что бордели имелись в каждом крупном провинциальном городе. Маленькие темные комнатушки с непристойными росписями оставляют впечатление грязного, нездорового места; однако даже в те времена принимались ограниченные меры против инфекционных болезней посредством стирки и мытья. (Более подробно об этом см.: Блох. Происхождение сифилиса, ii, с. 652 и далее.)

Содержатель борделя назывался leno, содержательница – lena, их профессия называлась lenocinium. Девушки в борделях были рабынями. Торговля этими служительницами похоти, должно быть, процветала. У Плавта («Перс», 665) за девушку, похищенную из Аравии, платят 100 мин. Сенека Старший («Контроверсии», i, 2, 3) описывает продажу похищенной девушки: «Она стояла нагая на берегу, и покупатель критиковал ее, осматривая и ощупывая все части ее тела. Хотите знать, чем кончился торг? Пират продал, сутенер купил». В одной из эпиграмм Марциала (vi, 66) содержатся интересные подробности:

Раз девчонка не слишком доброй славы,
Вроде тех, что сидят среди Субуры,
С молотка продавалась Геллианом,
Но в цене она шла все невысокой.
Тут, чтоб всем доказать ее невинность,
Он, насильно схватив рукой девчонку,
Целовать ее начал прямо в губы.
Ну чего ж он добился этим, спросишь?
И шести за нее не дали сотен![28]

Я придаю большое значение информации, которую приводит Розенбаум в «Истории сифилиса». Он говорит, что множество проституток селились рядом с цирком Максима и приставали к мужчинам, которых садистское удовольствие от игр приводило в сильное сексуальное возбуждение.

Кроме проституток, живших в борделях, в Риме и, без сомнения, в провинциальных городах было много девушек, которых содержали для сексуальных целей. Хозяева гостиниц, харчевен и пекарен часто заводили рабынь такого рода для ублажения своих посетителей (Гораций. Послания, i, 14, 21). Были и уличные проститутки – scorta erratica. Для них в латыни имелось множество названий: noctilucae (ночные бабочки); ambulatrices (по-бродяжки); bustuariae (смотрительницы могил), которые занимались своим ремеслом на кладбищах, а одновременно являлись профессиональными плакальщицами; и diobolariae (двухгрошовые), находившиеся на самом дне. Этот список можно продолжить. Местом работы этих женщин были углы улиц, бани, глухие уголки города, и – согласно Марциалу (i, 34, 8) – даже могилы и надгробия.

Большое число этих женщин легкого поведения, без сомнения, свидетельствует о спросе на их услуги. Кто были их клиенты? Во-первых и главным образом, молодые люди. Мы уже говорили о либеральных взглядах римлян на добрачное сексуальное поведение мужчин. Поэтому нет ничего удивительного в том, что молодые холостяки удовлетворяли свои инстинкты с проститутками. Но нельзя забывать и о другом. Согласно Кассию Диону («Римская история», 54, 16), в начале империи в Риме свободнорожденных женщин было гораздо меньше, чем мужчин. Согласно Фридлендеру, мужское население превышало женское на 17 процентов. Неизбежным последствием было то, что многие мужчины не могли жениться, даже если хотели, и поэтому им приходилось обращаться к проституткам.

Кроме молодых людей, основными клиентами проституток были солдаты, моряки, многие вольноотпущенники, рабы и мелкие торговцы; из Плавта мы узнаем, что в борделях иногда встречались представители криминального мира (Плавт. Пуниец, 831 и далее; «Псевдол», 187 и далее; Гораций. Эподы, 17, 20; Ювенал, viii, 173 и далее; Петроний. Сатирикон, 7).

Более поздние авторы, такие, как Светоний и Тацит, говорят, что бордели посещали и имели дело с проститутками особенно испорченные представители императорского дома. Но это ни о чем не говорит. Подобные сенсационные известия не могут считаться исторической правдой, хотя их приводит Мюллер в своей «Сексуальной жизни древней цивилизации» (1902) – книге, полезной исключительно лишь как собрание свидетельств.

Можно процитировать интересную работу Польманна «Перенаселение в древних городах в связи с коллективным развитием городской цивилизации» (1884). Он указывает, что «невообразимое скопление людей, живших буквально друг у друга на головах, было невозможно без разнообразных осложнений семейной жизни, без смешения полов и умножения соблазнов в такой степени, которая неизбежно подрывала мораль нации, тем более что она почти не имела противовеса в виде нравственного и интеллектуального просвещения масс». Мы можем предположить – хотя точных цифр у нас нет, – что проституция резко увеличилась, когда население Рима достигло миллиона. (В имперскую эпоху население города составляло 1–2,5 миллиона.) По крайней мере существенно, что в правление Калигулы был введен налог на проституток (Светоний. Калигула, 40), а содержателям борделей позже также пришлось платить налог (Лампридий. Александр Север, xxiv, 3).

Наконец, соответственное признание или презрение, которого удостоивались женщины подобного типа, является важным свидетельством взглядов римлян на сексуальную жизнь. Как и в случае с мужской гомосексуальностью, люди, развлекавшиеся с проститутками, не подрывали тем самым своей репутации, но женщины, принимавшие деньги в обмен на свои услуги, лишались уважения. По римским законам свободнорожденный мужчина не мог жениться на lena или lenone lenaue manumissa (содержательнице борделя или вольноотпущеннице содержательницы или содержателя борделя); а сенатор и его наследники не могли жениться на quaestum corpore faciens (женщине, жившей продажей своей тела). (Источник: Россбах. Исследование римского брака. С. 467.) С другой стороны, сводник мог стать римским гражданином (Ювенал, vi, 216) – еще одно доказательство, что Рим был исключительно мужским государством и что только женщина, занимавшаяся проституцией, подлежала вековечному осуждению. Была и внешняя разница: «бесчестные женщины», особенно проститутки, должны были носить другую одежду, чем уважаемые девушки и матроны; а именно в качестве верхней одежды им полагалась только тога, которая была исключительно мужским одеянием (Гораций. Сатиры, i, 2, 63 и 82).

Глава 2Римляне и жестокость

В нравоучительных легендах из римской истории прослеживается общая тема о том, что римляне прежних времен были суровым, но простодушным и честным народом. Нам говорят, что они не находили удовольствия в жестокостях, примером которых служат охота и гладиаторские бои, так широко распространенные в позднем Риме. Ранних римлян якобы не радовали всяческие ужасы, и лишь иностранное влияние со временем превратило «благородных» римлян древних времен в «деградировавший» народ, самые худшие стороны которого все чаще и чаще давали о себе знать в эпоху императоров. В итоге он пал так низко, что только полный переворот – решительная перестройка всего способа существования нации – спас человечество от окончательного погружения во мрак и полной «моральной деградации» – или как бы ни называли это явление другие авторы.

Я не могу разделить мнение, основными творцами которого являются авторы христианского толка. С того момента, как я приступил к исследованию римской цивилизации, мне казалось необъяснимым, каким образом народ, столь предрасположенный к чистоте и честности, мог внезапно подпасть под влияние какой-то необычайной и таинственной силы и превратиться в нечто совершенно иное – в грубое, аморальное и жестокое общество. Напротив, мне становилось все яснее, что нация, развитие которой идет от грубой и примитивной чувственности к бесспорным признакам садистских наклонностей, всегда должна была обладать по крайней мере теми чертами, которые свидетельствовали бы о такой предрасположенности. Можно возразить, что римляне, получавшие удовольствие от садизма, были совершенно иным народом: что в нем не осталось и следов тех простых и честных земледельцев, которые одолели армию Ганнибала, так как многочисленные последующие войны практически уничтожили старое римское племя. Так или иначе, именно правящие классы сами положили начало вышеупомянутым отвратительным забавам, и в эпоху империи мы встречаем много блестящих имен (вспомним лишь про представителей нескольких императорских семей), ответственных за эту деградацию.

Но факты не таковы, какими их доселе представляли. Даже в древние времена с их якобы незамутненной чистотой у римлян проявлялись многочисленные черты, которые, будучи обращенными в другую сторону, привели бы к тем же самым садистским наклонностям, которые порождают у нас – вследствие наших представлений – чувство ужаса и удивления. Основа характера римлян всегда была одна и та же. В ней ничего не изменилось, за исключением сферы применения, пределов, в которых она нашла свое выражение. Далее мы рассмотрим, в чем конкретно она проявлялась. Итак, мой вывод – жестокость и зверство были исконными характеристиками римлян, а не поздними заимствованиями, чужеродными для первоначально «неиспорченного» народа.

В моих исследованиях полезным руководством служила книга венского психоаналитика Штекеля «Садизм и мазохизм». Согласно этой книге, «жестокость является выражением ненависти и властолюбия». Иными словами, жестокость часто выступает зримым практическим воплощением властолюбия. Но вряд ли можно найти более чистое воплощение властолюбия, чем Рим, и самые лучшие римляне иначе и не представляли себе свое государство. Достаточно одного примера. Вспомним процитированную в начале книги строку из «Энеиды», сочиненной величайшим римским поэтом Вергилием: пусть другие народы, говорит он, занимаются искусством и науками, но.

Tu regere imperio populos, Romane, memento…[29]

Самые прославленные и знаменитые римляне – к какой бы партии они ни принадлежали – всегда действовали в соответствии с этим идеалом. Они неизменно считали себя хозяевами мира по божественному праву. Можно ли найти более очевидное воплощение властолюбия? Мы увидим в ходе нашего исследования, что римский народ, который в самые древние времена видел свое предназначение в завоевании мира, никогда не отказывался ни от одного инструмента власти (каким бы жестоким он ни был) для достижения этой цели. И нам станет ясно, что вся социальная жизнь римлян, их отношение к образованию детей, к женщинам и рабам, к наказанию преступников, целиком определяется единственным побуждением – властолюбием. Следовательно, если верно (как утверждает Штекель), что властолюбие часто находит выражение в жестокости, не нужно удивляться, когда мы находим у римлян ранних времен много тех черт, которые в более позднее время, обратившись на иные цели, наполняют нас ужасом.

Ницше описывает подъем древней аристократии, и это описание вполне применимо к росту Римского государства. Отрывок из его труда «По ту сторону добра и зла» (афоризм 262) гласит: «Посмотрим же теперь на какое-нибудь аристократическое общество… мы увидим там живущих вместе и предоставленных собственным силам людей, которые стремятся отстаивать свой вид главным образом потому, что они должны отстаивать себя или подвергнуться страшной опасности быть истребленными. Тут нет тех благоприятных условий, того изобилия, той защиты, которые благоприятствуют варьированию типа; тут вид необходим себе как вид, как нечто такое, что именно благодаря своей твердости, однообразию, простоте формы вообще может отстаивать себя и упрочить свое существование при постоянной борьбе с соседями, или с восставшими, или угрожающими восстанием угнетенными. Разностороннейший опыт учит его, каким своим свойствам он главным образом обязан тем, что еще существует и постоянно одерживает верх, наперекор всем богам и людям, – эти свойства он называет добродетелями и только их и культивирует. Он делает это с суровостью, он даже хочет суровости; всякая аристократическая мораль отличается нетерпимостью, в воспитании ли юношества, в главенстве ли над женщиной, в семейных ли нравах, в отношениях ли между старыми и молодыми, в карающих ли законах (обращенных только на отщепенцев): она даже саму нетерпимость причисляет к числу добродетелей под именем «справедливость». Таким образом, на много поколений вперед прочно устанавливается тип с немногими, но сильными чертами, устанавливается вид людей строгих, воинственных, мудро-молчаливых, живущих сплоченным и замкнутым кругом (и в силу этого обладающих утонченным пониманием всех чар и nuances общества); постоянная борьба со всегда одинаковыми неблагоприятными условиями, как сказано, является причиной того, что тип становится устойчивым и твердым»[30].

Поскольку эти объяснения Ницше относятся к подъему Римского государства, его последующие замечания сильно помогают нам понять дальнейшее развитие, так называемую «деградацию» этого народа в последующие эпохи. Ницше продолжает: «Но наконец наступают-таки благоприятные обстоятельства, огромное напряжение ослабевает; быть может, уже среди соседей нет более врагов, и средства к жизни, даже к наслаждению жизнью, проявляются в избытке. Одним разом разрываются узы и исчезает гнет старой культивации: она перестает уже быть необходимым условием существования – если бы она хотела продолжить свое существование, то могла бы проявляться только в форме роскоши, архаизирующего вкуса. Вариации, в форме ли отклонения (в нечто высшее, более тонкое, более редкое) или вырождения и чудовищности, вдруг появляются на сцене в великом множестве и в полном великолепии; индивид отваживается стоять особняком и возноситься над общим уровнем. На этих поворотных пунктах истории чередуются и часто сплетаются друг с другом – великолепное, многообразное, первобытно-мощное произрастание и стремление ввысь, что-то вроде тропического темпа в состоянии растительного царства, и чудовищная гибель и самоуничтожение благодаря свирепствующим друг против друга, как бы взрывающимся эгоизмам, которые борются за «солнце и свет» и уже не знают никаких границ, никакого удержу, никакой пощады, к чему могла бы обязывать их прежняя мораль. Ведь сама эта мораль и способствовала столь чудовищному накоплению сил, ведь сама она и натянула столь угрожающе тетиву лука: теперь она «отжила» свой век, теперь она становится отжившей».

Примерно так же мне представляется римский садизм. Неустанное стремление к власти было неотъемлемой чертой римского характера, и в ходе борьбы с другими народами римляне не отказывались ни от одного шага, казавшегося хоть в малейшей степени необходимым для завоевания господства – необходимым и, так сказать, «хорошим» с точки зрения превращения Рима в мировую империю. Позже, когда это властолюбие лишилось какой-либо цели, оно было вынуждено обратиться на самое себя или на порабощенных подданных; иначе же оно бесцельно растрачивалось в непрерывно усиливавших свой накал цирковых зрелищах с поединками людей и зверей. Если бы римляне по своей природе, как греки, были способны оценить высшие достижения цивилизации, они бы, как можно предположить, нашли бы другие возможности для утоления и сублимации своего властолюбия – например, создавая великие произведения искусства или строя социально совершенное государство. Но поскольку такие возможности у них отсутствовали, они создали римское законодательство, эту утонченно-очищенную кодификацию их властолюбия; людские массы, однако, не могли придумать для себя ничего, кроме зверских развлечений. Поэтому не случайно, что дикие садистские оргии, в которые превратились цирковые игры, достигли наивысшего пика в позднем Риме. Именно тогда римское властолюбие лишилось своей первоначальной цели – покорения мира и охраны своей власти от непрерывных нападений внешних врагов. С эпохой принципата началось и царствование «вечного мира», оказавшееся более-менее долговечным.

После этого вступления мы перейдем к отдельным фазам развития римского садизма, если его можно так назвать. Было бы бессмысленно давать полный обзор бесчисленных свидетельств, так как в итоге получилась бы история морали, представлявшая собой антологию из объемистого труда Фридлендера. Наша цель – привести лишь некоторые характерные примеры.

Древний римлянин, каким мы его знаем, смотрел на внешний мир главным образом как его покоритель и враг. Однако враг может быть великодушным; он может удовольствоваться покорением тех, кто противится его воле, в то же время обращаясь с ними милосердно. Римляне же с самого начала своих завоеваний были суровы, а порой жестоки и грубы. Не случайно поэтому, что внешними символами римской власти были ликторские fasces – связка прутьев с топором посередине. Но это был не только официальный символ, но и средство наказания. Так, например, Цицерон увидел во сне юного Августа: «Будто отрок с благородным лицом спустился с неба на золотой цепи, встал на пороге Капитолийского храма и из рук Юпитера принял бич» (Светоний. Август, 94). Ювенал (х, 109) также говорит, что Цезарь, покорив римлян, привел их к плети.

1. Образование

Образование в Древнем Риме проходило под бичом, символом властолюбия. В каждом человеческом сообществе существует неизменная связь между идеалом, которому подчинено сообщество, и методом обучения детей, поскольку в конечном счете их обучают, чтобы они воплощали этот идеал. Народ, чей девиз – власть, следовательно, будет воспитывать своих детей в соответствии с этим девизом, то есть жестко, безжалостно, не принимая во внимание истинные задатки каждого отдельного ребенка. Если воля ребенка направлена на другие предметы, она должна быть подавлена; поэтому такое обучение должно включать в себя наказания – суровые, даже жестокие, если словесные увещевания не достигнут цели. Под суровым обучением мы должны понимать не только обучение средствами наказания: ребенок незамедлительно вводится в сферу деятельности, в которой имеются наилучшие условия для приобретения желаемых навыков и их практического применения. Риму были нужны закаленные воины и крепкие земледельцы – и, значит, все остальное оказывалось ненужным и, в сущности, нежелательным. По крайней мере, таким этот старинный метод воспитания, казавшийся римлянам идеальным, виделся в последующие эпохи. Вспомним наставления Горация в знаменитых «Римских одах», этих предостережениях упадочнической эпохе («Оды», iii, 2):

Военным долгом призванный, юноша.
Готов да будет к тяжким лишениям;
Да будет грозен он парфянам.
В бешеной схватке копьем подъятым.
Без крова жить средь бранных опасностей.
Пусть он привыкнет[31].

И в другом месте («Оды», iii, 6, 37 и далее):

То были дети воинов-пахарей,
В полях ворочать глыбы привыкшие.
Киркой сабинской и по слову.
Матери строгой таскать из леса.
Вязанки дров[32].

У Дионисия Галикарнасского («Римские древности», ii, 26) мы читаем: «Римский законотворец дал отцу полную власть над сыном в течение всей его жизни. Отец мог держать сына в заключении, пороть его, заставлять, как раба, трудиться в поле и убить его. Все это он мог сделать, даже если сын уже занимался политикой, получал высокую должность или успел прославиться своим общественным духом. В силу этого закона часто случалось, что знаменитых людей, выступавших с трибуны против Сената и за народ, отцы стаскивали с трибуны и подвергали такому наказанию, какое выбирали сами».

Этот отрывок говорит о безоговорочном праве наказывать и даже убивать ребенка. Отец, как абсолютный повелитель в семье, обычно имел право наказывать любого члена семьи, вплоть до вынесения им смертного приговора. Такое абсолютное владычество более чем подходит для государства, построенного на принципе власти и завоевания.

Вполне понятно, почему наши источники редко упоминают физические наказания, которым отцы могли подвергать сыновей. Такие наказания были повседневным событием, вполне банальным и считавшимся само собой разумеющимся; фиксировались только особенно вопиющие случаи. Так, Светоний пишет в жизнеописании императора Отона, что в молодости тот был «такой мот и наглец, что не раз бывал сечен отцом».

Но хотя мы мало знаем о применении этих наказаний в римской семье, о наказаниях в римских школах до нас дошло гораздо больше сведений. Невозможно с точностью сказать, когда в Риме была основана первая школа. Согласно мифу, Ромул и Рем ходили в школу в Габиях. Ливий и Дионисий говорят о школах в Фалериях и Тускуле. Ясно, что в те древние времена учителя обучали детей навыкам чтения, письма, счета и основам законодательства. Через какое-то время после войн с Ганнибалом к обучению начали привлекать грамматиков или литтератов. Эти термины означали греческих грамматистов, которых сперва содержали лишь немногие процветающие или особо заинтересованные семьи. Светоний говорит («О грамматиках», I): «Грамматика [под чем он подразумевает полный курс языка] в Риме в прежние времена не пользовалась не только почетом, но даже известностью, потому что народ, как мы знаем, был грубым и воинственным и для благородных наук не хватало времени. И начало ее было скромным: древнейшие ученые, которые в то же время были поэтами и наполовину греками (я говорю о Ливии и Эннии, которые, как известно, учили в Риме и на родине на обоих языках), только переводили греков или же читали публично собственные латинские сочинения».

Так называемые грамматисты, вероятно, впервые попали в Рим в качестве частных учителей в знатных семьях, а позже, очевидно, обзаводились постоянно расширяющимся кругом юных учеников, который в конце концов превращался в школу. Государство не обращало внимания на эти школы, поскольку посещать их было необязательно. Тем не менее в более поздние времена в Риме, очевидно, этих школ было столько, что они конкурировали друг с другом, и ученики переходили от дорогих учителей к более дешевым.

Наказания в этих школах обычно были очень суровыми, если не сказать – жестокими. В этом отношении сходятся все доступные нам источники. Светоний рассказывает о знаменитом учителе Орбилии, с розгой которого был хорошо знаком юный Гораций: «Нрава он был сурового, и не только по отношению к соперникам-ученым… а и по отношению к ученикам»; о том свидетельствует и Гораций, называя его «драчливым», и Домиций Марс, когда говорит: «Те, которых Орбилий бивал и линейкой и плеткой».


Орудиями наказания, упоминавшимися в наших источниках, были, во-первых, ferula – связка прутьев, отчасти из березовых ветвей, подобно розгам XIX века, отчасти из ветвей одного южного кустарника; во-вторых, flagrum или flagellum – плетка из кожаных полос, в основном применявшаяся только для наказания рабов; и, наконец, scutica – тоже плетка, но с менее сильным ударом, сделанная из более мягкой кожи, чем flagellum из крепкой и прочной воловьей шкуры. У Горация («Сатиры», i, 3, 117) мы читаем, что эти орудия классифицировались по их силе:

Нужно, чтоб мера была, чтоб была по проступку и кара,
Чтоб не свирепствовал бич, где и легкой хватило бы розги.
Впрочем, чтоб тросточкой ты наказал заслужившего больше,
Этого я не боюсь![33]

Не сталкиваемся ли мы здесь с намеком на садистскую идею: «Ты, конечно, всегда предпочтешь назначить наказание посуровее»?

Наконец, была fustis, трость, аналогичная нашей, но которая, похоже, реже использовалась для наказания учеников. В послании Авсония (22) мы находим интересное описание школьных наказаний в поздний период римской истории, которые в этом отношении, кажется, нисколько не отличаются от более ранней эпохи.

Поэт адресует послание своему отпрыску, чтобы подбодрить его перед поступлением в школу. Он пишет:

Есть и у Муз забавы свои, мой маленький внучек…
…не всегда нависает.
Властный учительский крик и пугает немилая строгость.
Время занятий и время досуга идет чередуясь…
 Не был кентавр фессалийский Хирон Пелееву сыну.
Пугалом; не был Атлант, потрясавший лесною сосною,
Страшен Амфитриониду; о нет! По-доброму кротки,
Ласковой речью они сердца покоряли питомцев.
Так не тревожься и ты, свистящие слыша удары.
В школе и над собой седины свирепые видя.
Страх обличает того, кто слаб; а тебе ведь бояться.
Нечего – будь же тверд: когда просыпаешься утром,
Пусть не смущают тебя ни всхлесты, ни вскрики, ни страхи,
Ни потрясаемый жезл тростяной, ни открытые розгам.
Спины, ни плетка, предательски скрытая в ножнах…
Все это лишь показной и вовсе не надобный ужас[34].

Этот отрывок интересен по нескольким причинам. Добрый дедушка не отрицает того факта, что в каждой школе имеются различные орудия наказания – не только обыденные розги, но и ужасная кожаная плетка, которая в данном случае была, очевидно, сделана из более мягкого материала, нежели крепкая воловья шкура, чтобы уменьшить жестокость наказания. Тем не менее, поэт называет ее fallax (предательской), потому что ее удары все равно достаточно болезненны. Ранний комментатор этого отрывка отмечает, что данный инструмент состоял из деревянной рукоятки, к которой прикреплены три полосы шириной в палец человека, и использовался для порки ad nates (по ягодицам).

На фреске из Помпей мы видим еще более ясное изображение наказания в римской школе. Действие происходит под одной из колоннад, многочисленных во всех городах, где проводились публичные занятия. Сзади изображены несколько мальчиков, которых можно распознать по их длинным рубахам. Они сидят, поглощенные изучением рукописных свитков, в то время как пожилой, крепкий бородатый учитель стоит впереди, отдавая им приказания. За ними видны несколько праздных зрителей, а может быть, тоже ученики. На переднем плане справа представлена сцена наказания. Вполне развитый 14 – 15-летний мальчик, но сохранивший некоторые детские черты, совершенно голый, если не считать узкой набедренной повязки, лежит на плечах мальчика, стоящего перед ним с согнутыми коленями и держащего в своих руках вытянутые руки жертвы. Другой же мальчик, стоящий на коленях сзади, крепко держит наказуемого за вытянутые ноги, так что последний не избегнет ни одного направленного на него удара. За этой группой стоит молодой человек, замахнувшийся зажатым в правой руке орудием наказания, очевидно описанной выше ферулой. Искаженное криком лицо жертвы художник сознательно обратил к зрителю, чтобы ясно показать, что мальчик уже подвергся множеству свирепых ударов. Это очевидно также из положения мальчиков, которые держат наказуемого: они нагнули головы, будто боятся, как бы и их не задела ужасная розга. Вся сцена невольно напоминает картину наказания раба, также изображая порку голого тела – грубое и жестокое деяние, слишком суровое, чтобы быть обыденным.

Какую цель преследовал явно неискушенный художник, создавая эту картину? Было ли это лишь воспроизведение любопытной сценки из повседневной жизни? Или же он фиксировал особо характерную сцену, выделяющуюся своей уникальностью, намеренно ли он старался добиться садистского эффекта? В данном случае стремление не допускать наготы, которое порой проявлялось у римлян, не мешало вынесению таких наказаний; они были обыденным делом и в Германии «в старые добрые времена».

В романе Апулея («Метаморфозы», ix) мы находим любопытную литературную параллель к этому изображению в сцене наказания юного обольстителя потерпевшим мужем. Оно интересно описанием порки подростка. Муж застал его со своей неверной женой и, после того как сам ублажил себя с ним, выпорол его с помощью двух рабов. «Quam altissime sublato puero ferula nates eius obver-berans»[35], – читаем мы в оригинале. Следовательно, таким наказаниям подвергались дети и подростки. Следует подчеркнуть, что в этом отрывке муж обращается с юношей как с ребенком и намеревается в первую очередь унизить его этим наказанием, то есть не признает в нем взрослого.

В заключение можем задаться вопросом: раздавались ли когда-нибудь в Риме протесты против столь жестоких наказаний для детей? По крайней мере, несколько таких протестов дошли до нас. Один из наиболее важных принадлежит ритору Квинтилиану, жившему около 35–95 годов н. э. Дав много полезных советов по духовному образованию юношей, он пишет в «Institutio Oratoria»: «Я полностью против обычая телесных наказаний при обучении, хотя он широко распространен и не осуждается даже Хрисиппом. Во-первых, эти наказания отвратительны, годятся только для рабов и безусловно рассматривались бы как оскорбление, если им подвергать не детей. Далее, ученик, чей разум слишком загрубел, чтобы его исправить выговорами, станет так же безразличен к побоям, как и худший из рабов. Наконец, эти меры будут совершенно ненужными, если учителя проявят терпение и участие. Но в наши дни учителя настолько небрежны, что предпочитают наказывать учеников за дурные поступки, вместо того чтобы направить их на верный путь. Кроме того, если понуждать ребенка побоями, то что делать с юношами, на которых страх не подействует, а учиться которым нужно гораздо большему? И задумайтесь, какими постыдными, какими непристойными могут оказаться последствия, вызванные у жертвы болью или страхом. Чувства стыда гложет и лишает сил душу ребенка, заставляет его таиться по темным углам. А если мы проявим небрежение при выборе учителей и наставников, я и подумать боюсь, как постыдно эти презренные могут злоупотреблять своим правом… Но оставим эту тему – о ней сказано уже достаточно». Читая эти слова, мы вынуждены задаться вопросом: можно ли считать рассмотренную выше сцену на фреске, происходившую на глазах у публики, одним из постыдных случаев злоупотребления правом наказывать? И что еще нужно, чтобы оправдать слова Квинтилиана?

Мальчиков, совершивших воровство, но слишком юных, чтобы наказывать их наравне со взрослыми, подвергали порке березовыми розгами. Мы читаем об этом у Геллия («Аттические ночи», vi, 18).

2. Завоевания

Но все страдания, которые римским детям, особенно мальчикам, приходилось терпеть из-за суровой дисциплины в школе и дома, были мелочью по сравнению с наказаниями, которым римляне подвергали своих врагов, рабов и преступников.

Из-за обилия сохранившихся свидетельств приведем лишь несколько характерных примеров. Напомним цитату из Ницше: «Мы увидим там живущих вместе и предоставленных собственным силам людей, которые стремятся отстаивать свой вид главным образом потому, что они должны отстаивать себя или подвергнуться страшной опасности быть истребленными». Как мы знаем, крохотной римской общине в первый век ее существования постоянно угрожали могущественные враги, против которых Рим несколько столетий вел борьбу не на жизнь, а на смерть. Неудивительно, что эти битвы сопровождались ужасающим кровопролитием, и легко можно понять, почему римляне всегда прибегали к жестоким методам для сохранения господства над покоренными народами. Точно так же нетрудно сделать вывод (хотя этому факту ранее не уделялось достаточно внимания), что у народа, который столетиями жил в состоянии войны, культивировались именно те черты характера, которые впоследствии редуцировались в садизм.

Одним из самых опасных врагов Древнего Рима были самниты. Описывая войны с этим народом, Ливий приводит много важных для нас подробностей. Например, во время войны, которая шла примерно в 330–300 годах до н. э., жители города Сора перешли на сторону самнитов и убили римских колонистов (этот город был римской военной колонией, то есть самнитским городом с римским гарнизоном). Римляне не успокоились, пока им не удалось сурово покарать город. Они взяли город, убили всех мужчин, которые оборонялись, а из тех, кто сдался, отобрали 225 человек и отправили в Рим. Там пленников публично высекли на форуме и обезглавили, summo gaudio plebis, к великой радости плебеев, как подчеркивает Ливий. Полибий («История», i, 7) описывает аналогичный случай, когда таким же образом после пленения казнили 300 жителей города Регий. Судьба Капуи хорошо известна. Этот несчастный город во время войны с Ганнибалом перешел на сторону карфагенян, а позже был снова захвачен римлянами. Члены городского совета были схвачены, и, прежде чем в Риме успели отменить приказ, их привязали на старый жестокий манер к столбам, высекли и обезглавили. Остальных продали в рабство, а всю территорию города присоединили к Риму.

Если такая судьба ожидала власти покоренных городов, то простым людям тем более нечего было рассчитывать на пощаду от великодушного победителя. Вспомним судьбу Югурты или Верцингеторикса. Они, а также многие другие, менее известные, были удавлены рукой палача в подземной тюрьме на форуме, остатки которой сохранились до сих пор. После того как Тит разграбил Иерусалим, доблестного вождя евреев Симона бар Гиору провели по улицам Рима в триумфальной процессии. Затем, перед началом грандиозного жертвоприношения на Капитолии, которым увенчалась церемония, его подвели к краю Капитолийского холма, выпороли и сбросили вниз. Иосиф Флавий сообщает: «Когда было объявлено о его смерти, поднялось всеобщее ликование и тогда начались жертвоприношения»[36]. Все казни пленников проводились публично. В первую очередь обычай требовал, чтобы публично проводились порки, предшествовавшие казням, – они выступали как средство устрашения.

У Сенеки Старшего («Контроверсии», ix, 2, 10) мы читаем, что граждан на эту церемонию созывал специальный сигнал трубы. Нет необходимости останавливаться на психологическом эффекте, который производили регулярные посещения этих жестоких казней. Мы вынуждены лишь обратить внимание на то, что нет особой разницы между народом, привыкшим присутствовать на публичных казнях, и людьми, получающими удовольствие от кровавых гладиаторских игр. Ранее этому обстоятельству уделялось слишком мало внимания.

В первые столетия существования города римская жажда власти была направлена на покорение всех народов, противостоявших Риму. Когда эта цель была достигнута и под властью Рима оказался почти весь известный мир, жажда власти неизбежно обратилась на саму себя. Это четко понимал глубокий знаток психологии Тацит. Он пишет («История», ii, 38): «Жажда власти (potentae cupido), с незапамятных времен присущая людям, крепла вместе с ростом нашего государства и, наконец, вырвалась на свободу. Пока римляне жили скромно и неприметно, соблюдать равенство было нетрудно, но вот весь мир покорился нам, города и цари, соперничающие с нами, были уничтожены, и для борьбы за власть открылся широкий простор. Вспыхнули раздоры между Сенатом и плебсом»[37].

В этих внутренних конфликтах, представляли ли они усилия порабощенных масс улучшить условия своего существования или же межпартийную борьбу аристократов и демократов, которая сто лет раздирала Римское государство, у римлян снова и снова проявляется та же самая жажда власти, основанная на жестокости.

Здесь мы можем ограничиться несколькими особенно важными примерами. Известно, какое значение имела политика братьев Гракхов или могла бы иметь, если бы современники постигли истинный смысл и необходимость их аграрных реформ для судьбы Рима. Но в эпоху, когда Гракхов считали не более чем бунтовщиками и безумцами, они были обречены на мученичество. К этому периоду относятся особенно отвратительные примеры римского садизма. Вот что Плутарх рассказывает про гибель Тиберия Гракха и его сторонников: «Тиберий тоже бежал, кто-то ухватил его за тогу, он сбросил ее с плеч и пустился дальше в одной тунике, но поскользнулся и рухнул на трупы тех, что пали раньше него. Он пытался привстать, и тут Публий Сатурей, один из его товарищей по должности, первым ударил его по голове ножкою скамьи. Это было известно всем, на второй же удар заявлял притязания Луций Руф, гордившийся и чванившийся своим «подвигом». Всего погибло больше трехсот человек, убитых дубинами и камнями, и не было ни одного, кто бы умер от меча»[38]. Плутарх описывает и смерть Гая Гракха, младшего брата: «Тела обоих [Гая и его соратника Фульвия], так же как и всех прочих убитых (а их было три тысячи), бросили в реку, имущество передали в казну. Женам запретили оплакивать своих мужей, а у Лицинии, супруги Гая, даже отобрали приданое. Но всего чудовищнее была жестокость победителей с младшим сыном Фульвия, который не был в числе бойцов и вообще не поднял ни на кого руки, но пришел вестником мира: его схватили до битвы, а сразу после битвы безжалостно умертвили. Впрочем, сильнее всего огорчила и уязвила народ постройка храма Согласия, который воздвигнул Опимий, словно бы величаясь и гордясь, торжествуя победу после избиения стольких граждан!»[39]

Войны Мария и Суллы были не менее кровавыми. Веллей Патеркул («Римская история», ii, 22) пишет: «Марий тотчас же вступил в город, и его возвращение оказалось пагубным для граждан; самые выдающиеся и наиболее значительные граждане государства также обрели смерть разными способами».

Подобными жестокостями особенно отличался Сулла. Для него, считавшегося культурным человеком, они намного более непростительны, чем для Мария, который, по сути, оставался простым грубым солдатом. После одной из своих побед Сулла убил 8 тысяч пленников, а в другой раз приказал пронзить копьями 12 тысяч человек. Знамениты его проскрипционные списки – по ним были объявлены вне закона 90 сенаторов и 2600 всадников. Что это означало на практике, объясняет Аппиан в своих «Гражданских войнах» (i, 95):

«Все они, будучи захвачены, неожиданно погибали там, где их настигли, – в домах, в закоулках, в храмах; некоторые в страхе бросались к Сулле, и их избивали до смерти у ног его, других оттаскивали от него и топтали. Страх был так велик, что никто из видевших все эти ужасы даже пикнуть не смел».

Можно отметить, что в характере Суллы сочетались многие черты, которые можно найти и у императора Нерона. Плутарх говорит в своей биографии Суллы (2), что тот «был по природе таким любителем шуток, что молодым и еще безвестным проводил целые дни с мимами и шутами, распутничая вместе с ними, а когда стал верховным властелином, то всякий вечер собирал самых бесстыдных из людей театра и сцены и пьянствовал в их обществе, состязаясь с ними в острословии… в старости, по общему мнению, вел себя не так, как подобало его возрасту, и, унижая свое высокое звание, пренебрегал многим, о чем ему следовало бы помнить. Так, за обедом Сулла и слышать не хотел ни о чем серьезном и, в другое время деятельный и скорее мрачный, становился совершенно другим человеком, стоило ему оказаться на дружеской пирушке. Здесь он во всем покорялся актерам и плясунам и готов был выполнить любую просьбу. Эта распущенность, видимо, и породила в нем болезненную склонность к чувственным наслаждениям и неутолимую страсть к удовольствиям, от которой Сулла не отказался и в старости. Вот еще какой счастливый случай с ним приключился: влюбившись в общедоступную, но состоятельную женщину по имени Никопола, он перешел потом на положение ее любимца (в силу привычки и удовольствия, которое доставляла ей его юность), а после смерти этой женщины унаследовал по завещанию ее имущество»[40].

В другом параграфе этой биографии подчеркивается изменчивый характер Суллы: автор называет его от природы раздражительным и мстительным, и при этом столь жалостливым, что он то и дело давал волю слезам. Подобно Тациту, Плутарх пишет, что жажда власти «не дает человеку сохранить свой прежний нрав, но делает его непостоянным, высокомерным и бесчеловечным». Снова и снова он подчеркивает нечеловеческую страсть Суллы к мести. Но теперь мы уже не должны удивляться тому противоречию, что римляне считали подобного человека «великим», имея в виду, что он великий воин. Даже такой автор, как Валерий Максим, мог сказать по поводу этого противоречия лишь то, что «добродетель Суллы прорывалась сквозь опутавшие его оковы пороков и сбрасывала их…» и «если терпеливо сопоставить и сравнить эти поразительные различия и контрасты, можно увидеть две личности, жившие в Сулле, – распутного юнца и истинно доблестного мужа».

Сегодня мы можем сказать точнее. Переполнявшая Суллу жизненная сила позволяла ему любить мужчин так же страстно, как женщин, и находить столько же удовольствия в ужимках шутов, как и в безжалостном убийстве тысяч личных врагов. Она находила воплощение в самых разнообразных способах, не зная, однако, ничего подобного современным моральным ограничениям. Таким образом, пример Суллы блестяще подтверждает тот факт, что жажда власти зачастую реализуется в актах жестокости.

Позже, в связи с широким распространением гладиаторских боев, пленников перестали казнить сразу, а развозили по разным городам для участия в играх. Так поступили, например, в 44 году н. э., при Клавдии, с некоторыми пленными британцами, а позже, когда Тит взял Иерусалим, со многими пленными евреями. При Константине такая практика стала регулярной: его панегиристы восхваляли его именно за то, что он «доставлял людям радость тем, что оптом уничтожал их врагов – и какой триумф мог быть более утонченным?» («Панегирик xii», 23, 3).

3. Закон

В сущности, эти акты жестокости, обычные в отношении врагов, были лишь проявлениями сурового военного правосудия. Но и уголовные наказания в Древнем Риме были не менее жестоки. Моммзен в своей книге об уголовном законодательстве приходит к неизбежному, на его взгляд, выводу о том, что римское законодательство ограничивалось немногими традиционными формами наказания, не прибегая к утонченным пыткам. Но мы в ходе своего исследования покажем, что это мнение правомерно лишь при существенных оговорках. Опять же не станем приводить исчерпывающую историю римского уголовного правосудия, а ограничимся несколькими примерами, демонстрирующими его жестокость, часто принимавшую самые отталкивающие формы.

В самую древнюю эпоху – эпоху, которую мы лучше поймем при сопоставлении с более поздними временами, чем при знакомстве с достоверными источниками, – римскому законодательству был известен лишь один вид наказания: казнь. Посредством казни преступник искоренялся из сообщества, законы которого нарушал. Такова фундаментальная цель смертного приговора. Но казнь всегда имела некий священный аспект: ее могли понимать как приношение жертвы тому богу, против которого согрешил преступник. Моммзен полагает, что эта ритуальная сторона первобытных казней проявляется в том, что преступников убивали, как жертвенных животных. Он пишет: «При такой казни приговоренному связывали руки за спиной. Его приковывали к столбу, раздевали и пороли; затем клали на землю и обезглавливали топором. Эта процедура четко соответствует убийству жертвенного животного и обусловлена священным характером первобытных казней». Судя по таким древним казням, римляне, очевидно, полагали, что одна лишь смерть – наказание недостаточное. Ей должна предшествовать порка, чтобы преступник заранее прочувствовал смерть через мучения, так как смерть явно рассматривалась как своего рода освобождение. Она наступает мгновенно, а наказание должно заключаться в длительной боли, в пытке, на которую приглашена толпа зрителей (как мы уже обсуждали выше), пытке, которую всегда следует проводить публично, подобно театральному представлению. И как мы увидим, такая порка предписывалась как прелюдия к любой казни. Интересный отрывок из «Катилины» Саллюстия показывает, что порка рассматривалась как обязательный элемент, усиливающий всякое наказание. Вспомним суд над арестованными сторонниками Катилины и речь Цезаря, тщетно пытавшегося спасти их от смерти. Он заявил: «О наказании я, право, могу сказать то, что вытекает из сути дела: в горе и несчастиях смерть – отдохновение от бедствий, а не мука… Но почему не прибавил ты к своему предложению, чтобы их сперва наказали розгами?» Цезарь, следовательно, разделяет старое представление о том, что сама смерть – не наказание, и поэтому осужденного преступника нужно сперва высечь, чтобы он действительно был наказан. Светоний говорит про свирепого Калигулу (30): «Казнить человека он всегда требовал мелкими частыми ударами, повторяя свой знаменитый приказ: «Бей, чтобы он чувствовал, что умирает!» Не исключено, что мы ужасаемся знаменитому садизму Калигулы, не зная, что эта черта была присуща Древнему Риму вообще. Смерть сама по себе не являлась наказанием, и каждая казнь должна была обостряться предшествующей поркой. В этом проявлялась римская склонность к жестокости, с которой мы сталкиваемся постоянно.

Точнее говоря, уже в относительно раннюю эпоху считалось, что эта форма казни, применявшаяся и к свободным римским гражданам, и к побежденным врагам, недостойна свободного римлянина из правящего класса. Позже возникло представление, что только древние цари-деспоты могли подвергнуть такому наказанию свободного римлянина. Вот что Цицерон говорит в своей речи в защиту Рабирия (3, 10): «Эта заслуга… принадлежит прежде всего нашим предкам, которые, изгнав царей, не оставили в свободном народе и следа царской жестокости». И далее: «Во вкусе Тарквиния, надменнейшего и жесточайшего царя, эти твои слова, обрекающие на казнь, которые ты, мягкий и благожелательный к народу человек, повторяешь так охотно: «Закутай ему голову, повесь его на зловещем дереве». В нашем государстве, квириты, давно уже утратили силу эти слова, не только потерявшиеся во тьме веков, но и побежденные светом свободы»[41].

Так или иначе, несомненно, что примерно с момента возникновения республики каждый римский гражданин имел право апеллировать к народному собранию против смертного приговора, вынесенного магистратом (Цицерон. О государстве, ii, 31). Непреклонность, с которой исполнялись республиканские законы, видна из того, что Цицерона, нарушившего их, казнив сторонников Катилины, отправили в ссылку.

Конечно, критикуя римское республиканское законодательство, мы не должны забывать, что оно и не предполагало какого-либо гуманизма. Наоборот, оно было выработано правящим классом республики для узаконения своего единовластия и своей независимости от какого-либо отдельного правителя или должностного лица. Отсюда и следует, что народное собрание всегда могло вынести смертный приговор. Кроме того, только свободные граждане имели право апелляции. Опять же закон первоначально не запрещал военачальнику подвергать порке и казни любого своего подчиненного (в чине вплоть до центуриона) за трусость перед лицом врага (напр., Ливий, ii, 59). Лишь позднее военачальники были лишены этого права применительно к римским гражданам.

Другой вид смертной казни – вероятно, наиболее часто применявшийся римлянами – распятие. Это тоже очень старый обычай, и, хотя очень скоро он стал обычным способом казни рабов, первоначально предназначался не только для них. Ливий (i, 26) приводит весьма шокирующий рассказ о том, как победоносный Гораций убил свою сестру, которая оплакивала смерть своего жениха Куриация, убитого ее братом. Хотя, возможно, эта легенда была выдумана как объяснение старинного обычая; сам обычай, конечно, описывается Ливием так, как он должен был практиковаться в давние времена: «Свирепую душу юноши возмутили сестрины вопли, омрачавшие его победу и великую радость всего народа. Выхватив меч, он заколол девушку, воскликнув при этом: «Отправляйся к жениху с твоею не в пору пришедшей любовью! Ты забыла о братьях – о мертвых и о живом, – забыла об отечестве. Так да погибнет всякая римлянка, что станет оплакивать неприятеля!»

Черным делом сочли это и отцы, и народ, но противостояла преступлению недавняя заслуга. Все же Гораций был схвачен и приведен в суд к царю. А тот, чтобы не брать на себя такой прискорбный и неугодный толпе приговор и последующую казнь, созвал народный сход и объявил: «В согласии с законом, назначаю дуумвиров, чтобы они вынесли Горацию приговор за тяжкое преступление». А закон звучал устрашающе: «Совершившего тяжкое преступление да судят дуумвиры; если он от дуумвиров обратится к народу, отстаивать ему свое дело перед народом; если дуумвиры выиграют дело, обмотать ему голову, подвесить веревкой к зловещему дереву, засечь его внутри городской черты или вне городской черты». Таков был закон, в согласии с которым были назначены дуумвиры. Дуумвиры считали, что закон не оставляет им возможности оправдать даже невиновного. Когда они вынесли приговор, то один из них объявил: «Публий Гораций, осуждаю тебя за тяжкое преступление. Ступай, ликтор, свяжи ему руки». Ликтор подошел и стал ладить петлю.

Тут Гораций по совету Тулла, снисходительного истолкователя закона, сказал: «Обращаюсь к народу». Этим обращением дело было передано на рассмотрение народа. На суде особенно сильно тронул собравшихся Публий Гораций-отец, объявивший, что дочь свою он считает убитой по праву: случись по-иному, он сам наказал бы сына отцовскою властью. Потом он просил всех, чтоб его, который так недавно был обилен потомством, не оставляли вовсе бездетным. Обняв юношу и указывая на доспехи Куриациев… старик говорил: «Неужели, квириты, того же, кого только что видели вступающим в город в почетном убранстве, торжествующим победу, вы сможете видеть с колодкой на шее, связанным, меж плетьми и распятием?.. Ступай, ликтор, свяжи руки, которые совсем недавно, вооруженные, принесли римскому народу господство. Обмотай голову освободителю нашего города; подвесь его к зловещему дереву; секи его, хоть внутри городской черты – но непременно меж этими копьями и вражескими доспехами, хоть вне городской черты – но непременно меж могил Куриациев. Куда ни уведете вы этого юношу, повсюду почетные отличия будут защищать его от позора казни!»

Горация оправдали. «Совершив особые очистительные жертвоприношения, которые с той поры завещаны роду Горациев, отец перекинул через улицу брус и, прикрыв юноше голову, велел ему пройти словно бы под ярмом».

Эта история свидетельствует об эпохе, когда даже римских граждан за убийство наказывали позорной смертью на кресте. В данном случае речь идет о распятии, при котором преступника не прибивают к кресту, чтобы он умирал медленной смертью (как мы обычно представляем себе распятие); здесь мы встречаемся с едва ли не более жестоким методом, запрещенным при императоре Нероне, когда осужденного засекали до смерти. Преступника раздевали, покрывали ему голову, а на шею клали рогатку (furca). О том, как выглядела рогатка, мнения расходятся. Некоторые считают, что это была просто поперечина, к которой привязывали руки осужденного. Другие полагают, что это была деревянная рогатина, которую клали на плечи преступнику так, чтобы его голова попадала в развилку, а руки привязывали к концам рогатины, и таким образом он не мог избежать ударов бича.

Такой способ применялся при любой порке, даже не до смерти. Цицерон рассказывает о рабе, которого обвели вокруг цирковой арены с рогаткой на шее, только что отхлестав его розгами («О дивинации», i, 26, 55). Если осужденного приговаривали к порке до смерти, его секли непрерывно, пока он не умирал. Такой тип наказания впоследствии назывался more maiorum («по обычаю предков»). Однако в ранние годы империи его уже так редко применяли к свободным людям, что Нерон, узнав, что Сенат собирается казнить его именно таким образом, не знал, что это значит (Светоний. Нерон, 49). Что касается порки до смерти, такой тип распятия достаточно часто встречается в исторические времена, особенно по отношению к соблазнителям дев-весталок. Ливий сообщает, что во время войны с Ганнибалом некий Кантилий, писец жреца, обесчестил весталку Флоронию; его до смерти засекли розгами на форуме по приказу великого понтифика (Ливий, xxii, 57).

Но если порка лишь предшествовала той казни, которую мы обобщенно называем распятием, применялось другое орудие, называвшееся patibulum. Это была деревянная колодка, которая раскрывалась, закреплялась на шее и запиралась. Иногда это орудие могло удушить своего носителя, и это, конечно, был самый милосердный способ распятия. Однако обычно казнь проводилась по-другому: колодка закреплялась так, чтобы не задушить осужденного. Его руки либо веревками, либо гвоздями закреплялись на концах бруса. Затем жертву, висящую на брусе, поднимали на столб, врытый в землю; брус становился поперечиной креста.

Наконец, ноги жертвы прибивали к столбу и оставляли осужденного висеть, медленно умирая, или же в конце концов ускоряли его смерть, переломив ему бедренные кости. Различие между patibulum и настоящим крестом описывается у Исидора Севильского («Начала», 27, 34): «Наказание на patibulum менее жестоко, чем на кресте, потому что patibulum мгновенно убивает повешенного на нем человека, а человек, прибитый к кресту, мучается долго». Но постоянное использование слова affigere не оставляет сомнений, что осужденных гораздо чаще прибивали, чем вешали на patibulum.

Это был ужасный способ казни; но иногда и его было недостаточно. Всегда находятся люди столь жестокие, что они изобретают особые пытки. Например, невинного римского гражданина Вера исхлестали розгами по лицу. У Цицерона мы читаем, что рабов могли казнить, разрывая раскаленными докрасна щипцами. В любом случае метод казни осужденных рабов выбирал сам палач. Об этом говорится у Сенеки («Утешение к Марции», 20, 3): «Я вижу кресты, не одного вида, а разнообразные, каждому – свой крест. На некоторых жертвы повешены головой вниз, к другим прибиты за гениталии колом, на третьих висят, раскинув руки вдоль перекладины. Я вижу веревки и бичи, вижу машины, которыми можно истязать каждый член и каждый сустав».

Но разнообразные способы казни в Риме не исчерпывались обезглавливанием и распятием. В Двенадцати таблицах упоминается сожжение заживо как наказание за поджог. Позже это стало очень широко распространенным наказанием в армии за измену и дезертирство («Дигесты», xlviii, 19, 8, 2). Этот жестокий метод казни стал особенно частым при цезарях; к нему же относятся знаменитые «живые факелы» Нерона, о которых у нас имеется больше сенсационных россказней, чем достоверных свидетельств. Сенека описывает, «как напитывают горючей смолой тунику из горючей ткани» («Письма к Луцилию», 14); Марциал упоминает tunica molesta («мученическую рубаху»); Ювенал (i, 155) убеждает сатириков не нападать на Тигеллина, известного фаворита Нерона, иначе «ты засветишься, как факел, стоя, ты будешь пылать и с пронзенною грудью дымиться». Даже если следовать школе выдающегося философа Дрю и считать, что весь отрывок из Тацита, описывающий казнь христиан при Нероне, – позднейшая вставка, мы не можем сомневаться в реальном существовании казней на костре в духе «факелов Нерона». Этой казни, как и всякой другой, предшествовала порка.

Другим не менее древним способом казни было утопление в мешке. Ее назначали за убийство свободного человека или женщины, особенно родственника. В Двенадцати таблицах записано, что ворующий зерно подлежит распятию, а убийца – утоплению в мешке. При этом способе осужденного сперва секли с крайней жестокостью – четко предписывалось («Дигесты», xlviii, 9, 9) сечь его sanguineis virgis (окровавленными розгами), а затем засовывали в мешок из воловьей шкуры вместе со змеями, петухом, собакой или обезьяной. После этого мешок зашивали и бросали в Тибр или в море.

Из речи Цицерона («Речь в защиту Секста Росция», 25) мы узнаем кое-какие идеи, которыми обосновывалось это наказание: «Насколько мудрее были наши предки! Понимая, что на свете нет такой святыни, на которую рано или поздно не посягнула бы человеческая порочность, они придумали для отцеубийц единственную в своем роде казнь, чтобы страхом перед тяжестью наказания удержать от злодеяния тех, кого сама природа не сможет сохранить верными их долгу. Они повелели зашивать отцеубийц живыми в мешок и бросать их в реку. О, сколь редкостная мудрость, судьи! Не правда ли, они устраняли и вырывали этого человека из всей природы, разом отнимая у него небо, свет солнца, воду и землю, дабы он, убивший того, кто его породил, был лишен всего того, от чего было порождено все сущее. Они не хотели отдавать его тело на растерзание диким зверям, чтобы эти твари, прикоснувшись к такому страшному злодею, не стали еще более лютыми. Они не хотели бросать его в реку нагим, чтобы он, унесенный течением в море, не замарал его вод, которые, как считают, очищают все то, что было осквернено… Отцеубийцы, пока могут, живут, обходясь без дуновения с небес; они умирают, и их кости не соприкасаются с землей; их тела носятся по волнам, и вода не обмывает их; наконец, их выбрасывает на берег, но даже на прибрежных скалах они не находят себе покоя после смерти»[42].

С незапамятных времен рабов за кражу и свободных граждан за измену и переход на сторону врага сбрасывали с Тарпейской скалы. Ливий (xxiv, 20) рассказывает, как 370 плененных перебежчиков высекли на Форуме, а затем сбросили со скалы. Следует помнить, что подобное ужасное событие являлось одновременно жестоким зрелищем, и тогда мы поймем, что лишь маленький шаг отделяет такую казнь от гладиаторских боев.

Последние в наше время могут рассматриваться как самый причудливый и самый садистский способ казни, одновременно являющийся публичным зрелищем. Но прежде чем рассмотреть их более пристально, следует привести краткий обзор положения того класса, который во все времена был наиболее беззащитен перед проявлениями жестокости – рабов.

4. Рабство

Когда Шопенгауэр («Parerga», xi, 217) говорит, что есть множество старых и новых свидетельств в поддержку «убеждения, что человек превосходит тигра и гиену в жестокости и безжалостности», немало подобных свидетельств он мог найти в рассказах об обращении римлян с рабами. Известный ученый Бирт приложил много усилий, чтобы доказать, что в целом жизнь раба в Риме была не слишком ужасной. Но мы должны сделать вывод, что нарисованная им картина, пусть и корректная, все же страдает односторонностью. Нам не следует совершать такую же ошибку, но с противоположным знаком, поэтому мы обязаны признать справедливость всего, что говорилось о лучших сторонах римского рабства, которое иногда, возможно, было вполне необременительным. Но сейчас мы покажем другую сторону жизни раба в Риме.

Конечно, очевидно, что такую ценную собственность, как раба, никто не стал бы мучить и пытать непрерывно – и меньше всего в древние времена, когда у каждого человека было несколько рабов, рядом с которыми протекала вся его жизнь. Установлено, что первыми рабами в Риме были военнопленные. Возможно, как считает Моммзен, отсюда берут начало узы священных обязанностей, связывающие хозяина и раба. Так, рабу никогда не позволялось давать показания против своего хозяина. С другой стороны, государство всегда защищало хозяина от рабов, отправляло должностных лиц на поиск беглых рабов и приговаривало всех рабов в доме к смерти, если один из них убивал хозяина. Об этом идет речь в знаменитом пассаже из Тацита («Анналы», xiv, 42), и мы должны рассмотреть его подробно, так как он освещает истинное отношение закона к рабам, как бы мягко к ним ни относились их хозяева. Вот этот отрывок: «Префекта города Рима Педания Секунда убил его собственный раб, то ли из-за того, что, условившись отпустить его за выкуп на волю, Секунд отказал ему в этом, то ли потому, что убийца, охваченный страстью к мальчику, не потерпел соперника в лице своего господина. И когда в соответствии с древним установлением всех проживавших с ним под одним кровом рабов собрали, чтобы вести на казнь, сбежался простой народ, вступившийся за стольких ни в чем не повинных, и дело дошло до уличных беспорядков и сборищ перед Сенатом, в котором также нашлись решительные противники столь непомерной строгости, хотя большинство сенаторов полагало, что существующий порядок не подлежит изменению».

Знаменитый юрист Гай Кассий произнес пылкую речь в защиту жестокого закона. Тацит продолжает: «Никто не осмелился выступить против Кассия, и в ответ ему раздались лишь невнятные голоса сожалевших об участи такого множества обреченных, большинство которых бесспорно страдало безвинно, и среди них старики, дети, женщины; все же взяли верх настаивавшие на казни. Но этот приговор нельзя было привести в исполнение, так как собравшаяся толпа угрожала взяться за камни и факелы. Тогда Цезарь, разбранив народ в особом указе, выставил вдоль всего пути, которым должны были проследовать на казнь осужденные, воинские заслоны».

Блестящий ученый Стар в своем замечательном переводе Тацита справедливо указывает, что поведение толпы, требующей отменить жестокую казнь 400 невинных людей, разительно контрастирует с трусостью и жестокостью богатых и знатных сенаторов. Именно страх перед миллионами рабов, страдающих под игом богатых, вынуждал их настаивать на столь устрашающем приговоре.

Неумолимый закон делал положение рабов в Риме невыносимым. Раб был не человеком, а вещью, с которой ее хозяин мог обращаться по своему усмотрению. В «Институциях» Гая (i, 8, I) говорится: «Рабы находятся во власти их хозяев; у всех народов хозяева властны над жизнью и смертью рабов».

Поэтому мы не должны удивляться, что лишь немногие хозяева считали себя обязанными заботиться о старых и больных рабах. Катон Старший советует продавать «состарившихся волов, порченую скотину, порченых овец, шерсть, шкуры, старую телегу, железный лом, дряхлого раба, болезненного раба, продать вообще все лишнее»[43]. Цицерон однажды заявил, что в минуту опасности лучше облегчить корабль, выкинув за борт старого раба, чем хорошую лошадь. Это правда, что самые отвратительные жестокости по отношению к рабам имели место в позднюю эпоху, когда во владении отдельных лиц находилось огромное множество рабов; отсюда и поговорка «Сто рабов – сто врагов». Но Плавт, живший примерно за два века до Христа, показывает, что в жизни раба всегда присутствовали порки и постоянный страх перед распятием.

Об обращении с рабами в осажденном городе пишет Аппиан («Гражданские войны», v, 35). Речь идет о Перузии около 38 года до н. э.: «Подсчитав, сколько осталось продовольствия, Луций запретил давать его рабам и велел следить, чтобы они не убегали из города и не дали бы знать врагам о тяжелом положении осажденных. Рабы толпами бродили в самом городе и у городской стены, падая от голода на землю и питаясь травой или зеленой листвой; умерших Луций велел зарыть в продолговатых ямах, боясь, что сожжение трупов будет замечено врагами, если же оставить их разлагаться, начнутся зловоние и болезни».

Если бы с рабами в целом обращались как с людьми, то не было бы тех восстаний рабов, которые перерастали в настоящие войны. Диодор, понимавший это, пишет: «Когда чрезмерная власть вырождается в зверства и насилия, дух покоренных народов приходит в крайнее отчаяние. Любой, кому в жизни выпал жребий подчиненного положения, спокойно уступает право на славу и величие своему господину; но если тот обращается с ним не как с человеческим существом, он становится врагом своего жестокого хозяина».

Эти восстания изобиловали примерами невероятной жестокости. Отметим несколько особенно интересных моментов. Мы читаем у Диодора, описывающего восстание на Сицилии около 240 года до н. э. (xxxiv, 2): «Около шестидесяти лет после того, как Карфаген лишился власти над островом, сицилийцы процветали. Затем разразилось восстание рабов, и вот что было ему причиной: поскольку сицилийцы нажили огромную собственность и собрали колоссальные богатства, они покупали множество рабов. Рабов толпами пригоняли из темниц и сразу же клеймили особыми знаками. Молодых назначали в скотопасы, остальные получали подходящие занятия. Их труд был очень тяжелым, а одежду и пищу им почти не выдавали. Большинство находило себе пропитание разбоем; всюду происходили убийства, по стране бродили шайки разбойников. Губернаторы пытались положить этому конец, но не могли наказать этих рабов-разбойников, так как их хозяева были слишком могущественны. Им оставалось лишь бессильно взирать на разграбление страны. Хозяева в большинстве своем были римскими всадниками, и губернаторы их боялись, так как те были облечены властью судить всех уличенных в преступлениях чиновников. Рабы же не могли больше терпеть своего отчаянного положения и частых беспричинных наказаний; при всякой возможности они собирались и говорили о бунте и, наконец, набравшись решимости, перешли к действиям».

История этого восстания поражает нас своим безграничным ужасом. Диодор (там же) так описывает поступки восставших рабов: «Они врывались в дома и убивали всех подряд. При этом они не щадили даже грудных младенцев, а вырывали их из рук матерей и разбивали о землю. Ни один язык не повернется описать все чудовищные зверства, которые совершались над женщинами на глазах их мужей».

Диодор упоминает римского землевладельца Дамофила и его жену Мегаллис, прославившихся своей исключительной жестокостью. (Любопытный и важный факт: все имеющиеся у нас свидетельства единодушно говорят о жестоком обращении женщин с рабами.) Диодор пишет, что «Дамофил обращался со своими рабами с крайней жестокостью; его жена Мегаллис не отставала от него в наказании рабов, подвергая их всяческим зверствам». И далее: «Так как Дамофил был человек необразованный и незнатный, то безответственное обладание огромным богатством привело его от надменности к жестокости, и в итоге он навлек погибель на себя и на страну, покупая множество рабов и зверски обращаясь с ними: он клеймил тех, кто родились свободными, но попали в плен и были порабощены. Некоторых он заковывал и держал в темницах, других посылал пасти скот, не давая им ни нормальной пищи, ни необходимой одежды. Ни дня не проходило без того, чтобы он не наказывал кого-нибудь из рабов без должной причины, таким свирепым и безжалостным был он от природы. Его жена Мегаллис с не меньшим удовольствием назначала ужасающие наказания своим служанкам и рабам, которые находились под ее надзором».

Вся ненависть восставших рабов в первую очередь излилась на Дамофила и Мегаллис. Последнюю отдали рабыням, и те после истязаний сбросили ее живую с утеса; Дамофила же зарубили мечами и топорами. С поразительной скоростью на сторону восставших переходили все новые и новые люди – Диодор пишет о 200 тысячах повстанцев. Они выиграли несколько сражений с римской регулярной армией, но, будучи осаждены в нескольких городах (где испытывали такие чудовищные муки голода, что начали пожирать друг друга), в конце концов сдались. Пленников на старинный манер пытали, а затем сбрасывали со скал.

О восстании Спартака знают все. Оно было отмечено аналогичными ужасами. В конце концов последние уцелевшие восставшие – около 6 тысяч человек – были взяты в плен и умерли мучительной смертью на крестах, расставленных вдоль Аппиевой дороги.

Мы уже отмечали, что римские женщины прославились своей жестокостью к рабам. Приведем в доказательство несколько важных отрывков. Овидий так говорит об этом («Наука любви», iii, 235 и далее):

Волосы – дело другое. Расчесывай их беззапретно.
И перед всеми раскинь их напоказ по плечам.
Только спокойною будь, сдержись, коли станешь сердиться,
Не заставляй без конца их расплетать и сплетать!
Пусть служанка твоя от тебя не боится расправы:
Щек ей ногтями не рви, рук ей иглой не коли, —
Нам неприятно смотреть, как рабыня, в слезах и в уколах,
Кудри должна завивать над ненавистным лицом[44].

Он же, говоря о волосах своей возлюбленной, так пишет в «Любовных элегиях» (i, 14):

Были послушны, – прибавь, – на сотни извивов способны,
Боли тебе никогда не причиняли они.
Не обрывались они от шпилек и зубьев гребенки,
Девушка их убирать, не опасаясь, могла…
Часто служанка при мне наряжала ее, и ни разу,
Выхватив шпильку, она рук не колола рабе[45].

Ювенал рисует еще более отталкивающую картину (vi, 474 и далее):

Стоит труда изучить хорошенько, что делают жены,
Чем они заняты целые дни. Если ночью ей спину.
Муж повернет, – беда экономке, снимай, гардеробщик,
Тунику, поздно пришел носильщик будто бы, значит,
Должен страдать за чужую вину – за сонливого мужа:
Розги ломают на том, этот до крови исполосован.
Плетью, кнутом (у иных палачи нанимаются на год).
Лупят раба, а она себе мажет лицо да подругу.
Слушает или глядит на расшитое золотом платье;
Порют – читает она на счетах поперечные строчки;
Порют, пока изнемогшим секущим хозяйка не крикнет.
Грозное «вон!», увидав, что закончена эта расправа.
Домоправленье жены – не мягче двора Фалариса.
Раз уж свиданье назначено ей, должно нарядиться.
Лучше обычных дней – и спешит к ожидающим в парке.
Или, быть может, скорей, у святилища сводни – Исиды.
Волосы ей прибирает несчастная Псека, – сама-то.
Вся растрепалась от таски, и плечи и груди открыты.
«Локон зачем этот выше?» И тут же ремень наказует.
Эту вину волоска в преступно неверной завивке[46].

Если рабыня роняла зеркало на ноги госпоже, ее мгновенно ожидало суровое наказание. Гален в своем трактате «О страстях и их излечении» рассказывает о хозяине, который в припадке гнева кусал рабов, бил их кулаками и ногами, выбивал им глаза или калечил их стилем. Есть сведения, что мать императора Адриана в гневе избивала рабынь. Хризосом упоминает о госпоже, которая раздела свою служанку, привязала к кровати и порола так сильно, что люди, проходящие по улице, слышали вопли несчастной девушки. Наказанная девушка демонстрировала всем свою окровавленную спину, когда сопровождала свою хозяйку в баню.

То, что особенно жестокие хозяева кормили рабами миног в своих садках, – не выдумка, а реальность. Сенека пишет на этот счет («О милосердии», i, 18; «О гневе», iii, 40): «Хотя в отношении рабов дозволено все, общий для всех живых существ закон запрещает поступать известным образом против кого бы то ни было. Любой человек должен возненавидеть Ведия Поллиона даже сильнее, чем ненавидели его рабы, ибо он откармливал мурен человеческой кровью и приказывал любого провинившегося бросать в водоем, представлявший собой не что иное, как яму со змеями. Он заслужил тысячи смертей вне зависимости от того, откармливал ли он мурен для своего стола, бросая им рабов, или же содержал мурен лишь для того, чтобы кормить их таким способом».

Второй отрывок более нагляден: «Август… обедал у Ведия Поллиона. Один из рабов разбил хрустальную чашу; Ведий приказал схватить его, предназначая для отнюдь не обычной казни: он повелел бросить его муренам, которых содержал у себя в огромном бассейне. Кто усомнится, что это было сделано ради удовлетворения прихоти изнеженного роскошью человека? Это была лютая жестокость. Мальчик вырвался из рук державших его и, бросившись к ногам Цезаря, молил лишь об одном: чтобы ему дозволили умереть любой другой смертью, только не быть съеденным. Взволнованный неслыханной доселе жестокостью, Цезарь приказал мальчика отпустить, а все хрустальные чаши перебить перед своими глазами, наполнив осколками бассейн. Так он употребил свое могущество во благо».

Но мягкое обращение с рабами, к которому призывает гуманный Сенека, всегда было исключением, как мы видим из его собственных слов: «В отношении рабов дозволено все». К сожалению, слова Галена («О суждениях Гиппократа и Платона», vi, extr.), по-видимому, ничуть не грешат против правды: «Таковы те, кто наказывает своих рабов за проступки ожогами, беглецам отрубает и калечит ноги, воров лишает рук, обжор – желудков, сплетников – языков…» (см. речь Цицерона в защиту Клуенция, эпизод с отрубленным языком (66, 187), «…короче, наказывая ту часть тела преступника, которая послужила орудием преступления». Да и сам Сенека советует Луцилию следующее («Письма к Луцилию», 47): «Любовь не уживается со страхом. Поэтому, на мой взгляд, ты правильно поступаешь, когда, не желая, чтобы рабы тебя боялись, наказываешь их словами. Побоями наставляют бессловесных животных». Колумелла и Варрон говорят в том же духе. Но сообщения о жестоком обращении с рабами намного более многочисленны; разумеется, подозрительность и суровость хозяев усиливались вместе с ростом числа рабов, и поэтому постоянно изобретались еще более изощренные пытки.

Что касается количества рабов в Риме, можно привести следующие цифры: Эмилий Павел, по некоторым сведениям, привел в Рим 150 тысяч пленников, а Марий – 60 тысяч кимвров и 90 тысяч тевтонов. Иосиф Флавий утверждает, что в конце I века н. э. в Риме было до миллиона рабов. Средиземноморье стало ареной оживленной работорговли, а пираты практиковали похищение обитателей побережья и продажу их в рабство.

Наконец, нельзя забывать, что римский закон запрещал пытать свободного человека, но всегда поощрял этот жестокий метод выбивания показаний из рабов. Показания раба, данные не под пыткой, вообще не принимались во внимание. Пытка обязательно сопровождала допрос любого не свободнорожденного человека. Она включала в себя все виды порки, а также чудовищные истязания, позаимствованные Средневековьем у Рима и столетиями применявшиеся при каждом важном расследовании. В число орудий пытки входили fidiculae – веревки для разрывания суставов, equuleus – козлы, на которые сажали раба и выворачивали ему члены из суставов либо воротом, либо гирями, привязанными к ногам; на голую кожу рабам клали раскаленные металлические пластины, применялись и ужасные кожаные бичи, снабженные шипами и костяшками для усиления эффекта. Чтобы добиться признания, следователи не стеснялись пытать даже рабынь. Тацит («Анналы», xv, 57) описывает пытку девушки-рабыни, от которой добивались показаний о заговоре против Нерона: «Между тем Нерон, вспомнив, что по доносу Волузия Прокула содержится в заключении Эпихарида, и полагая, что женское тело не вытерпит боли, велит терзать ее мучительными пытками. Но ни плети, ни огонь, ни ожесточение палачей, раздраженных тем, что не могли справиться с женщиной, не сломили ее и не вырвали у нее признания. Итак, в первый день допроса ничего от нее не добились. Когда на следующий день ее в носильном кресле тащили в застенок, чтобы возобновить такие же истязания (изувеченная на дыбе, она не могла стоять на ногах), Эпихарида, стянув с груди повязку и прикрепив к спинке кресла сделанную из нее петлю, просунула в нее шею и, навалившись всей тяжестью тела, пресекла свое и без того слабое дыхание».

Валерий Максим рассказывает о рабе, «еще почти ребенке», которого подвергли ужасным пыткам – его секли, жгли металлическими пластинами, вырывали конечности из суставов. Этот случай автор приводит как пример верности рабов. Из его рассказа, а также из рассказа Тацита, мы видим, сколь мало внимания обращалось на пол и возраст пытаемых, если они не были свободнорожденными. Очень интересно проследить, как Римское государство со времен империи пыталось принять меры против самых вопиющих случаев жестокости по отношению к рабам. Без сомнения, отчасти это произошло вследствие изменения социальных условий; но возможно, сыграло свою роль и распространение гуманных идей, какие мы находим в первую очередь у Сенеки, а позже – в христианских сочинениях. Вскоре после основания империи был принят закон, запрещавший хозяевам осуждать своих рабов на бои с дикими зверями и передававший это право официальным судьям («Дигесты», xlviii, 8, II, 2). Со времен Антонина Пия раб, считавший, что с ним слишком жестоко обращаются, мог пожаловаться муниципальному судье, а при известных обстоятельствах мог быть продан другому хозяину. Клавдий постановил, что рабы, из-за болезни брошенные своими хозяевами, становятся свободными. Адриан лишил хозяев права убивать рабов по своему усмотрению и продавать их в цирки, а Константин приравнял умышленное убийство раба к убийству свободного человека («Дигесты», i, 12, I; Спартиан. Адриан, 18; Кодекс Юстиниана, ix, 14). Эпохой Адриана датируется многозначительная формула: patria potestas in pietate debet, non atrocitate consistere («отцовская власть должна выражаться в любви, а не в жестокости»).

Мы не должны забывать, что распространение этих гуманных взглядов в немалой степени обязано изменению экономических условий. После того момента, как римляне лишились возможности проводить дальнейшие завоевания и ограничились улучшением организации и управления своей колоссальной империей, важнейшие источники рабов (ввоз военнопленных и похищения) существенно уменьшились. Известно, что количество рабов достигло максимума в начале имперской эпохи.

5. Публичные казни

Но улучшение отношения к рабам шло параллельно с ужесточением наказаний. Последний год республики отмечен попытками отменить, насколько возможно, смертную казнь для свободных римских граждан. Однако в первые годы империи, при Августе, заметна тенденция к усилению наказаний, особенно к учащению смертных приговоров. Со временем они стали выноситься со все большей и большей легкостью, и ими наказывались все менее и менее серьезные проступки, казни становились все более жестокими, случаи тирании множились. В правление «христианского» императора Константина появились ужасные обычаи – вырывание языков, вливание расплавленного свинца в рот преступнику. И именно во время империи на первое место вышли «церемониальные казни», как их называл Моммзен, со всем их зверством.

В первую очередь мы должны обозначить различие между настоящими гладиаторскими играми, которые не всегда рассматривались как наказание осужденных преступников, и случаями, когда преступников по приговору суда бросали к диким зверям. Поэтому рассмотрим отдельно два вида зрелищ, в ходе которых люди убивали друг друга или предавались смерти для удовлетворения кровожадности зрителей. К последним не относится охота на диких зверей, выпущенных с этой целью на арену, которая соответствует современной корриде. Мы будем говорить о такой охоте, которая, по сути, была всего лишь жестоким способом казни. Еще во времена республики преступника (если он не был свободнорожденным) суд мог приговорить к bestiis dari, то есть его отдавали в цирк, где дикие звери разрывали его на куски на глазах зрителей. О самой первой такой казни упоминает Валерий Максим («Меморабилия», ii, 7, 13): «После падения Карфагена Сципион Младший бросил перебежчиков-иностранцев диким зверям на публичном зрелище, которое устроил в Риме, а Луций Павел после победы над Персеем приказал затоптать перебежчиков слонами».

Судя по подобным описаниям, можно предположить, что этот жестокий способ казни происходит от военных законов, которые всегда представляли собой наинизший этап в развитии законодательства. Мы видим также, что римляне «упадочнической» имперской эпохи далеко не первые получали удовольствие от подобных кровавых зрелищ. Снова подтверждаются слова психоаналитика Штекеля: «В человеческой душе жестокость таится подобно зверю, скованному, но готовому прыгнуть». Если римляне и на ранних стадиях развития своего общества были готовы бросать преступников на растерзание зверям, то они с еще большей легкостью поступали так во времена империи, когда диких зверей ввозили в Рим в огромных количествах. Приходится снова и снова повторять, что римляне были жестоки от природы. При Августе подобный метод казни был узаконен юридически. По словам Моммзена, «он был столь же законен, как и обычные формы… его юридическое оформление не подлежит сомнению». Светоний говорит об императоре Клавдии, что, «если же кто был уличен в тягчайших преступлениях, тех он, превышая законную кару, приказывал бросать диким зверям» («Клавдий», 14). Это замечание показывает, что вынесение подобного приговора зависело от воли судьи. Другой отрывок из Светония показывает нам душу этих судей. Светоний пишет о Клавдии: «Пытки при допросах и казни отцеубийц заставлял он производить немедля и у себя на глазах. Однажды в Тибуре он пожелал видеть казнь по древнему обычаю, преступники уже были привязаны к столбам, но не нашлось палача; тогда он вызвал палача из Рима и терпеливо ждал его до самого вечера. На гладиаторских играх, своих или чужих, он всякий раз приказывал добивать даже тех, кто упал случайно, особенно же ретиариев: ему хотелось посмотреть в лицо умирающим» (Светоний. Клавдий, 34).

Но кроме таких урожденных садистов, такие же побуждения дремали в душах массы римлян, пробуждаясь при виде подобных зверств. Августин («Исповедь», vi, 8) рассказывает следующее: юный христианин жил в Риме, изучая право. Долгое время он избегал гладиаторских игр, но в конце концов друзья повели его в амфитеатр. Он сказал им, что они могут утащить туда его тело, но не душу, потому что он будет сидеть там с закрытыми глазами и таким образом будет присутствовать, отсутствуя. Так он и сделал, но, услышав громкий вопль зрителей, из любопытства открыл глаза, и тогда, говорит Августин, «душа его была поражена раной более тяжкой, чем тело гладиатора, на которого он захотел посмотреть; он упал несчастливее, чем тот, чье падение вызвало крик… Как только увидел он эту кровь, он упился свирепостью; он не отвернулся, а глядел, не отводя глаз; он неистовствовал, не замечая того; наслаждался преступной борьбой, пьянел кровавым восторгом… Чего больше? Он смотрел, кричал, горел и унес с собой безумное желание, гнавшее его обратно». Современная психиатрия утверждает, что бесчисленное множество людей именно так становится садистами – им достаточно наблюдать порки в школах, читать о подобных случаях или рассматривать картинки с их изображениями. Как мы видим, зерно садизма дремлет почти в каждом. В течение столетий восприимчивая душа римлян, очевидно, испытывала колоссальное влияние многочисленных и разнообразных публичных казней, которые достигали максимума жестокости на арене, – очевидно, на арену посылали даже мелких преступников и рабов, чтобы умножить число людей, чья мучительная смерть развлекала римскую толпу, а толпа эта состояла из людей всех сословий, вплоть до девственных весталок.

Эти жертвы садизма находили свою смерть по-разному. Возможно, самым ужасным был следующий способ: голого и безоружного преступника приковывали к столбу, и он, беззащитный, становился жертвой специально натасканных зверей. Из поэмы Марциала («Книга зрелищ», 7) можно сделать вывод, что это было нередкое событие:

Как Прометей, ко скале прикованный некогда скифской,
Грудью своей без конца алчную птицу кормил,
Так и утробу свою каледонскому отдал медведю,
Не на поддельном кресте голый Лавреол вися.
Жить продолжали еще его члены, залитые кровью,
Хоть и на теле нигде не было тела уже.
Кару понес наконец он должную: то ли отцу он,
То ль господину пронзил горло преступно мечом,
То ли, безумец, украл потаенное золото храмов,
То ли к тебе он, о Рим, факел жестокий поднес.
Этот злодей превзошел преступления древних сказаний,
И театральный сюжет в казнь обратился его[47].

Данные строки, помимо прочего, иллюстрируют казнь, оформленную как драматическое представление. Вышеупомянутый Лавреол не по своей воле изображал Прометея, прикованного к скале и терзаемого орлом, – за теми отличиями, что преступник был прикован к столбу, и его поедал заживо медведь. Точно так же оставили у столба на съедение диким зверям Мнеста, который убил императора Аврелиана. У Аммиана («Римская история», xxix, 3, 9) мы узнаем, что император Валентиниан держал двух свирепых медведиц, которым скармливал преступников. «Он относился к ним с такой заботой, что клетки их поместил возле своей спальни, приставил к ним надежных сторожей, которые должны были следить за тем, чтобы злобная ярость этих зверей не ослабела по какой-нибудь случайности»[48]. Примеры подобных жестокостей можно цитировать долго, поскольку «Деяния мучеников» изобилуют ими.

Опять же римляне получали удовольствие от этих казней, иллюстрировавших мифологические сцены, такие, как кастрация Аттиса, сожжение Геркулеса (Геркулесом одевали преступника), гибель Орфея от медведицы (Тертуллиан. Апологетический трактат, 15; Марциал. Книга зрелищ, 21 и пр.). Бирт так говорит про эти зрелища: «К нашему изумлению, дичайшую из подобных мерзостей устроил или, по крайней мере, разрешил ее проведение прославившийся своим человеколюбием император Тит. Арену Колизея превратили в лес, где предстоит умереть преступнику. Одетый как поэт Орфей, он выходит из леса в богатом платье, задушевно играя на лире; дикие и ручные звери, как зачарованные, следуют за его песней. Древний миф происходит воочию, к изумлению публики. К певцу приближается медведица; она нападает на Орфея и разрывает его на куски. О, какая издевка над величием смерти и истинным смыслом приговора! Казнь становится сказкой, умирающий преступник – актером в трагедии, сюжета которой он не знает. Но римской черни это зрелище сладко щекотало нервы».

Данными примерами мы стремимся продемонстрировать всю степень различия греческой и римской души. В греческом театре, когда Эдип шел навстречу своей судьбе на глазах истинно образованной публики, всех зрителей охватывал ужас истинной трагедии, посредством великого искусства воплощавшейся в реальность. Но в римском амфитеатре самые утонченные проявления всего жестокого, зверского и отвратительного служили к ублажению нездоровых желаний народа, в котором столетия свирепых зрелищ и представлений развили самые садистские наклонности. Греки зачарованно вслушивались в возвышенные стихи Софокла. Римляне тешили свои грубые страсти воплями живых людей, погибающих в муках. Можно ли придумать более шокируюшее сопоставление духовной жизни двух этих народов?

6. Арена

Амфитеатры, чьи колоссальные руины частично сохранились до наших дней, служили иной цели. На них устраивались не только казни с участием зверей, которые мы показали во всей их жестокости, но и гладиаторские бои. Последние представляли собой сражения двух или более людей, которые иногда делали своим кровавым мастерством карьеру, но чаще бывали принуждены к нему под страхом смерти.

Исследование эволюции этих игр приводит нас к двум любопытным описаниям. Первое взято из истории Николая Дамасского, жившего во время Августа (цит. по: Афиней, iv, 153, 154): «Римляне, унаследовавшие этот обычай у этрусков, устраивали гладиаторские игры не только на праздники и в театрах, но и во время пиршеств. Они нередко созывали друзей на обед, во время которого услаждали себя, между прочим, и зрелищем двух-трех пар сражающихся гладиаторов; те призывались, когда гости наедались и напивались до полного блаженства. Когда один из бойцов оказывался повержен, гости радовались и аплодировали. Некий римлянин потребовал в своем завещании выставить на бой свою самую красивую рабыню, а другой приказал устроить сражение между мальчиками, которых любил. Однако народ не потерпел такого злоупотребления законом, и завещание было объявлено недействительным».

Во-первых, этот интересный отрывок указывает на этрусское происхождение гладиаторских игр. Но он также убедительно свидетельствует о жестокости римского характера – гости, возбужденные пиршеством, приправляют его садистским зрелищем, ублажающим их чувства. Кроме того, в этом отрывке прослеживается любопытное соответствие с описанием, которое оставил Валерий Максим. Он пишет («Меморабилия», ii, 4, 7): «Первые гладиаторские игры были устроены в Риме на скотном рынке в консульство Аппия Клавдия и Марка Фульвия. Их давали Марк и Децим Бруты в память о своем покойном отце. Благодаря щедрости Марка Скавра было проведено состязание атлетов».

Нет оснований сомневаться в исторической достоверности этих отрывков. Итак, гладиаторские бои первоначально были погребальными играми, позаимствованными из мрачных и темных обрядов этрусков. Возможно, они восходят к обычаю многих народов класть в могилу все, что при жизни принадлежало покойнику, особенно его женщин и любимых мальчиков. Не исключено, что именно на это содержится намек в первом отрывке. Кроме того, римляне позаимствовали у этрусков и обычай посылать рабов в масках этрусского бога смерти вытаскивать с поля мертвых гладиаторов. В любом случае этрусское происхождение гладиаторских игр можно считать установленным. Садистские побуждения, так глубоко укоренившиеся в римских сердцах, способствовали росту популярности этого зрелища. Первое представление с участием гладиаторов, упоминающееся историками, относится к 264 году до н. э. Ливий (xxiii, 30; xxxi, 50; xxxix, 46; xli, 28) сообщает, что в Риме постепенно распространился обычай в память о выдающихся покойниках тратить все большие суммы на погребальные игры. Например, в 174 году до н. э. в память об умершем отце Тит Фламиний устроил зрелище с участием 74 гладиаторов, сражавшихся три дня.

К концу эпохи республики практика гладиаторских представлений распространилась столь широко, что (хотя до тех пор эти представления устраивали лишь частные лица) государство обратило на них внимание и занялось их законодательным регулированием. Светоний говорит («Юлий», 10), что Цезарь, пока был эдилом, «устроил и гладиаторский бой, но вывел меньше сражающихся пар, чем собирался: собранная им отовсюду толпа бойцов привела его противников в такой страх, что особым указом было запрещено кому бы то ни было держать в Риме больше определенного количества гладиаторов». Однако Плутарх утверждает, что Цезарь выставил 320 пар бойцов («Цезарь», 5). Цезарь и другие амбициозные люди пользовались ростом популярности этих игр, чтобы завоевать расположение народа. Человек, раздававший плебсу хлеб и устраивающий для него зрелища, мог рассчитывать на его благодарность. Плутарх говорит в том же месте про Цезаря: «Будучи эдилом, [он] выставил триста двадцать пар гладиаторов, а пышными издержками на театры, церемонии и обеды затмил всех своих предшественников. Но и народ, со своей стороны, стал настолько расположен к нему, что каждый выискивал новые должности и почести, которыми можно было вознаградить Цезаря»[49].

К этому времени дорогостоящие частные представления и зрелища, организуемые самим государством, уже существовали бок о бок. Император Август издал постановления, регулирующие публичные игры, а Тиберий сделал то же самое в отношении игр, устраиваемых частными лицами. Но по многочисленным описаниям мы можем судить, насколько слабо соблюдались эти постановления. Все свидетельства процитировать невозможно; достаточно сослаться на один отрывок из Тацита («История», ii, 95): «День рождения Вителлия, прежде никем не отмечавшийся, Цецина и Валент отпраздновали с редким великолепием, устроив гладиаторские бои в каждом квартале Рима».

В течение последующих столетий эти игры размножились до такой степени, что едва ли в каком провинциальном городке не было своего амфитеатра. Судя по надписям, аналогичным тем, что найдены в Помпеях, эти игры часто устраивались богатыми частными лицами. Марциал так шутит на этот счет (iii, 59):

Кердон, сапожник, давал в изящной Бононии игры,
В Мутине дал сукновал. Где же трактирщик их даст?

С другой стороны, чиновники колониальных городов и местечек по закону были обязаны устраивать такие игры, как мы узнаем из устава города Урсо (Испания), относящегося примерно к 44 году до н. э. (ср.: Фридлендер. История морали. Т. 2. С. 427). Но игры в Риме далеко превосходили размахом все прочие. Со времен династии Флавиев они проводились в гигантском амфитеатре Флавиев, арену которого заполняли толпы бойцов. В 107 году н. э. на играх, устроенных Траяном после завоевания Дакии, 10 тысяч гладиаторов сражались четыре месяца (Кассий Дион. Римская история, 68, 15).

Естественно задаться вопросом, откуда организаторы этих колоссальных игр брали бойцов. Судя по свидетельствам, источники были самые разные. В гладиаторы попадали пленники, преступники (после 100 года н. э.) – либо приговоренные к смерти на арене, либо выведенные на нее по указу императора. Последнее часто происходило при таких императорах, как садист Калигула и его преемник Клавдий (Дион, 69, 10; Светоний. Калигула, 35; Клавдий, 14). Кроме того, в гладиаторы отдавали рабов: друг Цицерона Аттик приобрел группу таких бойцов. Наконец, многие по той или иной причине добровольно записывались в гладиаторы. Поэт времен Тиберия говорит, что эти люди продавались, чтобы погибнуть на арене, и, даже если не было войны, сами становились своими врагами.

Только сильнейшие побудительные мотивы могли заставить человека по своей воле избрать такой образ жизни. Поступавшие в гладиаторы давали клятву «позволять сечь себя розгами, жечь огнем, убивать железом». Гладиаторы жили в специальных казармах, подобных тем, что раскопаны в Помпеях. Старейшие казармы, о которых нам известно, построены в конце II века до н. э., казармы в Капуе относятся к 63 году до н. э., а самыми крупными из них были те, что пристроены к амфитеатру Флавиев в Риме. Жизнь в этих казармах была такая же, как смерть, поджидавшая впереди – тяжелая, грубая и жестокая. Дисциплина поддерживалась розгами, раскаленными клеймами и кандалами. Успешные побеги были редки; поэтому не следует удивляться распространенности самоубийств среди не совсем очерствелых людей, принужденных к такой жизни. Иногда раба, попавшего в немилость, скажем, если он пытался бежать и был пойман, продавали тренеру гладиаторов (ланисте) или в гладиаторскую школу. Курьезный случай такого рода упоминается у Светония («Вителлий», 12). Вителлий влюбился в раба по имени Азиатик, которого «опозорил взаимным развратом». Однако со временем Азиатику это надоело (возможно, потому, что им двигали иные сексуальные побуждения), и он сбежал от своего любовника. Вителлий поймал его «и снова взял в любимчики; потом, измучась его строптивостью и вороватостью, продал его бродячим гладиаторам». Но затем он похитил у них Азиатика и дал ему вольную, «а в первый же день своего правления за ужином пожаловал ему золотые перстни».

Живое описание гладиаторских игр мы находим у Сенеки («Письма к Луцилию», 7): «Случайно попал я на полуденное представление, надеясь отдохнуть и ожидая игр и острот – того, на чем взгляд человека успокаивается после вида человеческой крови. Какое там! Все прежнее было не боем, а сплошным милосердием, зато теперь – шутки в сторону – пошла настоящая резня! Прикрываться нечем, все тело подставлено под удар, ни разу ничья рука не поднялась понапрасну. И большинство предпочитает это обычным парам и самым любимым бойцам! А почему бы и нет? Ведь нет ни шлема, ни щита, чтобы отразить меч! Зачем доспехи? Зачем приемы? Все это лишь оттягивает миг смерти. Утром люди отданы на растерзание львам и медведям, в полдень – зрителям. Это они велят убившим идти под удар тех, кто их убьет, а победителей щадят лишь для новой бойни. Для сражающихся нет иного выхода, кроме смерти. В дело пускают огонь и железо, и так покуда не опустеет арена. «Но он занимался разбоем, убил человека». – «Кто убил, сам заслужил того же. Но ты, несчастный, за какую вину должен смотреть на это?» – «Режь, бей, жги! Почему он так робко бежит на клинок? Почему так несмело убивает? Почему так неохотно умирает?» – «Бичи гонят их на меч, чтобы грудью, голой грудью встречали противники удар. В представлении перерыв? Так пусть тем временем убивают людей, лишь бы что-нибудь происходило. Как вы не понимаете, что дурные примеры оборачиваются против тех, кто их подает?»

Яркая картина, нарисованная Сенекой, понятна без дальнейших разъяснений. В ней изображается промежуток между состязаниями тренированных бойцов (которые не всегда заканчивались смертью). Но чем занять этот промежуток? В истинно римском стиле было отправить осужденных преступников сражаться друг с другом без каких-либо доспехов, пока они не перебьют друг друга. В сущности, это был смертельный бой без всяких правил, что, с горечью подчеркивает Сенека, публике нравилось даже больше, чем правильные сражения тренированных гладиаторов.

Зададимся еще одним вопросом. Рим – родина многих людей утонченного и философского духа, таких, как Цицерон, Тацит и Сенека. Неужели никто из них не возвысил голос против этой страсти к садистским усладам? Любой исследователь, разделяющий наше мнение о том, что садизм лежал в основе римского характера, не удивится, обнаружив, что даже лучшие уроженцы этого народа в целом не восставали против гладиаторских игрищ. В имперскую эпоху общество относилось к гладиаторским боям так же, как сейчас мы относимся к боксу или кино. Глубинные причины для получения удовольствия от подобных зрелищ какими были тогда, такими остались и сейчас. Известно, что римские дети играли в гладиаторов; младшее поколение живо интересовалось самыми известными местными бойцами; философ Эпиктет предупреждал своих слушателей не поддаваться досадной привычке сплетничать о гладиаторских играх, а Гораций знал, что это – излюбленная тема для праздного разговора. Широкая публика – и женщины не в последнюю очередь – преклонялась перед знаменитыми гладиаторами, как мы – перед знаменитыми актерами и певцами. На стенах Помпей найдены надписи, в которых гладиатора-фракийца называют suspirium et decus puellarum («надеждой и усладой девушек») или medicus puparum («врачом, исцеляющим девиц»). Даже важные придворные дамы иногда заводили романы с гладиаторами. В подобном проступке обвиняли Фаустину, жену Марка Аврелия, а отцом ее жестокого сына Коммода называли одного из гладиаторов (Юлий Капитолин. Марк Антонин Философ, 19). Выдающиеся гладиаторы становились героями многих стихотворений (Марциал, v, 24), а их портреты изображались на светильниках, блюдах и вазах.

Но мнение образованных людей по этому предмету для современных умов кажется совершенно непостижимым. Цицерон говорит («Тускуланские беседы», ii, 17): «Многие люди склонны полагать, что гладиаторские игры жестоки и негуманны – может быть, вполне справедливо, при нынешнем состоянии дел. Однако в те дни, когда преступники с мечом в руке защищали свою жизнь, новые аргументы против боли и смерти могли узнать наши уши – но не наши глаза». А в письме он пишет: «Какое удовольствие образованный человек может получить, созерцая, как сильный зверь разрывает слабого человека, или же благородное животное пронзают копьем?» Итак, Цицерон не любит гибель преступников от клыков и когтей диких зверей лишь потому, что она доставляет мало удовольствия. А Тацит – гуманный человек, свободный от предрассудков своего времени, – не может понять отвращения, которое гладиаторские игры возбуждали в Тиберии, императоре, о котором он пишет столь предубежденно и однобоко. Он говорит («Анналы», i, 76): «Распоряжаясь на гладиаторских играх, даваемых им от имени его брата Германика и своего собственного, Друз [сын Тиберия] слишком открыто наслаждался при виде крови, хотя и низменной; это ужаснуло, как говорили, простой народ и вынудило отца выразить ему свое порицание. Почему Тиберий воздержался от этого зрелища, объясняли по-разному: одни – тем, что сборища внушали ему отвращение, некоторые – прирожденной его угрюмостью и боязнью сравнения с Августом, который на таких представлениях неизменно выказывал снисходительность и благожелательность. Не думаю, чтобы он умышленно предоставил сыну возможность обнаружить перед всеми свою жестокость и навлечь на себя неприязнь народа, хотя было высказано и это мнение».

Сенека был единственным античным автором, чьи взгляды на этот и другие предметы в наши дни разделяет весь цивилизованный мир. Он пишет («Письма к Луцилию», 95, 33): «Человека – предмет для другого человека священный – убивают ради потехи и забавы; тот, кого преступно было учить получать и наносить раны, выводится на арену голый и безоружный: чтобы развлечь зрителей, от него требуется только умереть».

Подводя итог теме гладиаторских игр, Фридлендер весьма справедливо указывает (Цит. соч. С. 420) – и мы полностью согласны с ним, – что «Рим позаимствовал этрусское развлечение в грубый, воинственный век. Сперва это была редкая забава, но со временем она становилась более распространенной, и через несколько веков превратилась в обыденную. Мало-помалу, передаваясь от семьи к семье, укореняясь все глубже, этот обычай проявил свою неодолимую силу. А сила эта была колоссальна – она одна смогла превратить первоначальное отвращение к жестокости в удовольствие от нее, и не было никого, кто мог бы избежать влияния этого духа, который пронизывает всю эпоху. Более того, казни, сопровождаемые пытками, во все эпохи привлекали зрителей».

Но Фридлендер забывает добавить, что люди приобретали привычку к жестокости не только под влиянием обычая, но и из-за садистских наклонностей, которые спят более или менее глубоким сном в сердце каждого человека, но, однажды проснувшись, неизменно стремятся все к более сильной стимуляции и к более полному удовлетворению. Этими словами можно закончить главу о римском садизме. Мы заглянули в самую глубь римских сердец и что в ней нашли? Несдерживаемые порывы «жажды власти», находящей выход в актах жестокости.

Но дальше непредубежденный исследователь сделает новое открытие. Из этого моря ненависти, из этого безумия жестокости, которое бушевало с беспрецедентной яростью на аренах, вырастает благороднейшее слово религии. Подобно нежному цветку над темной и сырой землей, поднимается та истина, которая чужда всей римской природе: «Бог есть любовь».

До нынешнего времени все авторы старались показать, что новая религия, Евангелие всеобщей любви, со всеми его бесчисленными социальными последствиями, появилось по воле провидения как что-то странное и неслыханное среди деградировавшего человечества «умирающего античного мира». Сегодня мы знаем, что никакого чуда не было. Оргии ненависти и жестокости не могли не породить Евангелие любви, тем самым компенсируя себя; так, в жизни отдельного человека жестокие и злобные побуждения часто через механизм компенсации развиваются в чистейшее человеколюбие. В этом свете весь римский садизм представляется необходимым шагом к новому, истинно благородному состоянию человечества.

Глава 3Римская религия и философия в отношении к сексуальной жизни

А) Религия

Во втором разделе данной главы мы обсудим вопрос, оказала ли какое-либо влияние философия на сексуальную жизнь римлян и насколько сильным было это влияние. Сейчас же рассмотрим отражение сексуальной жизни в римской религии.

Нет ничего удивительного в том, что первобытный человек видел в плодородящей силе нечто таинственное и божественное. Шопенгауэр утверждает, что в сексуальных побуждениях проявляется «сокровеннейшая сторона природы, сильнейшая воля к жизни», а такие древнегреческие поэты и мыслители, как Гесиод и Парменид, называли Эрос Первоисточником, Творцом, Принципом, который породил все сущее. Точно так же сексуальные побуждения обожествляли многие другие народы – и не последние среди них римляне.

Именно в этом смысле отчетливее всего проявляется колоссальная разница между классическим и христианским представлением о сексуальной жизни. В древности, особенно в Греции и Риме, сила плодородия вполне бесхитростно рассматривалась как создающая новую жизнь и, следовательно, как нечто заслуживающее почестей и обожествления. Но христиане видели все сексуальное в первую очередь как бездуховное и бессознательное, требующее подавления силой духа, иначе же перерастающее в такие дикие излишества, которые подавляют все прочие проявления души. В этом смысле христианство позаимствовало идеи Платона. Именно он, как мы увидим ниже, одним из первых перестал доверять чувствам и объявил им священную войну. Мы можем согласиться с мнением Ницше, что «деградация» началась именно с этого философского отношения к чувствам; можно также сказать, что пересмотр представлений о сексе являлся составной частью «прогресса цивилизации», – все зависит от точки зрения. Но по крайней мере ясно, что в античную эпоху люди, которые не придерживались доктрин Платона и подобных мыслителей, подходили к сексу все так же бесхитростно и примитивно. В сексе они видели что-то существенно природное, однако содержащее в себе и проявляющее божественную силу.

В этом отношении можно упомянуть заблуждение, которое встречается во многих книгах по данной теме. Эта ошибка состоит в том, что из постоянного присутствия сексуальной символики в античном искусстве и из сексуального характера некоторых античных праздников делается вывод о какой-то «аморальности» или «испорченности» общества древних времен. Даже Буркхардт в своей книге о Константине говорит о «постыдных культах» – замечание, которое показывает, что, встав на христианскую точку зрения, ученый не сумел справедливо оценить эти культы. Точно так же древнейшие христианские авторы нападали на обряды, смысла которых они уже не понимали. Например, Августин в своем великом труде «О граде Божием» (vi, 9) со своей точки зрения критикует все римские свадебные обычаи, связанные с сексом, и объявляет их наполовину смехотворными, наполовину отвратительными. В частности, он называет наиболее шокирующим его обычаем mos honestissimus et religiosissimus matronarum («весьма почетный и благочестивый обычай матрон»), но сам же признает, что в нем нет ничего непристойного и отвратительного, как у деградировавших народов. Разумеется, естественно, что все подобные первобытные религиозные обряды со временем редуцируются к своей чисто чувственной стороне и начинают служить лишь для потворства низменным инстинктам. Блох весьма справедливо указывает в упоминавшейся выше книге (с. 514): «Эта церемония представляла собой лишь примитивный способ почтить сексуальные начала и столь же примитивные сексуальные упражнения, выполнявшиеся в честь божеств плодородия. Но в результате частых изменений она действительно превратилась в сексуальную оргию, и в таком виде, естественно, принимала самые эксцентричные и неестественные формы, сводясь к непристойным разговорам, онанистическим процедурам и сексуальным извращениям». Однако мы не должны забывать, что извращения не являются истинным содержанием этих обрядов.

1. Исконно римские божества

Перейдем к деталям. Во-первых, мы должны четко указать, что множество связанных с сексуальной жизнью божеств, которым в поздние времена поклонялись в Риме, были не римского происхождения, а позаимствованы из других стран. Какие же из них, зададимся вопросом, были исконно римскими?

Почти все старые римские божества представляют собой одну из сторон примитивной жизни народа, добывающего средства к существованию изнурительным сельским трудом и ведущего непрерывные войны с соседями. Таким, например, был Юпитер, небесный бог, который дождями и солнечным светом ускорял рост посевов; Янус, бог дома; Сатурн, бог сева; Церера, богиня роста; Фавн, бог лесов; Марс, защищавший общину в ежегодно возобновлявшихся войнах; и Термин, страж межевых камней в поле. Должно быть, эти божества – не первый этап в развитии религиозных представлений, но более древние римские боги нам неизвестны. Среди них мы не видим ни одного божества, связанного с любовной жизнью римлян. Даже имя Венеры не встречается в древнейших жреческих записях. Однако среди этих старых богов мы находим божество секса, которое упоминали в разделе о браке. Это божество известно под двойным именем Мутун-Тутун; согласно Фесту («О значении слов», 155), в Древнем Риме имелось святилище этого бога, которое женщины посещали под покрывалами. Очевидно, он играл очень важную роль в свадебных церемониях.

Ученые пытались связать имя этого бога со сферой, находящейся под его покровительством, связывая основу слова Mutunus с mentula, мужским половым органом; но эта связь сомнительна. Августин, от которого нам известно многое о римских свадебных обрядах, отождествляет Мутуна-Тутуна с заимствованным в более поздние времена Приапом. Но видимо, ближе к истине подошел Лактанций (i, 20, 36): «Почитается и Тутун; на половой член этого бога садятся невесты, чтобы казалось, будто целомудрие их первым познает бог». Этот обычай существует у многих других первобытных народов – каждая женщина отдает свою девственность богу, или же совершает символический акт, означающий этот дар. В основе этого обычая лежит первобытное представление о необходимости заручиться содействием бога в грядущем браке, чтобы тот принес свои плоды, так как первобытный человек не видит связи между сожительством и беременностью или, по крайней мере, представляет ее себе очень смутно. Из подобных соображений мы можем сделать вывод о древности этих сексуальных божеств. Конечно, неизвестно, выполнялся ли этот древний обряд при каждой римской свадьбе. Однако его упоминают многие христианские авторы, а значит, в их время он еще существовал.

К тому же разряду сверхъестественных существ относятся божества, отождествляемые с дальнейшим прохождением первой брачной ночи. Августин пишет о них («О граде Божием», vi, 9): «Тут находятся и богиня Виргиниенсия, и бог Субиг – отец, и богиня Према – мать, и богиня Пертунда, и Венера, и Приап. Зачем это? Если мужчине нужна в этом случае помощь со стороны богов, то не достаточно ли кого-то из них одного или одной? Неужели мало одной Венеры, которая потому, говорят, и получила свое имя, что без ее содействия женщина не перестает быть девицей? Если есть у людей хоть капля стыда, которого нет у богов, то разве при представлении о том, что присутствует и вникает в это дело такое множество богов того и другого пола, не проникаются ли супруги таким стыдом, что один меньше требует, а другая больше сопротивляется? Но пусть богиня Виргиниенсия присутствует затем, чтобы развязан был у новобрачной девственный пояс; пусть бог Субиг – чтобы она подчинилась мужу; богиня Према – чтобы, подчинившись, сохраняла покорное положение: что делает там богиня Пертунда? Да будет ей стыдно: пусть идет она вон. Должен же сделать что-нибудь и сам муж! В высшей степени позорно, если роль, от которой она имеет свое имя, исполняется кем-либо другим, кроме мужа».

Из этого интересного отрывка мы узнаем не только имена и функции сексуальных божеств, но и важный факт, что во времена Августа истинное значение всех этих божеств было забыто, – они стали предметом шуток. В давние времена, когда жила вера в необходимость божественной помощи в этих интимных вопросах, божества никогда не наделялись такой антропоморфностью. Их не представляли себе как толпу любопытных, чье присутствие неизбежно помешает важному брачному обряду, и поэтому вызывает негодование или насмешки. Христианский автор со своей язвительной критикой оказывается на одном уровне с насмешником Лукианом, автором «Разговоров богов».

Из сочинения Августина мы узнаем также, что в очень древние времена в Риме существовали и другие боги брака. Юнона выступала как страж женских сексуальных функций; но она была, в частности, также богиней брака и в этом качестве имела особое имя для каждой функции. Как Итердука она приводила домой невесту; как Унксия или Цинксия наблюдала за умащением невесты; как Пронуба играла роль подружки невесты и как Луцина присутствовала при рождении ребенка.

Юноне в жизни женщины соответствовал Гений в жизни мужчины. Один ученый справедливо заметил: «Гений и Юнона так же соотносятся друг с другом, как деторождение и зачатие». Слово Genius непосредственно происходит от корня gen, имеющего значение «производить» или «порождать». Разумеется, роль Гения со временем разрослась, и он превратился в божество, охраняющее личность и духовное существование каждого человека. И здесь мы сталкиваемся с представлением о том, что у каждого мужчины есть собственный Гений (как у каждой женщины есть собственная Юнона). Аналогично представляли себе и домашних божеств, особенно Лара: у каждого конкретного дома имелся собственный Лар. Но, как бы интересна ни была эта тема, мы не станем в нее углубляться.

Согласно Августину, другие божества, которые никак не сопоставляются с сексуальными функциями, в некотором смысле все же считаются связанными с ними. Например, Янус, бог начинаний, присутствует при обряде, «чтобы открыть дорогу для излияния семени ради зачатия телесного плода». А Сатурн, чья сфера – посев, оберегает мужское семя. Августин справедливо говорит, что «второстепенные должности были розданы одна за другой многочисленным божествам». Но это характерно для всей римской теологии.

Вот и все о древнейших известных римских богах, связывавшихся с сексуальной жизнью. Они вполне соответствуют характеру любовной жизни в самый ранний период существования Рима, которая была чрезвычайно примитивна. Брак пользовался глубоким уважением как ядро сексуального удовлетворения, но утонченный и изысканный эротизм более поздних эпох был еще неизвестен. В частности, совершенно отсутствовали культы Диониса, Венеры и Приапа, которые с такой легкостью переросли в оргиастические обряды. Но не будем торопиться с выводом, что их отсутствие доказывает идею, что даже сексуальная жизнь человека находит свое воплощение лишь в моногамном браке, утвержденном им самим. Мы уже видели, что проституция существовала в Риме с древнейших времен; а кроме того, для удовлетворения сексуальных желаний своих хозяев служили и рабы, и рабыни.

Благодаря контактам с другими народами римляне постепенно познакомились с другими богами и отвели им место среди своих религиозных представлений. Поразительно, насколько римляне были восприимчивы к новым влияниям. Если бы мы писали серьезный научный труд, то показали бы, какие божества были позаимствованы от италийских племен, какие – от греков. Кроме того, остается спорным вопрос, являются ли какие-нибудь боги исконно италийскими или все они в конечном счете греческого происхождения. Но мы не будем касаться этих частностей, тем более что они обсуждаются в любой крупной работе по римской мифологии (см., например, углубленное раскрытие этой темы Уиссовой в «Справочнике по классической античности» Паули-Уиссовы, которому мы до некоторой степени следуем в данном отношении). Для нас в первую очередь важно дать верное изображение самых важных богов, которые в ходе столетий были позаимствованы римлянами как сексуальные божества.

2. Венера

В первую очередь необходимо упомянуть истинную богиню любви, по крайней мере согласно популярным представлениям, то есть Венеру – богиню, которая приобрела большую известность после того, как Вергилий написал «Энеиду», включив в этот национальный эпос многие старые мифы.

Хотя имя Венеры непонятным образом отсутствует в древнейших жреческих записях, современные ученые считают ее первобытным римским божеством, связанным – как и большинство древних римских богов – с сельскохозяйственной жизнью народа. В некоторых источниках она появляется буквально как страж садов и цветов. Позже она становится богиней породы и красоты, а затем отождествляется с заимствованной у греков Афродитой, став тем самым в первую очередь Афродитой Римской. На Сицилии существовал очень древний культ Афродиты на горе Эрикс; именно благодаря ему Афродиту стали почитать и римляне. Уже в эпоху империи, при Тиберии и Клавдии, храм на горе Эрикс был восстановлен, потому что он считался святилищем, от которого произошел римский культ Венеры (Тацит. Анналы, iv, 43). Первое святилище Венеры Эрицинской появляется на римском Капитолии уже во время 2-й Пунической войны (Ливий, xxii, 9, 7).

Культ Венеры имел несколько совершенно разных значений. Богиня считалась стражем честных браков, и в этом качестве ей поклонялись matronae (матери семейств). С другой стороны, она была богиней meretrices (шлюх). Наконец, Венера считалась в некотором роде матерью римского народа. Сулла поклонялся ей как своей покровительнице под именем Venus Felix (Венера счастливая). Помпей украсил храм Venus Vicrtix (Венеры-победительницы). Наконец, Цезарь после своей знаменитой победы при Фарсале посвятил Венере храм и дал ей постоянное имя Venus Genetrix (Венера-прародительница) – божественная мать потомков Энея, к которым принадлежал и род Юлиев. Цезарь любил похваляться своим происхождением от Венеры. Он сам говорил: «От богини Венеры [происходит] род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья» (Светоний. Юлий, 6).

А Веллей Патеркул (ii, 41) сообщает, что Цезарь «происходил из наизнатнейшей семьи Юлиев и, как это установлено всеми знатоками старины, вел свое происхождение от Анхиза и Венеры».

Наконец, Август, пытавшийся реформировать римскую религию, реанимировав старые культы, не упустил возможности ввести культ Венеры для прославления династии Юлиев. С тех пор Венера, а также Марс считались богами-прародителями римского народа. Они появляются как главнейшие среди множества менее важных божеств в Пантеоне, построенным знаменитым военачальником Августа Агриппой. Но связь Венеры и Марса в действительности намного древнее. Они появляются рядом уже в 271 году до н. э., в год ужасного поражения на Тразименском озере, когда в их честь по совету Сивиллиных книг устроили lectisternium (священное пиршество).

Можно отметить особенно интересную форму, которую принимал культ Венеры, когда она появляется под именем Вертикордия. В 114 году до н. э. три римские весталки были приговорены к смерти за связь с римскими всадниками в нарушение сурового закона, требовавшего от них девственности. Чтобы загладить их вину, Венере Вертикордии был посвящен занавес в надежде, что она обратит сердца женщин и девушек от безнравственности к непорочности. Отсюда и ее имя Verticordia («обращающая сердца»). Ее под таким именем особенно почитали замужние женщины, а день 1 апреля был и ее праздником наряду с Венерой-прародительницей. Покровительнице проституток, которую Лукреций называет Вольгивага (гулящая), поклонялись 23 апреля (Овидий. Фасты, iv, 863 и далее). После эпохи Цезаря у мужчин-проституток появился собственный праздник любви, также отмечавшийся 23 апреля.

В главе о римской литературе мы подробнее рассмотрим важную роль, которую Венера играла в римской изящной словесности, особенно под все усиливавшимся влиянием греческой поэзии.

Упомянем любопытное сексуальное божество, возникшее, видимо, в древнейшую римскую эпоху, происхождение которого, однако, покрыто тайной. Это Fortuna virilis (Фортуна мужчин), которую многие ученые считают доисторическим латинским божеством, хотя некоторые полагают ее синонимичной с Венерой – мнение, которое едва ли выдерживает критику. Ей поклонялись женщины из бедных классов и, что характерно, в мужских банях – потому что, читаем мы наивное объяснение, «там непокрыты те части мужского тела, которые ищут женского расположения» («Пренестийские фасты», 1 апреля). Эта богиня никогда не была защитницей женской скромности, что показывает замечание Квинтилиана об этих банях: «Развратницы любят мыться вместе с мужчинами». По этой причине ее изображение помещалась рядом с алтарем Венеры.

Противоположность ей (такую же, какая существует и в рамках культа Венеры) представляла Fortuna Virginalis (Фортуна девушек), которой невесты посвящали свои девичьи одежды на свадебной церемонии. Наконец, Фортуна появляется и как Fortuna muliebris (Фортуна женщин), божество жен, которые строго придерживались моногамии. В ее святилище позволялось входить лишь женщинам, живущим в первом и единственном браке (Дионисий Галикарнасский. Римские древности, viii, 56, 4).

3. Либер, Фаллос, Приап

Бог Либер у римлян первоначально был покровителем роста и плодородия, а также семени животных и растений; впоследствии он был отождествлен с заимствованным у греков Дионисом. В разных частях Италии в честь Либера – очевидно, в действительности италийского бога плодородия – устраивались фаллические праздники. Во время этих праздников по полям и по городу на повозке возили большой фаллос, вероятно вырезанный из дерева; в конце церемонии он увенчивался матроной. У Августина в труде «О граде Божием» содержится очень интересная ссылка на этот обычай (vii, 21): «[Варрон] говорит, что на перекрестках Италии некоторые частности культа Либера совершаются с такой отвратительной свободой, что в честь его почитается срамной мужской член, – почитается не с сохранением сколько-нибудь стыдливой тайны, а с открытым и восторженным непотребством. Так, этот гнусный член, положенный в тележки, в дни праздника Либера с великим почетом вывозится сначала в деревнях на перекрестки, а затем ввозится и в город. В городке же Лавинии Либеру посвящен был целый месяц, в продолжение которого у всех на языке были похабнейшие слова, пока этот член не провозили через площадь и не прятали в своем месте. На этот почтенный член почтеннейшая из матрон должна была открыто возложить корону! Так, изволите ли видеть, надо было склонять к милости бога Либера ради урожая; так нужно было удалять язву с полей; нужно было принудить благородную женщину сделать публично такое, чего не позволила бы себе сделать в театре и блудница, если бы зрительницами были благородные женщины». Так говорит Августин. Но как мы можем видеть, тот факт, что церемонию исполняла почтенная женщина, доказывает, что это была не оргия, а древний обычай, религиозный смысл которого состоял в том, чтобы отогнать разрушительные «магические влияния».

Фаллос (или, как римляне называли его, fascinum) использовался почти во всех противомагических церемониях. В «Римской мифологии» Преллера справедливо говорится о «распространенном по всей Италии применении fascinum как амулета и защиты от магии; в этом выражалась вера в охранительное действие вечной божественной порождающей силы». По этой причине фаллос в различных видах вешали на шею детям, прибивали над дверями лавок, даже прикрепляли к колеснице воина-триумфатора. Плиний («Естественная история», xxviii, 4 [7]) говорит в этой связи: «Фаллос охраняет не только младенцев, но и полководцев». Этому богу (а фаллос называли именно богом, deus) «прислуживают девственные весталки в Риме; кроме того, повешенный под колесницей военачальника-триумфатора, он отводит от нее зависть». Фаллос иногда водружали над городскими воротами, чтобы защититься от несчастий. Иногда под фаллосом делали надпись His habitat felicitas («здесь обитает счастье»). Конечно, это не означало, что в этом месте гарантировано всякое сексуальное счастье, а только то, что фаллос своей магией отгонял несчастье. Подобные фаллические амулеты есть почти в каждом европейском музее древностей; но обычно их не демонстрируют публике, поскольку современный человек смотрит на подобные предметы почти что глазами Августина, что, как мы теперь понимаем, несправедливо по отношению к глубокому первоначальному смыслу этого символа.

Другое существо подобного рода – бог садов Приап. Он, в сущности, представляет собой не что иное, как гигантский фаллос, тем или иным образом соединенный с человеческим лицом. Достаточно часто фаллос прикреплялся в соответствующем месте к Гермесу, то есть к пьедесталу, на который была водружена голова бога. Современные зрители наивно представляют это верхом неприличия, думая, что скульптор старался подчеркнуть свой интерес к голове и эрегированному члену. Читатели же, следящие за ходом нашей мысли, уже знают, что эти фаллические статуи имели совершенно иной смысл.

Ученые обычно считают, что Приап позаимствован римлянами от греков или даже из Малой Азии. Я осмелюсь предположить, что обычай использования фаллоса как охранительного символа является исконно италийским; в сущности, он встречается у всех первобытных народов. Однако можно допустить, что фаллос был отождествлен с малоазиатским фаллическим богом Приапом после того, как римляне вступили в контакт с азиатскими народами, то есть после войны с Ганнибалом. Так или иначе, римляне поздних времен знали Приапа как бога садов, который отгонял птиц и воров наподобие пугала. Именно так Гораций описывает его в «Сатирах» (i, 8):

Некогда был я чурбан, смоковницы пень бесполезный;
Долго думал мужик, скамью ли тесать или Приапа.
«Сделаю бога!» – сказал. Вот и бог я! С тех пор я пугаю.
Птиц и воров. Отгоняю воров я правой рукою.
И непристойным колом, покрашенным красною краской[50].

(Почти все статуи Приапа имели мужской детородный орган огромных размеров – фаллический символ вечной плодородящей силы природы.)

Фаллос выступает также как оружие или орудие наказания за разврат посредством грубых половых актов. Существует известный сборник латинских стихотворений «Приапея» – это непристойные вирши неизвестных авторов, весьма остроумно объясняющих эту функцию Приапа. Те, кто читал эти стихи, вспомнят подчеркнуто садистскую тональность деяний и описаний, которые мы имеем в виду.

Приап был не только богом садов. В качестве стража плодородия он считался также покровителем людской плодовитости. Поэтому люди, страдавшие бесплодием, добивались его помощи; и точно так же его содействие было желательно при любых сексуальных расстройствах.

Фаллический бог – частый объект изображения в древнем искусстве, либо в описанном выше виде фаллического Гермеса, примитивного или эстетически изысканного, либо в разнообразных фаллических амулетах. Ювенал (ii, 95) упоминает «стеклянных Приапов», то есть сосуды фаллической формы. Иногда их делали из других материалов – золота или серебра. Согласно Петронию («Сатирикон», 60), были и Приапы из теста, наподобие современных имбирных человечков и шоколадных пасхальных яиц.

Упомянутые приапические стихотворения говорят о том, что грубое людское воображение остановилось на божестве, которое изначально не было ни комическим, ни непристойным, и при этом выделило его чисто сексуальный аспект. Подробнее об этом мы поговорим в главе о римском театре.

В поздние эпохи религиозные праздники в честь Приапа были исключительно разнузданными и грубыми. Описание, которое дает Петроний («Сатирикон», 26 и далее), возможно, намеренно преувеличено в том, что касается дефлорации малолетней девочки. Но Августин также пишет: «Неужели в честь Приапа отправляют гнусные безобразия одни только мимы, но никак не жрецы? Или он одним образом выставляется для поклонения в местах священных и совсем другим является в театр, служа объектом всеобщей потехи?.. Скорее следовало бы благодарить гистрионов за то, что они щадят стыдливость людей и не показывают на зрелищах всего того, что скрывается за священными стенами храмов. Что хорошего можно думать об их сокровенной святыне, когда так много гнусного в том, что выставляется на обозрение?.. Каков же, следовательно, тот культ, для отправления которого святость избрала таких людей, каких гнушается и театральная мерзость?»

Мы видим, насколько было распространенным среди простого народа почитание Приапа, из того факта, что в 1834 году при раскопках около Ксантенана-Рейне было обнаружено множество фаллических амулетов, музыкальных инструментов с фаллическими изображениями и подобных предметов. Очевидно, все они попали в Ксантен вместе с римскими легионами.

4. Вакханалии

С богом Либером тесно связаны вакханалии. Этот культ, очевидно, возник в Южной Италии, и позже его пытались внедрить в Риме. На юге он, похоже, развился под греческим влиянием, а на севере его поощряли этруски. Поскольку вакханалии имеют сильную сексуальную подоплеку, мы должны упомянуть их в нашем исследовании. Снова процитируем «Римскую мифологию» Преллера: «С незамысловатым почитанием бога виноградников и вина связан другой культ, а именно – фантастическая и мистическая вера в Вакха, которого первоначально отождествляли с фракийским и фиванским Дионисом, сыном Семелы или Персефоны, символом периодической смерти и возрождения природы. Тайные праздники и обряды в его честь проводились обычно по ночам женщинами, впадавшими в дичайший религиозный экстаз».

Культ Вакха, очевидно, появился в Риме вскоре после ганнибаловских войн; возможно, его последователи, в страхе за свою жизнь покинувшие родину, искали безопасное место для его проведения. Ливий ясно показывает, что сперва этот культ терпели. Вот как он передает слова консула Постумия, обращенные к сенаторам (xxxix, 15, 6): «Что повсюду в Италии, а теперь уже и во многих местах нашей столицы справляются таинства Вакха, не сомневаюсь, вы знаете не только из слухов, но по шуму и завываниям, ночью оглашающим город»[51]. Очевидно, культ приобрел такую форму и распространился в такой степени, что сердца всех трезвомыслящих римлян наполнились тревогой и даже ужасом. Ливий (xxxix, 9 и далее) приводит длинный и невероятный рассказ, который мы дадим здесь в сокращении.

Юноша по имени Эбутий вступил в связь с вольноотпущенницей Гиспалой, которая была известной куртизанкой. Его отчим, неправедно распоряжаясь собственностью юноши, «искал способа погубить пасынка или превратить его в забитое, покорное существо, средство к чему нашел в вакханалиях. И вот мать заявила сыну, что дала во время его болезни обет, как только он выздоровеет, посвятить его в Вакховы таинства… Для этого он должен в течение десяти дней блюсти целомудрие, а на десятый день, когда он поужинает и чисто вымоется, она отведет его в святилище». Любовница юноши узнала о намерениях его матери, потому что «юноша в шутливом тоне велит своей подруге не удивляться, если несколько ночей он будет спать без нее… он хочет приобщиться к таинствам Вакха. Услыхав об этом, Гиспала пришла в волнение и вскричала: «Да сохранят нас от этого боги! Лучше обоим нам умереть, чем тебе это сделать». И она стала призывать проклятия на голову тех, кто внушил ему это намерение». Эбутий, пораженный ее реакцией, потребовал объяснений. «Гиспала рассказала, что, еще в бытность свою служанкой, она, сопровождая свою госпожу, бывала в этом святилище, но, получив свободу, больше не приближалась к нему. Она знает, что это – кузница всех пороков и преступлений, и ни для кого не секрет, что два последних года туда принимают новичков не старше двадцати лет. Как только новичка туда вводят, его, словно жертвенное животное, передают в руки жрецам, а те ведут его в некое помещение, оглашаемое завываниями и пением, звоном литавр и грохотом барабанов, так чтобы ни единый крик насилуемого не вырывался наружу».

Юноша позволил любовнице переубедить его и обещал воздержаться от инициации. «Когда он пришел домой и мать стала объяснять ему, как он должен готовиться к посвящению сегодня и как – в последующие дни, он объявил, что ничего этого делать не будет и что он вообще раздумал принимать посвящение. При разговоре присутствовал отчим. Мать тут же завопила, что мальчишка, видите ли, не может потерпеть, чтобы не спать со своей Гиспалой каких-нибудь десять ночей, что эта змея так опоила его приворотными зельями, что он уже ни мать, ни отчима, ни богов ни во что не ставит. С криками и бранью мать и отчим выгнали Эбутия с четырьмя его слугами из дому. Юноша нашел прибежище у своей тетки Эбутии и рассказал, за что мать выгнала его из дому, а на другой день, по ее совету, он отправился к консулу Постумию и с глазу на глаз все ему рассказал…» Консул удостоверился в правдивости юноши, а затем допросил, среди прочих, и Гиспалу. Сперва она от ужаса пыталась все отрицать, но в конце концов рассказала ему все, что знала. «Сначала это было чисто женское таинство, куда ни один мужчина не допускался. В году было три установленных дня, когда, еще засветло, совершалось посвящение в Вакховы таинства, причем жрицами выбирали почтенных замужних женщин. Но когда жрицей стала Пакулла Анния, уроженка Кампаньи, то она, якобы по внушению свыше, изменила заведенный порядок, впервые допустив к обрядам мужчин и посвятив в таинства своих сыновей… С тех пор как состав вакхантов стал смешанным, а к смешению полов прибавилась и разнузданность ночных оргий, там уже нет недостатка ни в каких пороках и гнусностях. Больше мерзостей мужчины творят с мужчинами, нежели с женщинами. Тех, кто противится насилию или уклоняется от насилия над другими, закалывают как жертвенных животных. Верхом благочестия у них считается готовность к любому кощунству. Мужчины, словно безумные, во время обряда раскачиваются всем телом и выкрикивают пророчества, а замужние женщины, одетые словно вакханки, с распущенными волосами, с пылающими факелами устремляются к Тибру, окунают факелы в воду, и так как те начинены горючей серой с известью, вынимают столь же ярко горящими. Про тех, кого, привязав к театральной машине, сбросили в подземные бездны, они говорят, что те взяты богами.

Этими жертвами становятся те, кто отказался или вступить в их сообщество, или участвовать в преступлениях, или подвергаться насилию. Они составляют огромное множество, почти равное населению Рима, и среди них есть даже члены знатных фамилий, и мужчины и женщины. Последние два года стало правилом, чтобы в таинства посвящали лиц моложе двадцати лет». Консул поместил обоих свидетелей в безопасное место и сообщил о происшедшем Сенату. Сенат был потрясен, однако поблагодарил консула, поручил ему вести дальнейшее расследование и пообещал свидетелям безопасность и вознаграждение.

Далее было постановлено разыскать всех жрецов этого культа – и мужчин, и женщин. Специальный эдикт требовал «привлечь к ответственности тех, кто использовал эти собрания и обряды в безнравственных и развратных целях». По всему Риму были расставлены караулы, чьей основной обязанностью было предотвращать ночные сборища и ловить поджигателей.

Наконец, консул произнес речь перед народом, в которой, согласно Ливию, сказал: «Большую часть [приверженцев этого культа] составляют женщины, которые и положили начало этому злу. Затем, это – напоминающие женщин мужчины, совращаемые и совратители, исступленные и неистовые, обезумевшие от ночных оргий и попоек, шума и криков. Сейчас преступное сообщество бессильно, но оно набирает силу с устрашающей быстротой, и численность его растет со дня на день. Ваши предки не разрешали даже благонамеренным гражданам самовольных, неорганизованных сходок, кроме трех случаев: когда знамя, водруженное на городской цитадели, созывало граждан с оружием в руках для проведения за городом центуриатных комиций, когда трибуны назначали сходку плебеев и когда кто-то из магистратов в законном порядке созывал народную сходку. И всюду, где собиралась толпа, считалось необходимым присутствие законного ее председателя. Как после этого вы должны относиться к сборищам, которые проводятся по ночам и в которых женщины участвуют вместе с мужчинами? Если бы вы знали, в каком возрасте мужчин посвящают в эти мистерии, то вы бы не только жалели их, но и стыдились за них. Неужели, квириты, вы полагаете, что, дав такую клятву, юноши могут служить в вашем войске? Им ли, прошедшим школу разврата, вы захотите доверить оружие? Неужели, покрытые своим и чужим позором, на поле брани они будут отстаивать честь ваших жен и детей?.. За последние несколько лет не было преступления или обмана, источником которому не служили бы вакханалии… Зло ползком подкрадывается и растет с каждым днем. Сейчас оно… грозит уже государству в целом… Если кто-то… безумием или похотью оказался втянут в эту трясину, то вы должны от него отречься, как от опасного преступника из числа самых отъявленных негодяев… Ничто внешне так не обманчиво, как ложное суеверие. Когда преступления оправдывают религией, закрадывается опасение, что, карая людские заблуждения, мы можем нарушить связанные с ними права богов. Но от сомнений такого рода вас избавляют бесчисленные декреты понтификов, постановления Сената, ответы гаруспиков. Сколько уже раз во времена ваших отцов и дедов магистратам поручалось запретить иноземные ритуалы, изгнать с Форума, цирка и вообще из столицы бродячих жрецов и гадателей, разыскать и сжечь книги мнимых пророчеств, отменить все жертвоприношения, не соответствующие римским обычаям. Ведь они, хорошо разбираясь в праве божественном и людском, полагали, что нет ничего пагубнее для благочестия, чем совершать обряды не по обычаю предков, а на манер иноземцев. Я счел нужным предупредить вас об этом, чтобы суеверие не тревожило вас, когда вы увидите, как мы разрушаем места проведения вакханалий и разгоняем эти нечестивые сборища. Все, что мы сделаем, будет совершено с изволения и с помощью бессмертных богов, которые, негодуя на то, что их именем прикрывались злодеяния и разврат, теперь эту гнусность разоблачили, не для того, чтобы оставить ее безнаказанной, но чтобы со всею строгостью покарать»[52].

Очевидно, меры, принятые Сенатом, оказались весьма действенными, так как многие замешанные в скандале, несмотря на строгий запрет, пытались бежать из Рима. Но все они были арестованы и предстали перед судом. Некоторые покончили с собой. Общее число подозреваемых составило около 7 тысяч человек. Следователи выяснили один крайне важный факт – секта практиковала не только сексуальные извращения и убийства, но и другие преступления, такие, как лжесвидетельства, подделка печатей и подлог завещаний. Все уличенные в серьезных преступлениях были казнены; согласно древнему обычаю, исполнение приговора над женщинами поручалось их родственникам. Наконец, в 186 году до н. э. Сенат издал указ, который дошел до нас на бронзовой плите: навсегда запрещались вакханалии в Риме и в Италии, за исключением нескольких мелких местных культов, о которых следовало оповещать претора.

Таков, вкратце, рассказ Ливия об этом деле и его последствиях. Возможно, автор придал ему романтическую окраску, свойственную всему стилю Ливия, но в целом факты изложены им верно. Но мы должны сделать одно примечание: отнюдь не аморальные действия, связанные с этим культом, реальность которых мы не можем ни проверить, ни обсуждать, заставили власти принять строгие меры; в первую очередь правящие лица вмешались потому, что почувствовали опасность самому существованию государства, исходящую от этих тайных обществ, особенно когда следствию стало известно о таких регулярно практиковавшихся преступлениях, как убийства и фальсификация документов. В то время Римское государство не могло допустить существования внутри себя любой другой силы, о которой оно не знало или которой не могло управлять. Как только оно лишилось силы для предотвращения функционирования подобных обществ, то растеряло весь свой авторитет, и началась гражданская война.

Так или иначе, столь суровые меры Сената и консула против развратных и преступных вакханалий оставили на них несмываемое клеймо. Есть сведения, что Цезарь восстановил почитание Вакха, но достоверность их сомнительна. Однако из письменных источников, оставшихся от вакхических сообществ, мы знаем наверняка, что в более поздние времена этот культ возродился в сочетании с другими заимствованными культами – Исиды, Митры и Великой Матери.

5. Кибела

В этой связи пора обратиться к Бахофену, хотя, как мы говорили, ученые в целом игнорируют его труды. Ему принадлежит замечание: «Восток пытался возложить новое ярмо на Запад посредством религий». Но Рим, оказав столь сильное противодействие первой попытке внедрения пришедшего из Азии культа, доказал, что осознает ход всемирной истории. Бахофен в этом отношении говорит: Рим представляет и воплощает идеал высшей морали, противостоящей азиатской чувственности; и в этом смысле, полагает он, Рим выполнил свою истинную задачу. На такую концепцию истории сильное влияние оказал Гегель. Мы не можем всецело согласиться с ней, но полагаем, что подобные далеко идущие идеи должны стимулировать нас на углубленное изучение римской жизни и истории. Вероятно, к Бахофену мы должны относиться так же, как к Ницше, который в целом, разумеется, ошибался, но, безусловно, был прав во многих частностях и в таком качестве является постоянным стимулом для мыслителей. Однако вернемся к нашей теме. Закроем ее еще одной цитатой из Бахофена. Он пишет в своей книге «Легенда о Танакиль»: «Чтобы излечить Италию от язвы в лице Ганнибала, с фригийской родины римлян был доставлен бесформенный метеорит. Рим, город Афродиты, ужаснулся тому, что столь надолго забыл о своей матери, признавая исключительно отцовскую власть как политический принцип».

Что имеет в виду Бахофен? Заимствование из Малой Азии культа Кибелы, богини, которую римляне называли Magna Mater («Великая Мать»). Ее культ, разумеется, обладал некоторыми сексуальными чертами, и, хотя конкретные детали нам неизвестны, мы должны его упомянуть. Ливий дает нам наивное описание расцвета этого культа в Риме. Это произошло в 204 году до н. э., незадолго до последнего кризиса войны с Ганнибалом, то есть в эпоху, когда страна была надломлена длительными тяжелыми войнами и сопутствовавшими им бедствиями. В этой ситуации римляне легко поддавались распространению новых культов со множеством мистических обрядов. Децемвиры нашли в книгах Сивиллы пророчество на этот счет: «Когда бы какой чужеземец-враг ни вступил на италийскую землю, его изгонят и победят, если привезут из Пессинунта в Рим Идейскую Матерь» (Ливий, xxix, 10). Имелся в виду священный метеорит, фетиш Кибелы, который был привезен царем Атталом из Пессинунта в Пергам и установлен в святилище под названием Мегалесион (Варрон. О латинском языке, vi, 15). Соответственно символ богини был торжественно перевезен в Италию.

Ливий рассказывает (xxix, 14): «Публию Корнелию было приказано идти вместе со всеми матронами навстречу богине, принять ее, снести на землю и передать матронам. Когда корабль подошел к устью Тибра, Корнелий, как было приказано, вышел на другом корабле в море, принял от жрецов богиню и вынес ее на сушу. Ее приняли первые матроны города, среди них была знаменитая Клавдия Квинта. До того о ней говорили разное, но такое служение богине прославило в потомстве ее целомудрие. Богиню несли на руках посменно; весь город высыпал ей навстречу; перед дверями домов, мимо которых ее несли, стояли кадильницы с ладаном; молились, чтобы она вошла в Рим охотно и была милостива к нему. Ее поместили в храме Победы на Палатине»[53]. Другие свидетельства утверждают, что, как только богиня достигла Тибра, начались чудеса. Например, по молитве Клавдии корабль с образом богини, севший на мель в Тибре, снялся с мели и так далее.

Наконец, в 191 году до н. э. богине построили особый храм на Палатине; вскоре после этого ее начали прославлять во время театральных зрелищ, которые регулярно проводились в Риме под названием Ludi Megalenses. В аристократических римских домах в ее честь часто устраивались роскошные пиры. Но культ этой чужеземной богини, согласно указу, мог отправляться только так называемыми галлами, жрецами, которые прибыли в Рим вместе с ней. Следовательно, на Кибелу сперва смотрели с большим подозрением, помня о вакханалиях, запятнанных оргиями.

Ритуал Кибелы был достаточно странным. Дионисий Галикарнасский («Римские древности», ii, 19) говорит: «Согласно римскому закону, преторы ежегодно устраивают в ее честь жертвоприношения и игры. Ей прислуживают фригиец и фригийка, которые, по обычаю, проносят ее по городу, прося для нее подаяние; у себя на груди они носят маленькие образки и возносят богине гимны под аккомпанемент флейт или барабанный бой. Но ни один урожденный римлянин не может ходить по городу, прося милостыню или, одевшись в яркие цветные одежды, играть на флейте, а также совершать в честь богини оргиастические фригийские ритуалы – это запрещено законом и сенатским указом».

Из других источников мы знаем, что эти жрецы были евнухами, следуя в этом отношении мифу об Аттисе – юном возлюбленном богини, в честь которой он в экстазе оскопил себя, умер и возродился снова. Этот миф не вполне ясным для нас образом довольно скоро стал связываться с культом Великой Матери.

Миф об Аттисе пересказывается в «Фастах» Овидия (iv, 223 и далее):

Отрок фригийский в лесах, обаятельный обликом Аттис,
Чистой любовью увлек там башненосицу встарь.
Чтобы оставить его при себе, чтобы блюл он святыни,
Просит богиня его: «Отроком будь навсегда!»
Повиновался он ей и дал ей слово, поклявшись:
«Если солгу я в любви – больше не знать мне любви!»
Скоро солгал он в любви; и с Сагаритидою, нимфой,
Быть тем, кем был, перестал. Грозен богини был гнев:
Нимфа упала, когда ствол дерева рухнул, подрублен,
С ним умерла и она – рок ее в дереве был.
Аттис сходит с ума, ему мнится, что рушится крыша;
Выскочил вон и бежать бросился к Диндиму он.
То он кричит: «Уберите огонь!», то: «Не бейте, не бейте!»,
То он вопит, что за ним фурии мчатся толпой.
Острый он камень схватил и тело терзает и мучит,
Длинные пряди волос в грязной влачатся пыли.
Он голосит: «Поделом! Искупаю вину мою кровью!
Пусть погибают мои члены: они мне враги!
Пусть погибают!» Вскричал и от бремени пах облегчает,
И не осталося вдруг знаков мужских у него.
Это безумство вошло в обычай, и дряблые слуги,
Пряди волос растрепав, тело калечат себе[54].

Такова версия мифа в изложении Овидия. Катулл излагает ее по-другому:

Чрез моря промчался Аттис на бегущем быстро челне.
И едва фригийский берег торопливой тронул стопой,
Лишь вошел он в дебрь богини, в глубь лесной святыни проник,
Он, во власти темной страсти здравый разум свой потеряв,
Сам свои мужские грузы напрочь острым срезал кремнем.
И тотчас узрев, что тело без мужских осталось примет.
И что рядом твердь земная свежей кровью окроплена,
Белоснежными руками Аттис вмиг схватила тимпан,
Твой тимпан, о мать Кибела, посвящений тайных глагол,
И девичьим пятиперстьем в бычью кожу стала греметь,
И ко спутникам взывая, так запела, вострепетав:
«Вверх неситесь, мчитесь, галлы, в лес Кибелы, в горную высь,
О, владычной Диндимены разблуждавшиеся стада!
Вы, что новых мест взыскуя, вдаль изгнанницами ушли,
И за мной пустились следом, и меня признали вождем,
Хищность моря испытали и свирепость бурных пучин,
Вы, что пол свой изменили, столь Венера мерзостна вам,
Бегом быстрым и плутаньем взвеселите дух госпожи!
Нам теперь коснеть не время, все за мной, за мною скорей —
Во фригийский дом богини, под ее фригийскую сень,
Где звенит кимвалов голос, где ревут тимпаны в ответ,
Где игрец фригийский громко дует в загнутую дуду,
Где плющом увиты станы изгибающихся менад,
Где о таинствах священных вдаль гласит неистовый вой,
Где вослед богине рыщет без пути блуждающий сонм!
Нет иной для нас дороги. В путь скорее! Ног не жалеть!»
Так едва пропела Аттис, новоявленная жена, —
Обуянный отвечает хор трепещущим языком,
Уж тимпан грохочет легкий, уж бряцает полый кимвал.
И на верх зеленой Иды мчится хор поспешной стопой.
Их в безумьи, без оглядки, задыхаясь, Аттис ведет,
Ввысь и ввысь, гремя тимпаном, их ведет сквозь темную дебрь.
Так без удержу телица буйно мчится прочь от ярма.
За вождем, себя не помня, девы-галлы следом спешат.

Этих цитат достаточно, чтобы передать суть мифа. Мы воздержимся от каких-либо попыток интерпретировать его, хотя для психоаналитиков поле деятельности здесь широкое. Сексуальная подоплека культа несомненна. Можно понять, что римляне ранних эпох относились к подобным предметам презрительно. У Овидия речь идет о бичах (в этой связи упоминающихся Апулеем и изображенных на рельефе), к которым прикреплены костяшки, превращающие их в истинное орудие пытки. Здесь просматривается известное сходство со средневековыми флагеллантами. Кровопролитное бичевание, видимо, появилось позже, взамен кастрации. Оно устраивалось в День крови (обычно 24 марта), на следующий же день проходило празднество воскрешения мертвого Аттиса.

Где-то в конце II века до н. э. или чуть позже культ Великой Матери изменился и стал включать в себя особое жертвоприношение быков и баранов, называвшееся Тавроболий или Криоболий; жрецами культа могли теперь становиться и римские граждане. Важную, но таинственную часть в церемонии стало играть крещение кровью. Неофита помещали в яму с дырявой крышкой и окропляли кровью быка, приносимого в жертву наверху. Считалось, что этот акт означает возрождение окрещенного человека. Очевидно, аналогичным образом совершалось посвящение в жреческий сан. Во время жертвоприношений особое значение имели бычьи яички – еще одно указание на глубокую сексуальную основу мифа. Согласно Плинию («Естественная история», xviii, 3 [4]), римские крестьяне верили, что с тех пор, как Великая Мать поселилась в Риме, урожаи с каждым годом становятся богаче. Эта таинственная религия, чьи обряды носят известное сходство с христианскими, в действительности была очень широко распространена вплоть до эпохи поздней империи, что видно по бесчисленным алтарям и надписям, найденным при раскопках. Взгляды Бахофена могли бы получить более высокую оценку, если бы они были более надежно обоснованы. Возможно, дальнейшие исследования прояснят эту проблему.

Апулей («Метаморфозы», viii) описывает жрецов Кибелы как чрезвычайно похотливых и развращенных и говорит, что они удовлетворяли свою низменную похоть с крепкими молодыми крестьянами. Но по моему мнению, из этого нельзя делать вывод, что весь культ Кибелы был пронизан гомосексуальностью (как, например, утверждает Блох). Мы не можем обобщать на всех жрецов Кибелы пристрастное описание некоторых деградировавших его представителей, точно так же, как не можем вменять грехи отдельного священника всему христианскому духовенству.

6. Исида

Другой религией, пришедшей в Рим с Востока и обычно рассматривающейся как сексуальный культ, было почитание Исиды.

Однако имеющиеся свидетельства не позволяют нам говорить со всей точностью, являлась ли распространенная в храмах Исиды проституция неотъемлемой частью культа этой богини, и мы не можем наверняка определять его как сексуальный. Рассмотрим вопрос более подробно.

Согласно Преллеру, Исида была «богиней посевов и земледелия» в Египте, так же как Осирис-Серапис (с которым она обычно связывается) был «богом плодородия» в этой стране. Следовательно, по своему происхождению она была настоящая национальная египетская богиня, как и ее божественный супруг Осирис. Но со временем ее функции сильно расширились: она стала покровительницей путешествующих по морю, создательницей законов и законодательства (см., например: Диодор. История, i, 27). В гимне, найденном на острове Андрос, Исида так говорит сама о себе: «Сперва я наделила мужчин отвагой плавать по морю; я дала им власть вершить правосудие; и я подарила мужчинам женщин, положив начало их размножению» (цит. по: Бахофен. Первобытная религия и древние символы. Т. 2). Бахофен весьма справедливо говорит: «Мы должны заметить, что принцип законодательства связан с материнским принципом, обеспечивающим плодородие и защищающим мореплавателей. Та же мать, которая сводит мужчину и женщину и обеспечивает рождение их отпрысков на десятом месяце, также выступает творцом законов. Плодородие и закон – составные части сущности материнства; они являются принципом, неразрывным в своей сущности. Мать становится выражением высочайшей справедливости, поделив все между своими детьми с любящей беспристрастностью. Здесь мы снова видим Великую Мать как носителя спокойствия, умиротворения и изобилия – какой она выступает и в других ипостасях. Исида кладет конец войнам, делу человеческих рук, и вместо них приносит мир и процветание посредством судоходства и торговли».

В цитировавшемся выше гимне выразительно говорится: «Я, Исида, уничтожила печали и тревоги войн; я вознесла к вершинам славы царскую власть, что несет процветание и правосудие».

Вполне ясно, что почитание Исиды пришло в Рим через Нижнюю Италию (особенно через Путеоли) примерно во время Суллы. Однако власти долгое время были настроены к этому культу враждебно. В 58 году до н. э. публичным указом алтари Исиды на Капитолии были разрушены. Но в 43 году до н. э. было решено построить храм богини, хотя, как показывают современные исследования, это решение осталось невыполненным. Культ Исиды был официально признан лишь при Калигуле. Тиберий уничтожил одно из святилищ Исиды и выбросил ее образ в Тибр, потому что жрецы богини во время церемоний покрыли бесчестьем знатную даму (Иосиф Флавий. Древности, xviii, 65). Очевидно, имеется в виду сексуальное оскорбление – можно ли отсюда сделать вывод, что сексуальный элемент был присущ этому культу? Похоже, этот вывод подтверждают другие источники: так, Овидий («Наука любви», i, 76) пишет: «Не позабудь и мемфисской телицы в льняном одеянье – Зевса познавши любовь, учит любви она дев». (Это аллюзия на Исиду, отождествлявшуюся с Ио, любовницей Зевса.) В другом месте Овидий говорит: «Не спрашивай, что может случиться в храме облаченной в виссон Исиды». Ювенал, который все рисует в самых мрачных цветах, называет жриц Исиды попросту «шлюхами». А в девятой сатире он говорит Неволу (который жил на доходы от разврата и с мужчинами, и с женщинами), что тот «сквернил» храмы Ганимеда, Исиды, Мира, таинственной Матери, и Цереры, ибо «проституируют женщины всюду, где только есть храмы».

К какому итогу мы приходим при изучении этих отрывков? Должны ли мы верить, что поклонение Исиде представляло собой сексуальный акт, как утверждают некоторые ученые (усердно повторяя друг за другом)? Думается, что нет. Но из этих и других отрывков, безусловно, следует, что и мужчины и женщины ходили в храмы в поисках любовных приключений, и, разумеется, не в храм одной лишь Исиды, как показывает цитата из Ювенала. Мы можем быть уверены в этом, но более ни в чем. Разумеется, жрецы и жрицы очень часто могли содействовать подобным приключениям, а жрецы Великой Матери иногда истощали свою страсть в сексуальных неистовствах. Но все это не имеет отношения ни к культу, ни к истинной природе богов. Поклонение Исиде в действительности было очень широко распространено в поздней империи и, как в случае с Великой Матерью, должно быть, прочно укоренилось среди низших классов. Это объясняет безграничную ненависть, с какой на него нападают такие христианские авторы, как Фирмик Матерн.

До нас почти не дошло свидетельств о сути священнодействий в честь Исиды, о подробностях ее ритуала и о сокровенном значении его тайных доктрин. Однако Апулей оставил нам живое описание одной из процессий Исиды в «Метаморфозах» (xi).

«…Уже двинулось и специальное шествие богини-спасительницы. Женщины, блистая белоснежными одеждами, радуя взгляд разнообразными уборами, украшенные весенними венками, одни из подола цветочками усыпали путь, по которому шествовала священная процессия, у других за спинами были повешены блестящие зеркала, чтобы подвигающейся богине был виден весь священный поезд позади нее; некоторые, держа гребни из слоновой кости, движением рук и сгибанием пальцев делали вид, будто расчесывают и прибирают волосы владычице; были и такие, что дивным бальзамом и другими благовониями окропляли улицы. Тут же большая толпа людей обоего пола с фонарями, факелами, свечами и всякого рода искусственными светильниками в руках прославляла источник сияния звезд небесных. Свирели и флейты, звуча сладчайшими мелодиями, создавали очаровательную музыку. За музыкантами – прелестный хор избранных юношей в сверкающих белизною роскошных одеждах повторял строфы прекрасной песни, слова и мелодию которой сочинил благоволением Камен искусный поэт… Шли и флейтисты, великому Серапису посвященные, и на своих изогнутых трубах, поднимавшихся вверх, к правому уху, исполняли по нескольку раз напевы, принятые в храме их бога. Затем шло множество прислужников, возвещавших, что надо очистить путь для священного шествия.

Тут движется толпа посвященных в таинства – мужчины и женщины всякого положения и возраста, одетые в сверкающие льняные одежды белого цвета; у женщин умащенные волосы покрыты прозрачными покрывалами, у мужчин блестят гладко выбритые головы; земные светила великой религии, они потрясают медными, серебряными и даже золотыми систрами, извлекая из них пронзительный звон. Наконец – высшие служители таинств; в своих узких белых льняных одеждах, подпоясанных у груди и ниспадающих до самых пят, несут они знаки достоинства могущественнейших божеств. Первый держал лампу, горевшую ярким светом и нисколько не похожую на наши лампы, что зажигают на вечерних трапезах; это была золотая лодка с отверстием посредине, через которое выходил очень широкий язык пламени. Второй был одет так же, как первый, но в каждой руке нес он по алтарю, называемому «помощником», – это имя дал им быстро приходящий на помощь промысел верховной богини. За ним шел третий, неся пальмовую ветвь с тонко сделанными из золота листьями, а также Меркуриев кадуцей. Четвертый показывал символ справедливости в виде левой руки с протянутой ладонью, – она слаба от природы, ни хитростью, ни ловкостью не одарена и потому скорее, чем правая, может олицетворять справедливость: он же нес и закруглявшийся, наподобие сосца, золотой сосудик, из которого совершал возлияние молоком. У пятого – золотая веялка, наполненная лавровыми веточками; последний нес амфору.

Вскоре показалась и процессия богов, соблаговоливших воспользоваться человеческими ногами для передвижения. Вот наводящий ужас посредник между небесным и подземным миром, с величественным ликом, то темным, то золотым, высоко возносит свою песью голову Анубис, в левой руке держа кадуцей, правою потрясая зеленой пальмовой ветвью. Сразу же вслед за ним – корова, ставшая на дыбы, воплощенное плодородие всеродительницы богини; неся ее на плечах, один из священнослужителей легко и красиво выступал под блаженной ношей. Другой нес закрытый ларец, заключающий в себе нерушимую тайну великого учения. Третий на счастливое лоно свое принял почитаемое изображение верховного божества; не было оно похоже ни на домашнее животное, ни на птицу, ни на дикого зверя, ни даже на самого человека; но, по мудрому замыслу самой необычностью своей возбуждая почтение, – лишь сущность неизреченная высочайшей веры, сокрытая в глубоком молчании. Сделано оно было из ярко блестевшего золота следующим образом: это была искусно выгнутая урна с круглым дном, снаружи украшенная дивными египетскими изображениями; над отверстием ее подымалось не очень высокое горлышко с длинным, далеко выступавшим носиком, а с другой стороны была приделана широкая ручка, на которой свернулась в клубок змея, раздувая поднятую вверх чешуйчатую шею, покрытую морщинами»[55].

Здесь нет места для описания дальнейших деталей этой фантастической процессии. Однако, как мы видим, она не содержала сексуальных символов, что непременно имело бы место, если бы поклонение Исиде являлось сексуальным культом.

Напротив, мы снова и снова обнаруживаем, что оно предъявляло различные аскетические требования к своим поклонникам, особенно десятидневного воздержания от новопосвященных. Очевидно, чувственный юг считал это суровым ограничением, и мы часто слышим об этом у поэтов-современников Августа.

Сентиментальный Тибулл жалуется так (i, 3, 23):

Что ж ныне, Делия, мне от твоей Исиды за польза,
Или от меди, что ты столько рукою трясла!
Что в том, если, служа божеству, ты моешься чисто.
И на чистое, врозь – помню я, ложе легла?[56]

А Проперций говорит (ii, 33, 1):

Грустный опять для меня обряд годичный приходит;
Цинтия службою вновь десять ночей занята…
Стольких влюбленных уже разлучила какая богиня?..
Иль недовольно тебе темнолицых питомцев Египта?
В Риме чего ты искать долгой дорогой пришла?
Что за радость тебе, чтобы спали вдовицами девы?

Овидий, этот утонченный знаток женских сердец, советует наложнице усилить пыл своего любовника, почаще отказывая ему; он говорит, что в качестве предлога можно сослаться на Исиду («Любовные элегии», i, 8, 73):

В ночи отказывай им почаще, на боль головную.
Иль на иное на что, хоть на Исиду, сошлись[57].

В рамках данной книги мы не можем углубляться в изучение культа Исиды и его значения в истории религии. Мы всего лишь старались показать, что хотя этот культ, возможно, и был сексуальным, но, скорее всего, дело обстояло наоборот.

7. Добрая богиня

Очевидно, аналогичным был культ Доброй богини (Bona Dea): это божество многие ученые отождествляют с древней римской богиней Фауной. Другие полагают, что она была заимствована из Греции. В любом случае Bona Dea являлась покровительницей женщин, которые просили ее помощи при несчастьях и болезнях. В Риме она была известна уже во время Тарентинской войны (272 год до н. э.); следовательно, возможно, что ее признали в Риме благодаря контактам с Грецией.

Не будем вдаваться в более подробное обсуждение этих вопросов. Наверняка нам известно лишь то, что уже сказано выше: Доброй богине поклонялись женщины и только женщины. Вот что пишет Плутарх («Цезарь», 9): «У римлян есть богиня, которую они называют Доброю, а греки – Женскою. Фригийцы выдают ее за свою, считая супругою их царя Мидаса, римляне утверждают, что это нимфа Дриада, жена Фавна, по словам же греков – она та из матерей Диониса, имя которой нельзя называть. Поэтому женщины, участвующие в ее празднике, покрывают шатер виноградными лозами, и у ног богини помещается, в соответствии с мифом, священная змея. Ни одному мужчине нельзя присутствовать на празднестве и даже находиться в доме, где справляется торжество; лишь женщины творят священные обряды, во многом, как говорят, похожие на орфические. Когда приходит день праздника, консул или претор, в доме которого он справляется, должен покинуть дом вместе со всеми мужчинами, жена же его, приняв дом, производит священнодействия. Главная часть их совершается ночью, сопровождаясь играми и музыкой»[58]. Так Плутарх бесхитростно рассказывает об этом культе. Поразительно, насколько это описание отличается от того, что приводит Ювенал в знаменитой Шестой сатире. Поскольку Плутарх и Ювенал были современники, мы вынуждены сделать вывод, что либо женщины представлялись им в совершенно разном свете, либо что эти авторы пользовались источниками, относящимися к разным эпохам. Ювенал описывает праздник Доброй богини с таким отвращением, что мы можем лишь отметить, но не объяснить различие между двумя описаниями.

Вот нарисованная Ювеналом картина во всех ее ярких красках:

Знаешь таинства Доброй богини, когда возбуждают.
 Флейты их пол, и рог, и вино, и менады Приапа.
Все в исступленье вопят и, кису разметавши, несутся:
Мысль их горит желаньем объятий, кричат от кипящей.
Страсти, и целый поток из вин, и крепких и старых,
Льется по их телам, увлажняя колени безумиц…
То не притворства игра, тут все происходит взаправду,
Так что готов воспылать с годами давно охладевший.
Лаомедонтов сын, и Нестор – забыть свою грыжу:
Тут похотливость не ждет, тут женщина – чистая самка.
Вот по вертепу всему повторяется крик ее дружный:
«Можно, пускайте мужчин!» Когда засыпает любовник,
Женщина гонит его, укрытого в плащ с головою.
Если же юноши нет, бегут за рабами; надежды.
Нет на рабов – наймут водоноса: и он пригодится[59].

Наконец, если под рукой нет и мужчины, они довольствуются ослом! Так заканчивается это чудовищное описание.

Я сильно подозреваю, что оно столь же фантастично, как многие другие романтические или недоброжелательные измышления – например, те, что встречаются у Тацита. Вполне возможно, что при отправлении этого культа женщины иногда предавались сексуальным излишествам, но сам по себе культ Доброй богини не имеет никакого отношения к развращенности. К подобным пассажам, которые один моралист переписывает у другого, следует подходить с осторожностью, а мнение о высоконравственном характере праздников в честь Доброй богини подкрепляется словами Плутарха («Цицерон», 19): «Торжественные жертвы ей приносятся ежегодно в доме консула его супругою или матерью при участии дев-весталок».

Можно ли вообразить такие оргии, какие описывает Ювенал, в доме высшего должностного лица в присутствии девственных весталок? По моему мнению, гораздо более вероятно, что Bona Dea – одно из многих воплощений Богини-матери, которые, согласно блестящей интерпретации Бахофена, неоднократно внедрялись или пытались внедриться в римскую религию в эпоху позднего Рима. Возможно, перед нами также пример того, как в душе римской женщины шла, по словам Бахофена, борьба между матерью и проституткой, – а если это верно, таким образом можно объяснить поразительное различие между двумя описаниями одного богослужения.

На этом закончим наш рассказ о богах римских и тех, которые были заимствованы римлянами от других народов, в том отношении, в каком они как-либо связаны с сексуальной жизнью. Конечно, мы могли бы обсудить поклонение Антиною, таинственному фавориту Адриана[60], или помпезный восточный культ мальчика-императора Бассиана, который называл себя Элагабалом по имени своего бога. Но в этих культах невозможно разобраться, ничего не зная о реальных Антиное и Бассиане. Поэтому об этой теме разговор пойдет ниже.

Заканчивая главу, можем снова взглянуть на богов, которые играли действительно важную роль в длительной истории римской сексуальной жизни. Возможно, стоит заметить, что среди многочисленных божеств, зародившихся на италийской почве или привезенных из-за границы, нет бога, представляющего гомосексуальность, аналогичного юному Эросу в Греции. Отсутствие подобного божества позволяет нам снова сделать вывод, что римляне никогда не идеализировали гомосексуализм, пусть этот феномен и был им известен с древнейших времен. Римские сексуальные божества неразрывно связаны с сексуальными функциями женщины и с любовью между мужчиной и женщиной.

Б) Философия

При попытке обрисовать римскую сексуальную жизнь во всех ее проявлениях, вероятно, будет уместно задаться вопросом, оказала ли влияние на ее развитие античная философия. Мы видим, например, насколько глубоко христианская мысль затронула сексуальную жизнь в Средние века, а в отношении строгих приверженцев католицизма это верно и по сей день. Как мы говорили во введении, характер римлян не располагал их к рефлексии. Римлянин был человек действия, а не мысли. Но я полагаю, что Шпенглер прав, когда говорит (в своем знаменитом «Закате Европы»): «Истинный римлянин был большим стоиком, чем любой грек – даже тот римлянин, который решительнее всего отрицал стоицизм». Не случайно римлян так привлекало это учение. Подробное описание воззрений стоиков выходит за рамки данной работы. Но мы все же вкратце обрисуем основные черты этого учения, насколько оно имело значение для римской мысли. Возможно, лучше всего понимал его сущность Шопенгауэр, который пишет («Мир как воля и представление», i, 16): «В целом этика стоицизма является примечательной и полезной попыткой воспользоваться величайшей привилегией человека – Разумом – для важного и достойного начинания: поднять человека над болью и тревогами, которым подчинена любая человеческая жизнь». В книге ii (глава 16) он продолжает: «Следовательно, мы можем рассматривать стоицизм как духовную гигиену; соответственно, так же, как мы закаляем свои тела против ветра и непогоды умеренностью и упражнениями, мы должны закалять души против несчастий, страхов, потерь, несправедливостей, злобы, предательства, гордыни и человеческой глупости». Другой автор говорит, что это учение выражает самую душу римлян.

Стоицизм, очевидно, основан на идее, что мир – единство, в котором неразрывно связаны все его отдельные части и явления и что каждый из нас занимает необходимое место в этом единстве, получает роль, которую мы должны сыграть, не заботясь об удовлетворении личных желаний. Все излишества, такие, как богатство, процветание, удобства и даже радости и печали, не в силах лишить нас внутренней свободы – если мы только будем правильно пользоваться своим разумом, оставаться сами себе хозяевами, прилагать всю свою волю к гармонизации с неизбежным ходом событий и признать, что внешний мир никогда не будет приспосабливаться к нам. Идеал стоиков – Мудрец, которого ничто не в силах потревожить, который сохраняет холодный разум перед лицом любого события: как крайнего счастья, так и крайнего несчастья.

Nil admirari («Никогда не изумляйся»), – говорит Гораций, и, еще более прозрачно, – si fractus illabatur orbis, impauidum ferient ruinae («Если Вселенная разрушится и погибнет, он будет безмятежно стоять среди падающих на него обломков»). Стоицизм учит мужественной твердости воли и перед лицом боли, и перед лицом жизненных соблазнов. Какая другая философия была бы более подходящей для римского мировоззрения? И все же наиболее зрелые римские души сторонились ее, когда она впервые была представлена им двумя греческими философами.

Плутарх пишет в биографии Катона (22): «Катон был уже стариком, когда в Рим прибыли афинские послы – платоник Карнеад и стоик Диоген – хлопотать об отмене штрафа в пятьсот талантов, к которому заочно присудили афинский народ сикионяне по жалобе граждан Оропа. Сразу же к ним потянулись самые образованные молодые люди, которые с восхищением внимали каждому их слову. Наибольшим влиянием пользовался Карнеад: неотразимая сила его речей и не уступающая ей молва об этой силе привлекали влиятельных и стремившихся к знаниям слушателей, и его слава разнеслась по всему городу. Пошли упорные слухи, будто некий грек, муж исключительного дарования, каким-то чудом покоряющий и пленяющий всех и вся, пробудил в молодежи такую горячую любовь, что, забыв обо всех прочих занятиях и удовольствиях, она бредит только философией. Римлянам это пришлось по душе, и они с удовольствием глядели на то, как их сыновья приобщаются к греческому образованию и проводят время с людьми столь высоко почитаемыми. Но Катон с самого начала был недоволен страстью к умозрениям, проникающей в Рим, опасаясь, как бы юноши, обратив в эту сторону свои честолюбивые замыслы, не стали предпочитать славу речей славе воинских подвигов…» «Он хотел опорочить Грецию в глазах своего сына и, злоупотребляя правами старости, дерзко возвещал и предсказывал, что римляне, заразившись греческой ученостью, погубят свое могущество»[61]. В итоге в 150 году Сенат издал указ, изгоняющий из Рима всех иноземных философов и риторов. Но это не смогло остановить ход событий. Мы знаем, что большой интерес к стоикам проявляли, среди прочих, Цицерон и Гораций; а самые типичные представители позднего стоицизма – три знаменитых римлянина: Сенека, Эпиктет и Марк Аврелий.

Для таких римлян, как Катон Старший, конечно, было непостижимо, чтобы человек тратил силы разума на размышления о жизни. Они не видели проблем в жизни. Они не рассуждали – они действовали. Они работали на земле, они были солдатами и политиками. Они жили, уже говорили мы, так, как им приказывали сильные инстинкты. Что могло заставить их размышлять о жизни и счастье?

Однако весьма существенно, что поздних римлян особенно привлекало именно это учение, так как оно старалось не решать теоретические проблемы, а скорее найти способ, посредством которого люди могут преодолеть жизненные трудности, не теряя гордости и не жертвуя своей внутренней свободой. Весьма справедливо будет сказать, что римляне эпохи империи применяли стоицизм в практической жизни. Этот процесс описан в виде дневника в знаменитых «Размышлениях» Марка Аврелия. И мы знаем, что многие менее знаменитые римляне времен империи заканчивали свою жизнь в соответствии со стоической идеей героизма.

Но учение стоиков, особенно в своей римской форме, содержало и другие элементы. Старые стоики учили, что людей следует оценивать не только по их национальности, но и по их добродетелям и порокам. Поэтому фундаментальный принцип стоицизма гласит, что все национальные границы – «неестественные»: весь мир является единым социальным организмом, в котором все люди должны помогать друг другу. Но тут же подчеркивалось, что эта помощь является обязательной не из-за каких-либо чувств симпатии, а вследствие того факта, что все люди – члены одного гигантского организма.

Этот космополитизм, проповедовавшийся поздними стоиками, сильно напоминает христианскую доктрину всеобщего братства – он даже проповедует любовь к своим врагам. Мы не можем здесь обсуждать, произошло ли христианство от стоицизма (как утверждают некоторые современные ученые), или же учение Нового Завета, хотя и похожее на стоические доктрины, покоится на более глубоком основании. Так или иначе, филантропические теории стоиков не пытались укрепить идеал римского господства над миром, и они не могли проникнуть в Римскую державу, пока та по собственной воле не отказалась от политики завоеваний и превратилась в интернациональную космополитическую империю, основанную на вечном, как казалось тогда, мире.

Взгляды стоиков, возможно, наилучшим образом отражаются в сочинениях Сенеки. Его письма и трактаты полны сентенций, словно бы позаимствованных из Нового Завета. «Ценность всех добродетелей – в них самих.

В добродетелях упражняются не ради награды: прибыль от правильного поступка в том, что он совершен» («Письма к Луцилию», 81, 19). И еще: «Как приятно, как дорого бывает, если оказавший благодеяние не допустил принести ему благодарность, если он, давая, уже забыл о том, что дал!» («О благодеяниях», ii, 6, 2). Также: «Помни о добром, принося жертву богам. Из нее не выйдет ничего хорошего, если совершать ее без добра в сердце» («О благодеяниях», vii, 29, 1). Еще: «Бога чтит тот, кто его познал… богу не нужны прислужники. Почему? Да потому, что он сам служит роду человеческому, везде и всякому готовый помочь» («Письма к Луцилию», 95, 47). Конечно, мы не должны забывать, что бог стоиков – не тот «любящий отец всех людей», каким он появляется в Новом Завете, а более безличное существо, почти пантеистическая божественность. Сенека говорит и следующее: «Природа, из одного и того же нас сотворившая и к одному предназначившая, родила нас братьями. Она вложила в нас взаимную любовь, сделала нас общительными, она установила, что правильно и справедливо, и по ее установлению несчастнее приносящий зло, чем претерпевающий, по ее велению должна быть протянута рука помощи» («Письма к Луцилию», 95, 52).

Но мировоззрение стоиков имеет и другую, более глубокую сторону, и тут мы возвращаемся к нашей теме.

Стоик превыше всего ценит разум: он пользуется разумом для самосовершенствования. Но он знает, что, помимо разума, в человеке есть и другой элемент – чистый инстинкт, «плоть», которая постоянно мешает нам жить в точном соответствии с требованиями разума. И поэтому он готов сделать вывод, который ведет к пессимизму или, по крайней мере, к чистому аскетизму: «Я должен победить или презирать все, что отвлекает меня от усилий разума». Отсюда и следующее замечание: «Нужно избавиться от жажды жизни и заучить одно: безразлично, когда случится с тобою то, что все равно когда-нибудь случится» («Письма к Луцилию», 101, 15). А также: «Если ты пожелаешь верить тем, кто глубже видит истину, то узнаешь, что вся жизнь – мука; ввергнутые в это глубокое и беспокойное море с переменными отливами и приливами, постоянно бросающее нас, то поднимая к мгновенному благополучию, то опуская и причиняя нам большой ущерб, мы повисаем и раскачиваемся на волнах и сталкиваемся друг с другом. Рано или поздно мы терпим кораблекрушение, мы постоянно испытываем страх. В этом столь бурном и открытом для всех вихрей море для плавающих нет никакой другой гавани, кроме смерти»[62] («Утешение к Полибию», 9, 6).

Человек, который видит жизнь в таком свете, мало интересуется ею. В другом месте у Сенеки мы читаем: «Мне кажется, очень тонко ответил Панэтий одному юнцу на вопрос, может ли мудрец полюбить: «Как будет с мудрецом, посмотрим; а вот нам с тобой до мудреца далеко, и мы не должны допускать, чтобы над нами взяла верх страсть бурная и необузданная, сама себя ставящая ни во что и отдающаяся во власть другому. Взглянут на нас благосклонно – мы пуще распаляемся от доброты; отвернутся – нас раззадоривает надменность. Вредна и легкая любовь, и трудная: легкостью она берет нас в плен, с трудностями заставляет бороться. Так что лучше нам остаться в покое, зная нашу слабость. Нестойкую душу нельзя вверять ни вину, ни красоте, ни лести, ни другим соблазнительным приманкам». То же самое, что Панэтий говорил о любви, я скажу обо всех страстях. Насколько в наших силах, отойдем от скользкого места: мы и на сухом-то стоим нетвердо» («Письма к Луцилию», 116, 5 и далее).

Не нужно вдаваться в подробности, чтобы доказать, что стоики первыми начали презирать и клеймить все «неправильные» сексуальные радости. Но они даже брак не ценили сколько-нибудь высоко, хотя старшие стоики, такие, как Зенон и Хрисипп, смотрели на него более положительно. Но сейчас мы ведем речь о стоицизме в той форме, какую он принял во времена империи, когда презрение к миру, даже его отрицание, стали характерной чертой этого учения.

Здесь мы подходим к очень интересной и важной сфере человеческой мысли и чувств: я имею в виду то, что в самом широком смысле может быть названо аскетизмом. Это отношение к жизни в то время широко распространилось среди римлян, и не только среди тех, которые находились под влиянием христианства. Имеет смысл поговорить на эту тему более подробно – особенно постольку, поскольку аскетизм оказал решительное влияние на отношение человека к сексуальной жизни.

Если мы хотим понять основную идею аскетизма и рассмотреть, каким образом он может быть объяснен через отношение человеческой души к миру, мы и сегодня можем обратиться к мыслям Шопенгауэра на эту тему. Аскетизм играет решающую роль в его бессмертном учении. Однако нам будет достаточно показать, как эти идеи и это мировоззрение повлияли на римлян поздней эпохи.

Древняя орфическая и пифагорейская доктрина (возможно, пришедшая из Индии) учила, что душа «нисходит» из мистического блаженного состояния, начиная земную жизнь; и, следовательно, жизнь представляет собой наказание, чистилище, после которого душа может вернуться к «богам», если успешно пройдет испытание. Согласно этим представлениям, земная жизнь делится на четкие этапы – что объясняет идею «странствий души». Чем «чище» человек был в своей земной жизни, тем скорее он вернется к состоянию блаженства. Но в этой идеологии «чистой» называлась жизнь, отказавшаяся от всего чувственного, интересующаяся лишь духовным. Платон красиво описал это в «Федоне»: «Тело наполняет нас желаниями, страстями, страхами и такой массою всевозможных вздорных призраков, что, верьте слову, из-за него нам и в самом деле совсем невозможно о чем бы то ни было поразмыслить!.. А пока мы живы, мы, по-видимому, тогда будем ближе всего к знанию, когда как можно больше ограничим свою связь с телом и не будем заражены его природою, но сохраним себя в чистоте до той поры, пока сам бог нас не освободит. Очистившись таким образом и избавившись от безрассудства тела, мы, по всей вероятности, объединимся с другими такими же, как и мы, и собственными силами познаем все чистое, а это, скорее всего, и есть истина. А нечистому касаться чистого не дозволено»[63] («Федон», 66).

Эта концепция произвела на Цицерона – которого, конечно, в других отношениях нельзя назвать аскетом – столь глубокое впечатление, что он выражает согласие с ней в самых проникновенных местах своих философских сочинений (например, в «Сне Сципиона», «О государстве», vi). Но от этой концепции остается лишь шаг до окончательной доктрины сознательного аскетизма – воздержания от плотских удовольствий, от поблажек самому себе и, естественно, от половых сношений. Этот шаг сделали представители более поздней школы неоплатоников. Их главный представитель – утонченный мыслитель Плотин (род. около 250 года н. э.). Он полагал, что истинная жизнь человека – это vita contemplativa, чисто теоретическая жизнь, далекая от каких-либо чувственных соблазнов. Соответственно, он считал, что «общественные» добродетели, которые служат лишь для сдерживания похоти в соответствии с требованиями социальной жизни, наименее ценны; «очищающие» добродетели, которые удаляют нас от чувственности, выше; «духовные» добродетели, ведущие человека к мысли, еще выше; а наивысшие – «идеальные» добродетели, дающие нам возможность лицезреть Бога. Мы видим, что повседневная жизнь человека выступает здесь как необходимая основа его духовной жизни, а аскетизм дает возможность прикоснуться к высшей жизни. Каждый человеческий поступок, который можно назвать добродетельным, в некотором смысле становится «очищением души» от оскверняющих уз чувственного мира; наслаждение красотой (эту идею Плотин позаимствовал у Платона) оправдано лишь в той степени, в какой оно пробуждает в нас Эрос, тот Эрос, который служит проводником к внечувственным мирам. «Предаваться плотской любви – грех» (Плотин. Эннеады, iii, 5, 1).

Существенно, что Плотин действительно жил в соответствии со своей доктриной: он не бродил, подобно циникам, по стране, как нищий или странствующий проповедник, а вел жизнь, полную культуры и мысли. Его биограф Порфирий говорит нам: «Казалось, Плотин стыдится, что у него есть тело. Поэтому он никогда ничего не рассказывал о своем происхождении, о родителях и о своей родине. Мысль о том, чтобы позировать художнику или скульптору, настолько его отталкивала, что он говорил: «Разве не достаточно того, что мы носим тень, которой снабдила нас Природа? Какой смысл в том, чтобы делать тень этой тени и оставлять ее потомкам как нечто существенное?» Когда он болел, то не ел и не пил ничего имеющего животное происхождение, так как никогда не употреблял мяса. (Один из его друзей, сенатор, впал в такой аскетизм, что роздал всю собственность, освободил своих рабов, отказался от всех почестей, перестал интересоваться делами государства и вел простую неприхотливую жизнь, причем ел лишь раз в день. Плотин был чрезвычайно высокого мнения об этом человеке и ставил его жизнь в пример остальным.) Сам он мало ел и спал, был не женат, но не избегал бесед с друзьями. Многие знатные мужчины и женщины, будучи при смерти, отводили к нему своих детей (и мальчиков, и девочек) и доверяли их ему вместе со всей их собственностью как безупречному и праведному опекуну. Поэтому его дом был полон детей; за образованием некоторых из них Плотин следил с особой тщательностью. Он аккуратно распоряжался имуществом воспитанников, говоря: «Пока эти молодые люди не стали философами, мы должны позаботиться об их собственности». Он был всегда приветлив и готов принимать любого, кто искал его общества, и благодаря этому не имел врагов, хотя в качестве третейского судьи уладил много ссор. Более того, он славился своим знанием людей: он мгновенно вычислил вора среди рабов вдовы, жившей у него в доме, и мог предсказать, кем станет любой из отданных на его попечение ребят.

Он не был суровым мыслителем и рассматривал аскетизм не как насильственное подавление каких бы то ни было природных побуждений, а последовательное покорение инстинктов «тела» духом. Инстинкты, как их понимает Плотин, находятся в близком родстве с шопенгауэровским «утверждением воли к жизни»; он рассматривает физическую природу как истинную основу, с которой душа может начать путь наверх – «естественный порыв, подобный тому, какой толкает людей к половой близости», как он это называет («Эннеады», iv, 3, 13). Такое отношение подразумевает, хотя не всегда сознательно, суровое подавление сексуальных побуждений почти греховным поступком. Поэтому каждая добродетель является «очищением» («Эннеады», i, 6, 6). И любой, кто стремится к чистому духовному созерцанию сверхчувственного, должен бежать «от волшебницы Цирцеи или от Калипсо, как говорит Одиссей, имея в виду, как мне кажется, что ему не нравится оставаться, хотя и есть услада для глаз, в общении лишь с чувственной красотой»[64] («Эннеады», i, 6, 8).

Но мысли и чувства Плотина – истинно эллинские. Он не может согласиться с осуждением мира как чего-то абсолютно злобного и враждебного, что проповедовали современные ему христиане-гностики. В своей знаменитой книге против гностиков («Эннеады», ii, 9) он говорит: «Если эта Вселенная устроена так, что мы можем достичь мудрости и жить в ней божественной жизнью, то разве это не доказательство ее зависимости от духовного мира?» И далее: «Мы можем почитать гностиков за их презрение к земной красоте, если она означает лишь красоту юношей и женщин, – это презрение не даст им пасть жертвой невоздержанности… Но мы должны всегда помнить, что красота отдельных вещей не может быть превыше красоты Вселенной, а также что даже в нашем мире чувственного восприятия красота отдельных вещей может наполнить нас почтением к их создателю, источнику их красоты. Мы можем сделать дальнейший вывод и описать этот чувственный мир как несравненно прекрасный – при условии, что мы не остановимся на созерцании Земли, а поднимемся к духовному миру, не презирая покинутую нами Землю». И еще: «Видя блистательную красоту, мы чувствуем влечение к ней. А когда мы узрим всю красоту мира чувств – его строгую симметрию, порядок, в котором даже далекие звезды играют свое грандиозное представление, кто останется настолько тупым, настолько холодным, что не прочувствует все величие этих вещей и их создателя?» («Эннеады», ii, 16).

Но в одном отношении Плотин стоит ближе к первоначальной концепции христианства, чем все его предшественники. Он никогда не устает восхвалять красоту, но превыше всего ставит благо. Он говорит, например: «Благу свойственна мягкость, нежность, ласковость, и кто как хочет, так и наслаждается им. Но красота вызывает изумление, как бы поражает и дает наслаждение не без некоторой доли страдания, а что хуже всего, нередко отделяет от добра людей нерассудительных или неосторожных, как, например, любовь отнимает сына у отца. Благо старше красоты не по времени, а по своему более истинному и реальному существу, по своей большей мощи или власти, которая есть всеобъемлюща… Итак, Бог есть Благо сам по себе, а не чье-либо благо» («Эннеады», v, 5, 12). Наивысший момент в жизни чистого человека – экстатический союз с Благом, с Богом. Плотин лично четырежды достигал этого священного состояния и говорит о нем неясным и мистическим языком («Эннеады», vi, 7, 34): «Когда душа благодаря счастливой удаче сливается с этим Благом, или, вернее, когда Благо появляется и снисходит к душе, когда душа сбрасывает с себя все наносное и готовится стать такой прекрасной, какой могла бы, чтобы быть похожей на Благо (подготовка и украшение души известны тем, кто готовится к этому испытанию), тогда душа неожиданно узрит в себе Благо, или Бога, и тогда ничто уже не отделяет ее от него, тогда она одно с ним, а не двое, так что, пока она пребывает в нем, нельзя и отличить ее от него (некоторое подобие этого столь полного единения представляет и земная взаимная любовь, насколько питающие такую любовь тоже рады бы слиться воедино). В этом состоянии душа не чувствует даже того, есть ли у нее тело и в нем ли она находится, и не думает о том, что она такое есть, – человек ли, существо ли, или что бы то ни было другое, – как потому, что на это у нее нет ни времени, ни желания, так и потому, что это значило бы отвлечь свое внимание на низшее – после долгих исканий, очутившись наконец в присутствии Бога, она только его и видит, а не себя, не успев даже прийти в себя и осознать, что такое с ней происходит, и зная лишь одно, что этого состояния не променяла бы ни на что другое в мире, даже на все небо».

Мы специально так долго цитируем замечательное сочинение Плотина, этого опьяненного Богом мистика, чтобы показать величие мысли лучших умов той эпохи. Несложно понять, что такие люди относились к политике, экономике и ко всему, что удовлетворяет привычные потребности толпы, как к чему-то оставшемуся далеко позади. Чем более человека великих дарований тревожат и беспокоят внешние проявления жизни, тем решительнее он отступает в тайные убежища своей души. Такова была духовная жизнь тех римлян, которые еще не пришли к христианству. К несовершенствам жизни они относились снисходительно, почти всепрощающе, столь уверены были в завершенности своего внутреннего опыта.

И мировоззрение образованных христиан представляется нам аналогичным – возможно, они с еще большей готовностью старались избегать «мира», тем более что мир отвечал иногда новой вере пытками и казнями. Мы не можем здесь подробно описывать стремление ранних христиан к аскетизму, поэтому должны ограничиться несколькими примерами.

Буркхардт в своем жизнеописании Константина пишет: «Рассматривая моральный эффект, произведенный христианством на глубокие натуры, мы не должны измерять их стандартами Эвсебия. Эвсебий не обещает большей награды для обращенных, чем земное счастье и власть. Но глубокие натуры пришли к совершенно новому отношению ко всему земному: некоторые стали интересоваться им сильнее, другие, наоборот, слабее. Большинство обращенных обустраивали свою жизнь со всеми возможными удобствами, какие только допускались блюстителями нравственности в их стране; но искренние неофиты решительно отказывались от многих земных удовольствий».

Однако Константин явно не входил в число последних. Он терпел христианство, но сам, конечно, христианином не был. Тем не менее, по словам Буркхардта, «многие мужчины и женщины, иногда занимавшие высочайшее положение и привыкшие жить в роскоши, буквально последовали совету Иисуса богатому юноше. Они продавали все свое имущество и отдавали деньги бедным, чтобы среди мирского шума и грома больших городов в добровольной нищете предаваться созерцанию возвышенного». Другие удалялись в безлюдные места, такие, как египетские пустыни. Таким образом на свет появилось сословие анахоретов, позже превратившееся в монашеские ордена.

Я не уверен, должны ли мы вслед за Буркхардтом рассматривать эти феномены как симптомы «нездоровья индивидуальной и общественной жизни». Некоторые критики усматривают такой же симптом «нездоровья» в возникновении философии Шопенгауэра. Нам следует решительно отмежеваться от этих вульгарных и филистерских взглядов. Их проповедники считают состояние человека «нездоровым», если он не бездумно наслаждается жизнью, не испытывает вместе со своими товарищами удовлетворения и, подобно Богу на седьмой день творения, не смотрит на все и не говорит, что это хорошо. Но разве не всегда самые утонченные и глубокие умы мира все сильнее и сильнее сомневаются в жизни и во всех ее проявлениях, пока, наконец, не задаются вопросом: «Разумен ли мир? Не было бы ли лучше, если бы его никогда не существовало?» Эти вопросы задавались в самых разных местах и во все эпохи – философами Индии, греками, христианскими мистиками и современными пессимистами – последователями Шопенгауэра.

Сегодня мы должны быть втайне благодарны этим первым христианским отшельникам за то, что те практиковали аскетизм, презирая мир и превознося духовную жизнь, и погружались в тайные глубины религии. Буркхардт справедливо говорит: «Мы в наше время, безгранично предаваясь умствованиям, слишком легко забываем о том, что они озарены величием вечности – наследием средневековой церковной науки». Однако эти первые отшельники и монахи отрицали чувственную жизнь с таким свирепым аскетизмом, равный которому едва ли найдется в последующие века в Европе. Некоторые предписания Нового Завета они принимали буквально и всерьез, отказываясь от компромиссов и, по словам Буркхардта, «не мостили свой путь полумерами».

Возможно, требования Нового Завета были внешней причиной, которая гнала этих людей из римских городов с их высокой цивилизацией в одиночество и уединение первобытной пустыни. Но мы полагаем, что это не была истинная причина. Истинную причину едва ли возможно понять в свете холодного рассудка. Это была внезапная вспышка света из высшего, лучшего, сверхъестественного мира – того света, который все мистики пытаются описать одинаковым запинающимся языком, который Шопенгауэр называет сияющим во тьме мерцанием отречения от воли к жизни. Шопенгауэр четко показывает нам, что таинственный импульс может проникнуть в душу внезапно, подобно интуиции. Но чаще его пробуждает очищающее пламя печали.

Подгоняемые свирепой волей к жизни, стремясь к вечному наслаждению и вечному довольству, мы в итоге приходим к «тщетности и пустоте всех наших стремлений», и, когда вокруг нас бушуют волны печали, мы восклицаем во внезапном просветлении: «Почему так должно быть? Почему я не могу изменить цель моей воли, преобразовать саму эту волю?» Жестокая жажда самореализации, получив все, к чему она стремится, иногда начинает удовлетворяться чужой болью – что познали многие римляне во время кровавых представлений на арене. Но после обращения, говорит нам Шопенгауэр, эта жажда больше не мучает нас. «Какой бы жалкой, безрадостной и нищей ни казалась наша жизнь, она полна внутреннего счастья и божественного спокойствия».

Можно возразить, что, если большинство людей обратится к «этой аскетической жизни», наш мир постигнет упадок и гибель. Но на это можно ответить: «Вам известна истинная цель существования нашего мира? Не более ли чем вероятно, что все наши важные дела в один прекрасный день сметет какая-нибудь катастрофа, предотвратить которую мы не властны?» Но даже помимо этого, разве каждый мыслящий человек не видит – то, что мы называем этичным поведением, и все, что в действительности заслуживает этого названия, восходит к отрицанию воли к жизни? Можно подтвердить эту мысль словами Шопенгауэра: «Из одного и того же корня вырастают утверждение воли к жизни, мир внешних проявлений, разнообразие вещей, индивидуальность, эгоизм, ненависть и жестокость. А из другого корня вырастают отрицание воли к жизни, мир реальности, идентичность вещей, справедливость и человеколюбие».

Должно ли все это вести к мистическим выводам? Правда ли, что человек, живущий этично, то есть справедливо и в любви к собратьям, стремится к полному самоуничтожению? Возможно, решаясь на отказ от воли к жизни, мы обнаруживаем, что это высочайшая и, может быть, единственно истинная реальность. Возможно, это тот тайный источник, из которого только достойные деяния человечества черпают свою неодолимую силу. Возможно, строка из Гете приобретает здесь иной смысл: «Внутри твоего ничто да найду я мое все».

Но подобные испытания и люди, которые действительно прошли через них, редки, как и все великое и благородное. Не следует думать, что любой человек, обратившийся к отрицанию воли к жизни, достиг состояния непоколебимого спокойствия. Христианские анахореты снова и снова говорят нам, что они завоевали внутренний мир в непрерывной борьбе против желаний плоти. Как говорит Шопенгауэр, «этот мир и состояние блаженства – цветок, который всходит лишь над покоренной волей. Почва, из которой он вырастает, – вечная война с волей к жизни. Ни один человек на земле не получит длительного мира». И, что весьма существенно, нам часто говорят, что анахоретов донимали чувственные видения – тела обнаженных женщин, столы с лакомыми яствами, бои гладиаторов, – в сущности, видения городской жизни, которую они покинули. Наконец, нельзя отрицать, что ревностное это стремление освободиться от мира и его соблазнов развивается в «лицемерие и мерзость», ибо, как справедливо говорит Шопенгауэр, «такая жизнь для большей части человечества невозможна».

В дополнение к разговору о римском садизме уместно привести следующий факт. Люди, искавшие выход своей воли и своей похоти столь законченным и отвратительным образом во время жестоких сражений на аренах, естественно, испытывали как реакцию внутренний свет отречения. Многие из них поменяли чувственные удовольствия роскошных бань на грязь и одиночество в пещере отшельника, постоянное сексуальное возбуждение – на полный отказ от секса, разгульные пиршества – на голод и жажду, блестящую поэзию чувств – на благочестивое чтение священных писаний. Пусть случаи столь полного обращения редки, но они были. С их помощью христианство пришло к своей победе – не к внешней победе государственной религии, двусмысленной и несовершенной, которая сменила римскую власть, а к победе истинного мистического учения, всепобеждающей любви, крайнего самопожертвования, таинственной силы, которая выросла из отрицания воли к жизни.

Глава 4Повседневная жизнь

1. Одежда и украшения

Пройдитесь по одному из великолепных итальянских музеев – в Риме, Флоренции или Неаполе – и устройте своей душе праздник античной скульптуры. Не ограничивайтесь только поздними работами, такими, как «Аполлон Бельведерский» и «Лаокоон», столь популярными у современных исследователей. Есть и другие, менее известные, меньше говорящие неопытному взгляду и, возможно, именно поэтому представляющие собой произведения более истинного и чистого искусства. Таковы, например, «Умирающая Ниобида» в музее Терм и самая духовная из всех женских статуй – «Психея с Капуи». Осмотрев скульптуры в одном из этих музеев, вы будете вынуждены признать, что страна, пусть только собравшая, а не создавшая их, обладает глубоким пониманием красоты человеческого тела.

И поэтому еще труднее понять постоянную неприязнь к наготе, проходящую через всю римскую литературу. Можно процитировать резкое и откровенное изречение Луцилия: «Корень порока – в том, чтобы видеть других нагими». Цицерон наверняка украсил свою роскошную виллу многими произведениями скульптуры – и тем более поразительно, что он был вполне согласен с мнением старого поэта. Мы не поймем, в чем дело, пока не прочтем Сенеку, который клеймит все, связанное с гимнастикой, как недостойное римского гражданина. Итак, гимнастика годится для жалких греков; но подходящие развлечения для римлянина – только оружие и доспехи. Это может напомнить нам об увлечении гладиаторскими боями: истинные римляне восхищались ими, но никогда не принимали в них участия. В гимнастике же необходима нагота. В этой связи мы также должны признать, что гимнастика не годилась для истинных уроженцев Рима. Грубый чувственный характер этой нации мешал им видеть в нагом теле что-либо, кроме сексуального стимула. Цицерон полагал, что гомосексуализм является естественным следствием наготы («Тускуланские беседы», iv, 33), а Проперций и Плавт демонстрируют нам, что нагим телом любимого человека восхищались с чисто эротической точки зрения, а не как творением искусства (Плавт. Страхи, 289; Проперций, ii, 15, 13; Сенека. Письма к Луцилию, 88).

Весьма многозначительно, что в латыни слово nudus («голый»), означает также «грубый, неотесанный» (см.: Плиний. Письма, iv, 14, 4). Римляне почти всегда считали наготу синонимом недостойного, неприличного.

И при этом они были рьяными коллекционерами обнаженной скульптуры. Почему? Они заполняли свои комнаты этими статуями либо чтобы развлечься эротическими фантазиями, либо – к чему я сильнее склоняюсь – потому, что обладали подсознательными мыслями и чувствами, более истинными, более возвышенными и более гуманными, чем мы можем заключить из приведенных выше осуждающих изречений. У Плиния Старшего есть примечательные слова («Естественная история», xxxiv, 5 [10]): «В обычае у греков – ничего не скрывать, римляне же и воины даже статуи облачают в доспехи». Если бы это было правдой, мы бы не знали римских статуй, не покрытых доспехами, но это не так – в нашем обладании находятся бесчисленные нагие статуи Антиноя и многих других персонажей. Это замечание означает лишь то, что римляне предпочитали изображать своих великих людей, таких, как Август и его наследники, в воинской форме, а не нагими. Самое полезное объяснение этого замечания приводит Лессинг в «Лаокооне»: «Красота – главная цель искусства. Одежда изобретена по необходимости – но какое дело искусству до необходимости? Я согласен, что костюм обладает известной красотой, но что сравнится с красотой человеческого тела?» Истинный художник предпочитает незадрапированную природу. Но римляне не были истинными художниками. По крайней мере, они никогда не сознавали красоту нагого тела так, как греки. Единственные существенные римские ню – это портретные статуи Антиноя; однако римская скульптура достигает больших высот в своих интересных портретах мужчин и женщин. (Разумеется, в позднюю эпоху, с ростом моды на посещение огромных общественных бань, нагота стала более распространенным явлением.)

Обратимся к римскому костюму. В наше время мы не можем сказать со всей уверенностью, что одежда – продукт необходимости. Костюм, особенно женский, гораздо теснее связан с сексом. Природные инстинкты велят женщине быть сексуально привлекательной для мужчин – от этой привлекательности зависит продолжение человеческого рода, – и поэтому женщины не только могут, но и вправе делать все, что вызывает у мужчин сексуальное возбуждение. Красота женского тела нужна для привлечения мужчин; поэтому было бы вполне естественно, если бы женщины демонстрировали всю свою красоту без всяких ограничений. Им мешают это делать не климатические условия, а тот факт (установленный опытом), что совершенно нагое тело производит менее возбуждающий эффект, чем частично скрытое. Такая теория в наши дни является общепризнанной. Она объясняет и все изменения женского костюма, и многие – мужского. Вполне справедливо можно сказать, что без секса не было бы и моды. Неизвращенный человек со здравым восприятием оценит костюм как «красивый», если он естествен и не обнажает, не скрывает полностью фигуру и различные ее части. Соответственно, такая женская статуя, как «Каллипига», которая показывает лишь таз, обладает особенно возбуждающим эффектом, в то время как статуя совершенно нагой женщины будет всего лишь «красивой».

И поэтому поразительно, что древним народам мода, требующая изменений костюма, была неизвестна. (Греки и римляне схожи в этом отношении.) В конце концов, мода – это всего лишь обнажение или сокрытие различных частей тела, представляя собой всецело вопрос эротической необходимости. Это подтверждается тем фактом, что женщины, не желающие оказывать эротический эффект (монахини и медсестры), никогда не носят модной одежды: их одежда всегда простая и никак не обнажает или подчеркивает какие-либо части тела.

Итак, мы сказали, что в древние времена моды в нашем понимании не существовало. Часто менялся цвет, но покрой – никогда, а общий стиль – редко. С древнейших времен римляне носили нижнюю одежду – тунику, и верхнюю – тогу. Женщины всегда носили довольно длинную тунику и верхнюю одежду, которая называлась стола. Конечно, никто не спорит, что тогу со временем сменила более практичная одежда для повседневной жизни и путешествий – разнообразные плащи, позаимствованные у греков и других народов, – а в III веке до н. э. женскую столу сменила далматика (длинная туника с рукавами). Но все эти изменения относительно несущественны и несопоставимы с постоянной сменой мод в наше время.

Факт остается фактом: мода – современное изобретение. Ее отсутствие в древние времена нельзя объяснить тем, что сексуальная жизнь древних народов была более примитивной и «чистой», чем наша. Мы уже видели, что это не так. Причина иная. Древние народы, особенно римляне, знали, как производить эротический эффект, не меняя покрой костюма, а разнообразя драпировки и ткани, относительно которых не было жестких правил. В этой связи можно привести цитату из захватывающей путевой книги Лотара «Между тремя мирами» (с. 260): «Искусство древнего костюма выражается в том, что не существовало предписанного стиля драпировки – каждый человек носил одежду и драпировал ее так, как сам пожелает». Соответственно, вариации во внешнем виде одного костюма могли производить совершенно разное впечатление.

Женщина могла выставлять свое тело напоказ в той степени, в какой считала корректным и уместным. Респектабельные матроны из высших кругов выглядели строго и величественно в столах с длинными церемонными складками. Но совершенно иной эффект производила дамочка легкого поведения, которая проскользнула в комнату своего любовника Овидия в одной лишь тунике, ожидая, что он в своей страсти сорвет ее, что тот и сделал. Точно так же в романе Апулея очаровательная и фривольная Фотида появляется в длинной легкой тунике, немедленно возбудив в герое страсть.

Женщины, желавшие произвести столь же потрясающий эффект столой, обычно подбирали для нее изысканные ткани. Сенека сурово ополчается на этот обычай («О благодеяниях», vii, 9): «Вот сирийские одежды, если только можно назвать их одеждами, – в которых нет ничего такого, чем можно было бы защитить тело или стыдливость. Эти одежды за огромные деньги вывозятся на продажу малоизвестными народами, дабы наши матроны всенародно являлись в том виде, в каком являются в своих опочивальнях». Такие ткани, легкие, как воздух, назывались косскими, потому что они ввозились в Грецию и Рим с острова Кос (Плиний. Естественная история, xi, 22 [26]). Тацит говорит, что в правление Тиберия мужчинам запретили носить шелка («Анналы», ii, 33), ведь и мужчины могли производить эротический эффект, нося тонкие и изысканные ткани. Красивых молодых рабов, содержавшихся как любовников, нарочно одевали в тонкую одежду такого короткого покроя, как только возможно. Очевидно, этой моде следовали многие римские щеголи: иначе запрет, о котором говорит Тацит, был бы совершенно бессмысленным. Ювенал высмеивает юного хлыща, носящего подобные ткани, и советует ему ходить голым, поскольку «безумие менее постыдно».

Опять же, этими привлекательными нарядами из шелка и тонких тканей всегда пользовались женщины, живущие за счет любви – вольноотпущенницы, из которых, как мы видели, состояло практически все сословие римских проституток. Мы читаем у Горация («Сатиры», i, 2, 101):

Здесь же – все на виду: можешь видеть сквозь косские ткани.
Словно нагую; не тоще ль бедро, не кривые ли ноги;
Глазом измеришь весь стан.

Гораций говорит о вольноотпущенницах, обладать которыми было намного легче, чем замужними женщинами, против чего он всегда предостерегает своих читателей. Не нужно объяснять, что респектабельные замужние женщины, матроны, обычно одевались в менее привлекательные столы, а позже в крепко застегнутые далматики, – и те и другие шились не из прозрачных, а из простых шерстяных тканей. В соответствии с нерушимым обычаем мужчина брал женщину в супруги не для любви, а для того, чтобы она рожала детей и вела домашнее хозяйство.

Теперь поговорим о цветах римских одежд. Мужская тога всегда была белой. Дома и в путешествиях обычно носили ткани не столь маркие, более темных расцветок. В период империи цвета стали намного более разнообразными. Сенека говорит («О природе», vii, 31, 2): «Мы, мужчины, носим цвета, в какие порядочная женщина не оденется – это одежда проституток». Даже в раннюю эпоху, как мы видели из истории с отменой Оппиева закона, респектабельные матроны боролись за право носить пурпурное платье и добились этого права. На фресках из Помпей и Геркуланума мы видим, что женщины поздних эпох носили одежды самых разных расцветок. Вольноотпущенницы, конечно, выбирали яркие ткани под цвет своих волос или для контраста с ними, как говорит Овидий («Наука любви», iii, 188).

Разговор о римском костюме будет неполным, если мы не упомянем украшения. Римские женщины, как и все южные народы, любили украшаться. Нам известны римские браслеты, ожерелья, серьги, кольца на пальцы и на лодыжки, булавки, пряжки и фибулы (украшения, похожие на наши брошки), сделанные из драгоценных металлов и украшенные еще более дорогими камнями. Однако для исчерпывающего освещения этой темы нужно писать целый трактат. Нам хватит нескольких существенных примеров. Плиний («Естественная история», ix, 35 [58]) рассказывает, что супруга императора Калигулы владела жемчугами и изумрудами на сумму более чем в 400 тысяч фунтов. У Петрония читаем, что жена кичливого миллионера Тримальхиона носила золотые браслеты весом более 6 фунтов. Женщины особенно ценили жемчуг, который, согласно Плинию, носили в основном в серьгах. Сенека («О благодеяниях», vii, 9) говорит, что женщины иногда «расточали на одни уши по два и по три состояния», и насмешливо прибавляет, что «их уши уже приучены к ношению тяжестей».

Из драгоценных камней в основном использовались алмазы (только в перстнях), опалы, изумруды и бериллы. Далее шли многочисленные полудрагоценные камни – ониксы, горный хрусталь, яшма, халцедон, – вставленные в распространенные украшения, такие, как камеи, на которых иногда изображался портрет правящего императора. Но иногда это вело к неприятным результатам, как в случае с претором Павлом, о котором Сенека рассказывает следующий забавный анекдот («О благодеяниях», iii, 26): «Раз бывший претор Павел обедал в одном обществе, имея перстень с камнем, на котором было рельефное изображение Тиверия. Я допустил бы весьма большое неприличие, если бы стал подыскивать слова для описания того, как он взял горшок с нечистотами. Это обстоятельство было немедленно замечено одним из известных сыщиков того времени (Мароном). Но раб человека, для которого подготовлялись козни, вырвал перстень у своего господина, находившегося в состоянии опьянения; когда же Марон пригласил гостей в свидетели того, что изображение императора было брошено в нечистоты, и приступил уже к составлению бумаги для подписи (акта), раб показал, что перстень находится в его руке».

Женщины, особенно вольноотпущенницы и проститутки, любили длинные тонкие золотые цепочки, свисавшие с их шей над грудью и по бокам (Плиний. Естественная история, xxxiii, 3 [12]). Ювенал (vi, 122) даже говорит об auratae papillae – похоже, указание на то, что известные женщины были до того безвкусны, что золотили себе груди; но, может быть, он имеет в виду лишь эти золотые цепочки, прикрывавшие им грудь. Мужчины носили только печатки; но изнеженные щеголи и такие императоры, как Калигула и Нерон, не стеснялись надевать браслеты. При раскопках в Помпеях даже в храме весталок было обнаружено много ювелирных изделий. Это доказывает, сколь распространенной была тяга женщин к украшениям: они хотели выглядеть на публике – в театре, в цирке, в роскошных банях – особенно привлекательными для мужчин.

Наконец, следует описать прически римских женщин. (Разговор о том, как в разные периоды римской истории менялась мода на бороды, сейчас необязателен.)

В романе Апулея (ii) есть очень интересный отрывок, показывающий нам, как мужчина ценил волосы своей любовницы, в какой восторг приходил от их густоты и красоты и с каким крайним презрением относился бы к современной моде на короткие стрижки.

«Интересовали меня только лицо и волосы… ведь они всегда открыты и первыми предстают нашим взорам; и чем для остального тела служат расцвеченные веселым узором одежды, тем же для лица волосы – природным его украшением. Наконец, многие женщины, чтобы доказать прелесть своего сложения, всю одежду сбрасывают или платье приподымают, являя нагую красоту, предпочитая розовый цвет кожи золотому блеску одежды. Но если бы (ужасное предположение, да сохранят нас боги от малейшего намека на его осуществление!), если бы у самых прекраснейших женщин снять с головы волосы и лицо лишить природной прелести, то пусть будет с неба сошедшая, морем рожденная, волнами воспитанная, пусть, говорю, будет самой Венерой, хором граций сопровождаемой, толпой купидонов сопутствуемой, поясом своим опоясанной, киннамоном благоухающей, бальзам источающей, – если плешива будет, даже Вулкану своему понравиться не сможет. Что же скажешь, когда у волос цвет приятный, и блестящая гладкость сияет, и под солнечными лучами мощное они испускают сверкание или спокойный отблеск и меняют свой вид с разнообразным очарованием: то златом пламенея, погружаются в нежную медвяную тень, то вороньей чернотою соперничают с темно-синим оперением голубиных горлышек? Что скажешь, когда, аравийскими смолами умащенные, тонкими зубьями острого гребня на мелкие пряди разделенные и собранные назад, они привлекают взоры любовника, отражая его изображение наподобие зеркала, но гораздо милее? Что скажешь, когда, заплетенные во множество кос, они громоздятся на макушке или, широкой волною откинутые, спадают по спине? Одним словом, прическа имеет такое большое значение, что в какое бы золотое с драгоценностями платье женщина ни оделась, чем бы на свете ни разукрасилась, если не привела она в порядок свои волосы, убранной назваться не может».

Мужчина, поющий подобный гимн волосам своей возлюбленной, должен желать, чтобы она отдалась ему с распущенными волосами; и именно это героиня «Метаморфоз» делает для своего любовника.

Но римляне в основном не обращали особого внимания на красоту длинных женских волос – они предпочитали видеть их причесанными каким-либо из бесчисленного количества способов. Как иначе мы объясним гигантское разнообразие причесок, упоминаемых Овидием («Наука любви», iii, 139)? Овидий, ценитель женщин, советует им выбирать прическу, соответствующую форме их головы. Не будем вдаваться в подробности; однако Овидий говорит, что различных видов причесок столько же, сколько пчел на Гиблейских лугах и зверей в Альпах. В этой же связи он упоминает и распространенный обычай красить волосы и носить парики. С того момента, как в Риме стали известны золотистые волосы германских женщин, римские дамы тут же страстно возжелали обладать такими же вместо своих черных кудрей. Следствием этого стал расцвет торговли париками, сделанными из светлых или рыжих волос германских девушек (Овидий. Любовные элегии, i, 14, 45). Согласно Ювеналу (vi, 120), светлый парик носила императрица Мессалина.

Весьма ценились пышные кудри красивых юных рабов (напр.: Сенека. Письма к Луцилию, 119, 14; Петроний. Сатирикон, 27, 1 и многие другие авторы). Свободнорожденные мальчики также завивали волосы в кудри, пока не надевали тогу возмужания, то есть до начала половой зрелости. Мода на прически у римских мужчин менялась, как и стили бороды, но они не имеют отношения к сексуальной жизни.

В завершение мы должны упомянуть, что женщины не только красиво укладывали волосы, но и пользовались разнообразными булавками: золотыми и украшенными камнями – для того, чтобы закрепить прическу. Нужно упомянуть также ленты, сеточки, жемчужные шапочки и диадемы. Сколь велико было разнообразие стилей, поймет любой, кто взглянет на монеты или скульптурные портреты римских императриц и других знатных дам.

Вероятно, для наших целей вышесказанного будет вполне достаточно.

2. Уход за телом

Во многих современных трудах о развитии римской цивилизации мы встречаемся с убеждением, что древнейшие римляне («истинные» римляне, еще не превратившиеся в «изнеженных болезненных горожан») были людьми здоровыми, бесхитростными, непорочными и т. д., в отношении не только своих мыслей, но и ухода за телом. Они были, говорят нам, «неиспорченными», то есть мылись, умащались и украшались без затей и без вреда для здоровья; но позже, то есть приблизительно с началом принципата или даже ранее, эти благородные люди превратились в изнеженных сластолюбцев, которые часами плескались в теплой воде роскошных бань и умащали себя изысканными духами, а их женщины красили лица и издевались над своими волосами.

Кажется, это мнение подтверждают высказывания Сенеки и Тацита: два этих писателя постоянно ссылаются на простые нравы ранних римлян или еще более благородных германцев.

Должен признаться, что подобные описания казались мне подозрительными уже в школе, когда я впервые познакомился с древними римлянами и греками. Я не мог понять, почему привычка граждан каждый день тщательно мыть тело, а иногда и принимать горячую ванну, считается признаком деградации народа. Что же до косметики и прочего, я полагал, что народ действительно может считаться развитым, если он уделяет внимание своим рукам и ногтям или же наносит на кожу какой-то крем или жир, чтобы отбелить ее и сделать более «красивой». Такое же стремление иногда встречается сегодня у деревенских жителей, но это ничего общего с деградацией не имеет.

Став старше, я понял, что дурной запах всегда убивает любовь, а иногда вместо нее вызывает отвращение. С этой непреложной истиной я связываю тот факт, что любой народ в мире всегда вел борьбу с дурными запахами, присущими телу, или по крайней мере старался приглушить их искусственными ароматами. Затем мне пришло в голову, что, может быть, я тоже «деградировал», раз думаю об этом; и я перерыл всю литературу на эту тему, но не нашел никакой «философии запахов», которая прояснила бы мои мысли. Однако недавно я наткнулся на замечательную книгу под названием «Египетские ночи», автор которой – известный доктор естественной истории и философ Ганс Мух. Его книгу от всех остальных европейских путевых книг отличает то, что автор не принимает на веру изречения великих мужей прошлого по какой-либо теме, а смотрит на все непредвзятым взглядом, и потому его мнения нередко отличаются смелостью и всегда – оригинальностью. Все мои идеи были освежены и прояснены следующими замечаниями о связи любви и ухода за телом, поэтому я процитирую их в качестве вступления к данной главе (Мух Г. С. 176).

«Чистая чувственность в нашей жизни всегда становится служанкой любви, но никогда – ее жертвой. Эрос приносит все свои дары человеку, который может пользоваться чувственностью как инструментом духа, хотя использовать ее по-иному может быть опасно.

Немногие из нас познали истинного Эроса. В Египте же на протяжении тысяч лет он входил составной частью в само существование аристократии. И он требует, чтобы жизнь его подданных была роскошной или по крайней мере аккуратной… Так есть и так было всегда. В домах египетской знати прием ванны был важной церемонией. Три ванны в день составляли часть повседневного ритуала. Египтяне знали, сколько красоты привносит в жизнь Эрос, и воздвигли ему бесчисленное множество алтарей. В доме нередко насчитывалось до двадцати ванных комнат. Другими алтарями служили туалетные комнаты и, наконец, роскошные спальни, предназначенные для любви и сна.

Египетские женщины знали, что Эрос благосклонен не к природе как таковой, а к природе приукрашенной и утонченной, ибо любовь сродни духу; дух же придает форму – это одно из его величайших искусств. В Египте мужчины носили лишь передники. Но женщины всегда появлялись в одеяниях, скрывавших их и одновременно представлявших их более утонченно – хрупкими, покорными, возбуждающими. Слугами Эроса были косметика и краски; искусство их наложения достигло крайней изысканности; даже баночки и ложечки были произведениями искусства – их делали из золота, а косметички – из золота и эмали.

Неприятные запахи источали лишь тела животных, и то не самых распространенных – и что станется с царством Эроса, если их не изгонять несколько раз в день? Но и это не все. Запахи задерживаются в волосах. Значит, прочь волосы – их нужно удалять со всего тела.

Египетские дамы не позволяли ни одному волоску вырасти на своем теле. Их примеру следовали мужчины, оставляя волосы лишь на голове и иногда на подбородке… Если ради чистоты брить подбородок, то тогда нужно сбривать все волосы с тела. Стрижка и бритье головы и бороды – дань форме, ибо если мы отдадим свой облик на волю природы, то вскоре станем выглядеть как цыгане… Египетские моды – не признак деградации, ведь деградация не может продолжаться 6 тысяч лет… Эрос приказывает, чтобы все уродливое удалялось с тела насколько возможно. И он прав!

Но и это еще не все. Когда тело вымыто, его надлежит надушить искусственными ароматами, которые должны не скрывать естественные запахи тела (как делали при немытом дворе Людовика XIV), а заменить эти естественные запахи, смытые с тела.

Вот тело надушено и накрашено: краски прибавляют коже мягкий отблеск и выделяют все красоты тела. Даже блеск глаз подчеркивается соками растений. И тогда грудь и бедра окутываются восхитительной тканью, которая тоже благоухает. Затем тело украшается чудеснейшими дарами ювелира – золотом, драгоценными камнями… Я всегда считал, что телесная чистота – это духовная чистота… Присутствие Эроса за этим культом чистоты не обязательно. Чистота и уход за телом желательны сами по себе. Но Эрос невидимо стоит за ними».

Когда я прочитал это, мои глаза внезапно раскрылись. Древнейшие римляне, знаменитые своей незамысловатой жизнью, были, как мы видим, не более чем грубыми крестьянами и воинами, бесхитростными и невежественными, не знавшими о необходимости ухода за телом, так же как и о многом другом. Этот примитивный взгляд на вещи являлся недостатком, который потомки объявили особой добродетелью своих предков. Если бы они так не думали, мы бы не могли понять, почему таким политикам, как Цицерон, и полководцам, как Сципион, приходилось подражать своим неотесанным дедам: они мылись очень редко, пользуясь при этом грязной водой, и совершали другие поступки, которые Сенека и другие авторы считали особенно характерными для истинных древних римлян. Касаясь темы о перемене в отношении римлян к этим вопросам, Сенека пишет («Письма к Луцилию», 86): «Я пишу тебе из усадьбы Сципиона Африканского… Я видел усадьбу, сложенную из прямоугольных глыб, стену, окружающую лес, башни, возведенные с обеих сторон усадьбы как защитные укрепления, водохранилище, выкопанное под всеми постройками и посадками, так что запаса хватило бы хоть на целое войско; видел и баньку, тесную и темную, по обыкновению древних: ведь нашим предкам казалось, что нет тепла без темноты. Большим удовольствием было для меня созерцать нравы Сципиона и наши нравы. В этой тесноте гроза Карфагена, вождь, которому Рим обязан тем, что был взят лишь однажды, омывал тело, усталое от сельских трудов, – ведь он закалял себя работой и сам (таков был обычай в старину) возделывал землю. Под этой убогой кровлей он стоял, на этот дешевый пол ступал.

Кто бы теперь вытерпел такое мытье? Любой сочтет себя убогим бедняком, если стены вокруг не блистают большими драгоценными кругами, если александрийский мрамор не оттеняет нумидийские наборные плиты, если их не покрывает сплошь тщательно положенный и пестрый, как роспись, воск, если кровля не из стекла, если фасийский камень (прежде – редкое украшение в каком-нибудь храме) не обрамляет бассейнов, в которые мы погружаем похудевшее от обильного пота тело, если вода льется не из серебряных кранов. Но до сих пор я говорил о трубах для плебеев, – а что, если я возьму бани вольноотпущенников? Сколько там изваяний, сколько колонн, ничего не поддерживающих и поставленных для украшения, чтобы дороже стоило! Сколько ступеней, по которым с шумом сбегает вода! Мы до того дошли в расточительстве, что не желаем ступать иначе как по самоцветам.

В здешней Сципионовой бане крохотные, высеченные в камне – скорее щели, чем окошки, – сделаны для того, чтобы пропускать свет не в ущерб неприступности стен. А теперь называют тараканьей дырою ту баню, которая устроена не так, чтобы солнце целый день проникало в широченные окна, не так, чтобы в ней можно было мыться и загорать сразу, чтобы из ванны открывался вид на поля и море…

А прежде бань было мало, и ничем их не украшали, да и зачем было украшать грошовое заведение, придуманное для пользы, а не для удовольствия? В них не подливали все время воду, не бежали свежие струи, как будто из горячего источника; и не так было важно, прозрачна ли вода, в которой смывали грязь. Но, правые боги, как приятно войти в эти темные бани, под простою крышею, зная, что там наводил собственноручно порядок в бытность свою эдилом Катон, или Фабий Максим, или один из Корнелиев! Потому что и благороднейшие мужи по обязанности эдилов заходили в места, куда допускался народ, и требовали опрятности и полезной для здоровья теплоты – не той, что придумали теперь, вроде как на пожаре, так что впору заживо мыть там уличенного в злодеянии раба. Теперь я не вижу разницы, топится баня или горит. А ведь кое-кто сейчас назвал бы Сципиона деревенщиной за то, что его парильня не освещалась солнцем сквозь зеркальные окна, что он не пекся на ярком свету и не ждал, пока сварится в бане. Вот несчастный человек! Да он жить не умеет! Моется непроцеженною водой, чаще всего мутной и, в сильные дожди, чуть ли не илистой! И было для него нисколько не важно, чем мыться: ведь он приходил смыть пот, а не притирания. Что, по-твоему, сказали бы теперь? «Я не завидую Сципиону: он и вправду жил в ссылке, если так мылся». А если бы ты знал, что он и мылся-то не каждый день! Ведь те, кто сохранил предание о старинных нравах города, говорят, что руки и ноги, которые пачкаются в работе, мыли ежедневно, а все тело – раз в восемь дней. Тут кто-нибудь скажет: «Ясное дело, как они были грязны! Чем от них пахло, по-твоему?» Солдатской службой, трудом, мужем!»

Такое отношение напоминает нам о цинизме, и богатый и ни в чем не нуждающийся Сенека придерживается его не без умысла. Можем ли мы разделять его взгляды? Думаю, что нет. Римская цивилизация из примитивного состояния, в котором воспевались гимны честной грязи, пришла к истинно культурному взгляду на бани и мытье (он обнаруживается повсюду при принципате), и, вероятно, лучше приветствовать этот прогресс, а не отдавать его на суд педантичных стоиков. Но мы не должны забывать и о крайностях, в частности проявлявшихся в использовании чрезмерно горячей воды, колоссальных размерах и бьющей в глаза роскоши зданий. Их мы должны объяснить, исходя из наших представлений о римском характере. Когда дурно воспитанный человек неожиданно становится обладателем власти и денег, он и в наши дни окружает себя вызывающей роскошью. Следует отметить, что в приведенном выше отрывке из Сенеки упоминаются только «плебеи» и «вольноотпущенники», которые строят себе великолепные бани. Но из этого мы не должны заключать, что высшие классы вели себя по-другому. Любой, у кого были средства, мог построить такие бани – вот все, что мы можем сказать.

Марциал (vi, 42) говорит о таких банях с их утонченной обстановкой и украшениями: «Если в баньке этруска ты не мылся, ты умрешь, Оппиан, мытья не знавши». Стены этих роскошных бань были выложены зеленым мрамором, перемежаемым алебастром; кроме парных, в них имелись и бассейны, вода в которые текла с Апеннинских гор по водопроводу, построенному Марцием Титием. В тот период в Риме было много аналогичных общественных водопроводов. Вода подавалась в город по весьма эффективной системе свинцовых труб, в которые она поступала по акведукам (желобам, высоко поднятым над землей на каменных арках), большинство из них сохранилось по сей день. Самый известный акведук – гигантский Aqua Claudia, законченный в правление Клавдия; по нему вода поступает с Сабинских холмов в 45 милях от Рима. И поныне его колоссальные арки – одна из главных красот Кампаньи. Во времена Константина Рим снабжали девять таких акведуков. От них вода подавалась в 11 крупных общественных бань, 850 других бань, 135 общественных фонтанов и в бесчисленные дома. Самые знаменитые бани – построенные при Каракалле, Диоклетиане и Константине. Громадные стены этих бань позднейшие архитекторы, такие, как Микеланджело, использовали для строительства крупных церквей. Бани Диоклетиана частично перестроены в храм Святой Марии дельи Анджели. В другой их части размещается прекраснейший из всех музеев античной культуры.

Но пожалуй, хватит о банях. Мы не можем привести здесь всю историю римских бань; информацию о них можно найти в любой книге о Древнем Риме. Нас больше интересует вопрос, были ли как-нибудь связаны привычки римлян с их сексуальной жизнью. Можно обратиться к Овидию («Наука любви», iii, 633 и далее): «Так неужели теперь ревнивец удержит подругу… Если, покуда приставленный раб сторожит ее платье, в дальней купальне ее тайные радости ждут». Это говорит о том, что свидания с любовниками частенько происходили в банях, но речь не об огромных банях поздних времен, а маленьких заведениях, построенных или снимаемых частными лицами, которые содержали их и взимали с посетителей небольшую плату. Согласно Марциалу (iii, 93), имелись особые бани для проституток, в которые приличные женщины, конечно, не заходили. Но туда наверняка мужчины являлись не ради того, чтобы помыться, а ради возможности повидаться с любовницей (Марциал, xi, 47). Бани делились на мужские и женские.

Приблизительно при жизни Плиния Старшего появились смешанные бани. В них только женщины носили купальные костюмы, похожие на короткий передник; естественно, происходили предосудительные инциденты. Первым такие смешанные бани запретил Адриан, но, очевидно, его запрет оказался недейственным, так как последующим императорам приходилось его подтверждать. Но и эти меры не принесли пользы, как мы видим из описания Аммиана Марцеллина, относящегося примерно к 370 году н. э. (xxviii, 4, 9): «Когда такие люди выходят в сопровождении 50 служителей под своды терм, то грозно выкрикивают: «Где наши». Если же они узнают, что появилась какая-нибудь блудница, или девка из маленького городка, или хотя бы давно промышляющая своим телом женщина, они сбегаются наперегонки, пристают ко вновь прибывшей, говорят в качестве похвалы разные сальности, превознося ее, как парфяне свою Семирамиду, египтяне – Клеопатру, карийцы – Артемизию или пальмирцы – Зенобию. И это позволяют себе люди, при предках которых сенатор получал замечание от цензора за то, что позволил себе поцеловать жену в присутствии собственной их дочери, что тогда считалось неприличным».

В этой связи мы должны упомянуть знаменитые римские воды – великолепные Байи. Байи расположены между Неаполем и Мизенским мысом; это и доныне место сказочной красоты, хотя там сохранились лишь незначительные остатки богатых вилл, столь многочисленных в период империи. Согласно распространенным представлениям о Байях, жена, посещавшая их без мужа, подвергалась многочисленным искушениям. Об этом говорит Проперций (i, 11, 27):

Ты же, как можно скорей, покинь развращенные Байи.
Этот берег уже многих к разлуке привел.
Этот берег, что так целомудренным девам враждебен:
Ах, да погибнет вода Байи, погибель любви.

Моралист Сенека предупреждает о развращающем воздействии этого местечка в одном из своих писем («Письма к Луцилию», 51): «Байи… сделались притоном всех пороков: там страсть к наслаждениям позволяет себе больше, чем всюду, там она не знает удержу, будто само место дает ей волю. Мы должны выбирать места, здоровые не только для тела, но и для нравов… Какая мне нужда глядеть на пьяных, шатающихся вдоль берега, на пирушки в лодках, на озеро, оглашаемое музыкой и пением, и на все прочее, чем жажда удовольствий, словно освободившись от законов, не только грешит, но и похваляется?.. Неужели, по-твоему, Катон стал бы жить в домике, откуда он мог бы считать проплывающих мимо распутниц, глядеть на великое множество разнообразных лодок, раскрашенных во все цвета, и на розы, что носятся по озеру, мог бы слышать пение ночных гуляк?»

Следовательно, мы можем вообразить себе эти модные курорты как что-то весьма похожее на современные Биарриц или Ниццу. Конечно, их горячие сернистые источники имели целебные свойства; но тогдашние моралисты точно так же осуждали их вольную гедонистическую жизнь, как это делают их нынешние коллеги. Беспрецедентная свобода, характерная для жизни в древних Байях, должно быть, являлась следствием легкости в отношениях мужчин и женщин, в высшем римском обществе считавшейся неприличной. Но не следует думать, что жизнь в Байях напоминала жизнь громадных интернациональных отелей на современных курортах. Там не было ничего подобного отелям, а только построенные богатыми римлянами более или менее роскошные виллы, где их хозяева жили в летние месяцы. Как мы видим из описания Сенеки, там устраивались многочисленные празднества, и бог любви играл в них важную роль. Нет ничего удивительного, что римская дама, приезжавшая на Байи Пенелопой, уезжала (как едко замечает Марциал) Еленой. В более поздние времена и другие города, где имелись горячие источники (такие, как Эксля-Шапель, Эмс, Теплиц и Пирмонт), получили известность как курорты и были обустроены римлянами.

Уход за телом не ограничивался купанием. Как указывает Сенека, римлянам были известны все способы применения умащений и косметики при уходе за телом. С давних времен применялся массаж до и после бани, а также для гимнастических целей; этот обычай был заимствован у греков. У Плавта среди рабов наложницы упоминается unctor, в задачу которого входило умащать тело своей хозяйки маслом после мытья. Римляне для этой цели обычно использовали вполне гигиеничное чистое оливковое масло. Однако позже его смешивали с различными растительными ароматами, очевидно с целью удалить естественные запахи тела и заменить их более приятными. Кажется бесспорным, что такое новшество было почти сознательно продиктовано развитием эротики, и, естественно, моралисты из стоической школы очень быстро обрушились на такой разврат. Более позднее законодательство четко отличает чисто целебные мази от тех, которыми пользовались для удовольствия («Дигесты», xxxiv, 2, 21, 1). Умащениями и маслами натирались не только голова и борода, но и все тело, не только после каждого купания, но и перед пиршествами – хозяин вручал прибывшим гостям притирания вместе с венками (Петроний, 60, 3). Мы говорили, что парфюмерия использовалась для устранения естественных запахов тела; можно указать, что в литературе часто встречаются пожелания не пахнуть козлом (напр.: Катулл, 69, 71; Овидий. Наука любви, iii, 193). Они обращены к обоим полам, хотя Овидий тут же прибавляет, что этот совет необязателен для женщин, так как он говорит с римлянами, а не с варварами. Считалось изысканным есть пастилки для освежения дыхания (Гораций. Сатиры, i, 2, 27). Подобных свидетельств до нас дошло более чем достаточно; мы не можем рассматривать их подробно, но ясно, что использование умащений, масел, помад, духов и пр. было так распространено в Римской империи, что их производство превратилось в процветающую отрасль. Производились также средства для ухода за кожей, для окраски волос, для ухода за зубами и ногтями. Дама времен империи при повседневном туалете должна была пользоваться целой батареей горшочков, баночек и склянок. Интересное описание на этот счет оставил нам Лукиан; пусть слегка преувеличенное и женоненавистническое, но не исключено, что вполне правдивое (Лукиан. Две любви, 39):

«Тот, кто взглянул бы на женщин, когда они только что встали с ночного ложа, решил бы, что они противнее тех зверей, которых и назвать утром – дурная примета. Поэтому и запираются они так тщательно дома, чтобы никто из мужчин их не увидел. Толпа старух и служанок, похожих на них самих, обступает их кругом и натирает изысканными притираниями их бледные лица. Вместо того чтобы, смыв чистой струей воды сонное оцепенение, тотчас взяться за какое-нибудь важное дело, женщина разными сочетаниями присыпок делает светлой и блестящей кожу лица; как во время торжественного народного шествия, подходят к ней одна за другой прислужницы, и у каждой что-нибудь в руках: серебряные блюда, кружки, зеркала, целая куча склянок, как в лавке торговцев снадобьями, полные всякой дряни банки, в которых, как сокровища, хранятся зелья для чистки зубов или средства для окраски ресниц.

Но больше всего времени и сил тратят они на укладку волос. Одни женщины прибегают к средствам, которые могут сделать их локоны светлыми, словно полуденное солнце: как овечью шерсть, они купают волосы в желтой краске, вынося суровый приговор их естественному цвету. Другие, которые довольствуются черной гривой, тратят все богатства своих супругов: ведь от их волос несутся чуть ли не все ароматы Аравии. Железными орудиями, нагретыми на медленном огне, женщины закручивают в колечки свои локоны; излишек волос спускается до самых бровей, оставляя открытым лишь маленький кусочек лба, или пышными завитками падает сзади до самых плеч»[65].

Многие другие авторы рассказывают о различных способах высветления кожи и волос. По словам Цицерона («Оратор», 23, 79), иногда ими пользовались и мужчины.

Тертуллиан написал целый трактат о женском туалете (De cultu feminarum); он и другие христианские авторы нападают на обычай женщин румянить щеки, который, по их мнению, может вести лишь к прелюбодеянию. Кроме того, была широко распространена практика каждую ночь накладывать маску из мазей и смывать ее утром молоком ослицы; считалось, что это сохраняет свежесть кожи и предотвращает образование морщин. Иногда так поступали и мужчины-щеголи, например, по словам Светония, император Отон (Светоний. Отон, 12). Особенно часто пользовались этим рецептом гомосексуалисты, чтобы их кожа выглядела свежей и молодой.

Наконец, был широко распространен обычай удалять с тела все волосы: растительность на теле считалась уродством. Ни на одной женской статуе античных времен мы не видим ни лобковых волос, ни волос под мышками, так как принимались меры к их уничтожению. Сенека Старший говорит («Контроверсии», i, префикс, 8), что изнеженные юноши «пытаются превзойти женщин в гладкости тел». Особенно часто так поступали педерасты. Марциал пишет с грубой откровенностью (ii, 62):

Волосы выщипал ты на груди, на руках и на икрах,
Да и под брюхом себе начисто ты их обрил.
Все это ты, Лабиен, для любовницы делаешь, знаем.
Но для кого ты, скажи, задницу брил, Лабиен?

Подведем итоги. С развитием эллинистической цивилизации, проходившим под влиянием греков, римляне познакомились с искусством ухода за телом – искусством, которое отчасти обязано своим появлением усложнению жизни, а отчасти – естественным склонностям. В конечном счете мы должны признать тесную связь этого искусства с сексуальной жизнью.

3. Танцы и театр

Нередко приходится слышать, что танцы – одна из тех сфер деятельности, которую можно объяснить только с позиций секса. Такое обобщение, конечно, неверно. У каждого народа есть танцы, не имеющие никакого отношения к сексу. Мне кажется, что намного истиннее замечание Шопенгауэра: «Танец представляет собой бесцельный выход избыточной энергии». Философ здесь не возмущается, а констатирует факт, и если мы согласимся с ним, то поймем, что танец вполне может быть выражением эротических чувств, но нередко он выражает совершенно иные чувства.

Чтобы разобраться в отношении римлян к танцам, мы должны отталкиваться от определения Шопенгауэра. Римляне были здравомыслящими, практичными земледельцами, солдатами и политиками. В эпоху подъема Рима к всемирной власти у них не было нужды в «бесцельном выходе избыточной энергии». Позже все стало по-другому, но тогда, как мы увидим, и их отношение к танцу изменилось. Римлянин никогда сознательно не расходовал энергию «бесцельно»; он действовал чрезвычайно целенаправленно и всю энергию тратил на расширение своего государства. Он не мог понять, откуда у людей может взяться избыточная энергия и как ее можно растрачивать без всякого смысла. Вот почему римляне, по своей сути, не обладали артистическим началом. Они не понимали истинной сущности танца, этой бесцельной деятельности, а греки с их прирожденным артистическим чутьем предавались танцам, как законченные артисты. Любой разговор об отношении римлян к танцам следует начинать со знаменитого замечания Цицерона (Pro mur., 13): «Никто, пожалуй, не станет плясать в трезвом виде, разве только если человек не в своем уме».

Но не следует думать, что в Риме никто не танцевал. Согласно Плутарху («Нума Помпилий», 13), одним из древнейших римских обычаев был военный танец или весенний танец салиев – по сути, процессия религиозного характера. Интересный комментарий по этому поводу приводит Варрон (см.: Сервий. Комментарий к Вергилию. Эклога v, 73): «Смысл танцев на религиозных празднествах в том, что, по мнению наших предков, ни одна часть тела не должна оставаться в стороне от религиозных ощущений». С этим мы можем сопоставить танцы при погребении знатных людей, или на основанных Нероном ludi juvenales.

После войны с Ганнибалом в Риме начали учить танцам. Макробий (iii, 14, 4) рассказывает: «В эпоху высочайшей нравственности, между двумя Пуническими войнами, свободнорожденные граждане, даже сыновья сенаторов, ходили в танцевальные школы и учились танцевать и трясти бубнами. Я стыжусь признаться, что даже матроны не видели в танцах ничего неприличного. Напротив, ими интересовались самые уважаемые, хотя они и не стремились стать опытными танцовщицами. Саллюстий говорит: «Она играет и танцует более грациозно, чем дозволено приличной женщине». В сущности, он обвиняет Семпронию не в том, что она танцует, а в том, что она танцует хорошо. Танцам учились сыновья знатных людей и, того хуже, их незамужние дочери. Это доказывают слова Сципиона Эмилиана Африканского: «…юноши и девушки из знатных родов ходят в школы танцев вместе с выродками…» Далее Сципион говорит, что однажды зашел в такую школу и увидел там более пятидесяти юношей и девушек. Среди них был двенадцатилетний мальчик, сын кандидата в магистраты: мальчик исполнял «танец с бубнами, какой не сможет достойно исполнить даже бесстыжий раб».

Мнение сурового моралиста Цицерона мы уже приводили. С другой стороны, известно, что такие друзья Цицерона, как Целий Руф и Лициний Красс, любили танцевать и проявили в этом деле большое мастерство. Консула 60 года до н. э. упрекали за то, что танцор из него лучший, чем правитель. Итак, мнения римлян противоречат друг другу, возможно, из-за того, что танец не признавался полезным упражнением; он считался – если не считать военных и религиозных танцев – более-менее возбуждающим средством. (Точно так же можно объяснить и нелюбовь римлян к наготе.) Римляне любили смотреть на танцоров, но осуждали любителей, танцевавших с профессиональным мастерством, или публично танцующих женщин из общества.

Однако в эпоху империи, особенно в вольнодумных кружках, отношение к танцам изменилось. Гораций рассказывает, как изящно танцует жена Мецената, Овидий же советует всем девушкам – а фактически всем влюбленным – научиться танцевать («Наука любви», iii, 349). Поэт Стаций (современник Домициана) сообщает в похвалу своей дочери, что ее танцы не идут против правил приличия («Сильвы», 3, 5). Во время принципата Августа впервые в истории римский гражданин преподал уроки танца. Лукиан написал эссе о танце; он говорит, что в его дни учителя танцев появлялись в домах знати наравне с другими наставниками. Конечно, стоик Сенека выступает против этого; он полагает, что подобные упражнения расслабляют тело и отвлекают молодежь от серьезных занятий. И его предупреждения были отчасти оправданны, так как римляне, как мы видели, не понимали истинной сути танцев, и поэтому танцы сопровождались разнообразнейшими аморальными поступками. Более того, профессиональные танцовщицы играли на чувственности зрителей и, как говорят нам все свидетельства, были чрезвычайно искусны в этом. Овидий («Любовные элегии», ii, 4, 29) говорит:

Эта в движенье пленит, разводит размеренно руки,
Мягко умеет и в такт юное тело сгибать.
Что обо мне говорить – я пылаю от всякой причины, —
Тут Ипполита возьми: станет Приапом и он.

(Ипполит – целомудренный пасынок любвеобильной Федры, а Приап – дух плодородящих сил.) Перед нами достаточно откровенное признание эротического эффекта таких танцев. Грациозные танцовщицы изображены на многих фресках из Помпей.

Танцовщицы были в основном иностранками из Кадиса (Гадеса) или из Сирии. Испанские танцовщицы отличались особо возбуждающими и чувственными танцами. Суровый Ювенал говорит (xi, 162):

Может быть, ждешь ты теперь, что здесь начнут извиваться.
На гадитанский манер в хороводе певучем девчонки,
Под одобренье хлопков приседая трепещущим задом?..
Для богачей это способ будить их вялую похоть,
Точно крапивой…[66]

С ним согласен Марциал; он ведет простую жизнь, так как (v, 78, 22)

Не богат наш обед (кто станет спорить?),
Но ни льстить самому, ни служить лести.
Здесь не надо: лежи себе с улыбкой.
Здесь не будет хозяев с толстым свитком,
Ни гадесских девчонок непристойных,
Что, похабными бедрами виляя,
 Похотливо трясут их ловкой дрожью.

В другом месте (xiv, 203) он говорит:

Так она вертится вся и так сладострастна, что даже.
Сам Ипполит бы не смог похоть свою удержать.

(В оригинальном тексте используется слово masturbator.)

Сирийские танцовщицы появляются в сатирах Горация (i, 2, 1). Светоний ставит их на один уровень с проститутками («Нерон», 27). Проперций (iv, 8, 39) сообщает, что их нанимали для оживления пиршеств: они исполняли сладострастные танцы под звуки флейт, аккомпанируя себе на бубнах. Пирушка достигала кульминации, когда появлялись эти наемные танцовщицы, что мы ясно видим из процитированной выше речи Цицерона в защиту Мурены. Цицерон продолжает в той же связи: «На рано начинающихся пирушках наслаждения и многочисленные развлечения под конец сопровождаются пляской». Ясно, что именно так ублажала своего возлюбленного Цинтия, любовница Проперция (Проперций, ii, 3). Истинно римским отношением к танцам отличается Гораций. Он любит вспоминать («Оды», i, 4; iv, 7) весенние танцы нагих граций и нимф, но горько сетует, что юные девушки с удовольствием учатся ионийским танцам. В основе этого противоречия лежат два несовместимых факта: для респектабельной римлянки было неприлично уделять серьезное внимание танцам, однако римляне любили смотреть сладострастные представления наемных танцовщиц и были не против изображения красивых танцующих женщин в поэзии, скульптуре и живописи. С этой точки зрения нетрудно дать оценку и позднейшим описаниям танцев, например тому, что приводит Аммиан Марцеллин (xiv, 6; действие происходит около 350 года н. э.): «При таких условиях даже немногие дома, прежде славные своим серьезным вниманием к наукам, погружены в забавы позорной праздности, и в них раздаются песни и громкий звон струн. Вместо философа приглашают певца, а вместо ритора – мастера потешных дел. Библиотеки заперты навечно, как гробницы, и сооружаются гидравлические органы, огромные лиры величиной с телегу, флейты и всякие громоздкие орудия актерского снаряжения. Дошли наконец до такого позора, что, когда не так давно из-за опасности недостатка продовольствия принимались меры для быстрой высылки из города чужестранцев, представители знания и науки, хотя число их было весьма незначительно, были немедленно изгнаны без всяких послаблений, но оставлены были прислужники мимических актрис и те, кто выдали себя за таковых на время; остались также три тысячи танцовщиц со своими музыкантами и таким же числом хормейстеров». В этой связи Аммиан жалуется на женщин, которые уже давно бы могли стать матерями трех детей, но предпочитают незамужнюю жизнь и «скользят ногами на подмостках в разнообразных фигурах, изображая бесчисленное множество сцен, которые сочинены в театральных пьесах».

Его слова приводят нас к родственной теме – мимам и пантомимам, популярность которых в позднем Риме достигла колоссальной степени. Поговорим об этих предметах поподробнее, потому что без них разговор о римских танцах будет неполон.

Ливий рассказывает, что театральные представления впервые появились в Риме в легендарные времена, незадолго до галльского нашествия, примерно в 400 году до н. э. Приведем весь этот отрывок полностью: «Но поскольку ни человеческое разумение, ни божественное вспоможение не смягчали беспощадного мора, то суеверие возобладало в душах, и тогда-то, как говорят, в поисках способов умилостивить гнев небес были учреждены сценические игры – дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке.

Впрочем, как почти всегда бывает вначале, предприятие это было скромное, да к тому же иноземного происхождения. Игрецы, приглашенные из Этрурии, безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца. Вскоре молодые люди стали подражать им, перебрасываясь при этом шутками в виде нескладных виршей и согласовывая свои телодвижения с пением. Так переняли этот обычай, а от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя «гистрионов», потому что по-этрусски игрец звался «истер»; теперь они уже не перебрасывались, как прежде, неуклюжими и грубыми виршами, вроде фесценнинских, – теперь они ставили «сатуры» с правильными размерами и пением, рассчитанным на флейту, и соответствующие телодвижения.

Несколько лет спустя Ливий первым решился бросить сатуры и связать все представление единым действием, и говорят, будто он, как все в те времена, исполняя сам свои песни, охрип, когда вызовов было больше обычного, и испросил позволения рядом с флейтщиком поставить за себя певцом молодого раба, а сам разыграл свою песню, двигаясь много живей и выразительней прежнего, так как уже не надо было думать о голосе. С тех пор и пошло у гистрионов «пение под руку», собственным же голосом вели теперь только диалоги. Когда благодаря этому правилу представления отошли от потех и непристойностей, а игра мало-помалу обратилась в ремесло, то молодые люди, предоставив гистрионам играть подобные представления, стали, как в старину, опять перебрасываться шутками в стихах; такие, как их называли позже, «эксодии» исполнялись главным образом вместе с ателланами – а эти заимствованные у осков игры молодежь оставила за собою и не дала гистрионам их осквернить.

Вот почему и на будущее осталось: не исключать исполнителей ателлан из их триб и допускать их к военной службе как непричастных к ремеслу игрецов. Об этом первоначальном происхождении игр я счел своим долгом упомянуть, говоря о делах, что произросли из ничтожных семян, дабы ясно стало видно, от сколь здравых начал ныне дело дошло до безумной страсти, на которую едва хватает средств и в могучих державах».

В наши дни считается, что слово «фесценнинский» произошло от fascinum, одного из многих наименований фаллоса. Фесценнинские песни распевали хлеборобы и виноградари во время праздника урожая или молодого вина, когда устраивали процессии, везя на повозке изображение фаллоса (символ плодородящих сил природы). Подобные представления, проводившиеся с недобрыми намерениями и сопровождавшиеся известными песнями, закон решительно запрещал. (В Германии подобные песни и в наши дни исполняются под окнами вредных соседей – их называют «кошачьими концертами».) Важно заметить, что из слов Ливия ясно видно этрусское происхождение всех этих песен-сценок: еще один из бесчисленных долгов Рима перед Этрурией.

Эти мимические представления (близко родственные танцам и в большей или меньшей степени опирающиеся на чувственность для создания эффекта) можно разделить на три вида: 1) ателланы; 2) мимы; 3) пантомимы.

Ателланы (fabulae Atelannae) представляли собой грубые фарсы южноиталийского происхождения, названные по имени городка Ателла в Кампанье. В Риме они появились вскоре после войны с Ганнибалом и исполнялись обычно на осканском языке, славившемся изобилием грубых слов и грязных выражений и впоследствии превратившемся в вульгарную римскую латынь. Сами фарсы всегда были грубыми и жестокими, особенно при обращении к сексуальным темам. Их персонажи представляли собой устойчивый набор типажей из общественной и семейной жизни – старый глупец Папп (современный Панталоне), вечно голодный Паразит, романтичный Влюбленный, Мужик, у которого в его отсутствие соблазняют жену, суровый Учитель, не расстающийся с розгами, фиглярничающий Шут. Первоначально представлявшие собой не более чем импровизации в исполнении бойких на язык любителей, ателланы постепенно трансформировались (около 100 года до н. э.) в «литературные ателланы». Эта новая форма представляла собой фарс со связным сюжетом, впрочем не менее грубый, чем прежде. В этом жанре писали такие авторы, как Помпоний и Новий. Ателланы исполняли после трагедий (которые назывались exodium), точно так же как в Греции после трагических трилогий показывали сатирические пьесы, пусть и намного более изящные, чем ателланы. Среди множества тем и персонажей ателлан были и эротические – Проститутка, Девушка на сносях, Сутенер. Для нас важно и интересно отметить, что для сюжета этих пьес использовались прелюбодеяние, инцест и гомосексуальность – вот вам и прославленная «моральная чистота» ранней Римской республики (см. особенно: Риббек. История римской поэзии, i, 215). К несчастью, до нас дошли лишь отрывки ателлан, и нам неизвестен в точности сюжет ни одной из них.

Примерно в эпоху Цицерона с ателланскими фарсами стали соперничать мимы и в конце концов вытеснили их, особенно во время империи, когда мимы сменились пантомимой. Что такое мимы? По названию видно, что пришли они из Греции. «Мимос» по-гречески означает «имитация», то есть они имитировали реальную жизнь. Актеров также называли mime, откуда и происходит современное слово «мимический». Сами мимы представляли собой достоверное воспроизведение грубых и нелепых ситуаций и характеров; от своего источника они отличались «грубым реализмом и неуклюжими непристойностями» (Риббек). Из греческих городов Южной Италии мимы постепенно проникли в Рим, где начиная с 238 года всегда исполнялись на праздник Флоралий. Актеры не носили маски. Женские роли исполнялись женщинами, которым в конце представления приходилось появляться частично или полностью обнаженными, из чего достаточно ясно просматриваются направленность и характер мимов. У Овидия («Скорбные элегии», ii, 497) мы найдем некоторые откровенные свидетельства об этих фарсах. Обычной их темой были «греховные интриги жен», следовательно, среди характерных персонажей были жена-прелюбодейка, ее служанка-наперсница, любовник и обманутый муж.

Как и в ателланах, так и в мимах большое значение отводилось танцам. Они не походили на современные танцы, представляя собой серию движений рук и тела, которыми актер сопровождал свои слова. В более ранние времена нередко актер в маске и костюме читал красивые и выразительные отрывки как монологи, а танцор под музыкальный аккомпанемент выражал те же чувства телодвижениями. Со временем это немое действие вытеснило словесный монолог. Так возникла пантомима.

Нельзя назвать достижением цивилизации, когда аудитория все больше предпочитает пантомиму настоящей пьесе с актерскими репликами. Мы наблюдаем аналогичный процесс – театр вытесняют кинофильмы. Римские пантомимы (как и кино) обращались почти исключительно к воображению и чувствам, почти не затрагивая разум. (Конечно, и в пантомиме могли быть представлены серьезные и возвышенные темы. Актер Пилад из Сицилии представлял «трагические пантомимы», а Батилл из Александрии – «комические»; оба они были современниками Августа.)

В конце концов пантомима полностью заменила собой трагедию. Этот хорошо известный факт более или менее подробно описывается почти в каждой книге о римских обычаях, но его редко рассматривают как культурное достижение. Современный автор справедливо говорит, что «этот вид искусства гражданам Рима, среди которых были тысячи иммигрантов со всего мира, давал больше, чем классическая трагедия и комедия» (Видж Фр. Танец в древности, 1925). Но как бы верно это ни было, перед нами – шокирующее доказательство неизбежных результатов полной интернационализации мира – процесса, который завершился при императорах. Эти результаты, конечно, не могут считаться культурным достижением, тем более в Риме, где лучшие элементы, привнесенные иммиграцией, растворялись в массах бесполезного человеческого материала. Читатель может провести напрашивающееся сопоставление Древнего Рима со многими из современных метрополисов.

Тацит упоминает пантомимы среди «городских зол». Ювенал (vi, 63) говорит, что многие женщины едва не умирали от желания, увидев красивого юного танцовщика Бафилла, видя, «как он изнеженно Леду танцует». Именно такой материал использовался в пантомимах – практически все мифологические сюжеты с эротической окраской, такие, как Вакх и Ариадна, Медея, Семела и т. д. Но пантомимические представления не всегда имели целью добиться чисто эротического воздействия. Желаемый эффект скорее состоял в имитации и воспроизведении любых вообразимых эмоций посредством движений рук, кистей, головы и всего тела: и очевидно, что многим артистам это удавалось с поразительным успехом. Однако в конце концов темы пантомим изменились – как всегда – в соответствии с пожеланиями публики. Как мы видели выше, высокопоставленные должностные лица и знатные дамы нисколько не отказывались от присутствия на мимических представлениях самого эротического характера. Легко себе представить, в какую сторону развивался вкус необразованных римских масс. Фридлендер в «Истории римской морали», к которой мы отсылаем читателя за подробностями, справедливо говорит (ii, 111): «Похотливые сцены придавали настоящую пряность этим мимам и пантомимам: в них зачастую сочеталась известная соблазнительная утонченность с бесстыдной чувственностью, появляющейся из ниоткуда». Оправдания пантомимы, оставленные нам такими авторами, как Либаний, не могут скрыть основного – лишь народ с окончательно деградировавшей цивилизацией мог получать такое всеобщее удовольствие от подобных танцев, как бы «прекрасны» ни были эти представления. Не говоря уж о христианских писателях, даже язычник Зосим («Истории», i, 6) утверждает, что появление пантомим при Августе было симптомом упадка.

Пантомимы исполнялись мужчинами-танцорами, придававшими большое значение уходу за телом и сохранению стройной и красивой фигуры. Меняя костюмы и маски, они могли представлять самые разнообразные персонажи. Как мы говорили выше, вполне возможно, что эти актеры добивались эффекта без обращения к эротике; наверняка ими исполнялось много истинно благородных и красивых танцев. Если благородное искусство со временем подменяется самым низменным эротизмом, то винить в этом следует не искусство, а алчные глаза публики.

Танцовщики обычно принадлежали к низшим классам и были вольноотпущенниками, а то и рабами. Однако некоторые из них приобрели большую известность, состояние и влияние в обществе. Трагический актер Апеллес был одним из приближенных Калигулы; ходили даже слухи, что у пантомима Мнестера была с Калигулой любовная связь (Светоний. Калигула, 36). Важную роль при дворе Нерона играл актер Парис. Первоначально вольноотпущенник тетки Нерона Домиты, он со временем стал конфидентом императора. Он принимал участие (согласно Тациту) во всевозможных постыдных деяниях императора – возможно, именно он учил Нерона танцам, – и тот в конце концов даровал ему полноправное гражданство (Тацит. Анналы, xiii, 20, 22, 27). Домициан на время разошелся с женой, потому что у нее был роман с красивым пантомимом, которого тоже звали Парис (Светоний. Домициан, 3). Наконец, нам известно о пантомимах при дворах Траяна, Антонина Пия, Каракаллы и других. Знаменитые и искусные танцовщики подобного рода пользовались такой же народной любовью, как и кинозвезды нашего времени, а их поклонники нередко разделялись на враждебные партии, которые сражались и даже проливали кровь за своих героев, столь сильна была страсть к искусству у простонародья. Не обошло это поветрие и римских правителей: иногда, подобно Нерону, они даровали актерам полную свободу, а иногда, подобно Домициану, запрещали им выступать и даже временно изгоняли из Италии.

В этой связи мы должны упомянуть еще один танец, пришедший в Рим из Греции, а именно пиррический танец, весьма похожий на современный балет. В нем также использовались эротические сюжеты, поэтому он относится к теме нашей книги. Но мы не будем обращаться к подробностям, а приведем лишь яркое описание подобного балета из Апулея («Метаморфозы», х, 29):

«Юноши и девушки, блистая первым цветом молодости, прекрасные по внешности, в нарядных костюмах, с красивыми жестами двигались взад и вперед, исполняя греческий пиррический танец: то прекрасными хороводами сплетались они в полный круг, то сходились извилистой лентой, то квадратом соединялись, то группами врозь рассыпались. Но вот раздался звук трубы и положил конец этим сложным сочетаниям сближений и расхождений. Опустился главный занавес, сложены были ширмы, и сцена открывается перед глазами зрителей.

На сцене высоким искусством художника сооружена была деревянная гора, наподобие той знаменитой Идейской горы, которую воспел вещий Гомер; усажена она была живыми зелеными деревьями, источник, устроенный на самой вершине руками строителя, ручьями стекал по склонам, несколько козочек щипали травку, и юноша, одетый на фригийский манер в красивую верхнюю тунику и азиатский плащ, который складками ниспадал по его плечам, с золотой тиарой на голове, изображал пастуха, присматривающего за стадом. Вот показался прекрасный отрок, на котором, кроме хламиды эфебов на левом плече, другой одежды нет, золотистые волосы всем на загляденье, и сквозь кудри пробивается у него пара совершенно одинаковых золотых крылышек; кадуцей указывает на то, что это Меркурий. Он приближается, танцуя, протягивает тому, кто изображает Париса, позолоченное яблоко, которое держал в правой руке, знаками передает волю Юпитера и, изящно повернувшись, исчезает из глаз. Затем появляется девушка благородной внешности, подобная богине Юноне: и голову ее окружает светлая диадема, и скипетр она держит. Быстро входит и другая, которую можно принять за Минерву: на голове блестящий шлем, а сам шлем обвит оливковым венком, щит несет и копьем потрясает – совсем как та богиня в бою. Вслед за ними выступает другая, блистая красотою, чудным и божественным обликом своим указуя, что она – Венера, такая Венера, какой была она еще девственной, являя совершенную прелесть тела обнаженного, непокрытого, если не считать легкой шелковой материи, скрывавшей восхитительный признак женственности. Да и этот лоскуток ветер нескромный, любовно резвяся, то приподымал, так что виден был раздвоенный цветок юности, то, дуя сильнее, плотно прижимал, отчетливо обрисовывая сладостные формы. Самые краски в облике богини были различны: тело белое – с облаков спускается, покрывало лазурное – в море возвращается.

За каждой девой, изображающей богиню, идет своя свита: за Юноной – Кастор и Поллукс, головы которых покрыты яйцевидными шлемами, сверху украшенными звездами (но близнецы эти тоже были молодыми актерами). Под звуки различных мелодий, исполнявшихся на флейте в ионийском ладу, девушка приблизилась степенно и тихо и благородными жестами дала понять пастуху, что, если он присудит ей награду за красоту, она отдаст ему владычество над всей Азией.

С тою же, которую воинственный наряд превратил в Минерву, была стража – двое отроков, оруженосцев войно-любивой богини, Страх и Ужас; они пританцовывали, держа в руках обнаженные мечи. За спиною у нее – флейтист, исполнявший дорийский боевой напев, и, перемежая гудение низких звуков со свистом высоких тонов, игрой своей подражал трубе, возбуждая желание к проворной пляске. Нетерпеливо встряхивая головою, она выразительными жестами, резкими и стремительными, показала Парису, что если он сделает ее победительницей в этом состязании красавиц, то станет героем и знаменитым завоевателем.

Но вот Венера, сопровождаемая восторженными криками толпы, окруженная роем резвящихся малюток, сладко улыбаясь, остановилась в прелестной позе на самой середине сцены; можно было подумать, что и в самом деле эти кругленькие и молочно-белые мальчуганы только что появились с неба или из моря: и крылышками, и стрелками, и вообще всем видом своим они точь-в-точь напоминали купидонов; в руках у них ярко горели факелы, словно они своей госпоже освещали дорогу на какой-нибудь свадебный пир. Стекаются тут вереницы прелестных невинных девушек, отсюда – Грации грациознейшие, оттуда – Оры красивейшие, – бросают цветы и гирлянды, в угоду богине своей сплетают хоровод милый, госпожу услад чествуя весны кудрями. Уже флейты со многими отверстиями нежно звучат напевами лидийскими. Сладко растрогались от них сердца зрителей, а Венера, несравненно сладчайшая, тихо начинает двигаться, медленно шаг задерживает, медлительно спиной поводит и мало-помалу, покачивая головою, мягким звукам флейты вторить начинает изящными жестами и поводить глазами, то томно полузакрытыми, то страстно открытыми, так что временами только одни глаза и продолжали танец. Едва лишь очутилась она перед лицом судьи, движением рук, по-видимому, обещала, что если Парис отдаст ей преимущество перед остальными богинями, то получит в жены прекрасную женщину, похожую на нее самое. Тогда фригийский юноша от всего сердца золотое яблоко, что держал в руках, как бы голосуя за ее победу, передал девушке… После того как окончился суд Париса, Юнона с Минервой, печальные и обе одинаково разгневанные, уходят со сцены, выражая жестами негодование за то, что их отвергли. Венера же, в радости и веселии, ликование свое изображает пляской со всем хороводом. Тут через какую-то потаенную трубку с самой вершины горы в воздух ударяет струя вина, смешанного с шафраном, и, широко разлившись, орошает благовонным дождем пасущихся коз, покуда, окропив их, не превращает белую от природы шерсть в золотисто-желтую – гораздо более красивую. Когда весь театр наполнился сладким ароматом, деревянная гора провалилась сквозь землю».

Глава 5Любовь в римской поэзии

Если правдиво утверждение, что магия любви пробуждает в любом человеке поэта, то тогда поэзия должна представлять собой истиннейшее и чистейшее отображение любовной жизни народа. Люди пользуются языком поэзии, чтобы зафиксировать как благороднейшие, так и самые низменные из своих сексуальных переживаний. Изысканнейшие выражения страсти – сонеты Микеланджело и Шекспира, мистические откровения Платона об Эросе – вырастают из тех же глубин души своих творцов, что и грубые и чувственные вирши «Приапеи». Наша любовь и сексуальный опыт коренятся в глубочайших уголках тайной бессознательной жизни души, во мраке, скрытом для рационального разума; и из этих глубин являются на свет как прекраснейшие и драгоценнейшие цветы, так и мерзкие ядовитые сорняки. Как мы знаем, принцип, управляющий жизнью – шопенгауэровская таинственная воля к жизни, – нигде не проявляется так истинно и так могущественно, как в той сфере, которая зовется любовью. Поэтому поэзия, это чистейшее зеркало любви, одновременно ярче всего раскрывает нам сердце нации.

В наше время, вследствие сглаживающего влияния европейской цивилизации, бывает затруднительно понять, кто написал данное конкретное стихотворение – немец, швед или норвежец. Но самые значительные образцы античной поэзии, как правило, столь ярко выраженно национальны (в лучшем значении этого слова), что, даже не будучи ученым, любой человек отличит греческое стихотворение от латинского. Например, комедии Теренция написаны по-латыни, но их дух и стиль настолько греческие, что мы не можем изучать по ним римскую жизнь. Но самые грубые из комедий Плавта, хоть материал их также позаимствован из греческой комедии, доносят до нас гораздо больше истинно римского духа.

Однако ручьи римской поэзии наиболее чисты тогда, когда их источником становится личный опыт поэта, что мы находим в творениях Катулла, Тибулла, Проперция, Горация и отчасти Овидия. Пусть формальный элемент этой поэзии и позаимствован из греческих образцов, их содержание более римское, чем у комедий Теренция. Поэтому в данной главе мы удовольствуемся рассмотрением некоторых стихотворений ограниченного круга авторов. К дальнейшим ограничениям нас вынуждают размеры книги. Чтобы дать исчерпывающее описание римской эротической поэзии, нужно написать обширный труд, касающийся только этого вопроса, ведь эротизмом пронизана вся римская поэзия, начиная с первых неуверенных опытов до ее финала, который мы находим в сочинениях Авзония. Мы и так рискуем исказить пропорции книги, приводя рассказ о нескольких ведущих поэтах в их отношении к сексуальной жизни, поэтому намеренно опускаем имена многих поэтов, чьи труды дошли до нас в случайных отрывках, известных лишь исследователям. Наша цель не в том, чтобы написать полный обзор всей римской поэзии, а в том, чтобы рассмотреть, как важнейшие римские поэты подходили к проблеме любви, которую мы уже рассматривали в других сферах жизни Рима.

Для начала следует обозначить некий основной принцип. Римляне были земледельцами и воинами, обладавшими прозаичной и практичной натурой, и они не имели, подобно грекам, природной склонности к сочинению поэзии для собственного удовольствия.

Мы уже упоминали книгу блестящего исследователя Г. Палдамуса «Римская сексуальная жизнь». В ней автор весьма справедливо указывает: «Каждый народ должен платить за презрение к гуманности и естественным чувствам; и римляне заплатили дороже, чем другие нации. Подчинив всю свою мораль, все свои чувства, все свои привычки установлению всемирного господства, после того, как древний моральный кодекс стал принудительным и юридически оформленным – тогда, когда узы наконец были удалены, страсти римлян (под влиянием греков и азиатов) вырвались на свободу с удвоенной силой и вскоре достигли высот, после падения Римской империи никем не превзойденных».

Расхождение Палдамуса с нашими представлениями отчетливее всего проявляется в том, что мы не верим в вышеупомянутый «древний моральный кодекс». Как мы часто указывали, римлянин от природы имел грубую и чувственную натуру; в известном смысле он был жесток и дик, тем не менее являясь рассудительным и трезвомыслящим гражданином, стремящимся наладить общественную жизнь наиболее разумным и эффективным образом. У такого народа поэзия, особенно любовная поэзия, не может зарождаться спонтанно; у него не будет таких гениев любовной лирики, как Сапфо, Ивик, Анакреон и Мимнерм. Римляне не обладали духовными инструментами для утонченных разновидностей любви. Как говорит Тацит, «они женились не по любви и любили без изящества или почтения». Поэтому и их любовная поэзия была такой, какую следует ожидать: она представляла собой либо подражание, почти что перевод греческих образцов, либо достигала своих вершин в честном выражении чувственности. Возможно, наиболее оригинальное римское произведение на тему любви – это чувственный роман Петрония (дошедший до нас в отрывках), а далее следуют стихотворения, в которых поэты говорят о собственных переживаниях, – это Катулл, Тибулл, Проперций, Гораций и в некоторой степени также Овидий. Палдамус указывает, что наиболее существенные образцы римской эротической поэзии – особенно предшествующие Катуллу – безвозвратно утеряны. Это верно, но мы не должны забывать, что на почве старой республики не могли распуститься нежнейшие цветы любовной поэзии.

Какой была любовь в республике во II столетии до н. э., показывают нам многие отрывки из комедий Плавта. Они неизменно демонстрируют нам единственное чувство – дикую чувственность. Нескольких цитат вполне хватит. В «Псевдоле» (64) мы читаем:

Прощай, ты, наша страсть – вся сласть любовная,
Игра и шутки, поцелуи сладкие,
 И тесные любовные объятия,
И нежных губок нежные кусания,
Прощай, грудей упругих прижимание!
Нет больше наслаждений этих нам с тобой.

Далее в той же пьесе так описывается пир (1255):

Что долго разводить мне околичности!

За это человеку стоит жизнь любить!
Здесь наслажденья всякие, здесь все очарованье!
К богам тут приближаешься!
Страстно обнял друг подругу,
Губы с губками сливает,
Языков двух откровенно.
Начинается беседа.
Грудь к груди прижимается, а захотят лишь,
То два тела сольются в одно.
Ручкой белой тебе сладостную чашу.
Твоя милая мило дает.
Тут исчезла назойливость, ненависть, глупость:
Меж собою в помине их нет.
Пахучие мази, веники и повязки.
Без скупости щедро, роскошно даются[67].

Как мы уже говорили, Плавт брал материал в основном из греческих образцов и поэтому при описании манер и обычаев неизбежно смешал греческие и римские детали. Пример этому мы находим в «Шкатулке» (22). Старуха оплакивает участь проституток в сравнении с матронами:

Так оно и следует —

Сословию нашему в искренней дружбе.
Быть между собою.
Посмотри на матрон из знатнейших родов,
Как они меж собой держат дружбу и связь.
Если мы так станем делать, подражая в этом им,
И тогда с трудом избегнем зависти; они хотят,
Чтобы мы нуждались в том, что есть у них, бессильны были.
Сами по себе всегда.
И нуждались во всем, для того чтобы их.
Обо всем постоянно просили.
Если к ним зайдешь, захочешь тотчас же уйти назад.
В лицо подольщаются к нашему классу,
А случай представится им – за спиною.
Коварно водой обливают холодной.
Мужей, мол, у них обольщаем всегда мы,
Разлучницы мы! И принизить нас рады.
Мы обе, я и мать твоя, отпущены на волю…

Мы видели, что дочери патрицианского семейства было невозможно стать проституткой, не запятнав себя бесчестьем (infamis). Но перед дочерьми вольноотпущенников такой проблемы не стояло. Римские матроны особенно ненавидели этих девушек, подозревая (не без оснований), что те искушают их мужей. Соответственно, старуха говорит («Шкатулка», 78):

Это годно для матроны, милая Селения, —
Одного любить и выйти замуж, с ним всю жизнь прожить.
А любовница подобна городу богатому:
Не добьешься в одиночку цели без толпы мужей[68].

Приключения мужчины ограничиваются условием, о котором Плавт говорит в другом месте («Куркулион», 35):

Нет препятствия,
Никто не запрещает, если деньги есть,
Купить, что на продажу выставляется:
Не делай по владеньям огороженным.
Тропы, не тронь вдовы, замужней, девушки.
И мальчиков свободных. В остальном – люби[69].

Возможно, даже эти немногие цитаты из Плавта не вполне уместны в данной главе, ибо наша цель в конечном счете – показать сущность римской любовной жизни, а не обращение с эротическими темами в латинской литературе. Поэтому мы последуем примеру Палдамуса и на этом оставим Плавта. Все, что сказано о Плавте, равно приложимо и к Теренцию, чьи сочинения более утонченны, но гораздо более греческие по духу. На этом покончим с древнейшими драматургами.

Среди поэтов, чьи творения дошли до нас, первым о любви заговорил Лукреций. Его работа представляет собой назидательную поэму, в которой автор пытается объяснить учение своего наставника Эпикура. Среди прочего, он обращается и к теме любви – конечно, не в порядке личных воспоминаний, как Катулл, а теоретически, подобно Шопенгауэру с его главами о сексуальной жизни. Но сочинение Лукреция написано поэтическим языком, поэтому можно привести из него несколько цитат. Его поэма начинается с прославления Венеры, пусть в устах атеиста оно и звучит неуместно. Вот что говорит поэт (i, 1):

Рода Энеева мать, людей и бессмертных услада,

О благая Венера! Под небом скользящих созвездий.
Жизнью ты наполняешь и все судоносное море,
И плодородные земли; тобою все сущие твари.
Жить начинают и свет, родившися, солнечный видят.
Ветры, богиня, бегут пред тобою; с твоим приближеньем.
Тучи уходят с небес, земля-искусница пышный.
Стелет цветочный ковер, улыбаются волны морские,
И небосвода лазурь сияет разлившимся светом.
Ибо весеннего дня лишь только откроется облик,
И, встрепенувшись от пут, Фавоний живительный дунет,
Первыми весть о тебе и твоем появленьи, богиня,
Птицы небес подают, пронзенные в сердце тобою.
Следом и скот, одичав, по пастбищам носится тучным.
И через реки плывет, обаяньем твоим упоенный,
Страстно стремясь за тобой, куда ты его увлекаешь,
И, наконец, по морям, по горам и по бурным потокам,
По густолиственным птиц обиталищам, долам зеленым,
Всюду внедряя любовь упоительно-сладкую в сердце,
Ты возбуждаешь у всех к продолжению рода желанье[70].

Несмотря на торжественное прославление верховной богини Венеры, ниже поэт предупреждает людей (особенно мужчин) о последствиях любви, выступая почти как разочаровавшийся Дон Жуан или гедонист; его предупреждения порой носят близкое сходство со словами опытного сластолюбца Овидия. Лукреций говорит в книге iv (1052):

Также поэтому тот, кто поранен стрелою Венеры, —
Мальчик ли ранил его, обладающий женственным станом,
Женщина ль телом своим, напоенным всесильной любовью, —
Тянется прямо туда, откуда он ранен, и страстно.
Жаждет сойтись и попасть своей влагою в тело из тела,
Ибо безмолвная страсть предвещает ему наслажденье.
Это Венера для нас; это мы называем Любовью,
В сердце отсюда течет сладострастья Венерина влага,
Капля за каплей сочась, и холодная следом забота.
Ибо, хоть та далеко, кого любишь, – всегда пред тобою.
Призрак ее, и в ушах звучит ее сладкое имя.
Но убегать надо нам этих призраков, искореняя.
Все, что питает любовь, и свой ум направлять на другое,
Влаги запас извергать накопившийся в тело любое,
А не хранить для любви единственной, нас охватившей,
Тем обрекая себя на заботу и верную муку.
Ведь не способна зажить застарелая язва, питаясь;
День ото дня все растет и безумье и тяжкое горе,
Ежели новыми ты не уймешь свои прежние раны.
Если их, свежих еще, не доверишь Венере доступной.
Иль не сумеешь уму иное придать направленье.
Вовсе Венеры плодов не лишен, кто любви избегает:
Он наслаждается тем, что дается без всяких страданий.
Чище услада для тех, кто здоров и владеет собою,
Чем для сходящих с ума. Ведь и в самый миг обладанья.
Страсть продолжает кипеть и безвыходно мучит влюбленных:
Сами не знают они, что насытить: глаза или руки?..
Но человека лицо и вся его яркая прелесть.
Тела насытить ничем, кроме призраков тонких, не могут,
Тщетна надежда на них и нередко уносится ветром.
Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться.
И не находит воды, чтоб унять свою жгучую жажду,
Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и страданья:
Даже и в волнах реки он пьет, но напиться не может, —
Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных:
Не в состояньи они, созерцая, насытиться телом,
Выжать они ничего из нежного тела не могут,
Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях…
Тратят и силы к тому ж влюбленные в тяжких страданьях,
И протекает их жизнь по капризу и воле другого;
Все достояние их в вавилонские ткани уходит,
Долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя.
На умащенных ногах сикионская обувь сверкает,
Блещут в оправе златой изумруды с зеленым отливом,
Треплется платье у них голубое, подобное волнам,
И постоянно оно пропитано потом Венеры.
Все состоянье отцов, нажитое честно, на ленты.
Или на митры идет и заморские ценные ткани.
Пышно убранство пиров с роскошными яствами, игры.
Вечно у них и вино, благовонья, венки и гирлянды.
Тщетно! Из самых глубин наслаждений исходит при этом.
Горькое что-то, что их среди самых цветов донимает,
Иль потому, что грызет сознанье того, что проводят.
Праздно они свою жизнь и погрязли в нечистом болоте,
Иль оттого, что намек двусмысленный, брошенный «ею»,
В страстное сердце впился и пламенем в нем разгорелся,
Или же кажется им, что слишком стреляет глазами,
Иль загляделась «она» на другого и, видно, смеется.
Эти же беды в любви настоящей и самой счастливой.
Также встречаются нам; а те, что ты можешь заметить,
Даже закрывши глаза, в любви безнадежной, несчастной,
Неисчислимы. Итак, заранее лучше держаться.
Настороже, как уж я указал, и не быть обольщенным,
Ибо избегнуть тенет любовных и в сеть не попасться.
Легче гораздо, чем, там очутившись, обратно на волю.
Выйти, порвавши узлы, сплетенные крепко Венерой.

Поэт (как и Овидий) дает совет избегать этого зла, найдя «пороки души и тела» у возлюбленной, которые разрушили бы иллюзии влюбленного. В итоге он говорит:

Но, даже будь у нее лицо как угодно прекрасно,
Пусть и все тело ее обаянием дышит Венеры,
Ведь и другие же есть; без нее-то ведь жили мы раньше;
Все, что дурные собой, она делает так же, мы знаем…

Однако он допускает, что.

Кроме того, не всегда притворною дышит любовью.
Женщина, телом своим сливаясь с телом мужчины.
И поцелуем взасос увлажненные губы впивая.
Часто она от души это делает в жажде взаимных.
Ласк, возбуждая его к состязанью на поле любовном.

Но для нашего представления о Лукреции как о поэте и римлянине существенно то, что для него «цель любви» – чисто физический акт совокупления, цель, к которой стремятся даже звери.

Далее поэт дает подробные советы о том, как зачать мальчика или девочку, и завершает этот раздел поэмы чисто римским предупреждением:

Да и не воля богов, не Венерины стрелы причиной.
Служат того, что порой и дурнушка бывает любима.
Ибо порою ее поведенье, приветливость нрава.
И чистоплотность ведут к тому, что легко приучает.
Женщина эта тебя проводить твою жизнь с нею вместе.

В Древнем Риме большинство браков представляли собой прозаические и респектабельные союзы именно такого типа, а большинство жен были строгими и «чистоплотными» матронами.


Обратимся к Катуллу. Если бы он всегда следовал подобным скромным нравам среднего класса, его жизнь сложилась бы не так несчастливо. Но тогда мы вряд ли бы знали что-нибудь о его жизни и любви. Как пишет Гельдерлин, «сердечные волны ни обо что не разбиваются в столь прекрасную пену души, как об суровые древние скалы судьбы».

Катулл – первый римский поэт любви. Он был первым римлянином, оставившим артистическое (и истинно национальное) выражение опыта глубин души. Он более близок современному духу, чем все его знаменитые последователи, потому что был человеком, а не ритором и честно и красиво рассказал нам о своей страсти. Геллий («Аттические ночи», xix, 9) сообщает, что Катулл и его друг Кальвий были единственными из ранних римских поэтов, которых греки – современники Геллия – ставили наравне с Анакреоном. Все их современники (в наши дни едва известные хотя бы по имени) не были способны ни на такое очарование, ни на такую глубину, их творения были грубыми, тяжелыми и негармоничными, не обладая греческой магией. Но что бы мы ни думали о духовном и артистическом родстве Катулла с греками, мы не станем рассматривать его переводы таких эллинистических поэтов, как Каллимах, а обратимся к некоторым образцам его изысканной лирики. Вполне возможно, что они тоже являлись подражаниями греческим образцам, но мы не знаем, каким именно.

Можно процитировать знаменитую сцену свидания Септимия и Акмы (45):

Акму нежно обняв, свою подругу,
«Акма, радость моя! – сказал Септимий. —
Если я не люблю тебя безумно.
И любить не готов за годом годы,
Как на свете никто любить не в силах,
Пусть в Ливийских песках или на Инде.
Встречу льва с побелевшими глазами!»
И Амур, до тех пор чихавший влево,
Тут же вправо чихнул в знак одобренья.
Акма, к другу слегка склонив головку.
И пурпуровым ртом касаясь сладко.
Томных юноши глаз, от страсти пьяных,
«Жизнь моя! – говорит. – Септимий милый!
Пусть нам будет Амур один владыкой!
Верь, сильней твоего, сильней и жарче.
В каждой жилке моей пылает пламя!»
Вновь чихнул Амур и не налево,
А направо чихнул в знак одобренья.
Так, дорогу начав с благой приметы,
Оба любят они, любимы оба.
Акма другу одна милей на свете,
Всех сирийских богатств и всех британских.
И Септимий один у верной Акмы,
В нем блаженство ее и все желанья.
Кто счастливей бывал, какой влюбленный?
Кто Венеру знавал благоприятней?

Вот еще не менее очаровательный образец лирики (48):

Очи сладостные твои, Ювенций,
Если б только лобзать мне дали вдосталь,
Триста тысяч я раз их целовал бы.
Никогда я себя не счел бы сытым,
Если б даже тесней колосьев тощих.
Поднялась поцелуев наших нива.

Два этих стихотворения показывают, что Катулл был бисексуален от природы, хотя, как мы увидим, гетеросексуальные склонности в нем преобладали. В данном разделе книги Катулл в первую очередь интересен нам как наиболее живой, правдивый и безыскусный из всех римских лирических поэтов, а не как наиболее оригинальный из римских творцов искусства.

Искусство Катулла намного чище, непосредственнее и правдивее, чем у любого из следовавших за ним поэтов или, насколько мы знаем, любого из его предшественников. Да, для современного вкуса его творения иногда кажутся очень грубыми и неприличными, но тем не менее сама его грубость отличается свежестью – в отличие от похотливых и утонченных непристойностей Овидия. Этот страстный и несчастный любовник был одним из величайших поэтов мира и не проливал сентиментальные слезы, а сражался как мужчина со своей суровой, но завидной судьбой.

Известна его биография, лежащая в основе его самых знаменитых и красивых стихотворений. Он родился в Вероне в 87 году до н. э. и еще юношей переехал в Рим. Там он познакомился с другими молодыми людьми, такими же, как он, жизнерадостными и энергичными, раскованными и беспутными, но неизменно преданными поэзии и изучению лучших ее греческих образцов. Это было время, когда Катилина со своей партией пытался захватить власть, но Катулл и его друзья оставались в стороне от политики. Должно быть, они вели такую же жизнь, как молодой Гете в Страсбурге, и Катулла часто сравнивают с молодым Гете. Мы знаем, что он был способен на подлинную, глубокую дружбу, преданно любил и страстно оплакивал своего единственного брата, умершего в раннем возрасте. Должно быть, несмотря на свои нередкие жалобы, он не страдал от бедности. Нам известно, что у него был дом с большой библиотекой в Риме и загородная усадьба на границе Тибуртинской и Сабинской провинций.

Когда Катуллу было около 26 лет, он познакомился с женщиной, которая перевернула его судьбу. Он звал ее Лесбия. В наши дни обычно считается, что под этим именем скрывается знаменитая Клодия – сестра Клодия Пульхра, врага Цицерона, и жена известного, но ничем не отличившегося Цецилия Метелла Целера. Клодия, как и многие другие лица в римской истории, известна нам благодаря ее врагам. Цицерон презрительно называет ее «Квадрантарией», «двухгрошовой бабенкой»[71]. Он также намекает, что она виновна в инцесте со своим братом. Катулл живописует ее суровой, непостоянной, капризной, одновременно любовницей нескольких мужчин – и в то же время красивой, очаровательной, образованной и способной на пылкую любовь. Иначе как эта женщина могла стать судьбой стольких живых душ, таких, как душа Катулла? А ведь Лесбия была его судьбой. Мы можем проследить развитие их любви в стихах Катулла так, словно читаем захватывающий роман.

Возможно, поэт встретил ее в доме своего друга Аллия. По крайней мере, поздняя элегия (68) прославляет гостеприимный дом его друга, где Катулл провел столько драгоценных часов со своей любовницей:

Я умолчать не могу, богини, в чем именно Аллий.
Мне помогал, и притом в скольких делах помогал.
Пусть же времени бег и недолгая память столетий.
Дел дружелюбных его ночью слепой не затмят…
Как я измучен бывал Аматусии двойственной счастьем,
Знаете вы, и какой был я бедой сокрушен.
Был я тогда распален подобно скале тринакрийской,
Иль как Малийский поток с Эты в краю Фермопил.
Полные грусти глаза помрачались от вечного плача,
По исхудалым щекам ливень печали струя,
Словно прозрачный ручей, который на горной вершине.
Где-то начало берет между замшелых камней.
И устремляется вниз, по крутому откосу долины,
Через дорогу, где люд движется взад и вперед,
И утомленных, в поту, прохладой бодрит пешеходов.
В час, когда тягостный зной трещины множит в полях;
Тут-то, как для пловцов, кружащихся в черной пучине,
Благоприятный встает ветер, дыша в паруса,
Слезной молитве в ответ, Поллуксу и Кастору спетой, —
Аллий бывал для меня, – верный помощник в беде.
Поприще он широко мне открыл, недоступное прежде,
Он предоставил мне дом и даровал госпожу,
Чтобы мы вольно могли там общей любви предаваться,
Здесь богиня моя в светлой своей красоте.
Нежной ногою, блестя сандалией с гладкой подошвой,
Через лощеный порог переступила, входя.

Однако любовницей Катулла была замужняя женщина, к тому же старше его. Он с самого начала знал, какая судьба его ждет, но, ослепленный страстью, забыл об этом. Он говорит в той же элегии (68):

Если ж подруге моей одного не хватало Катулла, —
Скромной прощу госпоже ряд ее редких измен,
Чтоб по примеру глупцов не стать уже слишком несносным:
Часто Юнона сама, первая между богов,
Свой полыхающий гнев на провинности мужа смиряла,
Новую весть услыхав о Сластолюбце своем…
Ведь не отцовской рукой была введена она в дом мой,
Где ассирийских духов брачный стоял аромат,
Маленький дар принесла она дивною ночью, украдкой.
С лона супруга решась тайно похитить его.
Я же доволен и тем, что мне одному даровала.
День обозначить она камнем белее других.

Именно тогда, в начале их романа, он написал самое знаменитое из своих стихотворений (5):

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!
Пусть ворчат старики – за весь их ропот.
Мы одной не дадим монетки медной!
Пусть заходят и вновь восходят солнца, —
Помни: только лишь день погаснет краткий,
Бесконечную ночь нам спать придется.
Дай же тысячу сто мне поцелуев,
Снова тысячу дай и снова сотню,
И до тысячи вновь и снова до ста,
А когда мы дойдем до многих тысяч,
Перепутаем счет, чтоб мы не знали,
Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,
Зная, сколько с тобой мы целовались.

Но вскоре его тон меняется (70):

Милая мне говорит, что меня предпочтет перед всяким,
Если бы даже ее стал и Юпитер молить.
Так, но что говорит влюбленному страстно подруга,
Нужно на ветре писать или на быстрой волне.

Поэт узнал, что несчастная любовь разрывает сердце надвое. Он пишет (72):

Ты говорила не раз, что любишь только Катулла,
Лесбия, – не предпочтешь даже Юпитера мне.
И полюбил я тебя не так, как обычно подружек,
Но как родитель – сынов или дочерних мужей.
Ныне тебя я узнал и ежели жарче пылаю,
Много ты кажешься мне хуже и ниже теперь.
Спросишь: как? почему? При таком вероломстве любовник.
Может сильнее любить, но уж не так уважать.

Или, еще более прозрачно (87, 75):

Женщина так ни одна не может назваться любимой,
 Как ты любима была искренно, Лесбия, мной.
Верности столько досель ни в одном не бывало союзе,
Сколько в нашей любви было с моей стороны.
Вот до чего довела ты, Лесбия, душу Катулла,
Как я себя погубил преданной службой своей!
Впредь не смогу я тебя уважать, будь ты безупречна,
И не могу разлюбить, что бы ни делала ты.

Однако и после горького разочарования Катулл, видимо, снова примирился с любовницей. Он тонул в страсти и горе, цеплялся за каждую соломинку – и был потрясен счастьем, когда чувственная, бессердечная Лесбия вернулась к нему. В недолгом экстазе он писал подобные гимны (107):

Если что-либо иметь мы жаждем и вдруг обретаем.
Сверх ожиданья, стократ это отрадней душе.
Так же отрадно и мне, поистине злата дороже,
Что возвращаешься ты, Лесбия, к жадному мне.
К жадному ты возвращаешься вновь, и сверх ожиданья:
Ты ли приходишь сама! Ярко отмеченный день!
Кто же сейчас счастливей меня из живущих на свете?
Что-либо можно ль назвать жизни желанней моей?

Вероломная женщина обещала ему все, что бы он ни попросил, и он, как все влюбленные, верил ей (109):

Ты безмятежную мне, моя жизнь, любовь предлагаешь —
Чтобы взаимной она и бесконечной была.
Боги, сделайте так, чтоб могла обещать она правду,
Чтоб говорила со мною искренно и от души.
Чтобы могли провести мы один навсегда неизменный.
Через всю нашу жизнь дружбы святой договор.

Но после очередного разочарования следует еще более горькая жалоба (58):

Целий, Лесбия наша, Лесбия эта,
Эта Лесбия, что была Катуллом.
Больше близких, сильней себя любима,
Нынче по тупикам и перекресткам.
Знаменитых лущит потомков Рема!

Наконец, в попытке вернуть самообладание, он обращается к собственной слабой душе, словно стараясь вдохнуть в нее отсутствующую храбрость и решимость (8):

Катулл несчастный, перестань терять разум,
И что погибло, то и почитай гиблым.
Еще недавно были дни твои ясны,
Когда ты хаживал на зов любви к милой,
Которую любил я крепче всех в мире.
Вы знали разных радостей вдвоем много,
Желанья ваши отвечали друг другу.
Да, правда, были дни твои, Катулл, ясны.
Теперь – отказ. Так откажись и ты, слабый!
За беглой не гонись, не изнывай в горе!
Терпи, скрепись душой упорной, будь твердым.
Прощай же, кончено! Катулл уж стал твердым,
Искать и звать тебя не станет он тщетно.
А горько будет, как не станут звать вовсе…
Увы, преступница! Что ждет тебя в жизни?
Кто подойдет? Кого пленишь красой поздней?
Кого любить ты будешь? Звать себя чьею?
И целовать кого? Кого кусать в губы?
А ты, Катулл, решась, отныне будь твердым.

Но для решимости необходимы были непрестанные усилия, и боль этих усилий нигде не выражена так ясно, как в этом двустишии (85):

Ненависть – и любовь. Как можно их чувствовать вместе?
Как – не знаю, а сам крестную муку терплю.

Судя по одному из последних стихотворений Катулла (11), вероятно, после свирепой борьбы со своей сладкой и жестокой страстью поэт наконец одержал верх – он заставил себя сказать о Лесбии такие суровые слова:

Передайте ж ныне моей любимой.

Горьких два слова:
Сладко пусть живет посреди беспутных,
Держит их в объятье по триста сразу,
Никого не любит, и только чресла.
Всем надрывает, —
Но моей любви уж пускай не ищет,
Ей самой убитой, – у кромки поля.
Гибнет так цветок, проходящим мимо.
Срезанный плугом!

Но сомнительно, умерла ли любовь Катулла. Возможно, именно последние размышления о ней вошли в элегию (76), финальные слова которой мы процитируем:

Боги! О, если в вас есть состраданье, и вы подавали.
Помощь последнюю нам даже и в смерти самой, —
Киньте взор на меня, несчастливца! И ежели чисто.
Прожил я жизнь, из меня вырвите злую чуму!
Оцепененьем она проникает мне в жилы глубоко,
Лучшие радости прочь гонит из груди моей, —
Я уж о том не молю, чтоб меня она вновь полюбила,
Или чтоб скромной была, что уж немыслимо ей.
Лишь исцелиться бы мне, лишь бы черную хворь мою сбросить,
Боги, о том лишь молю – за благочестье мое.

Как нам известно, поэт умер молодым. Убила ли его несчастная любовь, разбившая его сердце? Вряд ли. Во многих его стихотворениях говорится о сексуальных приключениях с женщинами низшего положения по сравнению с Клодией, хотя эти приключения не обязательно совпадали с любовью Катулла к ней. Он описывает их мощным языком, который в наши дни кажется грубым, но не производит впечатления нарочитой непристойности, характерной для поэзии Овидия. Вероятно, Катулл от природы испытывал влечение к женщинам, но интересно, что он писал и нежные строки, обращенные к красивому мальчику Ювенцию, о котором нам ничего не известно, – само это имя вполне может быть псевдонимом. Возможно, что любовь Катулла к Ювенцию естественным образом предшествовала его любви к женщинам. Но современная психоаналитическая теория может привести нас к выводу, что разочарование в романе с Лесбией побудило Катулла к высвобождению скрытых гомосексуальных черт его личности. Возможны оба решения. Мы можем, как минимум, быть уверены, что эта страсть не была чисто эстетической и духовной, – это доказывается чувственностью небольшого случайного стихотворения (56). Катулл в форме письма Катону рассказывает, как застал юного соперника с любовницей и тут же отплатил ему, совершив над ним то же самое. Только бисексуал может таким образом мгновенно обратить свою сексуальную активность с женщины на мальчика.

Мы не будем рассматривать чрезвычайно грубые стихотворения Катулла, в которых он нападает на личных врагов. И мы можем лишь упомянуть те стороны личности Катулла, которые не проявились в его эротической поэзии. Не наше дело – описывать его чуткую пейзажную лирику и сделанные с большим вкусом переводы с греческого.

Завершим разговор о Катулле, процитировав его свадебный гимн, здоровый и красивый, в высшей степени естественный и свободный как от ханжества, так и от чувственности. Вот последние строки свадебного гимна, представляющего собой перекличку хоров юношей и девушек (62):

Девушки:

Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой.
Он неизвестен стадам, не бывал он плугом встревожен;
Нежат его ветерки, и росы питают и солнце,
Юношам многим он люб, он люб и девушкам многим.
Но лишь завянет цветок, подрезанный тоненьким ногтем,
Юношам он уж не люб, и девушкам боле не люб он.
Девушка так же: доколь не тронута, все ее любят.
Но лишь невинности цвет оскверненное тело утратит,
Юношей больше она не влечет, не мила и подругам.

Юноши:

Если на поле пустом родится лоза одиноко,
Сил не имея расти, наливать созревшие гроздья,
Юное тело свое сгибая под собственным весом,
Так что верхушка ее до самых корней ниспадает,
Ни садовод, ни пастух о лозе не заботится дикой.
Но коль случайно сплелась она с покровителем-вязом,
И садовод и пастух о лозе заботиться станут.
Девушка так же, храня свое девство, стареет бесплодно.
Но если в брак она вступит, когда подойдет ее время,
Мужу дороже она и меньше родителям в тягость.
Перед супругом таким теперь не упорствуй, невеста!
Ты не упорствуй пред тем, кому тебя отдал родитель,
Сам твой родитель и мать – во всем их слушаться надо.
Девственность вся ли твоя? В ней есть и родителей доля:
Третья часть у отца, и также у матери третья,
Третья лишь часть у тебя! Так против двоих не упорствуй,
Коль над тобою права с приданым отдали зятю.
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Личность же Вергилия, похоже, была по крайней мере бисексуальной, если не полностью гомосексуальной. Такой характер, однако, не помешал ему с подлинным мастерством описывать женскую любовь и женскую душу. Палдамус называет четвертую книгу «Энеиды» (в которой рассказывается о несчастной любви Дидоны и Энея) «Вертером» латинской литературы. Это сравнение не вполне корректно, так как поэма Вергилия, в отличие от романа Гете, не является идеализированной версией личных авторских переживаний; по крайней мере, нам неизвестно что-нибудь подобное в жизни Вергилия. Но как бы там ни было, величие Вергилия невозможно оценить по жалким отрывкам из его сочинений, которые читают школьники. Он – величайший и наиболее разносторонний поэт из всех, писавших по-латыни.

«Энеида» – чрезвычайно интересное, но очень длинное эпическое полотно мирового размаха, величие и масштабы которого превзойдены лишь в одном романе нового времени. Легко понять, почему даже современные итальянцы почитают Вергилия как одного из величайших своих поэтов. Однако здесь мы вынуждены ограничиться разговором о его любовной поэзии.

О любви Дидоны и Энея писали и предшественники Вергилия, это очень древняя легенда. Тем не менее до нас она дошла в единственном пересказе – Вергилиевом. И это не случайно. Сама тема здесь несущественна: существенно, во что она превращается под пером мастера. Но наш особый интерес вызывают не вопросы формы, а чисто человеческие, имеющие непреходящую ценность подробности этой трагедии.

Четвертая книга «Энеиды» начинается так:

Злая забота меж тем язвит царицу, и мучит.
Рана, и тайный огонь, разливаясь по жилам, снедает.
Мужество мужа она вспоминает и древнюю славу.
Рода его; лицо и слова ей врезались в сердце,
И благодатный покой от нее прогоняет забота.

Дидона нерешительно раскрывает свою страсть сестре Анне (которая играет роль наперсницы – персонаж, обычный в трагедиях Еврипида). Она бы с охотой вышла замуж за чужестранца Энея, который заинтересовал ее и вызвал ее любовь, поведав о своих приключениях и своей судьбе. Но она и подумать не может о свадьбе после смерти своего первого мужа, которого очень любила. Сестра пытается рассеять ее сомнения (32):

Что же, всю молодость ты проведешь в тоске, одиноко.
И ни любимых детей, ни Венеры даров не узнаешь?

Царица, говорит она, должна позаботиться о своем долге перед страной, оставшейся без повелителя. По милости богов, приславших сюда Энея, она станет знаменитой и великой (54):

Речь такая зажгла любовью душу Дидоны,
Узы стыда разрешив и ум соблазняя надеждой.

Дидона еще теснее сдружилась со своим гостем. Они вместе приходят в храм, совершая жертвоприношения, и осматривают сокровища дворца. Но потом Дидона снова погружается в тоску – какая ей польза от сокровищ и храмов? (66):

По-прежнему пламя бушует.
В жилах ее, и живет в груди сокрытая рана.

Она пытается признаться Энею в своей любви, но скромность оказывается сильнее, и она умолкает. Они встречаются каждый вечер, и она с жадным интересом вслушивается в речи Энея (80):

После, когда все гости уйдут и в небе померкнет.
Месяц и звезды ко сну зовут, склоняясь к закату,
Ляжет на ложе она, с которого встал он, и в доме.
Тихом тоскует она, неразлучная с ним и в разлуке.
То на колени к себе сажает Аскания[72], словно.
Сходство с отцом обмануть любовь несказанную может.

Постепенно она забывает о своих обязанностях царицы и не думает ни о чем, кроме Энея. Наконец, отправившись на охоту, они попали в грозу и скрылись от нее в пещере. Там они соединились (169):

Первой причиною бед и первым к гибели шагом.
Был тот день. Забыв о молве, об имени добром,
Больше о тайной любви не хочет думать Дидона:
Браком зовет свой союз и словом вину прикрывает.

(Представьте себе, что бы сотворил с этой любовной сценой Овидий, как бы он воспользовался возможностью для чувственного повествования и описаний, и вам станет ясно, почему Вергилия называли «девственным».)

По городу расползлись слухи (191),

Будто явился Эней, рожденный от крови троянской,
Принят Дидоной он был и ложа ее удостоен;
Долгую зиму теперь они проводят в распутстве,
Царства свои позабыв в плену у страсти постыдной.

Но вскоре Эней разрывает узы любви, которые мешают ему исполнить свой долг. Втайне от царицы он приказывает готовиться к отплытию. Он медлит сказать Дидоне о своем решении (296):

Но, предчувствий полна и всего опасаясь, Дидона.
Хитрость раскрыла его, – обмануть влюбленных.
возможно ль? —
Близкий отъезд угадав.

В ярости, как вакханка, она мечется по городу и в конце концов возвращается к Энею. Но слова Энея о том, что его поступками управляет судьба, предначертавшая ему великую миссию, лишь разжигают ее гнев (366):

Кручи Кавказа тебя, вероломный, на свет породили,
В чащах Гирканских ты был тигрицей вскормлен свирепой!
Что же, смолчать мне сейчас, ожидая большей обиды?
Разве от слез моих он застонал? Или взоры потупил?
Разве меня пожалел? Разве, тронут любовью, заплакал?
Есть ли жестокость страшней? Ужель царица Юнона,
Сын Сатурна ужель равнодушно смотрят на это?
Верить нельзя никому! Безумная, с ним разделила.
Царство я, подобрав занесенного на берег бурей,
Флот вернула ему и друзей, от смерти спасенных.

Наконец, она обрывает свои обвинения и бежит прочь; ее, бессознательную, подхватывают служанки. Эней, потрясенный горем, все же продолжает приготовления. Даже визит преданной Анны не смягчил его сердца (440):

Слух склонить не велит ему бог и судьба запрещает.
Так нападают порой на столетний дуб узловатый.
Ветры с альпийских вершин: то оттуда мча, то отсюда,
Спорят они, кто скорей повалить великана сумеет,
Ствол скрипит, но, хоть лист облетает с колеблемых веток,
Дуб на скале нерушимо стоит: настолько же в недра.
Корни уходят его, насколько возносится крона.
Так же со всех сторон подступают с речами к герою,
Тяжкие душу томят заботы и думы, но все же.
Дух непреклонен его, и напрасно катятся слезы.

Дидону ужасают предчувствия и видения. Она решает умереть (465):

…все время в ее сновиденьях.
Гнался свирепый Эней за безумной царицей, она же,
Брошена всеми, одна, брела по длинной дороге,
Долго-долго ища тирийцев в поле пустынном.

Под каким-то предлогом она устраивает погребальный костер, который украшает, как могилу (506):

Весь плетеницами он и листвой погребальной украшен.
Сверху на ложе кладет, о грядущем зная, царица.
Платье Энея, и меч, и образ, отлитый из воска.

Во время одинокой ночи она снова в отчаянии размышляет о поджидающем ее печальном будущем и окончательно решается умереть. К Энею же во сне является Меркурий, побуждая его ускорить отплытие. Он поднимает паруса. На рассвете Дидона видит, что флот Энея вышел в море. В ярости она сперва думает о мести. Послать ли погоню? Захватить корабль? Убить товарищей Энея и Аскания, чтобы (602)

Дать отцу на пиру отведать страшного яства?

Но она понимает, что уже ничего не исправить (597):

Надо б тогда, когда власть отдавала!

Она призывает Юнону, Гекату и фурий отомстить за себя, насылает всевозможные проклятия на голову неверного возлюбленного, молится о вековечной вражде между своим народом и потомками Энея и желает, чтобы из ее праха восстал мститель. Потом она поднимается на погребальный костер и пронзает себя мечом Энея.

Эней со своего корабля видит издали пламя погребального костра и продолжает путь с «мрачным предчувствием». Позже, спустившись в загробный мир, он встречается с тенью Дидоны, но она не желает с ним говорить, непримиримая даже после смерти.

В нашу задачу не входит прослеживать дальнейшую судьбу Энея. Мы лишь намеревались показать, насколько глубоко и тонко Вергилий знал женскую душу.

Бахофен приводит крайне интересную, хотя и не бесспорную, интерпретацию легенды об Энее («Первобытная религия и древние символы»). Он полагает, что эта эпическая поэма представляет собой высочайшее поэтическое выражение «духовного завоевания Востока», которое открыло новую эпоху во всемирной истории. «Решающее значение имеет карфагенский эпизод. Герой стоит на распутье. Тирянка[73] играет роль восточной царицы, готовой покорить героя своими чувственными искусствами. Она стремится к такому же владычеству над Энеем, какое имели Омфала над Гераклом, Семирамида над Нином, Далила над Самсоном – древнее право на жизнь мужчины и превосходство над ним, которое присвоили себе азиатские распутницы.

Дидона упрекает неверного любовника в вероломстве, но ее упреки основаны на традиционном азиатском праве. Ничего другого она не может придумать. Но Эней является выразителем нового отношения, нового достижения цивилизации, которое призван воплотить Рим. Его прошлое корнями уходит в азиатскую культуру и (несмотря на его сходство с Гераклом) в ту же самую религию, на которой основываются требования Дидоны. Но взор его обращен к новой родине и к той эпохе, в установлении которой заключается его миссия. Он не станет поддаваться нежным воспоминаниям, мыслям о своем азиатском происхождении… В Италии азиатской чувственности нет места, ибо Италия избрана для того, чтобы возвестить новую эпоху…

Когда троянские герои высаживаются в устье Тибра, судьба Азии решена: Эней (снова сопоставляемый с Гераклом) никогда больше не увидит своих ассирийских предков и распутную царицу Дидону, если не считать спуска в подземный мир в Кумах. Эти фигуры из азиатского прошлого превращаются в безвольные тени. В новой земле Лация они не могут найти новой жизни для себя и для своего погибшего мира… Если читать «Энеиду» ради содержащихся в ней мыслей, то обнаружится, что вся поэма пронизана этой идеей. С неизменной последовательностью в поэме подчеркиваются две стороны, на которых покоится цивилизация: привязанность человека к своим корням и его избавление от этих корней. Обычное прочтение этой поэмы страдает сильной односторонностью. Будет ошибкой видеть только одну сторону картины – родство Азии с Западом. Не менее важным является и освобождение римского мира от уз восточной традиции. Истинной моралью эпоса является величественная судьба умирающего Востока, который вдыхает новую жизнь в Запад. Рим был основан в Азии, и в конечном счете Рим покорил Азию».

Своим критикам Бахофен отвечает такими взвешенными словами: «Мы, люди XIX века, обычно считаем достаточным знать, что есть и пить, во что одеваться и как наслаждаться. Мы едва ли способны оценить силу, которую нация черпает в высоких идеалах, или значение для развития нации таких традиций, как легенда об Энее. Мы полагаем, что эти традиции – либо глупые выдумки поэтов, либо усложненная стихотворная версия волшебных сказок, либо превратившиеся в миф отзвуки исторических событий, либо темы для литературных дискуссий. Но они входили составной частью в жизнь древних. Подобно легендам о Вильгельме Телле и короле Артуре, они оказали глубокое и продолжительное влияние на национальные верования и национальную историю. Поэма Вергилия была любимой книгой римлян, потому что римляне видели в ней свою судьбу и свои идеалы».


Обратимся к Горацию. По предложению своего покровителя Августа он также принял участие в затеянной Августом реконструкции Рима, написав свои знаменитые оды (iii, 1–6). Но по натуре он радикально отличался от своего друга Вергилия. Он намного менее веществен и убедителен в этих нравственных проповедях современникам, чем в выражениях скептицизма, гедонизма и эстетики жизни и поведения. Естественно, что молодежь нынешнего и прошлых веков мало интересовалась этим просвещенным и рассудительным холостяком, видевшим жизненные преграды и смирявшимся с ними с мудрой умеренностью. В отличие от полного юношеской энергии Катулла, он никогда не был по-настоящему юным и никогда не знал юной любви. Мы знаем его отношение к любви – зачем мучиться от любви, когда можно наслаждаться хорошенькой юной рабыней, служанкой или проституткой? Ни один человек не может так говорить о любви, если она является к нему как бурная страсть, способная принести как неизмеримое счастье, так и неизмеримое горе. И разумеется, верно, что все небольшие любовные стихотворения Горация, обращенные к Лалаге, Хлое, Лидии и Пирре, поражают нас своей неестественностью и надуманностью, невзирая на лаконичное изящество их языка и композиции.

Мы уже пытались показать, что намного более правдив поэт в описании своей любви к красивым мальчикам и юношам. Осмелимся даже предположить, что само его влечение к мальчикам не позволяло ему серьезно любить какую-либо женщину. Гораций был, разумеется, бисексуален с сильной тенденцией к гомосексуальности. Вот почему все женщины, к которым он обращается или которых живописует, столь безжизненны. Никто никогда не сомневался в реальности Катулловой Лесбии, но любой читатель сомневается в реальности Лалаги, Хлои и других героинь Горация. Отсюда не следует, что у Горация не было сексуальных отношений с женщинами; просто такая любовь никогда не разжигала в нем страсти. Он мог бы сказать: «Я обладал ими, но никогда не принадлежал им».

Но женщины, время от времени привлекавшие его внимание, были, разумеется, не более чем рабынями или проститутками. Их изящные, мимолетные, обольстительные фигуры постоянно появляются в его «Сатирах», по-видимому основанных на реальных событиях. По пути в Брундизий поэт «обманщицу-девушку ждал до полуночи», заснул и увидел эротический сон («Сатиры», i, 5, 82). Известная эротическая сатира (12) содержит, на взгляд современного читателя, цинично точное руководство, как получить недолгое сексуальное удовольствие без опасности для чести или спокойствия. Гораций говорит (i, 2, 78):

…брось за матронами гнаться: ведь так лишь.
Горе скорее испить, чем сорвать удовольствие можно.

Проститутки всегда доступны, и к тому же они обычно столь же, если не более, красивы:

Если прижмется ко мне и крепко обнимает руками, —
Будет она для меня всех Илий милей и Эгерий.
Буду ласкать, не боясь, что муж из деревни вернется,
Что затрещит под ударами дверь, залают собаки,
Криком наполнится дом, любовница вскочит с постели.
И завизжит рабыня-пособница: «Горе мне, бедной!» —
За ноги эта страшась, за приданое – та, за себя – я[74].

Это не слова поэта, который почитал бы или хотя бы уважал женщину. Точно так же Гораций почти ничего не говорит о несчастной любви к женщине. Напротив, порой он бахвалится своим непостоянством. Снова закрадывается мысль, что этот человек, никогда не знавший глубокой, истинной, страстной любви к женщине, в действительности не нуждался в женщинах. Женщина (как и любимый им юноша-раб) была для него не более чем объектом краткого чувственного удовольствия.

Возможно, что поэт в юности пережил горькое разочарование в женской верности. На это указывает 15-й эпод. Одна из его незнатных любовниц поклялась ему в верности:

Ночью то было – луна сияла с прозрачного неба.
Среди мерцанья звездного[75].

Но вскоре она отдалась более удобному поклоннику, очевидно превосходившему поэта богатством. Гораций предсказывает, что они не уйдут от судьбы, а затем, говорит он, придет его черед посмеяться. Позже он всегда высмеивал свои любовные неудачи. Он говорит про юную Лалагу, что она – лишь незрелый виноград, телка, которая вскоре бросится искать мужа («Оды», ii, 5). Он спрашивает непостоянную Пирру, какой надушенный щеголь стал ее любовником, для кого она подвязывает свои светлые волосы, и благодарит богов за то, что буря измены оставила его в живых («Оды», i, 5). Он с удовольствием отмечает, что его былая любовь, Лидия, которая когда-то была холодна к нему, в свою очередь постарела, больше не привлекает юношей и вынуждена идти на улицу в поисках тщетных приключений («Оды», i, 25). Он не скрывает удовольствия («Оды», iv, 13), что Лика постарела, и ни тонкие косские одеяния, ни сверкающие камни не могут вернуть ей утраченного очарования. Лучше умереть в молодости, подобно его бывшей возлюбленной Кинаре, чем становиться старой каргой.

На посмешище всем юным искателям.
Пылких встреч. Полюбуйтесь-ка:
 Факел стал головешкою[76].

Он советует («Оды», i, 33) своему другу Тибуллу не жаловаться, если девушка бросит его ради более молодого любовника. В любви всегда так происходит:

К Киру пьяная страсть жжет Ликориду.
Лоб узкий хмурит она. Кир же к Фолое льнет,
Недотроге, – скорей волки Апулии.
Коз покроют непуганых,
Чем Фолоя впадет в грех любострастия.
Знать, Венере дано души несродные.
И тела сопрягать уз неразрывностью.
По злокозненной прихоти[77].

(Случилось так, говорит он, что вольноотпущенница Миртала пленила его, притянув к себе яростней бурной Адриатики, хотя Венера обещала ему райскую любовь.)

Еще одному другу («Оды», ii, 4) он пишет, что нет греха в любви к рабыне, – так поступали Ахилл и другие герои Троянской войны. Кроме того, может быть, эта девушка происходит из царской семьи, и в любом случае она красива:

Одобряю я и лицо, и руки,
Голени ее, – не ревнуй, приятель[78], —

потому что поэту уже под сорок, и он потерял к ней интерес.

Создается впечатление, что Гораций с приближением старости все сильнее превращался в простого наблюдателя жизни и любви. Такое отношение характерно для всех его поступков, соответствовавших, насколько возможно, философским принципам поэта. Он оставил прелестное описание такого образа жизни в оде, обращенной к своему другу Квинтию Гирпину («Оды», ii, 11):

О том, что мыслит храбрый кантабр и скиф,
За дальним брегом бурного Адрия,
Не думай, Квинт Гирпин, не думай.
 И не волнуйся о нуждах жизни,
Довольной малым… Юность цветущая.
С красою вместе быстро уносится,
И старость гонит вслед за ними.
Резвость любви и беспечность дремы.
Не век прекрасны розы весенние,
Не век кругла луна светозарная, —
Зачем же мир души невечной.
Ты возмущаешь заботой дальней?
Пока мы живы, лучше под пинией.
Иль под платаном стройным раскинуться,
Венком из роз прикрыв седины,
Нардом себя умастив сирийским,
И пить! Ведь Эвий думы гнетущие.
Рассеет быстро. Отрок, проворнее.
Фалерна огненную влагу.
Ты обуздай ключевой водою!
А ты из дома, что в стороне стоит,
Красотку Лиду вызови, – пусть она.
Спешит к нам с лирой, косы наспех.
В узел связав на манер лаконский.

В этой оде мы видим все то, что еще манит стареющего поэта: дружбу, вино и не слишком скромных девушек, своей музыкой и красотой прибавляющих прелести маленькому пиру на природе. Но в глубине души Гораций уже давно недоступен любви, хотя прекрасная юность снова неожиданно пленяет его – страсть, о которой он так трогательно поет в уже упомянутой оде (iv, 1).

Итак, Гораций был по природе бисексуален. Женщин он не презирал, а наслаждался ими умеренно, не теряя рассудка. Они никогда не пленяли его сердце, и он относится к ним и к сексуальной жизни в целом с прелестным юмором, который давал ему волшебную власть над всеми запутанными и разнообразными проявлениями жизни. Будучи человеком немолодым, Гораций мог рассказать больше, чем любой другой римский поэт; но юности неинтересна его зрелая мудрость.

Обратимся к Тибуллу. Мерике так отзывается о нем:

Переменчивый бриз играет над нивами,
И его нежные ласки гнут колосья к земле.
О, Тибулл, раб любви! Так и песни твои,
Столь изысканно-гибкие, несет ветер богов.

А Гораций говорит о нем («Послания», i, 4):

Не был ты телом без чувств никогда: красоту тебе боги.
Дали, богатство тебе и умение им наслаждаться.
Больше чего ж пожелать дорогому питомцу могла бы.
Мамка, коль здраво судить он, высказывать чувства умеет,
Если и славой богат, и друзьями, и добрым здоровьем,
Если в довольстве живет и всегда кошелек его полон?[79]

Под именем Тибулла сохранилось обширное собрание элегий. Они сильно различаются своим содержанием и значением: лучшие, безусловно, принадлежат Тибуллу, а многие другие, должно быть, написаны иными авторами. Ограничимся рассмотрением лишь тех произведений, которые современные ученые приписывают его перу.

Они достаточно разнообразны. Мы видим в них поэта, воспевающего свою любовь к женщинам действительно красивым и выдающимся, но также и человека, восхищающегося красивыми мальчиками. Соответственно, очевидно, что по натуре Тибулл был бисексуален.

Трудно выделить в его жизни периоды, когда он любил Делию, а когда – капризного мальчика Марата, но это несущественно. О его жизни в целом известно не слишком многое. Он был отпрыском процветающей всаднической семьи и вырос в деревне. Соответственно, Тибулл должен был прослужить несколько лет в армии, но поэт – как сам он постоянно говорит – не был рожден солдатом (i, 1, 69):

Ныне легкой Венере служить подобает, покуда.
Двери не стыдно ломать, весело ссоры водить.
Тут хороший я вождь и солдат; вы трубы, знамена.
Прочь, вы раны свои жадным несите мужам.
И богатства несите; я же, свой ворох собравши,
Сверху на всех богачей, сверху на голод гляжу[80].

Тем не менее, он долгие годы провел в военных походах, видел много земель на западе и на востоке империи. Однажды в эту пору он так жестоко страдал от ран и лишений, что некоторое время лежал больным на Керкире. Тогда уже начался его роман с вольноотпущенницей, которую он называет Делией (ее настоящее имя было Плания). Полный любви и желания к ней, он отказывается от мыслей о войне, добыче и богатстве, завоеванном доблестью (i, 1, 47):

О, сколько золота есть, да сгинет, да сгинут смарагды,
Прежде чем наш бы отъезд деве оплакать пришлось.
Кстати, Мессалла, тебе воевать на земле и на море,
Чтобы доспехами был вражьими убран твой дом.
Пленным держат меня оковы красавицы-девы,
И сижу я как страж у неприступных дверей.
Не ищу я похвал, моя Делия! Лишь бы с тобою.
Был я, ничуть не боюсь вялым, ленивым прослыть.
Лишь бы глядеть на тебя, как час мой последний настанет,
И, умирая, к тебе слабнущей жаться рукой.

Он мечтает о счастье всегда называть Делию своей (i, 1, 45):

Как отрадно лежать, внимая свирепостям ветра,
И на юной груди милую нежно держать!
Или как Австер зимой польет холодною влагой,
Безопасно искать снов при пособьи дождя!

Делия станет непорочной женой и будет вести хозяйство (i, 5, 21):

Стану работать в полях, пусть Делия смотрит за сбором, Как на току в самый зной жатву начнут молотить,

Иль бережет для меня в сосудах наполненных грозды,
Или под быстрой ногой выжатый с пеною муст,
Скот попривыкнет считать, привыкнет и мальчик болтливый,
Сын раба, на груди милой играть госпожи.
Богу полей за плоды приносить она гроздья сумеет,
И колосьев за хлеб, и угощенье за скот.
Пусть всем правит она, и на ней вся ляжет забота,
Чтоб я отраду нашел быть в целом доме ничем.

Таковы его мечты о будущем. Они не осуществились. Делия не собиралась становиться чьей-либо женой. Позже она, правда, вышла замуж за одного человека, прельстившись его богатством, но оставалась любовницей Тибулла и других. Поэт пытается забыть свою былую любовь и свое разочарование за выпивкой и в поисках новых возлюбленных (i, 5, 37):

Часто пробовал я вином рассеять заботы,
Только в слезы мне грусть все превращала вино.
Часто другую обняв, я ждал уж минуты восторга,
Только о милой шепнув, тотчас Венера бежит.
Тут уходящая дева твердила, что я околдован…

Но в итоге он возвращается к Делии и, что вполне обычно для тех времен, становится ее любовником, несмотря на ее замужество (i, 6, 9):

Сам я, несчастный, учил, как ей обманывать стражей;

Ах! Теперь на меня пало искусство мое;
Я подсказал ей причины, зачем ей спать в одиночку,
А потом, как вращать дверь на беззвучных петлях;
Соков из трав я ей дал, от которых сходили бы пятна,
Что взаимная страсть стиснутым зубом кладет.
Ты же, недальновидный супруг обманщицы девы!
Ты берегись, чтоб она не погрешала ничем…
Ты берегись, чтоб она с молодежью не много болтала,
Пазуху тож распустя, грудь не лежала б раскрыв,
Чтобы, кивнувши, тебя не морочила, чтобы напитка.
Пальцем она не вела, знаки чертя на столе.
Часто, когда я хвалил ее камень цветной иль печатку,
Помню, предлог это был мне прикоснуться к руке;
Часто вином на тебя я сон наводил, сам же кубки.
Трезвые пил я, воды тайно подлив с торжеством.
Не нарочно тебя оскорблял я; прости за признанья.
Так Амур повелел; кто ж на богов восстает?
Я тот самый, – теперь не стыжусь я высказать правду, —
На кого пробрехал пес твой целую ночь.
Что тебе в нежной супруге? Когда своего не умеешь.
Ты добра охранять, тщетен замок на дверях.

Из этих строк, как из других подобных, видно, что Делия была не более чем умелой и красивой потаскушкой; она спаслась, выйдя замуж за одну из своих жертв, но не могла отказаться от радостей запретной любви. Ее характер нам вполне понятен, но в нем не было ничего благородного или вдохновляющего.

Другую любовницу Тибулла звали Немезида. Она находилась у смертного одра поэта (согласно Овидию, он умер в тридцатилетнем возрасте), но даже Тибулл не мог сказать о ней почти ничего хорошего. Она была еще более продажной, чем Делия, и ее единственной целью было получать ценные подарки от любовников (ii, 3, 49):

Горе! Я вижу, что дев богатые только пленяют;
Будем же хищны, когда ищет Венера богатств.
В роскоши плавает пусть моя Немезида, пусть ходит.
По городу, чтобы всяк видел подарки мои.
В тонких одеждах она пусть, тех, что женщина Коса.
Выткала и золотых рядом полос навела;
Черные спутники с ней пусть ходят из Индии жгучей,
Те, что окрасил коней солнца недальний проезд.

В четвертой элегии из той же книги он жалуется (ii, 4, 11):

Ныне же горек мой день, и тень еще горше ночная,
Время то все для меня скорбною желчью полно.
Не помогают элегии, даже с творцом Аполлоном;
Вечно ведь просит она денег пригоршней руки.

Мы уже говорили, что Тибулл не был бесчувствен к красоте мальчиков. От него осталось несколько элегий, обращенных к Марату, которые всегда интерпретировались абсолютно однозначно. Вот отрывок из элегии i, 9:

К чему клясться богами, а затем отрекаться от клятв,
Если ты собирался предать нашу любовь!
О несчастный! Поступь фурий неслышна,
Рано иль поздно, их месть лжесвидетелям неотвратима.
Пощадите его, о богини: прелестным лжецам.
Их первая измена должна прощаться.

Насколько можно судить по этой элегии, Марат был не мальчиком, а юношей; соблазненный богатством другого человека, он изменил Тибуллу (i, 9, 11):

Мой мальчик был покорен дарами – о боги,
Обратите вы все подарки в воду и пепел!

Поэт не раз предупреждал Марата (там же, 17):

«Злато да не совратит твоей красоты —
Подчас позолочено то, что греховно»…
Так говорил я; теперь же стыжусь, что.
Увещевал я, падая к твоим ногам.
Ты же клялся мне, что золотые безделки.
И камни верность твою не купят.

Позже из этого примечательного стихотворения выясняется, что Марат сам влюбился в девушку. Тибулл, в жажде отмщения за свои страдания, желает, чтобы девушка изменяла Марату и чтобы соблазнителю Марата наставила рога собственная жена (там же, 57):

Да осквернят ложе твое чужие,
Да будет ждать любовников открытая дверь!

Презрение поэта дает нам понять, что соблазнитель юноши – старик (там же, 67):

Для тебя ли она расчесывала кудри,
Частым водя гребнем по своим волосам?
Ради твоих ли красивых глаз.
Надевала золотые броши, пурпурные платья?
О нет – ради любовника,
Которому продаст и тебя, и дом, и очаг.
Ее вины в этом мало.
Изящная дама.
Ненавидит иссохшие руки, объятья старика.

Тем более постыдно, что Марат предает себя и свою юность в эти старческие объятия (там же, 75):

А мой мальчик ложится с ним! Теперь-то мне ясно,
Что мальчик мой любить бы мог и диких зверей.

В конце стихотворения Тибулл утешается мыслью, что в мире есть и другие красивые мальчики…

В другой элегии (i, 4) Приап, в качестве бога любителей мальчиков, советует своим почитателям, как добиться расположения красивых, но неприступных юношей:

Берегись юнцов! Берегись и беги их,
Ибо каждый достоин твоей любви —
Тот – за то, что умелый и храбрый возница,
Тот – за то, что плещется в речке, бел и чист,
Тот – опять же за безумную храбрость,
Тот – за скромность краснеющих щек.
Но пусть они отвергают твои подаянья —
Смирись, скоро сдадутся они.

Влюбленный всегда должен уступать капризам мальчика (там же, 39):

Чего бы он ни пожелает, уступи:
Покорность мостит дорогу любви.

В конце концов упрямец покорится (там же, 53):

Тогда сорвать поцелуй ты сумеешь —
Упрямец будет бороться, потом же сладко ответит на них.
Сперва ты получишь их силой, дальше сам их дарить.
тебе будет,
И, наконец, повиснет на шее твоей.

Но мальчики уже научились тому, что за все их милости можно и нужно брать плату (там же, 57):

Увы, хитроумное поколение!
С самых младых лет уж просят дары.

Было лучше, когда они восхищались поэзией (там же, 61):

Любите поэтов, мальчики, любите муз,
Цените строки сильнее, чем золотые дары.
Песни окрасили пурпуром волосы Низа,
Песни покрыли глянцем Пелопса костяное плечо.
Тот, кто живет в песнях, будет жить вечно,
Пока на земле дубы растут, пока звезды горят в небесах.

Стихотворение заканчивается ссылкой на самого Тибулла (там же, 81):

Любовь к Марату съедает меня без остатка,
Тщетны искусства и песни тщетны мои.
Я для него лишь посмешище! Мальчик, пощады —
А не то мой совет станет лишь словом пустым.

Элегия i, 8 также частично обращена к Марату, который страдает от безответной любви к Фолое, а частично к самой этой Фолое. Тибулл описывает преимущества любви юного Марата по сравнению с любовью старика. В поэме выражается и удовлетворение Тибулла: Марат отверг его, а теперь сам мучается от коварства любовницы.

Создается впечатление, что вся история с Маратом не соответствует натуре поэта, выраженной в других его сочинениях. Исследователи с поразительной готовностью делают вывод, что аналогичные стихотворения других авторов (например, Горация) представляют собой безобидные jeux d'esprit[81], а не подлинные откровения поэтической души. Но насколько нам известно, никто никогда не утверждал, что элегии, обращенные к Марату, – не более чем игривые упражнения на тему, имеющую много параллелей в греческой литературе. Мне же они представляются изящными безделушками, не имеющими реальной жизненной основы. Конечно, невозможно доказать это утверждение, поэтому оставляем окончательный вывод на усмотрение читателя.

В третьей книге[82] собрания стихотворений, приписываемых Тибуллу, присутствует несколько произведений, единство темы которых доказывает, что они написаны одним автором. Все они повествуют о любви женщины по имени Сульпиция к некоему Церинту. Обычно считается, что некоторые из этих очаровательных стихов сочинены реальной римской девушкой Сульпицией – возможно, дочерью Сервия Сульпиция Руфа, друга Горация, а дополнительные стихотворения написаны другим поэтом (возможно, хотя и не наверняка, Тибуллом). Процитируем несколько стихотворений из обеих групп.

Девушка с крайней неохотой отмечает свой день рождения с друзьями за городом. Она пишет (iv, 8):

Близится день ненавистный рожденья, его без Церинта.
В скучной деревне одной в грусти придется провесть.
Что отраднее города? Кстати ли деве деревня.
И в Арретинских полях речки холодной поток?
Ты уж, Мессалла, уймись, обо мне ты безмерно хлопочешь,
И перестань толковать про своевременный путь.
Хоть увезешь меня, здесь я душу и чувства оставлю,
Если уж ты не даешь жить, как желала бы я.

Но к счастью, поездка не состоялась. Сульпиция отмечает день рождения в Риме вместе с возлюбленным и пишет (iv, 9):

Знаешь ли, грустный наш путь с души у девы свалился?

В Риме возможно провесть день мне рождения твой[83],
Пусть мы все этот день проведем с таким же весельем,
Как нежданно к тебе волей судьбы он пришел.
Во время болезни она пишет возлюбленному (iv, 11):
Есть ли к деве своей, Церинт, в тебе состраданье,
Что расслабляющий жар тело мне нынче томит?
Ах! Не иначе бы я победить все недуги желала,
Как при мысли, что ты хочешь того же и сам.
А какая ж мне польза болезнь победить, если можешь.
Ты со спокойной душой вынесть страданья мои?

В элегии iv, 12 она решается на открытое признание в очень изысканной форме:

Хоть бы не быть мне, мой свет, столь страстно тебе.
вожделенной,
Как за несколько дней я, мне казалось, была,
Ежели я не скажу, что не делала в юности целой.
Глупости, в коей бы я каялась более той,
Что я вчера одного тебя оставила ночью,
Из желания скрыть только мой собственный жар.

Следующее стихотворение в очень смелых словах воспевает совершившееся наконец воссоединение влюбленных; но неизвестно, написала ли его сама Сульпиция или Тибулл. Оно гласит (iv, 7):

Вот и явилась любовь, которую меньше бы славно.
Было скрывать, чем ее перед другим обнажать.
Внявши моленьям моих Камен, его Цитерея.
Привлекла и ко мне здесь положила на грудь.
Все обещанье Венера исполнила; пусть мою радость.
Тот передаст, кто своей, как говорят, не имел.
Я ничего посылать не хочу в запечатанных письмах,
Я б не хотела, чтоб кто раньше его их прочел.
Мне же приятен мой грех, противно носить мне личину.
Из-за молвы; знай она, стою достойного я.

С другой стороны, следующее именинное стихотворение, безусловно, принадлежит перу Тибулла (iv, 6):

В день рожденья прими, Юнона, ты ладана ворох,
Что изящной тебе дева приносит рукой,
Ныне оделась она для тебя, для тебя причесалась,
Чтобы приглядней стоять ей пред твоим алтарем.
Хоть, богиня, в тебе она ищет причину наряда;
Есть, однако, кому нравиться хочет тайком.
Ты же, святая, устрой, чтоб любви их никто не расстроил,
А обоюдную цепь юноше тоже сготовь.
Так ты сведешь хорошо; никакой он лучше не может.
Деве служить, да и ей лучшего мужа не знать.
Дай, чтоб недремлющий страж не мог влюбленных застигнуть,
Пусть для обмана путей тысячи кажет Амур.
Дай согласье, кивнув, и явись в пурпурной одежде;
Трижды дадим тебе яств, трижды, богиня, вина.
Матери дочь подсказать старается то, о чем молит;
Та ж про себя о другом молится, вся уж твоя.
Ибо пылает она, как пышущий камень алтарный,
И не желала б, хоть будь можно, здоровою стать.

Как бы в противовес этому стихотворению, поэт приписывает Сульпиции следующие слова (iv, 5):

Вот этот день, что тебя даровал мне Церинт, он священным.

Будет всегда и в числе праздничных дней для меня.
При рожденьи твоем возвестили новое рабство.
Парки всем девам, тебе ж дали высокую власть.
Больше пылаю я всех, но я рада, Церинт, что пылаю,
Если взаимным огнем сам ты исполнен ко мне.
Будь же взаимна, любовь; о том ради неги украдкой,
Ради твоих я очей, Гения ради молю.
Мощный Гений! Прими благосклонно моленья и ладан,
Если и он, обо мне мысля, пылает и сам.
Если ж, быть может, теперь о других он любовно вздыхает,
То от неверного ты, чистый, беги алтаря.
И правосудна ты будь, Венера! Или оба пусть служат.
Вместе тебе, иль мои узы уже облегчи.
Но пусть лучше мы оба надежною свяжемся цепью,
Чтобы затем никакой день нас не мог разлучить.
Ведь и юноша молит о том же, как я, только скрытней;
Стыдно открыто ему эти слова говорить.
Ты же, Гений, которому все, как богу известно,
Все подтверди, не равно ль тайно иль явно молить?

Наконец, поэт желает (ii, 2, 17), чтобы эта любовь закончилась браком и была благословлена рождением детей:

Вняты мольбы: посмотри, как на трепещущих крыльях.
Для супругов несет желтые узы Амур!
Узы, которым всегда пребывать, хоть ленивая старость.
Уже морщин наведет и посребрит волоса.
День рожденья – деда сойди; позаботься о внуках,
Чтобы у ног здесь твоих сонм заиграл новичков.

Кроме этих стихотворений, Тибулл сочинял характерные элегии, восхваляющие деревенскую жизнь и ее разнообразные радости; но в этой главе мы больше не будем говорить о его сочинениях. Аналогично опустим слабые подражания Тибуллу, помещенные среди элегий Лигдама в третьей книге его стихотворений, так как они не содержат никакой новой информации о римской сексуальной жизни.


Теперь попытаемся нарисовать живой портрет величайшего из римских элегических поэтов Секста Аврелия Проперция.

Хотя нелегко дать не имеющему классического образования читателю представление о характере и работах таких поэтов, как Гораций или Вергилий, еще сложнее описать Проперция, этого мрачного и задумчивого мастера латинской речи. Мы не можем перевести сочинения Проперция как они есть, можно лишь попытаться посредством тщательно отобранных строф донести до читателя смысл его элегий.

О его жизни мы знаем лишь то, что поведал он сам. Он родился в 50 году до н. э. в Ассизи, рано лишился родителей, жил почти исключительно в Риме на доходы со своих поместий. Он входил в число поэтов, собравшихся вокруг Мецената, и Гораций с Вергилием были его друзьями. Первую книгу стихов выпустил примерно в тридцатилетнем возрасте; она называлась «Цинтия», по псевдониму его любовницы, и была первой книгой сочинений, дошедших до нас под его именем. Он стал известен и пользовался большой популярностью, особенно среди образованных римских дам. Позже он издал и другие элегии, а потом и небольшое собрание патриотических стихотворений – написать их поэта убедил Меценат, как он же убедил Горация написать «Римские оды».

Здесь мы рассмотрим лишь любовные элегии Проперция. Как уже сказано, в основном на эти стихи вдохновил его образ женщины, которую поэт называет Цинтией; говорят, ее настоящее имя было Гостия. Но мы окажем ей слишком много чести, если попытаемся продемонстрировать, как раскрывался ее характер во время романа с Проперцием и какой она была на самом деле. Поэт специально отпугивает любопытных читателей, ясно говоря (iii, 24, 1):

Женщина, лжива твоя на красу такая надежда,
Ты на моих же глазах стала отменно горда.
Цинтия, наша любовь таких тебе хвал расточала,
Стыдно теперь, что тебя так превознес я в стихах.
Сборною часто тебя и различной красой восхвалял я,
Чтобы, и чем ни была, стала в глазах ты любви.

Поэтому даже не будем пытаться нарисовать точный образ Цинтии, поскольку ее характер, проявляющийся в стихотворениях, непоследователен и противоречив. Достаточно знать, что судьбой ей было предначертано разжечь огонь в сердце Проперция, этого одаренного и страстного человека, раздуть тайную искру поэзии в пламя, стать его музой. Благодаря ей он познал все высоты и глубины любви, все ее радости и печали, ее высочайшие наслаждения и жесточайшие разочарования, и все это поэт зафиксировал в незабываемых строках. Любимая женщина Проперция не была столь молодой, как возлюбленная Катулла, или столь грубой и распущенной, как возлюбленная Овидия; сердце поэта наполняла истинная и могучая страсть, любовь столь же великая, как в «Новой Элоизе» или в «Вертере». Жизнь Проперция была страстной, полной наслаждений, гнева и торжества, но трагическая любовь не сломила его. Он гордо отвернулся, заставив сердце спокойно размышлять и изучать. Его любовь с самого начала превратилась в трагедию – иначе и быть не могло, ибо сердце поэта жаждало бессмертной любви, а находило лишь жалких смертных любовниц. Он разделил участь Лоэнгрина: влюбленный сгорает в пламени высочайшей идеальной любви и жаждет навсегда предаться ей всем своим существом; но и от своей возлюбленной он ожидает истинной любви и нерушимой верности. Однако возлюбленная Проперция была обычной куртизанкой, смышленой и утонченной, но все же куртизанкой. Такова была Цинтия, какой мы видим ее в стихотворениях ее любовника.

Она жила со своей матерью и сестрой в знаменитом квартале Субура (iv, 7, 15). Поэт рассказывает нам, что (ii, 14)

Тщетно другие, стучась, к владычице громко взывали.
Томно ко мне головой дева склонялась сама.

Он приносит жертву Венере, когда его любовница дарит ему целую ночь. Его отношение к Цинтии в целом выражается в элегии ii, 32, 29:

Но если в долгой игре провела ты ночь иль другую,
То не взволнуют меня малые эти грехи.

Удивительно ли, что Цинтия часто становилась объектом злобных сплетен? К несчастью, они были более обоснованными, чем предполагает Проперций. Ему хватало причин для ревности, когда она отправлялась в Байи, знаменитые своими свободными нравами, или ходила в храмы, которые, как мы говорили выше, зачастую служили местом свиданий и ухаживаний. Ее даже можно было купить за деньги (ii, 16):

Цинтия к связкам[84] не идет, ей почестей вовсе не нужно,
У влюбленных всегда пазухи дорог ей вес.

Была у нее в том числе и интрижка с богатым претором.

Конечно, она получила разностороннее образование, что отличало женщин ее типа от респектабельных матрон. Она не только умела танцевать, петь, играть на лире, как и подобные ей женщины, но способна была и на поэтическую критику и, разумеется, сама сочиняла стихи:

Ты всемогуща красой, в искусствах ты служишь Палладе,
Деда ученого ты славою ярко блестишь, —

говорит Проперций в элегии iii, 20.

О ее облике нам мало что известно. Очевидно, она принадлежала к женщинам гордого и доминирующего типа, так как поэт часто подчеркивает бесчувственность Цинтии в любви, называя ее dura puella («жестокая девица»). Она была очень независима: могла на публике появляться в тонких прозрачных одеяниях, могла кататься по Аппиевой дороге, сама управляя лошадьми (iv, 8). Когда любовник не угождал ей, она давала волю яростным вспышкам гнева, но все это только усиливало страсть поэта. Многие его строки звучат так, словно ему были свойственны мазохистские черты, например (iii, 8):

Сладостен был мне раздор при последнем мерцаньи лампады.
И безумная брань всех нареканий твоих.
Как, разъярясь от вина, ты стол толкаешь и кубки.
Полные прямо в меня мечешь шальною рукой.
Ты в волоса-то мои уже отважно вцепилась.
И ногтями пометь дивными мне ты лицо.
Ты мне выжечь глаза угрожай, подсунувши пламя,
Пазухи мне разорвав, ты обнажи мою грудь,
В этом проявятся мне несомненные признаки страсти,
Ибо без сильной любви злобы у женщины нет.
Ежели женщина мечет ругательства речью безумной.
И у Венеры в ногах станет валяться затем,
То на ходьбе окружит себя толпой провожатых,
То вдоль улиц одна, словно Менада, бежит;
Ежели часто ее безумные сны устрашают,
Иль на картинке ее, бедную, дева мутит,
То по мученьям души таким предсказатель я верный;
Признаки в том я любви ясные видел не раз.
Верности прочной там нет, где сил не дает ей обида.
Девой холодной мои пусть обладают враги.
Пусть на шее моей укушенья соперники видят,
Пусть указует синяк им, что я девой владел.
Я желаю в любви стенать, или слушать стенанья,
Или уж слезы свои видеть иль слезы твои…
Сны ненавижу я те, которых не мучают вздохи.
Я перед гневом ее вечно желал бы бледнеть.

Сам Проперций в любви был весьма женственным (в обычном смысле слова), например (ii, 5):

Я не сорву у тебя одежды с лукавого тела,
И затворенных дверей не разломает мой гнев;
Рвать заплетенных твоих волос не решусь в раздраженьи.
Или же вред наносить грубым тебе кулаком.
Гнусных сражений таких пускай деревенщина ищет,
У которого плющ не украшал головы.
Так напишу я, чего ты во всю свою жизнь не изгладишь:
Цинтия мощна красой, Цинтия в слове легка.
Верь мне, хотя ты в душе и говор молвы презираешь,
Цинтия, этот тебя стих все заставит бледнеть.

Такова любовь Цинтии и Проперция. Она – гордая любовница, и его счастье заключается всего лишь в наслаждении ее благосклонностью, пусть она и не обещает вечной любви. И он принимает дар счастья почти что смиренно, в то время как случаи его неверности доводят ее, несмотря на ее собственное вероломство, до крайнего гнева. Поэт с большим реализмом описывает подобную сцену: из нее истинный характер их любви виден яснее, чем из любых наших объяснений (iv, 8). Цинтия на некоторое время уехала, хотя, как верно заключает поэт,

Ради Юноны, не то ради Венеры скорей.

Как-то раз он решает развлечься без своей верной возлюбленной и приглашает на обед двух симпатичных девушек легкого поведения:

Их-то вот пригласить, чтобы ночь скоротать, я решился.
И в неизвестные мне тайны пуститься любви.
Было в укромной тени для троих единое ложе.
Спросишь ты, как мы легли? Я находился меж двух.

Есть все, что нужно, для веселой трапезы, и виночерпий Лигдам готов разливать доброе вино. Но огни горят тускло, настроение мрачное – Проперций не может избавиться от мыслей об отсутствующей Цинтии. Вдруг.

…внезапно крюки зазвучали хрипливо на стойках,
И из передней в дому легкий заслышался шум.
Без замедления дверь раскинула Цинтия настежь,
Не разукрасив волос, но и в сердцах хороша.
Кубок тотчас упал у меня из ослабнувших пальцев,
И побледнели уста, уже касаясь вина.
Взорами блещет она и, как женщина сможет, бушует,
Зрелище вышло вполне, город, что взят напролом.

Девушки в ужасе убежали, преследуемые разъяренной Цинтией, которая изодрала им волосы и выгнала вон. Затем она возвращается и нападает на Проперция:

И злорадной рукой мне поражает лицо;

Метку на шее кладет и кровавит меня укушеньем,
Бьет особливо она по виноватым глазам.
Но как уж руки она утомила моим истязаньем,
Вытащен был и Лигдам, что притаился левей.
Спинки кровати; и стал умолять моим гением слезно.
Нечего делать, Лигдам, был я в плену, как и ты.
Но воздеянием рук наконец-то добился я мира,
Как допустила едва тронуть колени она.
И сказала: «Коль ты проступку желаешь прощенья,
Слушай, какой уговор будет в законе моем.
Ты ни в Помпейской тени гулять разрядившись не должен,
Ни, как посыплют песком форум, манящий по нем.
Шею назад обращать наверх берегися театра,
Иль чтоб лектика тебя стала открытая ждать.
Прежде всего же Лигдама, виновника всей этой свары,
Надо продать; на ногах цепь он двойную влачи».
Ею указан закон, я сказал: «Покорюся закону».
И рассмеялась она, данною властью гордясь.
Тут она каждое место, что тронули пришлые девы,
Все окуривши, порог чистой омыла водой,
И приказала мои сменить все покровы, и трижды.
Самой моей головы серным коснулась огнем.
И затем, как уж все одеяла сменила постели.
И кровать, – на одном ложе вступили мы в бой.

Такова была их любовь. Проперций предстает перед нами до абсурда преданным любовником – рабом, причем рабом восхитительной, но неверной куртизанки. Однако несмотря на все это, он был счастлив. И, что самое важное, остался хозяином своей страсти. Временами он отчетливо сознает, что его обманывают. И в этом трагедия его любви; но она превратилась бы в жалкую и удручающую интрижку, если бы поэт позволил себе сломаться. Он твердо стоит на ногах, пусть его ревнивая любовница надолго запретила ему приближаться к ней – очевидно, после аналогичного разоблачения. (Но конечно, у нас нет никаких сведений об этом случае.) Он сильно страдает от разлуки (iii, 16, 9):

Так-то я раз согрешил и на год целый был изгнан;
Немилосерды у ней руки никак до меня!

Через год Цинтия смилостивилась, и их роман продолжался в целом пять лет. Но Цинтия оставалась властной любовницей, раздающей свои милости когда пожелает и кому пожелает. Например, однажды по ее капризу Проперций, вызванный письмом, отправился посреди ночи к ней на виллу в Тибуре (iii, 16). Поэт проделал опасный путь во мраке, радуясь, что увидит ее, и даже тому, что если по пути он погибнет, то его похоронит возлюбленная. Хотя порой он сам бывал неверен, ревность одолевала его не меньше, чем его любовницу (ii, 6, 9):

Юных картинки голов, имена их меня оскорбляют,
Нежный и в люльке пока мальчик безгласный еще.
Мне обидно, когда мать тебя много целует,
Даже сестра, и с тобой если подруга заснет.
Все оскорбляет меня; я робок, прости же за робость.
Я и в туниках, бедняк, подозреваю мужчин.

Он разделяет опасения Цинтии, что законы Августа о браке могут вынудить их жениться или расстаться, потому что брак знаменитого поэта с проституткой был практически невозможен. В действительности же никто из них вовсе не помышлял о свадьбе (ii, 7, 1):

Что указ отменен, ты, Цинтия, рада, наверно,
Плачем вдвоем мы давно после повестки о нем,
Как бы он нас не развел; хотя развести двух влюбленных,
Против желания их, даже не может Зевес.
Цезарь великий меж тем. Но Цезарь велик под оружьем;
Будь покорен и весь свет, все для любви он ничто,
Ибо скорее бы дал срубить эту голову с шеи,
Чем бы свой пламень я стал ради невесты губить.
Как бы женатый прошел у твоей я запертой двери.
И на измену свою, плача, взглянул бы назад?
Ах, какого тогда тебе, Цинтия, сна бы напела.
Флейта моя, что была б горестней смертной трубы!
Где для отечественных триумфов детей мне доставить?
Никому из моей крови солдатом не быть.
Если бы в лагерь моей отправлялся я подлинно девы,
Не довольно б мне быстр Кастора конь был большой.
Этим-то слава моя заслужила подобное имя,
Слава, что даже дошла до бористенских жильцов.
Нравишься ты мне одна, пусть один тебе, Цинтия, нравлюсь.
Будет мне эта любовь крови дороже родной.

Если бы Цинтия была той истинной любовью, которую так искренне желает поэт, она бы не стала (i, 2, 1)

…ходить разукрасивши кудри.
И волновать на груди косскую тонкую ткань…

Поэт горько укоряет ее за непостоянство – и она наслаждается этими упреками, как наградами ее красоте, не принимая их близко к сердцу. Он говорит (i, 2, 3):

Или к чему волоса обливать оронтийскою миррой?

И заграничных убранств блеском себя выставлять?
Что прирожденную прелесть губить покупным украшеньем,
И своим не давать членам блистать их красой?
Верь мне, наружность твоя ни в каких не нуждается.
средствах.
Наг ведь Амур, никаких сам он не любит прикрас…
Та, что мила одному, дева нарядна вполне…

Заслуженно знаменита прелестная элегия i, 3, так как в ней описывается спящая Цинтия:

Цинтию я увидал, дышащую мягким покоем,
И подпиравшую чуть голову слабой рукой;
Как я, Вакха вкусив, тащил охмелевшие ноги,
И на рассвете несли мальчики факелы мне.
К ней, покуда еще не совсем потерявши сознанье,
Мягкое ложе сдавив, замышляю прилечь;
И хоть пылом двойным обуянного нудили сильно,
Тут Амур, там Либер, мощные два божества,
Попытаться слегка подкинуть лежащей объятья.
И с лица у руки нежно унесть поцелуй;
Но владычицы я не дерзнул нарушить покоя.
Уже испытанной мной в ярости брани страшась,
Но смотрел на нее я также, очей не спуская,
Как Инахиды рога странные Аргус стерег.
И затем стал снимать венки со своей головы я.
И на твои возлагать, Цинтия, тут же виски.
То забавлялся свивать я волосы, что растрепались,
То в пригоршни рук ей яблоки тайно влагал.
Неблагодарному сну я все расточал приношенья,
Все приношенья не раз круто катились с груди.

Наконец, девушку пробуждает лунный свет. Она рассказывает, что в отсутствие любовника ревновала и злилась, потом убивала время за прядением и игрой на лире, а в конце концов, выплакавшись, заснула. Поэт оставляет нам догадываться, каким образом был заключен мир.

В другом стихотворении он приходит к Цинтии рано утром, посмотреть, одна ли она спит (ii, 29, 23):

Шло уж к заре, и хотел увидать я, она тут одна ли.
Спит; и на ложе была Цинтия точно одна.
Я изумился: ее никогда не видал я прекрасней,
Хоть в пурпурной когда даже тунике была.
И ходила отсель сны сказывать девственной Весте,
Как бы в них ей или мне не заключалось вреда.
Так увидал я ее от сна пробужденную только.
О, что значит одна прямо в себе красота!

Но его приход оказался нежеланным. Цинтия в ярости от его подозрений и шпионажа, она уклоняется от его поцелуев и убегает. Вероятно, именно так начинались многие ее припадки гнева.

Мы не можем дать подробную историю романа Проперция, это только смазало бы яркие краски его любви и его поэзии. В сущности, бессмысленно спрашивать, относится ли его элегия торжествующей любви (ii, 15) к Цинтии или кому-то еще. Лучше постарайтесь за переводом прочувствовать дух стихотворения и оценить, как римлянин того времени описывает величайшую радость в своей жизни:

О я счастливец, о ты, мне пресветлая ночь, да и ты-то,
О постель, что моей негой блаженна сама!
Сколько слов меж собой мы сказали при близкой лампаде!
Сколько, когда удален свет был, являлося ссор!
То боролась она со мной с обнаженною грудью;
То туники покров снова задержкою был.
Тут устами она смеженные сном покрывала.
Очи мои, говоря: «Так-то ты, вялый, лежишь?»
Как мы часто меняли руками объятья! Как часто.
На губах у тебя мой замирал поцелуй!
Неприятно слепым увлеченьем портить Венеру.
Иль ты не знаешь, глаза в деле любви вожаки.
Сам Парис, говорят, пленился нагою лаконкой,
Как из спальни она от Менелая пошла.
Наг был Эндимион, как Феба сестрой овладел он,
Как говорят, и с нагой сшелся богинею он,
Если с упрямством в душе ты будешь лежать – и одетой,
То одежду твою руки мои изорвут.
Даже если мой гнев меня увлечет еще дале,
Матери будешь свои руки казать в синяках.
Ведь не мешают тебе играть ослабевшие груди,
Пусть поглядит, что своих уж стыдится родов.
Коль дозволяет судьба, насытим мы очи любовью,
Близится долгая ночь и не воротится день.
О, когда мы прильнули друг к другу, нас так окружили.
Цепью, и уж никакой нас не распутал бы день.
Голуби в паре тебе любви быть могут примером,
Самочка вместе с самцом целая брачная связь.
Тот заблужден, кто любви безумной конца ожидает,
Нет границ никаких у настоящей любви.
Пахаря прежде земля плодом невозможным обманет,
И на конях вороных солнце поедет скорей,
Реки скорее начнут призывать к источнику воды,
И в осушенных морях рыба начнет засыхать,
Чем бы печали свои перенесть на другую я мог бы:
Буду ее я живой, буду и мертвый ее.
Если захочет она с тобой подобные ночи.
Мне уступить, то и год жизни мне будет велик.
Если ж их много мне даст, то стану от них я бессмертен:
Всякий от ночи одной в боги способен попасть.
Если бы все проводить подобную жизнь захотели.
И, вином отягчась, члены раскинув, лежать,
Не было бы и мечей, кораблей бы военных не стало,
И акциумской волной наших не гнало костей,
И не столько бы раз, над своими кругом торжествуя,
Рома измучась, должна бы с горя власы распускать.
Могут, наверно, меня хвалить по заслугам потомки:
Наши пиры никаких не оскорбляли богов.
Ты же, коль можно еще, не бросай наслаждений сей жизни:
Все поцелуи отдав, все же ты мало отдашь.
И как эти листы, что с венков увядших слетели,
Как ты видишь, вот тут порознь по чашам плывут,
Так и нам, хоть теперь мы любя ожидаем большого,
Может быть, всю и судьбу завтрашний день завершит.

Магию этих стихов невозможно передать в переводе. Любой переводчик может передать лишь голый смысл, которого для читателя с воображением может хватить, чтобы понять, что перед ним – благороднейшие слова любви, когда-либо звучавшие по-латыни. Нужно также добавить, что, несмотря на энергию и страсть описываемых эмоций, стихотворение не оставляет ощущения чувственности или непристойности.

Мы уже сказали, что связь Проперция с Цинтией прерывалась на год из-за ссоры, о которой нам ничего не известно. В итоге, после пяти лет непрерывных измен Цинтии, Проперций покидает ее навсегда (iii, 25):

Общий я смех возбуждал за столами готовой трапезы,
И обо мне, кто хотел, мог как угодно болтать.
Пять в состоянии был лет тебе прослужить я усердно;
Ноготь кусая не раз, верность мою помянешь.
Слезы не тронут меня; изведал я это искусство:
Ты, измышляя обман, Цинтия, плачешь всегда.
Плакать буду и я, но слезы осилит обида.
Ты же идти не даешь добрым порядком ярму.
Так уж прощайте, пороги, в слезах от моих заклинаний,
И раздраженной рукой все ж не разбитая дверь.
Но да падет на тебя с неприметными годами старость,
И морщина к твоей мрачно красе подойдет.
Будешь стараться тогда рвать с корнем белеющий волос,
Хоть о морщинах тебе зеркало будет кричать.
Испытаешь и ты, отвергнута, ту же гордыню,
И на поступки свои, ставши старухой, ропщи!
Эту злосчастную скорбь тебе моя песнь возвестила;
Ты научись трепетать перед исходом красы.

По старинному выражению из «Песни о нибелунгах», эта страсть закончилась болью. Душа Проперция была глубоко ранена. Он не мог забыть Цинтию. Прекрасные слова Келлера верно передают его страсть:

Любовь, когда ты умираешь,
Твоя прелесть кажется.
Недолгой реальностью.
Сладостного сна.

Потом, когда Цинтия умерла, поэт написал стихотворение, полное печали и прощения (iv, 7). Поэту является тень Цинтии, совсем недавно упокоившейся в могиле и еще не успевшей испить летейских вод; она укоряет автора за то, что он не позаботился о ее похоронах:

О изменник, каких и не может для девы быть хуже,
Или уж сон над тобой мог эту власть получить?..
Но никого не нашлось, чтоб закрыть мне глаза перед смертью…
Кто же и видел тебя, как меня хоронили, поникшим?
Или что черную ты тогу слезами согрел?
Если ленился идти ты еще за ворота, велел бы.
Хоть и дотуда идти тише одру моему.
Неблагодарный, зачем под костер сам ветров не звал ты?
Нарда зачем не слыхать в пламени было моем?
Тяжко ль то было тебе? Ничего бы не стоило кинуть.
Гиацинтов или кружку разбить над костром…

Она говорит, что ее верные рабыни теперь принадлежат другой, которая наказывает их за то, что они не забывают свою умершую хозяйку. Она трогательно умоляет поэта оградить хотя бы ее старую няню и ее любимую служанку от жестокостей новой хозяйки:

Но не стану я мстить, хотя ты и стоишь, Проперций:
Длилося царство мое в свитках довольно твоих…

Кроме того, еще остается одно утешение:

Ныне ты будь для других, но скоро к одной мне вернешься,
Будешь со мной, и, смешав кости с костями, прильну…

Эта красивая элегия звучит так, словно поэт знает, что его жизнь будет недолгой; он и умер в возрасте около сорока лет. Без сомнения, Проперций был величайшим в Риме певцом любви.

В нашей книге нет места для обсуждения влияния античных поэтов на их современных последователей. Однако мы должны отметить, что Проперцием сильно интересовался Гете, и некоторые стихотворения в его «Римских элегиях», бесспорно, имеют в качестве образцов сочинения самого Проперция. Гете так выразился о Проперции: «Я недавно перечитал большинство элегий Проперция, и, как и положено подобным творениям, они глубоко затронули меня и подвигли на сочинение чего-нибудь в этом же роде. Но я должен избегать этого, так как мне предстоят иные планы» (28 ноября 1798 года). Гете сделал эту запись, прочитав перевод, который по его предложению сделал его друг Нибель. Памяти Проперция он посвятил строки, которыми открывается его элегия «Герман и Доротея»:

Значит, вина моя в том, что Проперций меня вдохновляет,
Что злоязычный со мной часто кутил Марциал?
Что не оставил я древних сидеть безвылазно в школах,
Но что со мною они в Лаций вернулись и в жизнь?[85]

Не являются ли эти слова ясным признанием, что великие римляне были для Гете чем-то большим, чем темы для классических штудий? Но кто они для нас? Овидия в школах почти не изучают. Величайший и самый человечный из всех римских элегических поэтов – Проперций – едва ли известен сегодня даже образованным людям. По этой причине мы сочли необходимым рассказать о нем в нашей книге как можно более подробно.


Продолжим обзор римской любовной поэзии. Мы переходим к поэту намного более известному и популярному – Овидию. Но почему Овидия знают лучше, чем его друга Проперция? Почему его всегда больше читали? Возможно, потому, что люди получают больше удовольствия в поверхностном, изящно-фривольном, возбуждающем чувственность отношении к любви, чем в трагической серьезности, с какой Проперций говорит о своей страсти.

Но мы не будем заниматься критикой, пока не попытаемся нарисовать живую картину любви в понимании Овидия. Для начала можно сказать следующее: Овидий был в своем роде великим эротическим поэтом, но в его творениях мы не найдем расцвета истинных, глубоких и естественных переживаний, как в сочинениях Катулла и Проперция. Очевидно, его эротический опыт был обширен, он знал любовь и глубоко наслаждался ею, но его произведения, в отличие от сочинений других поэтов, не производят впечатления, что любовь была для него жизненным испытанием, что она потрясала его до глубин души и вынуждала исповедоваться в своих чувствах. Весьма характерно, что именно он написал «Науку любви» – изощренное руководство по гедонизму, недалеко ушедшее от откровенно порнографического руководства по физической любви. В этой книге любовь перестает быть великим и непреодолимым божеством, которое освящает или губит человеческую жизнь. Сама эта мысль показалась бы Овидию смехотворной. Любовь для него – способ превращения отвратительной необходимости в мимолетное удовольствие. Такое отношение – не что иное, как абсолютная фривольность.

Обратимся к наиболее известному эротическому творению Овидия. Будучи молодым двадцатидвухлетним поэтом, поверхностным и блестящим, он издал свою первую работу – «Любовные элегии» (43 год до н. э.). В целом общепринято, что эти фривольные и изящные элегии не описывают каких-либо глубоких духовных переживаний. Да, поэт описывает в них свою возлюбленную под псевдонимом Коринна, позаимствованным из греческой лирической поэзии; но, как сам Овидий сказал, в ней могла увидеть себя любая из нескольких его любовниц. Эти мастерские и изящные стихотворения – не более чем собрание тем из александрийской поэзии, которая в то время была широко известна и оказала влияние на всех римских элегических поэтов. Мы можем найти у Овидия подражание греческой комедии в длинной речи, которую сводня обращает к будущей жертве (i, 8); или циничное стихотворение, в котором поэт говорит, что не думает о женской верности, пока не знает имени другого ее любовника (iii, 14). Найдем мы и банальную мысль, что алчность и жадность ведут женщин к изменам (i, 10), и описание тщетных попыток разочарованного любовника разбить цепи, которые он обожает и ненавидит (ii, 9; iii, 11b). Есть здесь и призывы наслаждаться жизнью, пока ты молод (ii, 9) и пока твоя сила столь неистощима, что ты не можешь ограничиться одной женщиной (ii, 4). Поэт не упускает и популярную тему обращения влюбленного к рассвету (i, 13), и не менее популярную тему отъезда возлюбленной в дальние края (ii, 11). В одном из стихотворений юный поэт доходит до непристойностей (iii, 7), воображая себя в незавидной роли импотента.

Но вместо того чтобы продолжить этот обзор, приведем перевод одной из этих элегий. Ее содержание аналогично содержании элегии ii, 15 Проперция – момент высшего наслаждения любовным соитием. Сами эти стихотворения лучше всякой критики покажут разницу между возвышенной страстью Проперция и опытным сладострастием Овидия. Вот эта элегия (i, 5):

Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню.
Поразморило меня, и на постель я прилег.
Ставня одна лишь закрыта была, другая – открыта,
Так что была полутень в комнате, словно в лесу, —
Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом.
Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.
Кстати такой полумрак для девушек скромного нрава,
В нем их опасливый стыд нужный находит приют.
Вот и Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,
По белоснежным плечам пряди спадали волос.
В спальню входила такой, по преданию, Семирамида.
Или Лаида, любовь знавшая многих мужей…
Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, —
Скромница из-за нее все же боролась со мной.
Только, сражаясь, как те, кто своей не желает победы,
Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда.
И показалась она перед взором моим обнаженной…
Мне в безупречной красе тело явилось ее.
Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!
Как были груди полны – только б их страстно сжимать!
Как был гладок живот под ее совершенною грудью!
Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!
Стоит ли перечислять?.. Все было восторга достойно.
Тело нагое ее я к своему прижимал…
Прочее знает любой… Уснули, усталые, вместе…
О, проходили бы так чаще полудни мои![86]

В целом можно сказать, что «Любовные элегии» пронизаны тем же духом, что и более поздний шедевр Овидия – «Наука любви». Сам поэт говорит так (ii, 1):

Пусть читает меня, женихом восхищаясь, невеста.
Или невинный юнец, раньше не знавший любви…
Лишь бы, красавицы, вы благосклонно слух преклонили.
К песням, подсказанным мне богом румяным любви.

В элегии i, 8, 43 Овидий подводит итог своим представлениям о женщинах:

Чиста лишь та, которой не ищут;
Кто попроворней умом, ищет добычи сама.

Наконец, юный поэт отваживается на такое пожелание (ii, 10):

Пусть бестрепетно грудь подставляет вражеским стрелам.
Воин, – бессмертье себе он через смерть обретет,
Алчный пусть ищет богатств и пусть, в кораблекрушенье,
Влаги, изъезженной им, ртом своим лживым хлебнет!
Мне же да будет дано истощиться в волнениях страсти,
Пусть за любовным трудом смерть отпускную мне даст,
И со слезами пускай кто-нибудь на моем погребенье.
Скажет: «Кончина твоя жизни достойна твоей!»

Из этих слов создается впечатление, что Овидий в своем отношении к любви был изощренным сластолюбцем. Однако, как он сам рассказывает нам, он трижды женился, в первый раз – в ранней юности; но его семейная жизнь была несчастлива, пока его третья супруга, молодая знатная вдова, не принесла ему продолжительное счастье. О его внебрачных связях нам ничего не известно, а он сам признается в «Скорбных элегиях» (ii, 353):

Верь мне, привычки мои на мои же стихи не похожи:
Муза игрива моя, жизнь – безупречно скромна.
Книги мои в большинстве – один лишь вымысел лживый.
И позволяют себе больше создателя их.
Книга – не оттиск души, но просто дозволенный отдых.
Если бы целью ее не было ухо ласкать…[87]

У нас нет оснований сомневаться в правоте этих слов. Они еще более интересны постольку, поскольку в наши дни известно, что ярко выраженные эротические натуры стремятся к сублимации тех своих желаний, удовлетворение которых может привести к конфликту с нравственностью, и эта сублимация часто выражается в создании произведений искусства. Вполне можно допустить, что большинство фривольных стихов Овидия созданы именно вследствие этой духовной необходимости. В длинной элегии, составляющей вторую книгу «Скорбных элегий», Овидий цитирует многих других поэтов, доказывая, что автор может реалистично описывать убийства и другие преступления, не совершая их. Современная психология идет дальше и говорит: «Это верно, так как автор не мог бы описать эти преступления столь впечатляюще, если бы он никогда не боролся с побуждением совершить их и подавлял это побуждение, творя произведение искусства».

Короче говоря, мы имеем основания предположить, что Овидий в действительности отнюдь не был изощренным сластолюбцем и соблазнителем, каким он предстает в своих первых стихотворениях. Он был пылким юным римлянином, жившим в эпоху больших потрясений, и выдающимся поэтом, от природы обладавшим живым эротическим воображением и глубоким знанием женского сердца. Если возразить, что юноша не может столь реалистично описывать подобные сцены, не имея личного опыта, мы ответим, что тот, кто говорит это, не понимает истинной природы искусства. Кроме того, образцами Овидию служили не только александрийцы, но и Катулл, Тибулл и Проперций, и легко доказать, что он открыто подражал им. Поэтому мы готовы принять на веру его утверждение, что вся его эротическая поэзия – более или менее игра воображения, с той лишь оговоркой, что по своему характеру он был склонен именно к эротической поэзии.

Но его величайшее произведение подобного рода – не те юношеские опыты, которые мы только что обсуждали, а принесшая ему гораздо большую известность «Наука любви», о которой Палдамус справедливо сказал: «Овидий снабжает читателя полным руководством по тактике любви… Влюбленный и возлюбленная выступают как игроки в шахматы: они оба стремятся играть, и им интересно лишь найти слабость в защите противника и воскликнуть: «Мат!» Однако не следует забывать, что Овидий во вступлении четко оговаривает, что его сочинение писалось не для замужних женщин или непорочных девиц, а с целью объяснить, как охотиться за женщинами легкого поведения. В его задачи входило не инструкции дать по выбору хорошей жены, а как найти симпатичную «подружку»[88], покорить ее, насладиться ею, удержать ее и обращаться с ней так, чтобы никогда не наскучить ей и не допустить ее измены. Следовательно, цель этой книги – чистая эротика: наука как можно более полного и приятного наслаждения женщиной, точнее, женским телом. Возможно, ни одна иная из подобных классических книг не демонстрирует более четко истинную цель эротической деятельности в древние времена – получения сексуального удовольствия. Именно на это направлены все мудрые советы, которые дает поэт, к этому сводятся все его объяснения женской психологии. И когда он указывает, что пишет только о сексе с «подружками», очевидно и неизбежно, что все его рассказы, советы, предупреждения и увещевания уместны в отношении любой женщины, какую только может любить мужчина.

Но в наши дни этот учебник любви оставляет неприятное впечатление, невзирая на множество содержащихся в нем поэтических шедевров и его неподдельную человечность. Это неприятное впечатление вызывается всем духом книги, ее фундаментальной идеей, что мужчина – исключительно сексуальное существо, и полным нежеланием признать, что женщина обладает духовностью и является соратником мужчины на жизненном пути. Все, что говорит о женщинах Овидий (возможно, исходя из обширного личного опыта), было бы верно, если бы женщины были всего лишь существами, созданными для ублажения мужчин, вещами, с которыми следует правильно обращаться, чтобы получить максимум удовлетворения. Поэт не подозревает, что женщина – независимое духовное существо, в равной доле разделяющее сексуальную жизнь мужчины.

И в этом виновато не только то, что римляне видели в сексуальной деятельности лишь чувственное удовлетворение, а в женщине – только игрушку для мужчины: описанное нами отношение принадлежит и лично Овидию. Здесь мы видим пропасть между трезвой и преданной семейной жизнью Овидия и его личностью фривольного и утонченного сластолюбца – личностью, которую он демонстрирует нам в «Любовных элегиях» и «Науке любви». Можно представить, что его семейная жизнь была менее удачной и приятной с сексуальной точки зрения, чем он надеялся, и поэтому он был вынужден написать эти книги, чтобы хоть отчасти воплотить мечты своей ярко выраженной чувственной натуры. Можно также вслед за учебниками по истории римской литературы сказать, что многие другие поэты писали аналогичные поделки и что две эти поэмы не представляют собой ничего иного. Но столь удобное объяснение лично меня оставляет неудовлетворенным. За этими поэмами мне представляется живой поэт, которого собственная натура и одаренность вместо унылых философских трактатов вынудили сочинять «Любовные элегии» и «Науку любви».

«Науку любви» не раз переводили на все современные языки. Здесь мы не можем рассматривать эту книгу подробно, но приведем из нее большие цитаты, чтобы дать читателю некоторое представление о ее масштабе и характере. В первой книге даются инструкции, как завоевать любовь женщины. Вот несколько строк (i, 93 и далее):

Как муравьи вереницей спешат туда и обратно,
Зерна держа в челюстях, пищу привычную впрок,
Или как пчелы летят по своим облюбованным рощам.
И по душистым лугам вскользь от цветка и к цветку,
Модные женщины так на модные зрелища рвутся:
Толпы красавиц текут, в лицах теряется глаз.
Все хотят посмотреть и хотят, чтоб на них посмотрели, —
Вот где находит конец женский и девичий стыд.

Дальше поэт приводит живую, но легковесную версию легенды о похищении сабинянок (более серьезно изложенную Ливием). Приведем ее всю в качестве важного примера того, как Овидий обращается с мифами, освященными древностью:

Ромул, это ведь ты был первым смутителем зрелищ,
Рати своей холостой милых сабинянок дав!
Не нависали тогда покрывала над мраморным склоном,
А на подмостки внизу рыжий не брызгал шафран, —
Сценою был безыскусный развал наломанных сучьев.
И густолистых ветвей из палатинских дубрав,
А для народа кругом тянулись дерновые скамьи,
И заслоняла листва зной от косматых голов.
Каждый глазами себе выбирает желанную деву,
Каждый в сердце своем страстью безмолвной кипит.
Вот неумелый напев из этрусской дуды вылетает,
Вот пускается в пляс, трижды притопнув, плясун, —
И под ликующий плеск еще неискусных ладоней.
Юношам царь подает знак к похищению жен.
Все срываются с мест, нетерпенье криками выдав,
Каждый добычу свою жадной хватает рукой.
Словно голубки от клюва орла летят врассыпную,
Словно овечка бежит, хищных завидя волков,
Так под напором мужчин задрожали сабинские девы:
Схлынул румянец с лица, трепет объемлет тела.
Страх одинаков во всех, но у каждой по-своему виден:
Эта волосы рвет, эта упала без сил,
Эта в слезах, но молчит, эта мать призывает, но тщетно,
Эта нема, эта в крик, та цепенеет, та в бег.
Вот их ведут чередой, добычу любовного ложа,
И от испуга в лице многие даже милей.
Если иная из них отбивалась от властного друга —
Он на руках ее нес, к жаркому сердцу прижав.
Он говорил: «Не порти очей проливными слезами!
Чем для отца твоя мать, будешь и ты для меня».
Ромул, ты для бойцов наилучшую добыл награду;
Дай такую и мне – тотчас пойду воевать!
Как же тут не сказать, что красоткам опасны театры.
С тех знаменитых времен и до сегодняшних пор?

Овидий полагает, что в целом девичью любовь завоевать легко («Наука любви», i, 271):

Смолкнут скорее весной соловьи, а летом цикады,
А меналийские псы зайцев пугаться начнут,
Нежели женщина станет противиться ласке мужчины, —
Как ни твердит «не хочу», скоро захочет, как все.

И еще (там же, 343):

Будь же смелей – и надежды свои возлагай на любую!
Верь, что из тысячи жен не устоит ни одна.
Та устоит, та не устоит, но всякой приятно…

Овидий дает любовникам интересный совет относительно их внешности (там же, 509):

Мужу небрежность к лицу…
Будь лишь опрятен и прост. Загаром на Марсовом поле.
Тело покрой, подбери чистую тогу под рост,
Мягкий ремень башмака застегни нержавою пряжкой,
Чтоб не болталась нога, словно в широком мешке;
Не безобразь своей головы неумелою стрижкой —
Волосы и борода требуют ловкой руки…

Аналогичный совет дает он и женщинам (iii, 105):

Нужен уход красоте, без него красота погибает,
Даже если лицом схожа с Венерой самой.
Если красавицы давних времен за собой не следили,
Были причиной тому грубые вкусы мужей…
Век простоты миновал. В золотом обитаем мы Риме,
Сжавшем в мощной руке все изобилье земли…
Нет, в красоте милей простота. Следи за прической —
Здесь ведь решает одно прикосновенье руки! —
И не забудь, что не все и не всех одинаково красит:
Выбери то, что к лицу, в зеркало глядя, проверь.
К длинным лицам идет пробор, проложенный ровно…
Волосы в малом пучке надо лбом и открытые уши —
Эта прическа под стать круглому будет лицу…

Дальше Овидий переходит к подробному описанию модных причесок и цвета женских одеяний, который, по его словам, должен соответствовать цвету волос. Ему также есть что сказать о парфюмерии и макияже; тут он добавляет (iii, 210):

Но красота милей без прикрас – поэтому лучше,
Чтобы не видели вас за туалетным столом.

Поэт дает советы и о том, как скрыть телесные изъяны (iii, 263):

Если твой рост невелик и сидящей ты кажешься стоя,
Вправду побольше сиди или побольше лежи;
А чтобы, лежа, не дать измерять себя взорам нескромным,
Ты и на ложе своем тканями ноги прикрой.
Если ты слишком худа, надевай потолще одежду.
И посвободней раскинь складки, повисшие с плеч;
Если бледна, то себя украшай лоскутами багрянца…

Следует учиться даже плачу и смеху, чтобы умело применять их в придачу к красоте (iii, 281):

Трудно поверить, но так: смеяться – тоже наука,

И для красавицы в ней польза немалая есть.
Рот раскрывай не во всю ширину, пусть будут прикрыты.
Зубы губами, и пусть ямочкой ляжет щека.
Не сотрясай без конца утробу натужливым смехом —
Женственно должен звучать и легкомысленно смех.
А ведь иная, смеясь, неумело коверкает губы,
А у иной, на беду, смех на рыданье похож,
А у иной получается смех завыванием грубым,
Словно ослица ревет, жернов тяжелый взвалив.
Что не подвластно науке? И смех подвластен, и слезы —
Каждая знает для слез время, и меру, и вид.

Походка – также важное умение, которым должны овладеть красивые женщины (iii, 299):

Женская поступь – немалая доля всей прелести женской,
Женскою поступью нас можно привлечь и спугнуть.
Вот выступает одна, развеваются складки туники,
Важно заносит ступню, ловким бедром шевелит;
Вот другая бредет, как румяная умбрская баба,
И отмеряет шаги, ноги расставив дугой;
Эта – слишком груба, а эта – изнежена слишком:
Что ж, как во всем, так и здесь верная мера нужна.

Овидий придает большое значение утонченности и культурности как мужчин, так и женщин. Без сомнения, он знает, что некоторые греческие гетеры были умны и образованны, и надеется, что аналогичное достижение цивилизации появится и в Риме. Мужчинам он дает такой совет (ii, 112):

Ты приложи к красоте малую долю ума.
Ведь красота – ненадежная вещь, убывает с годами:
Чем протяженней она, тем ее сила слабей…
Не забывай и о том, что для всякой души благотворно.
Знание двух языков и благородных наук.

А женщинам такой (iii, 329):

Знай и косского строки певца, и стихи Каллимаха,
Знай и хмельные слова музы теосских пиров,
Знай сочиненья Сафо (что может быть их сладострастней?),
И как хитрец продувной Гета дурачит отца;
С пользою можно читать и тебя, наш нежный Проперций,
Или же ваши стихи, Галл и любезный Тибулл,
Или Варронов рассказ о том, как руно золотое,
Фрикс, на горе твоей послано было сестре,
Или о том, как скитался Эней, зачиная высокий.
Рим, – знаменитей поэм не было в Риме и нет.

Наконец, он советует всем девушкам научиться пению, танцу и другим развлечениям. Но споры, брань и ссоры никогда не должны присутствовать ни в общественной жизни, ни в отношениях любовников (ii, 155):

…Это – супружества часть, в законном приданое браке,
А меж любовников речь ласкова будь и мила.
Вам не закон приказал сойтись к единому ложу —
Силу закона иметь будет над вами Любовь.
Пусть, к приятным словам склоняясь польщенной душою,
Будет подруга всегда рада увидеть тебя!

Обман в любви всегда оправдан (i, 611):

С ролью влюбленного сладь, словами яви свои раны,
Хитрость любую найди – пусть лишь поверит она.
Это нетрудно: ведь каждая мнит, что любви она стоит;
Даже и та, что дурна, верит в свою красоту.
Часто бывало: притворно любя, притворщик влюблялся,
Взявшись казаться таким, впрямь становился таков…
Будем неверны неверным! Пускай нечестивое племя,
С хитростью выйдя на нас, в свой же силок попадет.

Когда влюбленный доходит до крайнего предела, он должен отбросить стыд (i, 663):

А поцелуи? Возможно ли их не вмешивать в просьбы?
Пусть не дается – а ты и с недающей бери.
Ежели будет бороться и ежели скажет: «Негодный!» —
Знай: не своей, а твоей хочет победы в борьбе.
Только старайся о том, чтоб не ранить нежные губы,
Чтобы на грубость твою дева пенять не могла.
Кто, сорвав поцелуй, не сорвал и всего остального,
Истинно молвлю, тому и поцелуи не впрок.
Что помешало тебе достичь полноты вожделенной?
Стыд? Совсем и не стыд – разве что серость твоя.
Это насилье? Пускай: и насилье красавицам мило —
То, что хотят они дать, нехотя лучше дадут.
Силою женщину взяв, сам увидишь, что женщина рада.
И что бесчестье она воспринимает как дар.
Если ж она, хоть могла претерпеть, а нетронутой вышла,
То под веселым лицом тайную чувствует грусть.

В другом месте Овидий говорит «любовь ненавидит ленивых» и нередко сравнивает любовь с воинской службой (напр., «Наука любви», ii, 233).

Верность его не интересует. Если женщина неверна, виноват часто мужчина (ii, 367):

Ты ее сделал изменницей, дав им и время и место,
Ты ей указывал путь – и понимала она.
Правда: ведь муж далеко, а гость обходительный близко,
И на постели пустой страшно одной ночевать.
Думай как хочешь, Атрид, а по мне, так Елена невинна:
То, что покладистый муж дал ей, она приняла.

Итак, поэт не осуждает жену за измену, если ею, как и многими другими, «пренебрегали». А вот его представление о мужской морали (ii, 387):

Но не подумай, что мой приговор: «Будь верен единой», —
Боже тебя сохрани! Это и в браке невмочь.

Но другие интрижки следует хранить в тайне, чтобы о них не узнала ревнивая жена (ii, 391):

И не дари подарков таких, чтобы стали приметой,
И постоянного дня не отводи для измен,
И, чтоб тебя не сумели застичь в знакомом приюте,
Разным подругам для встреч разное место назначь.
А сочиняя письмо, перечитывай каждую строчку:
Женщины видят в словах больше, чем сказано в них…
Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь;
Но и попавшись врасплох, все отрицай до конца.
Будь не более ласков и льстив, чем бываешь обычно:
Слишком униженный вид – тоже ведь признак вины.
Но не жалей своих сил в постели – вот путь к примиренью!
Что у Венеры украл, то вороти ей сполна.

В общем, мужчина всегда может примириться с женщиной, переспав с ней, какой бы бурной ни была их ссора (ii, 461):

Вволю побуйствовать дай, дай ненависть вылить воочью.
И укроти ее пыл миром на ложе утех.

Любовник не должен обращать внимание на других искателей милости своей возлюбленной. В этой связи Овидий подробно пересказывает известный миф о романе Венеры с Марсом (ii, 561). Урок, который он старается донести до читателя, – мужу бесполезно шпионить за неверной женой.

Напротив, после того, как о связи Венеры с Марсом стало всем известно, они продолжили свой роман уже совсем в открытую:

С этих-то пор что творилось в тиши, то творится открыто:
Ты, Вулкан, виноват в том, что не стало стыда!

В конце второй и третьей книг поэт дает ряд серьезных советов по технике полового акта и всего, что ему предшествует. Эти строки прославили сочинение Овидия на века. Согласно современным представлениям, им место не в поэме, а в пособии по технике секса. Разумеется, мы не станем воспроизводить их в этой книге. Можно упомянуть лишь один момент (ii, 683 и далее), где Овидий заводит разговор о гомосексуализме, который для поэта «не мил», так как сексуальное удовлетворение при нем не взаимное, а одностороннее. В этом замечании видно спокойное и аморальное отношение к гомосексуализму, характерное для римских поэтов.

В нашей книге мы могли привести лишь короткие отрывки из «Науки любви». Но из них читатель может получить верное представление о том, какой эффект могла произвести эта книга в свое время, когда старая суровая мораль отступила и Август предпринимал благие, но практически неэффективные попытки ее реформировать. Овидий временами слабо пытается оправдаться, указывая, что писал свою книгу лишь для тех, кто имеет или замышляет связи с дамами легкого поведения. Однако его книга мгновенно обрела популярность и, конечно, не могла сделать брачные реформы Августа более привлекательными для римлян.

Очевидно, Овидий вскоре обнаружил, что отношение окружающих к «Науке любви» неоднозначно. В «Лекарстве от любви», его следующей работе – неприятной книге, местами вульгарной и нелепой, он говорит (361), что.

Критики еще недавно нападали на мои сочинения,
Считая мою музу похотливой и беспутной.

Теперь он делает вид, что такая критика, по его мнению «придирчивая», ни в малейшей степени его не затрагивает, а, наоборот, лишь заставляет больше гордиться собой. Но в целом создается впечатление, что он писал «Лекарство от любви» (по словам Риббека), испытывая известное чувство «беспокойства, уязвленного сознания». Тон поэмы чисто фривольный, временами доходящий до отвратительного фарса. Поэт весьма серьезно побуждает влюбленного придумывать телесные изъяны у своей любовницы; или ослаблять свою сексуальную потенцию, встречаясь с другими женщинами, чтобы к собственной любовнице приходить уже бессильным; или так часто заниматься с ней любовью, чтобы от этого начало тошнить… и так далее, в таком же грязном духе. Мы не собираемся продолжать рассмотрение этого омерзительного сочинения Овидия; его подробности являются скорее темой физиологии секса, чем поэзии.

Самое прелестное произведение этого многостороннего поэта – книга, которую и в наше время читают и знают во всем мире, а именно «Метаморфозы». Мы упоминаем их здесь, потому что в них представлены хотя бы отчасти эротические сюжеты, позаимствованные из греческих мифов о богах и героях. Овидий в «Метаморфозах» раскрывается как мастер быстрого и убедительного рассказа, ярких описаний и почти натуралистической точности в изображении любых вообразимых персонажей и ситуаций с идеалистической точки зрения. В нашу задачу не входит подробный разбор этого обширного сочинения, но мы приведем несколько примеров того, с каким успехом поэт перекладывает эти, в сущности, эротические сказки стихами.

Из множества сюжетов «Метаморфоз» мы выберем один или два, которые невозможно найти в школьных учебниках. (Их составители даже в наше время полагают, что они обязаны «из моральных соображений» избегать всяких упоминаний об эротике.) Например, вот очаровательная легенда – часто встречающаяся в живописи и скульптуре – о любви Аполлона к надменной Дафне и его тщетных ухаживаниях («Метаморфозы», i, 463 и далее):

Сын же Венерин ему [Купидон – Аполлону]:
«Пусть лук твой все поражает,
Мой же тебя да пронзит! Насколько тебе уступают.
Твари, настолько меня ты все-таки славою ниже».
Молвил и, взмахом крыла скользнув по воздуху, быстрый,
Остановился, слетев, на тенистой твердыне Парнаса.
Две он пернатых достал из стрелоносящего туда,
Разных: одна прогоняет любовь, другая внушает.
Та, что внушает, с крючком, – сверкает концом она острым;
Та, что гонит, – тупа, и свинец у нее под тростинкой.
Эту он в нимфу вонзил, в Пенееву дочь; а другою,
Ранив до мозга костей, уязвил Аполлона, и тотчас.
Он полюбил, а она избегает возлюбленной зваться.
Сумраку рада лесов, она веселится добыче,
Взятой с убитых зверей, соревнуясь с безбрачною Фебой.
Схвачены были тесьмой волос ее вольные пряди.
Все домогались ее, – домоганья ей были противны:
И не терпя и не зная мужчин, все бродит по рощам:
Что Гименей, что любовь, что замужество – нет ей заботы.
Часто отец говорил: «Ты, дочь, задолжала мне зятя!»
Часто отец говорил: «Ты внуков мне, дочь, задолжала!»
Но, что не раз, у нее, ненавистницы факелов брачных,
Алая краска стыда заливала лицо молодое.
Ласково шею отца руками она обнимала.
«Ты мне дозволь навсегда, – говорила, —
бесценный родитель,
Девственной быть: эту просьбу отец ведь исполнил Диане».
И покорился отец. Но краса твоя сбыться желаньям.
Не позволяет твоим; противится девству наружность.
Феб полюбил, в брак хочет вступить с увиденной девой.
Хочет и полон надежд; но своим же вещаньем обманут,
Так, колосьев лишась, возгорается легкое жниво.
Или пылает плетень от факела, если прохожий.
Слишком приблизит его иль под самое утро забудет, —
Так обратился и бог весь в пламя, грудь полыхает,
Полон надежд, любовь он питает бесплодную в сердце.
Смотрит: вдоль шеи висят, неубраны, волосы.
«Что же, – Молвит, – коль их причесать?»
Он видит: огнями сверкают.
Очи – подобие звезд; он рот ее видит, которым.
Налюбоваться нельзя; превозносит и пальцы и руки,
Пясти, и выше локтей, и полунагие предплечья,
Думает: «Лучше еще, что сокрыто!»
Легкого ветра.
Мчится быстрее она, любви не внимает призыву.
«Нимфа, молю, Пенеида, постой, не враг за тобою!
Нимфа, постой! Так лань ото льва и овечка от волка,
Голуби так, крылом трепеща, от орла убегают,
Все – от врага. А меня любовь побуждает к погоне.
Горе! Упасть берегись; не для ран сотворенные стопы.
Да не узнают шипов, да не стану я боли причиной!
Место, которым спешишь, неровно; беги, умоляю,
Тише, свой бег задержи, и тише преследовать буду!
Все ж, полюбилась кому, спроси; я не житель нагорный,
Я не пастух; я коров и овец не пасу, огрубелый.
Нет, ты не знаешь сама, горделивая, нет, ты не знаешь,
Прочь от кого ты бежишь, – оттого и бежишь! —
мне Дельфийский.
Край, Тенед, и Клар, и дворец Патарейский покорны.
Сам мне Юпитер отец. Чрез меня приоткрыто, что было,
Есть и сбудется; мной согласуются песни и струны.
Правда, метка стрела у меня, однако другая.
Метче, которая грудь пустую поранила ныне.
Я врачеванье открыл; целителем я именуюсь.
В мире, и всех на земле мне трав покорствуют свойства.
Только увы мне! – любви никакая трава не излечит,
И господину не впрок, хоть впрок всем прочим, искусство».
Больше хотел он сказать, но, полная страха, Пенейя.
Мчится бегом от него и его неоконченной речи.
Снова была хороша! Обнажил ее прелести ветер,
Сзади одежды ее дуновением встречным трепались,
Воздух игривый назад, разметав, откидывал кудри,
Бег удвоял красоту. И юноше-богу несносно.
Нежные речи терять: любовью движим самою,
Шагу прибавил и вот по пятам преследует деву.
Так на пустынных полях собака галльская зайца.
Видит: ей ноги – залог добычи, ему же – спасенья.
Вот уж почти нагнала, вот-вот уж надеется в зубы.
Взять и в заячий след впилась протянутой мордой.
Он же в сомнении сам, не схвачен ли, но из-под самых.
Песьих укусов бежит, от едва не коснувшейся пасти.
Так же дева и бог, – тот страстью, та страхом гонимы.
Все же преследователь, крылами любви подвигаем,
В беге быстрей; отдохнуть не хочет, он к шее беглянки.
Чуть не приник и уже в разметенные волосы дышит.
Силы лишившись, она побледнела, ее победило.
Быстрое бегство; и так, посмотрев на воды Пенея,
Молвит: «Отец, помоги! Коль могущество есть у потоков,
Лик мой, молю, измени, уничтожь мой погибельный образ!»
Только скончала мольбу – цепенеют тягостно члены,
Нежная девичья грудь корой окружается тонкой,
Волосы – в зелень листвы превращаются, руки же —
в ветви;
Резвая раньше нога становится медленным корнем,
Скрыто листвою лицо, – красота лишь одна остается.
Фебу мила и такой, он, к стволу прикасаясь рукою,
Чувствует: все еще грудь под свежей корою трепещет,
Ветви, как тело, обняв, целует он дерево нежно,
Но поцелуев его избегает и дерево даже.
Бог – ей: «Если моею супругою стать ты не можешь,
Деревом станешь моим, – говорит, —
принадлежностью будешь.
Вечно, лавр, моих ты волос, и кифары, и туда.
Будешь латинских вождей украшеньем, лишь радостный.
голос.
Грянет триумф и узрит Капитолий процессии празднеств.
Августов дом ты будешь беречь, ты стражем вернейшим.
Будешь стоять у сеней, тот дуб, что внутри, охраняя.
И как моей головы вечно юн нестриженый волос,
Так же носи на себе свои вечнозеленые листья».
Кончил Пеан.
И свои сотворенные только что ветви,
Богу покорствуя, лавр склонил, как будто кивая[89].

Этот рассказ оставляет у нас впечатление, что поэт ставил перед собой две цели: быструю и возвышенную риторику и – как и в «Науке любви» – яркое описание женской красоты.

Рассказу о Дафне интересно противопоставить миф о Вертумне – боге, который мог по своей воле менять облик, – и его ухаживаниях за нимфой садов Помоной (xiv, 623 и далее):

В те времена и Помона жила. Ни одна из латинских.
Гамадриад не блюла так усердно плодового сада.
И ни одна не заботилась так о древесном приплоде.
Имя ее – от плодов. Ни рек, ни лесов не любила;
Села любила она да с плодами обильными ветви.
Правой рукою не дрот, но серп искривленный держала;
Им подрезала она преизбыточность зелени или.
Рост укрощала усов; подрезала кору и вставляла.
Ветку в нее, чужеродному сок доставляя питомцу.
Не допускала она, чтобы жаждой томились деревья.
Вьющихся жадных корней водой орошала волокна.
Тут и занятье и страсть, – никакого к Венере влеченья!
Все же насилья боясь, от сельчан запирала девица.
Доступ к плодовым садам; не пускала мужчин и боялась.
Что тут ни делали все, – мастера на скаканье, сатиры.
Юные или сосной по рогам оплетенные Паны,
Даже Сильван, что всегда своих лет моложавее, боги.
Все, что пугают воров серпом или удом торчащим, —
Чтобы Помоной владеть? Однако же чувством любовным.
Превосходил их Вертумн. Но был он не более счастлив.
Сколько он ей, – как у грубых жнецов полагается, —
в кошах.
Спелых колосьев носил – и казался жнецом настоящим!
Часто в повязке бывал из травы свежескошенной, словно.
Только что сам он косил иль ряды ворошил; а нередко.
С дышлом в могучей руке, – поклясться было бы можно,
Что утомленных волов из плуга он только что выпряг.
То подчищателем лоз, садоводом с серпом появлялся;
То на стремянку влезал, как будто плоды собирая;
Воином был он с мечом, с тростинкой бывал рыболовом.
Так он обличья менял, и был ему доступ свободный.
К деве, и вольно он мог веселиться ее созерцаньем.

В итоге он превращается в старуху, которая делится с Помоной своим жизненным опытом в форме высокопарной речи о преимуществах брака над незамужней жизнью:

Ныне, меж тем как бежишь и просящих тебя отвергаешь,

Тысяча ждет женихов, – и боги, и полубоги,
Все божества, что кругом населяют Альбанские горы.
Ежели умная ты и желаешь хорошего брака,
Слушай старуху меня, потому что люблю тебя больше.
Всех, не поверишь ты как! Не думай о свадьбах обычных,
Другом постели своей Вертумна ты выбери.
Смело Я поручусь за него, – затем, что себя он не знает.
Лучше, чем я. Не странствует он где придется по миру,
Здесь он, и только, живет. Он не то что обычно другие, —
Как увидал, так влюблен. Ты первым его и последним.
Пламенем будешь. Тебе он одной посвятит свои годы.

Но ни его убедительная речь, ни легенда, рассказанная изменившим свою внешность богом, не трогают Помону. Тогда он появляется в своем истинном виде, как юноша, лучащийся божественностью:

…таким пред нею явился, какое.
Солнце бывает, когда лучезарно блистающим ликом.
Вдруг победит облака и уже без препятствий сияет.
Хочет он силою взять; но не надобно силы.
Красою Бога пленилась она и взаимную чувствует рану.

Приведенные выше отрывки – превосходные примеры римской риторики. Но очередная сцена словно позаимствована из старинной комедии: Юнона как ревнивая жена и Юпитер, влюбленный в Ио. Бог увидел прелестную девушку и задержал ее, окружив тьмой место, где надеялся обладать ею. Вечно ревнивая Юнона случайно взглянула в ту сторону и заметила неестественную тьму:

И огляделась кругом: где муж, – затем что проделки.
Знала уже за своим попадавшимся часто супругом.
И, как его в небесах не нашла, – «Или я ошибаюсь,
Или обиду терплю!» – сказала и с горнего неба.
Плавно на землю сошла и уйти облакам повелела.
Он же супруги приход предчувствовал и незамедля.
Инаха юную дочь превратил в белоснежную телку.

Еще один пример. Меркурий, влюбленный в Герсу, готовится к свиданию с возлюбленной, но сперва прихорашивается подобно знатному римскому юноше (ii, 731):

Путь изменил он, летит он на землю, небо оставив,
И не скрывает себя: до того в красоте он уверен.
Но хоть надежна она, помогает ей все же стараньем.
Волосы гладит свои, позаботился, чтобы хламида.
Ладно спадала, чтоб край златотканый получше виднелся.
В руку он стройную трость, что сон наводит и гонит,
Взял и до блеска натер крылатых сандалий подошвы.

В «Метаморфозах» мы также находим любопытный и интересный рассказ о сотворении бисексуального существа Гермафродита, произошедшего от союза влюбленной нимфы Салмакиды с невинным юношей. Перескажем этот сюжет в прозе, поскольку он заслуживает дословного перевода (iv, 288 и далее):

«Наяды вскормили в пещерах на горе Ида мальчика, рожденного божественной Кифереей Меркурию. Кто его мать и отец, было легко узнать по его лицу. Он даже носил имя родителей – Гермафродит, от Гермеса и Афродиты. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он оставил кормилицу Иду, оставил родные горы и стал блуждать по неизвестным местам мимо неизвестных рек, благодаря любопытству не зная усталости. Так он пришел в ликийские города и к карам, соседям ликийцев. Там он увидел озеро с водой, прозрачной до самого дна. Рядом же не было ни болотного тростника, ни бесплодной осоки, ни острого камыша: вода была чиста, как кристалл. Берега озера окружали свежий дерн и вечнозеленая трава. Здесь жила нимфа. Она не охотилась, не стреляла из лука, не состязалась в беге, единственная из наяд, неизвестная резвой Диане. Сестры часто говорили ей: «Салмакида, возьми дрот или ярко расписанный колчан и оживи часы своего безделья охотой!» Но она не брала ни дрот, ни расписанный колчан, не желая проводить время в охоте. Она умывала свое прекрасное тело родниковой водой, причесывала волосы и спрашивала у воды, что ей подходит к лицу. Затем, окутав тело прозрачным покровом, она отдыхала на нежных листьях или мягкой траве. Часто она собирала цветы. Именно это она делала, когда впервые увидела мальчика и возжелала его.

Но она подошла к нему не прежде, чем приосанилась, осмотрела свой убор, смягчила выражение лица и действительно стала красивой. Она начала с таких слов: «Мальчик, я верю, что ты из богов. И если ты бог, то, значит, ты – Купидон. Если же ты смертный, то будут благословенны твои отец и мать, счастлив твой брат, счастлива твоя сестра, если она есть, и счастлива твоя кормилица. Но счастливее всех твоя невеста, если ты обручен, считая, что кто-то достоен быть твоей женой. И если невеста у тебя есть, пусть моя любовь будет тайной. Если невесты у тебя нет, позволь мне взойти на твое брачное ложе». Сказав так, она замолкла. Юноша покраснел: он ничего не знал о любви. Но и стыдливость его украшала… Нимфа снова и снова умоляла его дать ей хотя бы братский поцелуй; она уже обхватила его за белую шею, когда он воскликнул: «Прекрати, или я убегу и брошу и тебя, и эту землю». Нимфу охватил страх. «Чужеземец, можешь владеть этим местом». Сделав вид, будто уходит, она спряталась за кустарником, озираясь назад, и присела там, подогнув колено. Мальчик, решив, что остался один, принялся бегать туда-сюда, то и дело погружая ногу до лодыжки в игривую воду. Вскоре, привлеченный ласковой теплотой воды, он сбросил мягкую одежду со своего нежного тела. Нимфа была потрясена: при виде его юной наготы ее страсть воспылала. Ее глаза разгорелись, подобно лику солнца, отраженному в чистом кристалле.

Обезумев, она не могла сдержать своих желаний. Ей не терпелось обнять мальчика. Но он, ударив себя ладонями по телу, нырнул в ручей и, поочередно гребя руками, поплыл в прозрачной воде, став похож на изваяние из слоновой кости или белую лилию за гладким стеклом. «Я победила! Он мой!» – закричала нимфа, сбросила свои одеяния и нырнула в ручей, схватив сопротивляющегося мальчика и в борьбе срывая поцелуи. Она прикасалась к нему, ласкала его грудь – все помимо его воли – и так и эдак пыталась его обнять. Наконец, она обвила прекрасного мальчика, пытавшегося убежать, – так змея оплетает пойманного ею орла, так плющ обвивает древесные стволы, так осьминог в море крепко держит своими щупальцами врага.

Гермафродит упирался, не желая давать нимфе чаемых радостей. Но она не отпускала его, прижимаясь к нему всем телом, словно впивалась, и говорила: «Бессовестный мальчик, как ни борись, ты от меня не убежишь! Прикажите, о боги, чтобы ни он никогда со мной, ни я с ним не расставались!» Боги услышали ее мольбу. Два тела смешались, соединившись воедино. Так же как срастаются две ветви, вместе покрытые корой, так и их члены слились в тесном объятии. Они перестали быть двое по отдельности, а одним двуполым существом, невозможно сказать – то ли женщиной, то ли юношей. Они не были ни то ни другое, а оба сразу.

Но когда Гермафродит понял, что в ручье, куда спустился мужчиной, он стал полумужем, то простер руки и произнес изменившимся голосом: «Отец и мать, исполните просьбу сына! Пусть всякий, кто искупается в этой воде, выйдет отсюда полумужчиной, пусть станет женоподобным, прикоснувшись к ней». И родители исполнили просьбу своего двуполого сына, наделив поток этими ужасными чарами».

Нигде бисексуальная натура Овидия не проявляется так четко, как в этом пересказе мифа о Гермафродите, – мифа, который, естественно, возник в глубокой древности. Хотя Овидия в первую очередь влекло к женщинам, он не был вполне свободен от гомосексуальных наклонностей.

Современные исследователи психологии и физиологии секса считают чрезвычайно важным персонажем самовлюбленного Нарцисса. Миф о Нарциссе, конечно, тоже очень древний, и он также основан на глубоком знании некоторых основных фактов психологии. Известно, что миф об Эдипе, влюбившемся в мать и убившем отца, возник из распространенных сексуальных переживаний (что вполне надежно доказывается современным психоанализом); так и миф о Нарциссе имеет смысл «внешнего проявление Эго, которое затем выбирается в качестве объекта сексуального влечения» (Каплан. Очерки психоанализа).

В изложении Овидия миф звучит весьма очаровательно. Мы приведем несколько цитат, чтобы дать представление об этом сюжете (iii, 344 и далее).

Нарцисс даже в детстве поражал нимф своей красотой. Прорицатель при его рождении предсказал ему судьбу. «Мальчик, – сказал он, – достигнет старости, если не увидит сам себя». В этой загадочной фразе четко и ясно выражается вся природа нарциссизма, ибо нарциссоподобный человек настолько ничего не видит, кроме себя, что не замечает никаких возможных объектов для своей любви. Овидий рассказывает:

Вот к пятнадцати год прибавить мог уж Кефисий.
[Нарцисс, сын Кефиса],
Сразу и мальчиком он и юношей мог почитаться.
Юноши часто его и девушки часто желали.
Гордость большая была, однако, под внешностью нежной, —
Юноши вовсе его не касались и девушки вовсе.

В него влюбилась нимфа Эхо:

Вот Нарцисса она, бродящего в чаще пустынной,
Видит, и вот уж зажглась и за юношей следует тайно,
Следует тайно за ним и пылает, к огню приближаясь…
О, как желала не раз приступить к нему с ласковой речью!
Нежных прибавить и просьб! Но препятствием стала.
природа,
Не позволяет начать; но – это дано ей! – готова.
Звуков сама ожидать, чтоб словом на слово ответить.
Мальчик, отбившись меж тем от сонмища спутников верных,
Крикнул: «Здесь кто-нибудь есть?» И, – «Есть!» —
ответила Эхо.

Некоторое время подразнив юношу, повторяя все его слова, она в конце концов явилась перед ним, горя желанием обнять его за шею. Но.

Он убегает, кричит: «От объятий удерживай руки!
Лучше на месте умру, чем тебе на утеху достанусь!»

Психиатр сказал бы: «Этот юноша подавляет любовь: он убегает – именно так, как описал поэт, – от своих первых любовных переживаний». Далее поэт показывает логическое развитие событий:

Так он ее и других, водой и горами рожденных.
Нимф, насмехаясь, отверг, как раньше мужей домоганья.
Каждый, отринутый им, к небесам протягивал руки:
«Пусть же полюбит он сам, но владеть да не сможет.
любимым!»
Молвили все, – и вняла справедливым Рамнузия просьбам.

Вот как Овидий рассказывает об исполнении этого проклятия самовлюбленности:

Чистый ручей протекал, серебрящийся светлой струей, —
Не прикасались к нему пастухи, ни козы с нагорных.
Пастбищ, ни скот никакой, никакая его не смущала.
Птица лесная, ни зверь, ни упавшая с дерева ветка.
Вкруг зеленела трава, соседней вспоенная влагой;
Лес же густой не давал водоему от солнца нагреться.
Там, от охоты устав и от зноя, прилег утомленный.
Мальчик, места красой и потоком туда привлеченный;
Жажду хотел утолить, но жажда возникла другая!
Воду он пьет, а меж тем – захвачен лица красотою.
Любит без плоти мечту и призрак за плоть принимает.
Сам он собой поражен, над водою застыл неподвижен,
Юным похожий лицом на изваянный мрамор паросский.
Лежа, глядит он на очи свои – созвездье двойное, —
Вакха достойные зрит, Аполлона достойные кудри;
Щеки, без пуха еще, и шею кости слоновой,
Прелесть губ и в лице с белоснежностью слитый румянец.
Всем изумляется он, что и впрямь изумленья достойно.
Жаждет безумный себя, хвалимый, он же хвалящий,
Рвется желаньем к себе, зажигает и сам пламенеет.
Сколько лукавой струе он обманчивых дал поцелуев!
Сколько, желая обнять в струях им зримую шею,
Руки в ручей погружал, но себя не улавливал в водах!

В итоге он понимает, что покорен любовью к самому себе, к обманчивому образу – «все, чего жажду, – со мной». Теперь он хочет только «с собственным телом расстаться»:

Странная воля любви, – чтоб любимое было далеко!
Силы страданье уже отнимает, немного осталось.
Времени жизни моей, погасаю я в возрасте раннем.
Не тяжела мне и смерть: умерев, от страданий избавлюсь.

И он умирает,

…как тает на пламени легком.
Желтый воск иль туман поутру под действием солнца.
Знойного, так же и он, истощаем своею любовью,
Чахнет и тайным огнем сжигается мало-помалу.

Из его тела вырастает «шафранный цветок с белоснежными вкруг лепестками» – нарцисс.


Проницательное знание сердца влюбленной женщины раскрыто Овидием в монологе, который он вкладывает в уста Медеи (vii, 12):

…не знаю какой, но препятствует бог, и едва ли.
Это не тот, – или сходственный с ним, – что любовью.
зовется.
Что же наказы отца мне кажутся слишком суровы?
Да и суровы они! Что боюсь, не погиб бы пришелец,
Мельком лишь виденный мной? Где столь сильной причина.
боязни?
Вырви из груди своей, несчастная, ежели сможешь,
Этот огонь! О, если б могла, я разумней была бы!
Но против воли гнетет меня новая сила. Желаю.
Я одного, но другое твердит мне мой разум. Благое.
Вижу, хвалю, но к дурному влекусь. Что пылаешь ты к гостю,
Царская дочь, устремясь к чужедальнему ложу? И отчий.
Край тебе милого даст! А он умрет ли иль будет.
Жив – то во власти богов. О, лишь бы он жил! Ведь об этом.
Можно молить, не любя. А деяния малы ль Ясона?
Тронуть кого бы не мог – бездушного разве! – Ясонов.
Возраст, и доблесть, и род? И даже без этого, кто же.
Не был бы тронут лицом? Вот и тронуто им мое сердце…
…Не просить мне должно, однако, —
Действовать надо! Но как предам я царство отцово?
А неизвестный пришелец, которому помощь подам я,
Мною спасен, без меня свой парус распустит по ветру,
Чтобы стать мужем другой и на муки оставить Медею?
Пусть, коль это свершит, – предпочесть мне сможет другую, —
Неблагодарный умрет! Но лицо у него не такое,
И таковы благородство души и наружности прелесть,
Что не пугает меня ни обман, ни забвенье услуги.
Пусть поклянется вперед! Договора в свидетели Вышних.
Я призову. Что страшиться тебе? Поспешай, промедленья.
Все отложи! И себе навсегда ты обяжешь Ясона,
Он съединится с тобой при торжественных светочах; будут.
Женщины славить тебя за добро в городах пеласгийских!

Наконец Медея изгоняет сомнения, думая о своей любви к Ясону, – Ясону, которого она видит влюбленными глазами. Как говорит Овидий, в ее сердце «справедливость, почтенье, стыдливость» сражались с ее любовью. Хотя кажется, что эти высокие побуждения победят любовь, все же именно последняя в конце концов одержала верх:

Но увидала его, – и потухшее вспыхнуло пламя,
Щеки зарделись опять, лицо ее все загорелось.
Как – если ветер подул – им питается малая искра,
Что, незаметна, еще под тлеющим пеплом таилась,
Снова растет и опять, расшевелена, мощь обретает,
Так и затихшая страсть, что, казалось, уже ослабела, —
Лишь появился Ясон, от его красоты разгорелась.
И приключилось как раз, что еще был красивей собою.
Сын Ясонов в тот день: извинил бы влюбленную каждый!

История Медеи, которую Еврипид еще раньше облек в превосходную драматическую форму, была разработана Овидием в трагедии, к сожалению не дошедшей до нас. Достойно сожаления, что он не совершил других попыток средствами драмы передать психологию глубин женского сердца, так как у него наверняка получилось бы что-нибудь значительное и запоминающееся. Однако в «Метаморфозах» имеется много монологов, которые произносят женщины в драматические моменты.

Точно так же и «Героини» Овидия представляют собой попытки – в драматической или риторической форме – изобразить душу влюбленных женщин. В них, например, содержатся письма Энею от его покинутой возлюбленной Дидоны, Ипполиту от Федры и Ясону от Медеи. Эти мнимые письма показывают не столько оригинальность Овидия, сколько его глубокое знание греческих и римских образцов в виде сочинений Софокла, Еврипида и Вергилия и больше похожи на наброски так и оставшихся ненаписанными пьес. Нам будет достаточно одного примера.

Трагедия Федры, влюбленной в своего целомудренного и холодного пасынка Ипполита, стала темой для знаменитых творений Еврипида и Расина. Овидий в таких словах показывает Федру, сочиняющую письмо Ипполиту («Героини», iv, 7 и далее):

Трижды признаться пытаясь, я трижды в смущеньи умолкла,
Трижды на первых словах оборвалась моя речь.
Может любовь лишь посильно стыду уступать: говорить мне.
Стыд запрещает – писать повелевает любовь.
А где любовь повелела, опасно упорствовать смертным:
И властелинов-богов мощь побеждает она.
Я колебалась вначале, писать ли; любовь мне сказала:
«Федра, пиши: ты письмом склонишь суровость его».
Сжалься, любовь! Как мою чрезмерно ты душу терзаешь,
Так и его подчини сердце желаньям моим!
Не легкомыслие в том, что я брачный союз нарушаю;
Всех ты спроси: мою честь не запятнала молва.
Поздняя, видно, любовь нас сильнее гнетет; я пылаю.
Вся, и от раны глухой грудь истекает моя.
Как со страданьем ярмо переносит впервые телица,
Как непокорен узде пойманный конь с табуна,
Так непривычному сердцу мучительны страсти любовной.
Первые цепи; душа в них истомилась моя.
Бремя вины не гнетет, если сызмала к ней привыкаешь;
Пыткой любовь для того, кто ее долго не знал.
Первый получишь ты дар столь ревниво досель соблюденной.
Чести; с твоей чистотой пасть суждено и моей[90].

Она утешает себя мыслью, что весь ее род обречен на странную любовь:

Уж не семейный ли рок этой страстью сулил мне томиться?
Род в исступлении наш весь дань Афродите несет.
Зевса Европа любила (ведем от нее мы начало):
Образ притворный быка ей олимпийца скрывал;
Мать Пасифая моя в роковом извращении страсти.
Грех выдала свой, явив миру уродливый плод…

Любовь Федры к Ипполиту переполняет ее в то мгновение, когда она видит его:

Нравился ты мне и раньше, но тут воспылала я страстью,
Всюду, до мозга костей, пламя любви разлилось.
В белом хитоне сияя, чело увенчал ты цветами;
Чистым румянцем стыда юный окрашен был лик.
Лик тот… другим он казался холодным, и строгим,
и черствым;
Если же Федре судить, он лишь отвагой дышал.
Не выношу я мужчин, что по-женски лицо свое холят;
Самый лишь скромный уход вашей приличен красе.
Именно строгость твоя, безыскусной прически небрежность,
Легкая пыль на щеках – все это красит тебя.
Вижу ль, как диких коней ты строптивую выю смиряешь —
Мерным изгибом ноги долго любуюсь твоей;
Иль богатырскою дланью копье ты упругое мечешь —
Мышцы могучей руки любящий взор веселят;
Держишь ли дрот роговой с острием из железа широким —
Что б ты ни делал, моим ты ненагляден очам.
Жесткость ты только свою оставляй среди зарослей горных!
Не заслужила, мой друг, смерть от тебя я принять.
Грустный удел, без конца легконогой служить Артемиде.
И Афродиту лишать чести, что ей суждена.

Федра ссылается и на то, что ее муж Тесей почти забыл ее:

Вовремя медлит Тесей… и промедлит он долго, надеюсь:
У Перифоя Тесей, милого друга, гостит.
Да, мы признаться должны – не скрывать же вины.
очевидной! —
Что Перифоя и мне он, и тебе предпочел…
…Уважай же священное ложе —
Ложе отца, что тебя сыном стыдился признать!
Или нечестье тебя нашей связи запретной пугает?
Мачеха – пасынок – звук именований пустых!
Друг мой, стыдливость такая тогда уж свой век доживала,
Кронос когда в простоте правил сынами земли.
Зевс же примером своим наслажденье возвел в благочестье:
Сделал дозволенным все, брата с сестрою союз.
Прочною цепью лишь те единят сокровенные узы,
Что Афродита узлом крепко стянула своим.
Трудности нет нашу тайну сберечь. Бери дар у богини!
Всякую скроем вину мы под покровом родства.
Пусть наши видят объятья – обоих похвалят нас люди:
Стану лишь нежной для них к пасынку мачехой я.
И не придется тебе о полуночи грозного мужа.
Дверь отворять, обманув зоркий привратника глаз:
Дом, как и прежде, один приютит нас: лобзания наши.
Явными были досель, явными будут и впредь.
Будешь со мной ты спокоен: грехом похвалу лишь стяжаем,
Хоть бы на ложе одном был ты застигнут со мной.
Только решайся скорей, не откладывай счастья минуты;
Так да пребудет в тебе добр мой мучитель Эрот!
О, не гнушается Федра к униженной просьбе прибегнуть;
Где ее гордость теперь, где величавая речь?
А ведь к упорной борьбе я готовилась, твердо решилась.
Грех одолеть свой, – да нет твердости места в любви!
Побеждена, пред тобою главу преклоняет царица;
Что мне прилично, что нет – видеть любовь не дает;
Я отстыдилась, и Честь, свои бросив знамена, бежала;
Сжалься над пленницей ты, строгий свой дух укротив!

Эти цитаты составляют лишь часть длинного письма Федры, но их вполне достаточно, чтобы дать представление об этих набросках. Письма женщин очень тонко и ясно раскрывают их характер; и все же они – не героини греческой трагедии, а куртизанки августианского Рима. Многие их слова напоминают нам «Науку любви».

Завершим наш короткий обзор Овидия отрывком из «Метаморфоз», из которого видны характерные черты Овидия – легкий и пикантный шарм, а также яркая и пылкая риторика. Речь идет об истории Пигмалиона («Метаморфозы», х, 244 и далее):

…Оскорбясь на пороки, которых природа.
Женской душе в изобилье дала, холостой, одинокий.
Жил он, и ложе его лишено было долго подруги.
А меж тем белоснежную он с неизменным искусством.
Резал слоновую кость. И создал он образ, – подобной.
Женщины свет не видал, – и свое полюбил он созданье.
Было девичье лицо у нее; совсем как живая,
Будто с места сойти она хочет, только страшится.
Вот до чего скрывает себя искусством искусство!
Диву дивится творец и пылает к подобию тела.
Часто протягивал он к изваянию руки, пытая,
Тело пред ним или кость. Что это не кость, побожился б!
Деву целует и мнит, что взаимно; к ней речь обращает,
Тронет – и мнится ему, что пальцы вминаются в тело,
Страшно ему, что синяк на тронутом выступит месте.
То он ласкает ее, то милые девушкам вещи.
Дарит: иль раковин ей принесет, иль камушков мелких,
Птенчиков, или цветов с лепестками о тысяче красок,
Лилий, иль пестрых шаров, иль с дерева павших слезинок.
Дев Гелиад. Он ее украшает одеждой. В каменья.
Ей убирает персты, в ожерелья – длинную шею.
Легкие серьги в ушах, на грудь упадают подвески.
Все ей к лицу. Но не меньше она и нагая красива.
На покрывала кладет, что от раковин алы сидонских,
Ложа подругой ее называет, склоненную шею.
Нежит на мягком пуху, как будто та чувствовать может!
Праздник Венеры настал, справляемый всюду на Кипре.
Возле святых алтарей с золотыми крутыми рогами.
Подали туши телиц, в белоснежную закланных шею.
Ладан курился. И вот, на алтарь совершив приношенье,
Робко ваятель сказал: «Коль все вам доступно, о боги,
Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости.
Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!»
На торжествах золотая сама пребывала Венера.
И поняла, что таится в мольбе; и, являя богини.
Дружество, трижды огонь запылал и взвился языками.
В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы.
И, над постелью, склонясь, целует, – ужель потеплела?
Снова целует ее и руками касается груди, —
И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала.
 Вот поддается перстам, уступает – гиметтский на солнце.
Так размягчается воск, под пальцем большим принимает.
Разные формы, тогда он становится годным для дела.
Стал он и робости полн и веселья, ошибки боится,
В новом порыве к своим прикасается снова желаньям.
Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.
Тут лишь пафосский герой полноценные речи находит,
Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимает.
Он наконец к неподдельным устам – и чует лобзанья.
Девы, краснеет она и, подняв свои робкие очи,
Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.

Этот миф дает нам ясное доказательство того, что в античные времена любовь в первую очередь понималась как удовольствие, получаемое от прекрасного тела.

Не иронично ли, что Овидий, поэт любви, вызвал недовольство императора именно любовными поэмами? Негодование Августа главным образом вызвала «Наука любви», а также какое-то происшествие, о котором мы знаем лишь то, что оно имело печальные для Овидия последствия. Он был вынужден во цвете лет оставить удовольствия столичной жизни и отправиться в ссылку на Черное море – в негостеприимные земли близ устья Дуная, где в то время существовала маленькая военная колония, призванная защищать границы, которые постоянно находились под угрозой вторжения сарматов. Позже мы поговорим об изгнании Овидия более подробно в связи с историей жизни дочери Августа, Юлии, так как в настоящее время считается, что судьба Овидия была связана с ее судьбой. Поэт умер в Томах, на Черном море, после десяти лет этой тягостной ссылки. Ни одно из множества жалобных писем, отправленных им своей жене, друзьям и императору, не возымело никаких последствий. Так окончилась жизнь этого богато одаренного, но беспутного поэта. Его личность и судьбу можно сравнить с судьбой Оскара Уайльда: оба поэта могли создать еще много великих творений, если бы не злосчастные сексуальные пристрастия, рано предрешившие их судьбу.


Рассказ о поэзии августианского периода будет неполным, если мы не упомянем собрание небольших стихотворений, известных под названием «Приапея». В главе о связи религиозной и сексуальной жизни римлян мы довольно подробно обсуждали сущность и обязанности бога или духа Приапа. Люди со склонностью к извращенному остроумию иногда посещали святилища этого похотливого божества и там, вдохновленные непристойным видом его статуй, сочиняли (обычно в манере Катулла) не менее непристойные шуточные стихи, которые выцарапывались на стенах святилищ, и даже на самих статуях – точно так же, как в наши дни аналогичные, но намного менее остроумные надписи появляются на стенах в потаенных уголках. Собрание лучших образцов этой поэзии, сохранившееся с римских времен, было впервые напечатано в 1469 году в качестве приложения к римскому изданию Вергилия. Этот сборник является важным документом для изучения сексуальной жизни при Августе. Однако в данной книге мы не станем приводить из него примеры. Для того чтобы дать о нем представление, расскажем о содержании этих забавных стихотворений. Как правило, в них описывается, как Приап весьма непристойным образом наказывает с помощью своего гигантского фаллоса садовых воришек. Современные исследователи обычно признают, что среди авторов этих грубых шуток были такие выдающиеся поэты, как Тибулл, Овидий, Петроний, может быть, даже Катулл. Ничего невозможного в этом нет. Даже Гете иногда писал весьма фривольные стихи, а римляне придерживались еще менее строгих взглядов на отражение сексуальных тем в искусстве.

Теперь мы должны упомянуть римского баснописца Федра. Он был родом из Македонии и жил в Риме как вольноотпущенник Августа. Позже он чуть не погиб из-за враждебности Сеяна, могущественного фаворита Тиберия. Разговор о нем необходим, поскольку в его баснях содержится интересный эротический материал. Например, вот о женщине на сносях, отказывавшейся ложиться в постель (i, 18):

Возврат к местам страданий нам не радостен.
Когда рожать настало время женщине.
И на земле кричала она и плакала,
Муж предложил ей на постели устроиться,
Где легче разрешиться ей от бремени.
А она: «Не верю, чтоб беда закончилась.
Там, где начало было ей положено»[91].

А вот забавный анекдот о двух женщинах, влюбленных в одного мужчину (ii, 2):

Мы на примере видим, что всегда мужчин —
Влюбленных ли, любимых, – грабят женщины.
Мужчину средних лет любила женщина,
Свои года изяществом скрывавшая,
А он пленен был юною красавицей.
Ему, чтобы с ним казаться однолетками,
Та и другая вырывали волосы,
Да так, что, женской ласке их доверившись,
Любовник облысел: ему выщипывала.
Одна седые, а другая – черные[92].

Довольно проницательны также и следующие строки (iv, 15):

Спросили как-то, отчего возникли.
Мужеподобные жены и мужчины женственные.
Старик Эзоп ответил, что Прометей-титан.
Творил людей из глины, что судьба ломает.
Однажды целый день он вылеплял те члены,
Какие скромность заставляет прятать,
И складывал их по отдельности,
Чтобы потом приладить куда следует,
Когда внезапно Вакхом он на пир был позван.
Вернувшись поздно заплетающимся шагом,
С нектаром, переполнившим все жилы,
И разум затуманившим, он спьяну перепутал.
И мужам женские приделал органы,
Мужские же прилепил женщинам.
Вот и начало извращенных радостей и помыслов.

И вот последний пример (i, 27):

Гетера, лукаво завлекая юношу,
Который, хоть и много раз обманутый,
Охотно поддавался обольщению, —
«Пусть, – говорила, – все наперебой несут.
Подарки – ты один мне всех любезнее».
А тот, припомнив, как его дурачили,
Сказал: «Я рад услышать это, милая:
Твоя коварна речь да голос сладостен»[93].

Вероятно, этих примеров хватит, чтобы показать, что Федр, кроме известных басен о животных, мог сочинять также изящные и забавные эротические истории.

Палдамус в «Римской сексуальной жизни» называет Петрония «единственным истинно поэтическим духом, писавшим о любви в послеавгустовскую эпоху». Сейчас практически общепризнано, что Петроний – именно тот человек, о котором говорит Тацит («Анналы», xvi, 18) следующими словами: «О Гае Петронии подобает рассказать немного подробнее. Дни он отдавал сну, ночи – выполнению светских обязанностей и удовольствиям жизни. И если других вознесло к славе усердие, то его – праздность. И все же его не считали распутником и расточителем, каковы в большинстве проживающие наследственное достояние, но видели в нем знатока роскоши. Его слова и поступки воспринимались как свидетельство присущего ему простодушия, и чем непринужденнее они были и чем явственней проступала в них какая-то особого рода небрежность, тем благосклоннее к ним относились. Впрочем, и как проконсул Вифинии, и позднее, будучи консулом, он выказал себя достаточно деятельным и способным справляться с возложенными на него поручениями.

Возвратившись к порочной жизни или, быть может, лишь притворно предаваясь порокам, он был принят в тесный круг наиболее доверенных приближенных Нерона и сделался в нем законодателем изящного вкуса, так что Нерон стал считать приятным и исполненным пленительной роскоши только то, что было одобрено Петронием. Это вызвало в Тигеллине зависть, и он возненавидел Петрония как своего соперника, и притом такого, который в науке наслаждений сильнее его».

В конце концов Нерон заподозрил, что Петроний участвует в заговоре против него; и Петроний, очевидно чувствуя себя небезгрешным, вскрыл вены. Говорят, что он в завещании «описал безобразные оргии принцепса, назвав поименно участвующих в них распутников и распутниц и отметив новшества, вносимые ими в каждый вид блуда», и отправил это описание Нерону. Поэтому вполне вероятно, что именно этот человек был автором блестящего, но аморального романа, дошедшего до нас под названием «Сатирикон» («Книга сатир») и вызывавшего большое восхищение у Ницше. Хотя это сочинение, очевидно, было весьма объемистым, сохранились лишь отрывки из его 15-й и 16-й книг. Но и этих отрывков достаточно, чтобы понять: «Сатирикон» – творение истинного гения.

Что же столь блестящее и запоминающееся содержится в этих отрывках из романа нероновских времен? Риббек отзывается о «Сатириконе» как о «широкой и достоверной картине нравов первого столетия, наполненной множеством персонажей из всех классов общества». Содержится там, в частности, и замечательно живое и подробное изображение римского выскочки, богатого и невежественного сноба Тримальхиона – персонажа столь же полного жизни, как шекспировский Фальстаф или сервантесовский Дон Кихот. Но оно не столь интересно для нас, как представленная в книге исключительно разнообразная картина римской сексуальной жизни. Мы видим не высокие и благородные страсти, которые поражают нас в сочинениях Проперция, и не изысканную утонченность Овидия, а несдерживаемую сексуальность, не уважающую ни пола, ни возраста, а смело и откровенно стремящуюся к совокуплению, чтобы истощиться в нем с полнотой, физически невозможной для современного европейца. Прилагать к подобным побуждениям нравственные оценки так же нелепо, как к шторму или урагану. Мы можем лишь следить за ними и говорить себе: «Так когда-то жили люди, и такими были их удовольствия и потребности». В данной книге невозможно во всех подробностях обсуждать картины сексуальной жизни, представленные в романе Петрония, хотя было бы интересно на их основе написать небольшое эссе о сексуальных знаниях в эпоху ранней империи. Мы можем обратить внимание лишь на самые существенные моменты романа в той степени, в какой они не затрагиваются в других главах.

Нам представляется, что самая ошеломляющая черта «Сатирикона» – та легкость и естественность, с какой Петроний равняет гомосексуализм с любовью к женщинам, не считая его ни низменным, ни вообще чем-либо особенным. Энколпий, от лица которого ведется рассказ, – сам гомосексуалист. Будучи осужден за преступление, он бежит с арены (его приговорили к гладиаторскому бою) и, совершив несколько новых преступлений, вместе со своим другом и собратом по ремеслу Аскилтом пускается бродяжничать. С собой для развлечения они берут красивого мальчика Гитона и любят его по очереди, ревниво наблюдая за успехами друг друга. Петроний с удовольствием описывает их развлечения откровенной, смелой прозой, местами переходящей в возвышенную поэзию. Кроме этой троицы, опытным гомосексуалистом является и сам Тримальхион, самый популярный персонаж романа. Долгие годы юности он был фаворитом у богатого римлянина, унаследовал его собственность и теперь, живя в роскоши и ни в чем не зная себе отказа, содержит, помимо жены, несколько красивых мальчиков. Его не останавливает даже ревность жены. Процитируем в качестве образца одну из последующих сцен (74): «…Среди вновь пришедших рабов был довольно хорошенький мальчик; Трималхион обнял его и принялся горячо целовать.

Фортуната, на том основании, что «право правдой крепко», принялась ругать Трималхиона отбросом и срамником, который не может сдержать своей похоти. И под конец прибавила: «Собака!» Трималхион, смущенный и обозленный этой бранью, швырнул ей в лицо чашу. Она завопила, словно ей глаз вышибли, и дрожащими руками закрыла лицо. Сцинтилла тоже опешила и прикрыла испуганную Фортунату своей грудью. Услужливый мальчик поднес к ее подбитой щеке холодный кувшинчик; приложив его к больному месту, Фортуната начала плакать и стонать.

– Как? – завопил рассерженный Трималхион. – Как? Эта уличная арфистка не помнит, что я ее взял с подмостков работорговца и в люди вывел? Ишь, надулась, как лягушка, и за пазуху себе не плюет, колода, а не женщина! Однако рожденным в лачуге о дворцах мечтать не пристало. Пусть мне так поможет мой гений, как я эту доморощенную Кассандру образумлю».

Он еще некоторое время оскорбляет жену, но потом успокаивается, впадает в сентиментальность, начинает плакать и объясняет, что целовал мальчика не за его красоту, а за то, что тот усердный, добрый, честный слуга.

Другой персонаж, появляющийся в романе, – поэт Эвмолп. При первом появлении он по воле автора рассказывает короткую историю о том, как учитель соблазнил красивого мальчика, а потом узнал, что соблазненный – еще больший развратник, чем он сам. История эта слишком груба, чтобы пересказывать ее здесь.

Позже книга приводит нас в одну из общественных бань того времени. Там происходит сцена, когда вокруг одного из посетителей собирается целая толпа моющихся – «он обладал оружием такой величины, что сам человек казался привешенным к этому амулету». (Возможность подобной сцены дает нам понять, сколь невероятно распространенными были тогда бисексуальные наклонности.) Наконец, как снова и снова рассказывает нам автор, мальчик Гитон привлекает похотливые взгляды всех мужчин, куда бы он ни шел, хотя вряд ли его можно назвать мальчиком, так как ему уже исполнилось восемнадцать лет.

Петроний, однако, интересуется не только красивыми мальчиками. Он демонстрирует обширный опыт любви к женщинам и описывает его яркими красками. Например, Эвмолп с большим воодушевлением пересказывает старую легенду о вдове из Эфеса – легенду, которая излагалась и на других языках (в том числе и по-латыни – среди басен Федра), но намного менее удачно. Мы приведем здесь эту забавную историю (111):

«В Эфесе жила некая матрона, отличавшаяся столь великой скромностью, что даже из соседних стран женщины приезжали посмотреть на нее. Когда же умер ее муж, она, не удовольствовавшись общепринятым обычаем провожать покойника с распущенными волосами или бия себя на виду у всех в обнаженную грудь, последовала за умершим мужем даже в могилу и, когда тело, по греческому обычаю, положили в подземелье, осталась охранять его там, в слезах проводя дни и ночи. Пребывая в столь сильном горе, она решила уморить себя голодом, и ни родные, ни близкие не в состоянии были отклонить ее от этого решения. Напоследок даже городские власти удалились, ничего не добившись. Все плакали, глядя на этот неповторимый пример супружеской верности, – на эту женщину, уже пятые сутки проводившую без пищи. Печально сидела с ней ее верная служанка. Заливаясь слезами, она делила горе своей госпожи и по временам заправляла светильник, поставленный на могильную плиту, как только замечала, что он начинает гаснуть. В городе только и разговоров было, что про вдову. Люди всех званий сходились в том, что впервые пришлось им увидеть блестящий пример истинной любви и верности.

Между тем как раз в это время правитель той области приказал неподалеку от подземелья, в котором вдова плакала над свежим трупом, распять нескольких разбойников. А чтобы кто-нибудь не похитил разбойничьих тел, желая предать их погребению, возле крестов поставили на стражу солдата. С наступлением ночи он заметил среди надгробных памятников довольно яркий свет, услышал стоны несчастной вдовы и, по любопытству, свойственному всему роду человеческому, захотел узнать, кто это и что там делается. Немедленно спустился он в склеп и, увидев там женщину замечательной красоты, сначала оцепенел от испуга, словно перед призраком или загробною тенью. Затем, увидев наконец лежащее перед ним мертвое тело и заметив слезы и лицо, исцарапанное ногтями, он, конечно, понял, что это только женщина, которая после смерти мужа не может прийти в себя от горя. Тогда он принес в склеп свой скромный обед и принялся убеждать плачущую, чтобы она перестала понапрасну убиваться и не терзала груди своей бесполезными рыданиями: всех, мол, ожидает один конец, всем уготовано одно и то же жилище. Говорил и многое другое, чем обыкновенно стараются утешать людей, чья душа изъязвлена горем. Но она от этих утешений стала еще сильнее царапать свою грудь и, вырывая из головы волосы, принялась осыпать ими покойника. Солдата это, однако, не обескуражило, и он не менее настойчиво стал уговаривать бедную вдовушку немножко поесть. Наконец служанка, соблазнившись винным запахом, почувствовала, что не в силах больше противиться учтивому приглашению солдата, и сама первая протянула руку, побежденная. А потом, подкрепив пищей и вином свои силы, она тоже начала бороться с упорством своей госпожи.

– Что пользы в том, – говорила служанка, – если ты умрешь голодной смертью? Если заживо похоронишь себя? Если самовольно испустишь неосужденный дух, прежде чем того потребует судьба? Мнишь ли, что слышат тебя усопшие тени и пепел? Не лучше ли будет, если ты останешься в живых? Не лучше ли отказаться от своего женского заблуждения и, пока можно, наслаждаться благами жизни? Самый вид этого недвижного тела уже должен убедить тебя остаться в живых.

Всякий охотно слушает, когда его уговаривают есть или жить. Потому вдова наша, которая, благодаря столь продолжительному воздержанию от пищи, уже сильно ослабела, позволила, наконец, сломить свое упорство и принялась за еду с такою же жадностью, как и служанка, сдавшаяся первою.

Вы, конечно, знаете, на что нас часто соблазняет сытость. Солдат теми же ласковыми словами, которыми убедил матрону остаться в живых, принялся атаковать и ее стыдливость. К тому же он казался этой целомудренной женщине человеком вовсе не безобразным и даже не лишенным дара слова. Да и служанка старалась расположить свою госпожу в его пользу и то и дело повторяла:

…Ужели отвергнешь любовь, что по сердцу?
Или не знаешь ты, чьи поля у тебя перед глазами?

Но что там много толковать? Женщина с этой стороны своего тела тоже потерпела полное поражение: победоносный воин и на этот раз ее убедил. Они провели во взаимных объятиях не только эту ночь, в которую справили свою свадьбу, но то же самое было и на следующий, и даже на третий день. А двери в подземелье на случай, если бы к могиле пришел кто-нибудь из родственников или знакомых, разумеется, заперли, чтобы казалось, будто эта целомудреннейшая из жен умерла над телом своего мужа. Солдат же, восхищенный и красотою возлюбленной, и таинственностью приключения, покупал, насколько позволяли его средства, всякие лакомства и, как только смеркалось, немедленно относил их в подземелье. А в это время родственники одного из распятых, видя, что за ними нет почти никакого надзора, сняли ночью с креста его тело и предали погребению. Воин, который всю ночь провел в подземелье, только на следующий день заметил, что на одном из крестов недостает тела. Трепеща от страха перед наказанием, рассказал он вдове о случившемся, говоря, что не станет дожидаться приговора суда, а собственным мечом накажет себя за нерадение, и просил, чтобы она оставила его, когда он умрет, в этом подземелье и положила в одну и ту же роковую могилу возлюбленного и мужа. Она же, не менее сострадательная, чем целомудренная, отвечала:

– Неужели боги допустят до того, что мне придется почти одновременно увидеть смерть двух самых дорогих для меня людей? Нет! Я предпочитаю повесить мертвого, чем погубить живого.

Сказано – сделано: матрона велит вытащить мужа из гроба и пригвоздить его к пустому кресту. Солдат немедленно воспользовался блестящей мыслью рассудительной женщины. А на следующий день все прохожие недоумевали, каким образом мертвый взобрался на крест».

Этот рассказ выставляет женскую природу в очень реалистичном свете, что подкрепляется отрывком, в котором Петроний расписывает женские сексуальные пристрастия (126): «Женщинам то и подавай что погрязнее: сладострастие в них просыпается только при виде раба или вестового с подобранными полами. Других распаляет вид гладиатора, или покрытого пылью погонщика мулов, или, наконец, актера, выставляющего себя на сцене напоказ». В этой связи мы должны обратиться за объяснением к знаменитой теории Шопенгауэра о метафизике половой любви. В том же самом абзаце Петроний дает такой очаровательный портрет красивой женщины: «И вот подводит она ко мне женщину, краше всех картин и статуй. Нет слов описать эту красоту: что бы я ни сказал – все будет мало. Кудри, от природы вьющиеся, распущены по плечам, лоб невысокий, хотя волосы и зачесаны назад; брови – до самых скул, и над переносицей почти срослись; глаза – ярче звезд в безлунную ночь, крылья носа чуточку изогнуты, а ротик подобен устам Дианы, какими придумал их Пракситель. А уж подбородок, а шея, а руки, а ноги, изящно охваченные золотой перевязью сандалий! Белизной они затмевали паросский мрамор».

Дальше следуют сцены, напоминающие современную оперетту – главные персонажи неожиданно начинают говорить стихами. Например, «Киркея (девушка, о красоте которой говорилось в предыдущей цитате) обвила меня нежными, как пух, руками и увлекла за собой на землю, одетую цветами и травами.

Те же цветы расцвели, что древле взрастила на Иде.
Матерь-земля в тот день, когда дозволенной страстью.
Зевс упивался и грудь преисполнил огнем вожделенья:
Выросли розы вкруг нас, фиалки и кипер нежнейший,
Белые лилии нам улыбались с лужайки зеленой.
Так заманила земля Венеру на мягкие травы,
И ослепительный день потворствовал тайнам любовным.

Растянувшись рядом на траве, мы играючи обменивались тысячей поцелуев, стараясь, чтобы наслаждение наше обрело силу…»

Чуть позже во время этой страстной любовной сцены Петроний показывает нам, как исполнилось проклятие Приапа (сексуального божества, которое Энколпий оскорбил в прошлом). Любовник неожиданно лишается силы, то есть становится импотентом, что неудивительно с физиологической точки зрения, учитывая его невоздержанную жизнь. Импотенция – излюбленная тема эротической литературы всех времен; ее затрагивает например, Гете в своем «Дневнике». Петроний, как и следовало ожидать, в ярких деталях описывает это несчастье и его последствия; в этом описании мы встречаем некоторые интересные подробности о том, как лечили подобные недуги в ту эпоху. Самый интересный момент, вероятно, следующий: пациент должен не только придерживаться особой диеты и обращаться за помощью к специальным божествам, но и обязан взять фаллос, обмазанный маслом с толченым перцем и крапивным семенем, и ввести его себе в анус; во время этой процедуры пациента медленно хлещут по нижним частям тела пучком зеленой крапивы. Очевидно, уже тогда римляне знали о связи между половыми органами и анальными нервами. Или, выражаясь популярно, была известна флагелляция с сексуальными целями – хотя, насколько нам известно, в римской литературе об этом больше нигде не упоминается. В этой же связи Петроний описывает грязную сексуальную сцену с тремя персонажами. К сожалению, в этом месте текст утрачен, и мы не можем с уверенностью судить, имеет ли она какое-то отношение к восстановлению потенции Энколпия. Но вполне возможно, что именно этой целью и мотивировано появление данной сцены.

Наконец, мы доходим до эпизода, который для современного вкуса и нравственности кажется ужасающим, – юный Гитон для развлечения участников пирушки лишает девственности семилетнюю девочку.

Приведенных отрывков вполне достаточно, чтобы дать читателю приблизительное представление об этом романе. Было бы абсолютно неверно делать вывод, что все современники Петрония были столь же порочны и похотливы, как и некоторые персонажи и сцены в «Сатириконе». Его герои не принадлежат к правящим классам – это невежественные выскочки, вольноотпущенники и рабы. И мы должны помнить, что автор пытается изобразить этих людей сатирически, примерно в том же стиле, что и современные юмористические газеты грубого пошиба. Поэтому невозможно поверить, чтобы все его описания были реалистичны. Все же отношение Петрония к гомосексуализму, как мы уже сказали, поразительно; и в этом смысле «Сатирикон» является ценным свидетельством о бисексуальных наклонностях современников Петрония.

На этом закончим разговор о теме романа. Можно сказать пару слов о его стиле и композиции и задаться вопросом: могут ли эротические рассказы иметь эстетическую ценность? Вероятно, к «Сатирикону» можно относиться достаточно терпимо, если принять гипотезу, что эта книга принадлежит к классике литературы, но откровенные сцены романа в наши дни отнесут скорее не к искусству, а к порнографии. А как оценивали сочинение Петрония его современники? Мы не знаем наверняка. По словам Риббека (Указ. соч., iii, 169), «можем вообразить себе успех, с каким были встречены эти сочные рассказы Петрония, признанного знатока хороших вкусов, при бесстыдном дворе Нерона; удовольствие, которое уличные сценки и похотливые рабы возбуждали в самом императоре, любившем окунаться в разгульную ночную жизнь своей огромной столицы; интерес римской знати к тонким переходам стиля, соответствующим положению и характеру повествователя, и к идиомам, вульгарностям и просторечиям, предстающим как воплощенный голос реальности; и усмешку гордых римлян при виде тщетных попыток провинциальных снобов подражать им».


Среди литературных произведений времен Нерона выделяются драмы Сенеки, хотя неизвестно в точности, он ли – их автор. Все они являются переработкой греческих сюжетов, но стиль, в котором представлены эти сюжеты, столь интересен, что мы не можем не упомянуть их в нашей книге.

Почти во всех этих драмах содержатся эротические сцены, но наше внимание в первую очередь привлекает не это, а скорее тот факт, что их автор (кто бы он ни был) не упускает ни одной возможности для описания всевозможных ужасов и жестокостей. Аудитория, услаждавшая себя кровавыми представлениями в амфитеатрах, с удовольствием внимала и высокопарным рассказам о несдерживаемых страстях и диких зверствах. Фундаментальный контраст между возвышенным и благородным духом греков времен Перикла и развращенностью подданных и придворных Нерона нигде не проявляется так отчетливо, как при сопоставлении творений Софокла и Еврипида с тем, как эти же самые сюжеты представлены у Сенеки. Несколько примеров позволят читателю получить представление об обсуждаемых сочинениях.

Например, возьмем «Медею». Из легенды о Медее Еврипид сотворил одну из наиболее утонченных и захватывающих трагедий. А как обошелся с ней Сенека? Сюжет его трагедии почти идентичен еврипидовскому. Но какие подробности он прибавляет! Как мы знаем, Еврипид мастерски изобразил конфликт в материнском сердце. У Сенеки брошенная жена превращается в разъяренную фурию, ужасно отомстившую своему неверному мужу: сперва она убивает одного из своих детей на сцене; затем, когда ей пытаются помешать, забирает его тело и последнего ребенка в колесницу, запряженную драконами; там она убивает оставшегося ребенка, швыряет трупы рыдающему мужу и исчезает.

В «Федре» пересказывается та же легенда, что и в еврипидовском «Ипполите», но в сниженном ключе. Кормилица произносит риторический монолог в стоическом духе (195):

Да, чтобы волю дать пороку гнусному,
Любовь назвало богом сладострастие,
Придав безумью мнимую божественность.
Так значит, сына по земле скитаться всей.
Шлет Эрицина, чтоб из поднебесья он.
Рукою нежной сыпал стрелы дерзкие.
И наименьший из богов сильнее бог!
Все, все безумных душ пустые помыслы:
Лук сына, мощь божественная матери.
Кто, в роскоши купаясь, наслаждается.
Чрезмерным счастьем, хочет необычного,
И тут, фортуны спутница проклятая,
Приходит похоть, и тогда не нравится.
Ни скромный кров, ни пища повседневная…
Но что ж туда, где беден лар, та пагуба.
Заходит реже, чем в покой разубранный?
Но что ж свята Венера в низких хижинах,
Простой народ питает чувства здравые.
И знает меру? Властные, богатые.
Меж тем желают больше, чем дозволено…
Как жить царице подобает, знаешь ты…[94]

Эти напыщенные аргументы еще сильнее оттеняются отвратительными риторическими описаниями кошмарных сцен. Вот отрывок из речи посланца, рассказывающего о смерти невинного Ипполита (1093 и далее):

В крови все поле. Голова разбитая.
Подскакивает на камнях. Терновники.
Рвут волосы, кремни терзают острые.
Лицо и губят ранами красу его.
Летят колеса, муку длят предсмертную.
Но вдруг вонзился острый обгорелый сук.
Глубоко в пах – и тело пригвожденное.
Возницы скакунов сдержало мчащихся.
На миг остановились – и препятствие,
Рванувшись, разорвали. В плоть впиваются.
Полуживую все шипы терновые,
На всех кустах висят клочки кровавые[95].

Наконец, расчлененные и окровавленные останки Ипполита приносят на сцену, и вождь хора дает указания, как их собрать вместе.

Риббек называет ужасающую трагедию «Фиест» «повествованием о сердце самого римского народа». С чудовищной подробностью в ней описывается не только убийство детей Фиеста, но и их расчленение и приготовление из них обеда для ничего не подозревающего отца. Нет никакого смысла приводить цитаты из этой безвкусной и отталкивающей пьесы. Однако то же самое характерно и для всех этих трагедий. Например, в «Безумном Геркулесе» герой убивает своих детей на глазах аудитории. В «Эдипе» Иокаста, мать и жена Эдипа, закалывается на сцене, а посланец с ужасающим реализмом рассказывает, как Эдип вырвал себе глаза своими же руками; точно так же в другой пьесе он рассказывает о мучениях и агонии Геркулеса.

Мрачные кошмары этих драм еще сильнее оттеняются яркими описаниями магических и некромантических церемоний, а также диких мест, населенных призраками. Герои Сенеки выбирают эти места для своих кровожадных преступлений – например, в такой зачарованной долине Атрей убивает сыновей Фиеста.

В целом ясно, что автор этих драм целенаправленно пользовался такими приемами, чтобы пощекотать трепещущие нервы читателей и зрителей, доведя их до состояния безумного возбуждения, и наиболее полно удовлетворить их стремление к жестоким и возбуждающим впечатлениям. И поэтому тем более странно встретить посреди этих эффектов и ужасов длинные риторические монологи в духе стоиков. Однако эти пьесы, несмотря на их отталкивающее содержание, возможно, являются верным отражением духовных исканий времен Нерона, так как, согласно Тациту и Светонию, та эпоха видела как низменную и отвратительную чувственность богатых выскочек, так и искренние попытки благородных душ найти новую гуманность и новую религию. Стоицизм обеспечивал философскую поддержку этим усилиям, рациональную основу, в которой они нуждались. Пышная и эмоциональная риторика, в которую автор этих пьес облек стоические идеи, безвкусна и примитивна, однако в ней иногда проскальзывают глубокие и благородные мысли, подобно жемчугу в куче зловонной грязи. Однако рассуждения на эту тему выходят за рамки нашего труда.

Под именем Сенеки до нас дошла и другая драма, совершенно иного рода – «Октавия». Ее тема – несчастная жизнь и смерть Октавии, против своей воли ставшей женой Нерона. В сущности, это то, что в наши дни называется исторической пьесой, хотя ради решения художественных задач факты в ней сжаты, но сами по себе они вполне соответствуют реальности. Сюжет пьесы принадлежит к жанру любовной драмы: благородная Октавия в юности против своей воли была выдана замуж за жестокого Нерона, который затем дал ей развод, чтобы жениться на ее красивой фрейлине Поппее Сабине; негодующий народ восстает, но терпит поражение; сама Октавия, нисколько не повинная в бунте, тем не менее, сослана на пустынный остров, где убита.

Действие развивается быстро, и автор с немалым мастерством держит зрителей в напряжении. Но, что довольно странно, поэт пренебрег отличными возможностями, которые сами напрашивались, – например, он не изобразил встречу двух женщин или сопротивление Нерону со стороны его бывшей жены. Кроме того, образ Октавии представлен почти так же, как ее описывал Тацит: она играет пассивную роль невинной и страдающей женщины, совсем не драматическую фигуру – и вся ее длинная роль состоит в одной долгой жалобе на свою злосчастную судьбу и на жестокость Нерона. Истинный драматург сделал бы из этого материала великое произведение, пользуясь напрашивающимися разительными контрастами: чувственный тиран Нерон – невинная страдалица Октавия, без всякого повода обреченная на ссылку и смерть; Сенека, благородный философ, советующий своему бывшему воспитаннику и ученику проявить разумную умеренность и уважение к брачным узам, – привлекательная и порочная Поппея, своей красотой покоряющая слабого и жалкого Нерона; негодующий народ, встающий на защиту Октавии; и, наконец, жестокая расправа с восставшим народом, отчаяние Октавии, ее прощание с миром и мольба об облегчении в виде смерти (отчаяние Октавии – один из элементов, который, согласно Шопенгауэру, необходим для настоящей трагедии). Из этого получилась бы великолепная драма. Однако поэт (кто бы он ни был) из этого сюжета сделал всего-навсего драматическую поэму для чтения, а не для постановки: все ее эффекты тонут (как и эффекты в других драмах Сенеки) в потоках лирики и риторики. Но в «Октавии» мы не видим той шокирующей безвкусицы, тех ужасающих кошмаров, которые омрачают упомянутые выше трагедии.

Приведем несколько отрывков из «Октавии». Вот сцена, в которой Сенека пытается переубедить своего бывшего ученика Нерона (533 и далее):

С е н е к а.
Божественным потомством дом наполнит твой.
Дочь бога, украшенье рода Клавдиев,
Юнона, ложе с братом разделившая.
Н е р о н.
Нет, я не верю дочери развратницы,
К тому ж и чужд я был всегда Октавии.
С е н е к а.
Но разве можно верить иль не верить ей?
Она юна, стыдливость в ней сильней любви.
Н е р о н.
Я так же понапрасну долго думал сам,
Хоть ненависть ко мне сквозила явная.
В угрюмом взгляде, нраве неприветливом.
Мне отомстить велит обида жгучая.
Супругу я нашел, меня достойную.
Красой и родом: отступить пред ней должны.
Все три богини, что на Иде спорили.
С е н е к а.
Пусть будет мужу верность дорога в жене.
И нрав стыдливый: неподвластны времени.
И вечны те лишь блага, что живут в душе,
А красоту уносит каждый день у нас.
Н е р о н.
В одной соединила все достоинства.
Судьба – и мне решила подарить ее.
С е н е к а.
Любовь твоя да сгинет – чтоб ты не был слеп.
Н е р о н.
Любовь? Пред ней бессилен громовержец сам,
Моря и царства Дита – все подвластно ей,
Тиран небес, на землю шлет богов она.
С е н е к а.
Безжалостным крылатым богом сделало.
Любовь людское заблужденье, дав ему.
Палящий факел, лук и стрелы меткие,
Решив, что сын Венеры и Вулкана он.
Но нет, любовь есть сила, жаром вкрадчивым.
Вползающая в душу. Юность – мать ее,
Досуг, дары Фортуны, роскошь – пища ей;
Когда ее лелеять перестанешь ты,
Она, слабея, угасает в краткий срок.
Н е р о н.
А я сужу иначе: без нее ни жизнь,
Ни наслажденье невозможны. Гибели.
Не знает род людской, благодеянием.
Любви творя потомство. Учит кротости.
Зверей она. Так пусть же этот бог несет.
Мой брачный факел и отдаст Поппею мне.
С е н е к а.
Нет, свадьбы этой римлян скорбь не выдержит,
Святое не допустит благочестие.
Н е р о н.
Что ж, сделать не могу я то, что можно всем?
С е н е к а.
Все от людей великих ждут великих дел.
Н е р о н.
Я испытать хочу: довольно ль сил моих,
Чтоб в душах черни дерзкую приязнь сломить.
С е н е к а.
Тебе пристало воли граждан слушаться.
Н е р о н.
Плох тот властитель, пред которым властна чернь.
С е н е к а.
Ты не уступишь – вправе возроптать народ.
Н е р о н.
Мольбами не добившись, вправе силой брать?
С е н е к а.
«Нет» молвить трудно…
Н е р о н.
Цезаря принудить – грех.
С е н е к а.
Сам откажись.
Н е р о н.
И побежденным будешь слыть.
С е н е к а.
Что нам молва!
Н е р о н.
Но многие ославлены.
С е н е к а.
Кто выше всех, ей страшен.
Н е р о н.
Все ж язвит его!
С е н е к а.
С молвой ты сладишь. Лишь бы дух смягчили твой.
Заслуги тестя, юность, чистый нрав жены.
Н е р о н.
Оставь! Не докучай мне! Наконец, дозволь.
Мне делать то, что порицает Сенека!
И так исполнить просьбы римлян медлю я,
Хоть понесла во чреве от меня залог.
Возлюбленная. Что ж обряд наш свадебный.
Назначить медлю я на дни ближайшие?[96]

Другая сцена из «Октавии» при умелой обработке могла бы получиться чрезвычайно эффектной. Поппея рассказывает кормилице, что ее отдых был потревожен страшными и зловещими снами; она полна мрачных предчувствий о надвигающемся несчастье. К сожалению, эта сцена (как и многие другие в этой драме) не проработана до конца и дается лишь намеками. Вот отрывок из нее (690):

К о р м и л и ц а.
Зачем ты вышла из покоя брачного,
Питомица? Куда тайком направилась?
И почему испуг в глазах заплаканных?
День, о котором всех богов молили мы,
Нам воссиял: обрядом брачным связана.
Ты с цезарем, плененным красотой твоей:
Тебе он – победительнице – отдан был.
Воссевши во дворце на ложе гордое,
Как ты была прекрасна! Поразила ты.
Сенат своей красою, когда ладан жгла.
И возливала чистое вино богам,
Закрыв лицо прозрачной тканью огненной,
А рядом, ни на шаг не отступая, шел.
Меж граждан, счастья вам желавших радостно,
Походкой гордой цезарь, и лицо его.
Сияло счастьем – так на ложе вел Пелей.
Фетиду, что из пенных поднялась пучин,
И в радостном согласье небожители.
И боги моря праздновали свадьбу их.
Но отчего искажено лицо твое?
Откуда слезы, бледность и внезапный страх?
П о п п е я.
Минувшей ночи сновиденья мрачные.
И взор и разум, няня, помутили мне:
Бреду без чувств… Как только день мой радостный.
Ночным светилам отдал твердь небесную,
В объятьях тесных моего Нерона я.
Забылась сном; но ненадолго был мне дан.
Покой отрадный. Вижу: толпы скорбные.
Ко мне на свадьбу собрались; бьют в грудь себя.
Матроны Рима, распустивши волосы,
И часто раздается страшный рев трубы,
И мать Нерона, кровью обагренная,
С угрозой потрясает дымным факелом,
Иду за нею, страхом принуждаема, —
Вдруг разверзается земля у ног моих.
Расселиной широкой; я лечу в нее.
И с изумленьем вижу ложе брачное.
Мое… В бессилье на него я падаю,
Гляжу: спешит мой бывший муж с толпой ко мне.
И сын… Криспин в объятья заключил меня.
И ждет, чтоб я на поцелуй ответила, —
Но тут Нерон врывается трепещущий.
И в горло меч ему вонзает с яростью.
Холодный страх объял меня, прервав мой сон.
Сейчас еще я все дрожу от ужаса,
И бьется сердце. Сделал страх немой меня, —
Лишь преданность твоя признанье вырвала.
О, горе! Чем грозят умерших маны мне?
К чему был сон, в котором пролил кровь мой муж?

Хор то негодует на жестокую тиранию Нерона, то воспевает непобедимую силу любви. Он поет о любви так (806):

Для чего затевать понапрасну войну?
Необорна мощь Купидоновых стрел:
Ваш огонь он огнем потушит своим, —
Тот, кто пламя молний нередко гасил,
Кто Юпитера в плен уводил с небес.
Оскорбите его – и придется платить.
Вам кровью своей.
Этот бог гневлив, он терпеть не привык.
И не знает узды:
Это он повелел, чтобы грозный Ахилл.
На лире бряцал,
Он данайцев сломил и Атрида сломил,
Приамово царство поверг он в прах,
Разрушал города. И сейчас душа страшится того,
Что готовит бога жестокая мощь.

В заключение процитируем фрагмент из вступительного монолога Сенеки. В его словах мы слышим скрытый мотив всей трагедии (377):

Фортуна всемогущая! Зачем ты мне,
Довольному своим уделом, лживою.
Улыбкой улыбнулась, вознесла меня?
Чтоб страх узнал я? Чтобы с высоты упал?
Уж лучше жить мне на скалистой Корсике,
Как прежде, вдалеке от глаз завистливых,
Где сам себе принадлежал мой вольный дух.
Всегда досуг имел я для излюбленных.
Занятий. Наблюдать мне было радостно.
Красу небес: природа-мать, искусница,
Великие творения создавшая,
Не создала величественней зрелища.
Я наблюдал, как в небе Солнце движется,
И Феба в окруженье звезд блуждающих,
Как в обращенье неба ночь сменяет день,
Как беспределен свод эфира блещущий.
Коль он стареет – к хаосу слепому вновь.
Вернется мир; последний день придет тогда,
И небо, рухнув, погребет весь род людской,
Забывший благочестье, – чтобы вновь земля.
Родить могла бы племя совершенное,
Как в юности, когда Сатурн царил над ней…
В пороках, накопившихся за долгий срок,
Мы тонем, и жестокий век нас всех гнетет,
Когда злодейство и нечестье царствуют.
И одержимы все постыдной похотью,
И к наслажденьям страсть рукою алчною.
Гребет богатства, чтоб пустить их по ветру.

Как бы «Октавия» ни была несовершенна с формальной точки зрения, мы полагаем, что эта драма достойна цитирования, поскольку является не просто подражанием греческим образцам, хотя многим обязана греческой драматургии. Уникальность трагедии в ее теме; нам остается лишь пожелать, чтобы какой-нибудь современный гений взял бы эту же тему, чтобы на ее основе сочинить действительно великую трагедию. Позже мы вновь обратимся к «Октавии» ради изображенных в ней картин нравов при дворе Нерона.


Приписываемые Сенеке драмы не одиноки в обращении к напыщенной риторике и мрачным ужасам. Риторика и ужасы составляют форму и содержание поэзии римского Серебряного века; они были облачены в эпическую форму племянником Сенеки Луканом в его грандиозной поэме о гражданской войне, «Фарсалии». Мы не найдем здесь прелестных описаний эротических сцен; автор сознательно избегает подобных ситуаций, даже когда для них представляется возможность. Лукан тратит всю свою энергию на изображение ужасов войны с обстоятельностью и живописностью, которая временами становится совершенно отталкивающей. Вот, например, несколько моментов из морского сражения под Марселем (iii, 635 и далее):

Крючьями быстро в корму вонзилась железная лапа,

Был ей зацеплен Ликид: он сразу нырнул бы в пучину,
Но помешали друзья, удержав за торчавшие ноги.
Рвется тут надвое он: не тихо кровь заструилась,
Но из разодранных жил забила горячим фонтаном.
Тело жививший поток, по членам различным бежавший,
Перехватила вода. Никогда столь широкой дорогой.
Не изливалася жизнь: на нижней конечности тела.
Смерть охватила давно бескровные ноги героя;
Там же, где печень лежит, где легкие дышат, – надолго.
Гибель препону нашла, и смерть едва овладела.
После упорной борьбы второй половиною тела…
… И смерти пример небывалый.
Взорам явился в тот миг, когда, носами своими.
В море столкнувшись, суда пловца молодого сдавили.
Юноши ребра и грудь от такого удара рассеклись,
И помешать не могли в осколки разбитые кости.
Звону брони на бортах: разодрано чрево, из горла.
С кровью и желчью ползли желудка и легких лохмотья…
Выпустил меткий Лигдам снаряд из пращи балеарской;
Твердым свинцом он пробил виски молодому Тиррену,
Ведшему яростный бой на высоком носу корабельном.
Мышцы снаряд разорвал и с кровью пролившейся очи.
Выпали вдруг из глазниц: стоит боец, пораженный.
Сумраком, вставшим вокруг, и смерным считает сей сумрак[97].

Талант Лукана к мрачным описаниям не ограничивается батальными сценами. Его воображение глубоко погружается в преступления и ужасы в сцене появления фессалийской колдуньи Эрихто (vi, 515 и далее):

Нечестивица мерзко.
Вся отощала от лет, незнакомая ясному небу.
Облик ужасный ее покрывает стигийская бледность,
Клочьями космы гнетут. Если тучи и дождь застилают.
Звезды покровом своим, покидает тогда фессалийка.
Склепов пустынный приют и молнии ловит ночные.
Поступь ее семена пепелит на полях плодородных.
И отравляет она смертоносным дыханием воздух.
Просьб не возносит богам и пеньем смиренным не молит.
Вышних помочь, не хочет и жертв, искупленье несущих,
Ведать, но любит она возжигать погребальное пламя.
На алтарях и со смертных костров похищенный ладан.
Вышние всяческий грех при первом ее заклинаньи.
Ей дозволяют, боясь тот голос вторично услышать.
Души живые людей, еще не лишенные тела,
Сводит в могилу она; и, судьбе вопреки, пресекает.
Смертью насильственной дни; обряд похорон искаженный.
Возле надгробья творит – и трупы бегут из могилы.
Мертвых дымящийся прах, горящие юношей кости.
Из середины костра похищает, а с ними и факел.
Рвет из родительских рук; летящие в сумрачном дыме.
Смертного ложа куски и ставшие пеплом одежды.
Любит она собирать с золою, насыщенной смрадом.
Если же цело в камнях иссушенное мертвое тело,
Влаги в котором уж нет, чья внутренность одеревенела, —
Тут-то над трупом она бушует в неистовстве жадном!
Пальцы вонзает в глаза; застывшие очи ей любо.
Вырвать; на дланях сухих грызет пожелтевшие ногти;
Если удавленник здесь, то веревку со смертною петлей.
Рвет она зубом своим; кромсает висящее тело.
И соскребает кресты; в утробе, размытой дождями,
Роется иль теребит кишки, опаленные солнцем.
Гвозди ворует из рук и черную жидкость из тела —
Тихо сочащийся гной и капли сгустившейся слизи —
И, зацепившись клыком за жилу, на ней повисает.
Если же где на земле валяется труп обнаженный, —
Зверя и птицы быстрей накинется; но не кромсает.
Трупа железом она иль руками, зубов дожидаясь.
Волчьих, и клочья затем вырывает из пасти голодной.
Руки ее не страшатся убийств, когда нужно ей крови,
Бьющей потоком живым из свежеразверстого горла…

Хватит на этом. К приведенным выше цитатам несложно добавить и другие ужасающие картины; но посреди войны, крови и убийств Лукан иногда находит и другие темы. Во второй книге поэмы содержится небольшая сцена, рассказанная в действительно очаровательном и идиллическом стиле, хотя и с несгибаемой суровостью убежденного стоика: речь идет о возвращении Марции к своему первому мужу Катону после смерти Гортенсия, которому Катон отдал ее (ii, 326 и далее):

Феб между тем разогнал холодные сумраки утра,
С шумом раскрылася дверь: непорочная Марция, ныне.
Сжегши Гортенсия прах, рыдая, вбежала к Катону;
Некогда девой она разделила с ним брачное ложе, —
Но, получив от нее трех потомков – награду супруги, —
Отдал пенатам другим Катон ее плодовитость,
Чтобы два дома она материнскою кровью связала.
Здесь, – ибо урна теперь Гортенсия пепел сокрыла, —
С бледным от скорби лицом, волоса по плечам распустивши,
В грудь ударяя себя непрерывно рукой исхудалой,
Пепел сожженья неся, сейчас она так восклицала,
Только печалью своей желая понравиться мужу:
«В дни, когда жаркая кровь, материнские силы кипели,
Я, повинуясь тебе, двух мужей, плодородная, знала.
С чревом усталым теперь, я с исчерпанной грудью вернулась,
Чтоб ни к кому не уйти. Верни договор нерушимый.
Прежнего ложа, Катон; верни мне одно только имя.
Верной жены; на гробнице моей да напишут – «Катона.
Марция», – чтоб века грядущие знали бесспорно,
Как я, тобой отдана, но не изгнана, мужа сменила.
Я к тебе прихожу не как спутница радости или.
Счастья: иду для забот – разделить и труды, и лишенья.
В лагерь позволь мне пойти: безопасность и мир для чего мне?
Будет ли ближе меня Корнелия к битвам гражданским?»
Внял этой речи Катон; и хоть чуждо суровое время.
Брачному ложу, и рок скорей на войну призывает,
Он порешил заключить договор и без пышности праздной.
Строгий обряд совершить, призвав во свидетели вышних.
Здесь вязеницы цветов не висят, как в праздник, у входа,
И на дверных косяках не белеет, спускаясь, повязка;
Свадебных факелов нет, не на ножках из кости слоновой.
Ложе стоит, и покров золотым не сияет узором;
Не запрещает жена, осенив венцом башненосным.
Юной невесты чело, касаться стопою порога.
И покрывала багрец, защищающий стыд новобрачной,
Не закрывает сейчас головы, боязливо склоненной;
Пояс в камнях дорогих не стянул широкой одежды,
Шее достойного нет ожерелья, и с плеч не свисает,
Только предплечья укрыв, с рукавами короткими платье.
Нет! Но супругой была, сохраняя наряд свой печальный,
Так же, как мать сыновей, обнимала заботливо мужа.
Пурпурной шерсти краса под скорбною тканью скрывалась.
Шуток обычных здесь нет; не рассеет угрюмого мужа.
Праздничный шум за столом, по обычаю древних сабинов.
Не было подле семьи, не сошлись на свадьбу родные:
Так обвенчались в тиши, довольствуясь Брутом за свата.
Космы Катон запустил на своей голове непорочной.
И на суровом лице запретил появляться веселью;
С дня, как впервые узрел оружие яростной брани,
Стричь перестав, седины спустил на лоб непреклонный.
И борода у него отрастала, как знаменье скорби.
Время имел только он, лишенный пристрастья и гнева,
Весь человеческий род оплакивать. К старому ложу.
Не прикоснулся он вновь; даже праведной связи враждебна.
Воля его. Таковы и нрав, и ученье Катона:
Меру хранить, предел соблюдать, идти за природой,
Родине жизнь отдавать; себя неуклонно считал он.
Не для себя одного, но для целого мира рожденным.
Пир его – голод смирить; чертога великолепье —
Крышу иметь над собой в непогоду; богатое платье —
Грубую тогу надеть, по обычаю римских квиритов.
Да и в утехах любви лишь одно продолжение рода.
Он признавал. Был он Риму отцом, был Риму супругом;
Чести незыблемой страж; справедливости верный блюститель;
Общего блага борец; ни в единый поступок Катона.
Не проникало вовек, чтобы тешить себя, сластолюбье.

Мы привели этот отрывок в качестве верного и трогательного примера стоической концепции любви и брака. (Легко увидеть влияние этих концепций на раннее христианство.) Будучи вполне последователен, Лукан не интересуется фигурой Клеопатры; в ней он видит лишь бесстыдную потаскуху, которая покорила даже могучего Цезаря:

В водах левкадских и впрямь опасенье возникло такое, —
Как бы весь мир не взяла нам чуждая женщина в руки!
Дерзость дала ей та ночь, какую впервые на ложе.
Наших вождей провела распутная дочь Птолемея.
Кто же тебе любовь не простит, безумный Антоний,
Если и Цезаря грудь, суровую, пламя палило?
Если безумьем своим, своей необузданной страстью.
В том же дворце, где еще обитали маны Помпея,
Этот развратник, в крови фессалийских побоищ, любовью.
Стал заниматься меж дел и смешал с военной заботой.
И недозволенный блуд, и потомство помимо супруги?..
Просьбам лицо помогло, заключает распутница – взором.
И, соблазнивши судью, нечестивую ночь с ним проводит.

Так в десятой книге (66 и далее) он пишет о египетской чаровнице, не сказав ни слова о ее физической красоте: Лукан, суровый юный стоик, презирал подобные вещи. Вместо этого он нередко пересказывает общие места стоического учения: восхваляет беззаботный сон бедняков (v, 527 и далее), клеймит роскошь и чувственность (iv, 373 и далее).


На царствование Нерона приходятся также жизнь и труды Персия. Персий вел образ жизни ученого затворника в кружке друзей, как и он сам, близких к стоицизму, и умер от желудочной болезни в возрасте 29 или 30 лет. Шесть его сатир едва ли заслуживали бы упоминания в нашей книге, если бы не прелестный автобиографический фрагмент из пятой сатиры.

Мы уже говорили выше, что очень немногие римляне умели подавлять в себе гомосексуальные наклонности. Древний биограф подчеркивает «стройную фигуру и тонкие нежные черты» Персия. Известно также, что он рано лишился отца, рос среди женщин-родственниц и ни разу в жизни не познал женщину, – это вполне объясняет раздраженную неприязнь к гетеросексуальной любви, которая то и дело проскальзывает в его поэзии. Мы склонны предположить, что его склонности распространялись исключительно на мужчин: при отсутствии каких-либо доказательств мы, естественно, не можем говорить о его гомосексуальности. Вот что пишет он сам (v, 19 и далее):

Я же на то и не бью, чтобы ребяческим вздором.
Лист у меня распухал, лишь весу способный дать дыму.
Тайно скажу: пред тобой я теперь, по внушенью Камены,
Грудь желаю раскрыть и частью, какою владеешь.
Ты души у меня, Корнут, показать тебе, милый.
Друг мой, отрадно: ведь ты распознать ударяя искусен,
Где тугое звенит, где пестрых речений покрышка.
К этому сто голосов испрашивать я бы решился,
Чтобы, насколько тебя в извивах души впечатлел я,
Высказать ясно я мог и то все выразить словом,
Что таится в тиши неизрекаемо в сердце.
Как боязливо впервой я хранительный пурпур оставил,
И препоясанным в дар я ларам буллу повесил;
Как провожатых привет и тоги подол уже белый.
Дозволяли глазам по всей разбегаться Субуре;
Где так сомнителен путь и в неведеньи жизни ошибка.
По разветвленным путям пугливые души уводит,
Я приютился к тебе: и нежные годы приемлешь.
Ты, Корнут, как Сократ на груди: тут ловко и тихо.
Приложенное правило сгладило нрава неровность,
И укрощается разумом дух и старается сдаться,
И под твоим он перстом получает облик изящный.
Помню ведь я, как с тобою мы долгие дни проводили,
И с тобой за столом коротали мы с вечера ночи;
Дело одно и покой сообща делили мы оба,
И за важным столом нараспашку пускали мы скромность.
Не сомневайся и в том, что обоих в надежном союзе.
Наши сочувственны дни и одной предводимы звездою:
Хоть и правду хранящая парка нам взвесила время.
На уравненных Весах иль час рождения верных.
Меж Близнецов поделил двоих одинаковый жребий,
И Сатурна грозу сокрушаем мы общим Зевесом;
Что с тобой за звезда меня сочетает, не знаю[98].

Смысл этого трогательного признания благодарности ученика учителю состоит в том, что, по словам Персия, когда он вырос, то мог направить свои взоры на Субуру (где в основном жили проститутки), но предпочел углубиться в философию под руководством своего возлюбленного и почитаемого учителя. Если Персий говорит, что учитель любил его любовью Сократа, речь в крайнем случае идет о высокодуховной форме гомосексуализма. Вряд ли стоит прибавлять, что это была слишком возвышенная любовь, чтобы содержать какие-либо сознательные проявления сексуальности.

Персий платит своему наставнику такой утонченнейшей данью (v, 63 и далее):

Ты же любишь бледнеть, над страницами сидя ночными,
Ибо, уча молодежь, в очищенный слух ей влагаешь.
Ты Клеанта посев: и старый, и малый ищите.
Верную цель для души и напутствие бедным сединам![99]

Эти слова можно бросить в лицо тем, кто воображает, что старикам бессмысленно чему-либо учиться, и кто непрестанно выступает за «обучение молодых у молодых».


Эпическая поэзия в посленероновскую эпоху в основном сохраняет стиль и вкус времен Нерона. Ее основные представители – Валерий Флакк, Силий Италик и Стаций; у всех троих Риббек усматривает склонность к демоническим персонажам и сценам, к темным силам зла и безумию, к ужасам подземного мира и к ярким описаниям грандиозных битв и причудливых и отвратительных смертей.

Из них троих для задач нашего труда наименьший интерес представляет Валерий Флакк, пытавшийся перевести на латынь поэму Аполлония Родосского об аргонавтах. Этот перевод дошел до нас не полностью: он обрывается в том месте, когда Медея начинает подозревать Ясона в неверности. В основу сюжета, разумеется, положен знаменитый миф о плавании аргонавтов и похищении с помощью Медеи золотого руна; но нас в основном интересуют несколько небольших сцен, сочиненных римским поэтом и характерных для него и для его эпохи. Например, Пелей прощается со своим маленьким сыном Ахиллом вечером накануне отплытия «Арго» – должно быть, точно так же, как прощались римляне со своими близкими, отправляясь сражаться во славу империи в Азии или в далекой Галлии. Эта коротенькая сценка полна глубоких и нежных чувств. Преданный кентавр Хирон, учитель юного Ахилла, спускается с гор и указывает отцу на взывающего к нему сына. «Мальчик, поняв, что отец узнал его голос, и увидев, что тот спешит к нему с раскрытыми объятиями, подбежал к нему и повис у него на шее в долгом и жадном объятии». Мальчик с восхищением глядит на героев. Он вслушивается в их возвышенные беседы, ему позволяют посмотреть и потрогать львиную шкуру Геракла. Пелей нежно целует сына и призывает на него благословение небес; затем он дает Хирону последние наставления по воспитанию мальчика – тот должен обучиться войнам и искусству сражения, практиковаться в охоте и метании стрел (i, 255 и далее).

Наряду со сценами нежной привязанности поэма содержит и описания ужасающих битв, которые – при сравнении с соответствующими сценами в оригинальной поэме Аполлония – выразительно иллюстрируют римские вкусы. (Примеры подобных сцен – iii, 15 – 361 и vi, 317–385.) Особенно интересно то, что римский поэт изображает личность Медеи с намного большей проницательностью, чем греческий: оба они верно и тонко рисуют происходящий в ее душе конфликт между только что зародившейся любовью к Ясону и верностью своему народу, но Валерий Флакк описывает рождение и развитие ее любви намного более умело. Он – сын более поздней эпохи, знакомой с опытным и проницательным взглядом Овидия и Проперция на женщин.


Произведение другого рода представляет собой «Пуника» Силия Италика, историческая, или, точнее, национальная эпическая поэма. «Пуника» задумывалась как продолжение «Энеиды»: она воспевает героические труды римского народа и его вождей в войне с Ганнибалом. Мы упоминаем ее здесь, потому что она напоминает поэму Лукана (и в некоторой степени использует те же формальные приемы) в том, что стремится напомнить слабому и посредственному настоящему о величественном прошлом. Вся поэма полна стоических представлений и убеждений:

О, римлянин, если б ты перенес успех столь стойко,
Как перенес пораженье! Пусть это будет последнее!
Да не захотят всемогущие боги вновь испытывать племя.
троянское.
Столь же могучими войнами! Хватит оплакивать,
Рим, свою участь. Гордись лучше ранами —
Они лавры твои. Ни один век грядущий.
Не сравнится с этим в величии. Победы погубят тебя,
Лишь пораженья сохранят твою доблесть.

Такими словами (ix, 346) поэт оплакивает поражение римлян при Каннах. Этих строк вполне достаточно, чтобы дать представление о возвышенных духовных побуждениях, переполняющих всю поэму. Поэт-стоик, осуждающий свой век, так завершает выполненное во вполне гомеровском духе описание битвы при Каннах (х, 657 и далее):

Таков Рим был в те дни. И если гибель твоя, Карфаген,
Погубит и римскую доблесть, пусть бы остался ты жив!

Как и следовало ожидать, поэма полна бряцанием оружия и пылом яростных битв; подобные сцены изображаются с тем же формальным мастерством, какое мы видим в сочинениях Сенеки и Лукана.

Вот несколько примеров. Героический Сцевола в битве при Каннах поражен в лицо камнем, брошенным карфагенянином (ix, 397):

Удар сокрушил ему челюсть,
Кожу с лица сорвало; перемешавшись с мозгами,
Хлынула кровь через ноздри; в черном гное.
Из разбитого черепа и размозженных глазниц утонули глаза.

Еще более ужасающей выглядит сцена, в которой карфагеняне пытают раба, убившего Гасдрубала (i, 169 и далее):

Свирепые карфагеняне, в гневе взъярясь.

(Чем знаменит сей народ), ускорили пытки:
Огонь, раскаленная сталь, бич неустанный.
Поражают дрожащую плоть, счет ударам на тысячу.
Пытчика руки жестоки, в муках.
Трепещет все тело, пламя сжигает.
Разверстые раны – о ужас! Все члены распяты.
Со зверским уменьем, и до крайних пределов.
Пытка стремится дойти. Кровь покинула жилы,
Кости кипят и дымятся в сгорающих членах.
Но не смиряется дух. Пленник смеется,
Словно та боль – не его, он палачей упрекает,
Чтоб усилья удвоили, смерть на кресте призывает.

Интересно сопоставить эту кошмарную сцену с описанием, приведенным у Ливия (xxi), который лаконично рассказывает, что убийца смеялся во время пыток, так как его мучения затмевала радость от удачного выполнения задачи. Все жестокие подробности – плод фантазии Силия, хорошо знавшего вкусы и запросы своих читателей.

Точно так же мы не должны забывать об эпохе, в которую жил Силий, когда читаем панегирик Лелия Сципиону (xv, 274 и далее): Лелий восхваляет своего друга за то, что после того как войско схватило девушку, помолвленную с испанским главарем, тот забрал ее в счет своей доли и отправил ее, невредимую, к жениху. Римлянину эпохи Домициана такой поступок казался блестящим и геройским.

Лелий воскликнул: «О доблестный вождь!
Славлю твое благородство! Перед тобою склонятся.
Даже герои великие, в легендах живущие вечно.
Пусть Агамемнон флот снарядил в тысячу палуб,
Пусть Ахиллес Север привел Югу на помощь,
Но женские чары разбили их договор справедливый.
В каждом шатре, что пред Троей герои воздвигли,
По пленнице было. По твоей же воле осталась.
Дева эта заморская непорочней Кассандры».

Поэт мало заботится об исторической достоверности, когда желает донести до читателя свои идеи. Ганнибал, прощаясь с женой, говорит совершенно как римский стоик (iii, 133):

Моя верная супруга, забудь свои злые предчувствия.
В годы войны и мира судьбой нам отпущены сроки:
С самого часа рожденья все мы на смерть обречены.

Силий предстает перед нами как истинный стоик-нравоучитель, изображая моральный конфликт в душе Сципиона Младшего (xv, 20 и далее), когда тот размышляет, должен ли он взять на себя трудное командование в Испании. Как и в знаменитой притче о Геракле на распутье (в изложении Ксенофона), Сципиону являются Добродетель и Удовольствие: они вступают в риторическое состязание друг с другом, подобно суровому стоику и жизнерадостному эпикурейцу, пытаясь увлечь героя своими противоположными идеалами. Удовольствие заключает свою речь таким расхожим нравоучением:

Слова запомни мои – твоя жизнь пролетит в один миг,
Второго ж рожденья не будет. Дни утекают. Смерть.
Идет на тебя как волна; всего, чем ты в жизни богат,
Лишишься, уйдешь когда ты к теням. А в смертный свой час.
Кто не оплакивал радостей, которые сам упустил?

Добродетель возражает ему так:

Ни гневная воля богов, ни стрелы врагов.
Не наносят столько вреда, как сладкие речи твои.
Пьянство и роскошь идут за тобой,
И бесчестье на черных крылах всюду кружится, где ты.
Я же путь указую доблести, гимнам и славе.
Честь и победа крылатая – спутники также мои.
Триумфы в лавровых листьях возносят меня к небесам.

Сципион следует за Добродетелью, как и обязан был сделать, но последнее слово остается за Удовольствием, которое пророчествует:

Придет мое время, то время,
Когда Рим дань мне принести возжелает,
Славя подобострастно только меня лишь одно.

Силий разрабатывает идею о Добродетели во многих запоминающихся сценах, которые в наши дни незаслуженно забыты: кроме ученых-профессионалов, «Пунику» больше никто не читает. Между тем это важная и значительная поэма. Например, мы видим знаменосца, тратящего последние силы на спасение орла[100] от врагов; смертельно раненный, он без сил падает на землю, но в конце концов заставляет себя зарыть свою ношу в землю; последняя искра жизни покидает его в то мгновение, когда он завершает свою задачу, и он навсегда погружается в священный сон. Такая преданность перед лицом смерти, угрюмо говорит Силий, сейчас известна лишь номинально (i, 329). В другом эпизоде (xiv, 148 и далее) проявляется благородная человечность стоического учения. С этрусским воином, захваченным карфагенянами у Тразименского озера, милостиво обращаются и отпускают домой. Он возвращается в римскую армию и сражается против карфагенян в Сицилии, где по воле случая встречается с пленившим его карфагенянином и поражает его, не узнав. Тот срывает шлем, закрывавший его лицо, и просит пощады. Этруск в изумлении узнает друга.

Воин этрусский отбросил свой меч.
Стоны и слезы душили его, но все ж он произнес:
«Мольбы мне твои ни к чему. Я пощажу твою жизнь.
Долг мой – спасти врага. Быть верным.
Всегда и везде – вот удел и признак.
Бойца; ты подарил мне жизнь.
Прежде, спасши меня; теперь мой черед спасать.
Пусть поразит меня злая судьба,
Пусть я буду ввергнут в мрачный Аид,
Если десница моя не откроет тебе проход.
Сквозь огонь и потоки воды». Так он сказал.
И поднял врага, заплатив жизнью в обмен на жизнь.

Тем же духом пронизан и монолог Чести (xiii, 281 и далее):

Из-под высоких небес.
Честь взирает на мир, вгоняя трепет в сердца предавших ее.
Голос негромкий ее тайно звенит в их ушах:
«Острые бросьте мечи! Вспомните про свой долг!
Не запятнайте вы Честь – она сильнее царей.
Кто разрушит священный союз.
В смутные времена, надежды друга предав,
Да будут тогда ему жизнь, семья и родной очаг.
Мучением навсегда: не будет покоя он знать.
Ни на земле, ни на воде. Станут пыткою день и ночь.
В бегстве от Чести разгневанной и сурового мщенья ее.

В этих словах выражается почти что христианское отношение человека к человеку: несложно понять, почему исследователи постоянно утверждают, что наиболее подлинные христианские доктрины в конечном счете развились из римского стоицизма. В «Пунике», посреди заполняющих ее кровожадных описаний мучений и смертей, встречается много благородных и гуманных призывов, а нам известно, что ее автор был другом стоика Корнута, которого мы уже встречали как учителя и друга Персия. Даже и сегодня мы можем подвести итог словами Риббека: «Поэма дышит дружелюбным и просвещенным духом, а ее автор вдохновлялся теми принципами, которые привели к величию Рима». Следует уточнить, что дух дружелюбия впервые явился в стоической философии и что своим возвышением Рим обязан совсем другим принципам.


Третий эпический поэт домициановской эпохи – Стаций. Он родился в Неаполе, но в юности переехал в Рим, где получил прекрасное образование. Чтение не сделало его моралистом: он принимал мир таким, каков он есть. Его интересы и чаяния лежали в пределах императорского двора, и он добился популярности в домах богатой знати благодаря своему поразительному таланту к изящным импровизациям. Он мог мгновенно сочинить прелестное стихотворение на любую тему – от воспевания красот залива Сорренто до первой стрижки императорского пажа Эарина; по просьбе знакомого он мог написать изысканную свадебную песню, полную мифологических аллюзий, или патетическую элегию на смерть родственника. Эти милые безделки он собрал позже под названием «Сильвы»; мы рассмотрим их чуть ниже.

Стаций особенно прославился своей эпической поэмой «Фиваида», в которой со всем формальным мастерством Серебряного века переосмысливается старый греческий миф о семерых против Фив. Этот сюжет Риббек называет «мелодрамой о преступлениях и кровопролитиях». Поэма не выдерживает сравнения с любимым национальным эпосом римлян, «Энеидой» Вергилия, хотя Стаций уверяет сам себя, что создал нечто почти столь же великое. Тем не менее, среди битв и ужасов в поэме попадаются сцены, несущие в себе характерный шарм других произведений Стация. Вот, например, монолог юного героя Партенопея, еще совсем мальчика, – он описывается со всем изяществом и нежностью, какие под силу Стацию (iv, 251 и далее):

Ликом прекрасней его из идущих в суровую распрю.
Не было – так в нем цвела благодать красоты превосходной,
И не отсутствовал пыл, – когда б только возраст был крепче!
В ком из властительниц рощ, из богинь, посвященных.
потомкам,
В ком из древесных божеств не зажег он страсти великое пламя?
Видя, как отрок в тени меналийской траву приминает.
Легким касаньем шагов, сама Диана прощала.
Прежней сопутнице (так говорят) и диктейские стрелы.
В туд амиклейский вложив, ему рамена оснащала.
Дерзкою к Марсу пронзен любовью, он устремился.
В битву, горя услыхать рога, и пылью сраженья.
Русую прядь осквернить, и, врага поразив, воротиться.
С пленным конем: постылы ему дубравы, и стыдно,
Что человечьей досель не прославил он стрел своих кровью[101].

Он снова появляется в песне vi, 561 и далее:

…Партенопея Аркадца.
Кличут, и вспыхнувший шум по кругам переполненным.
бродит.
Матери бег знаменит: кому Аталанты Менальской.
Редкая слава и шаг неизвестны, которого было.
Не одолеть женихам? Знаменитая матерь и сына.
Обременяет, но тот – и сам знаменит: безоружным.
Гоном (молва говорит) оленей в ликейских долинах.
Он добывал и бегом настигал запущенный камень.
Ждали его, и он, наконец, меж толпою летучим.
Шагом мелькнув, разомкнул хламиды злато витое.
Тело его блеснуло, и вся обнаружилась прелесть.
Членов: и развитость плеч, и персей не меньшая гладкость,
Чем у ланит, – и лицо померкло в сравнении с целым.
Сам он, однако, хвалы красоте презирает и гонит.
Прочь восхищенных. Но вот он к Палладиной горсти со.
знаньем.
Дела прибег и – померк, натершись жирной оливой…

Смерть этого юноши трогательно описывается в одной из следующих книг поэмы.

Поэма верна своей эпохе. В ней непрерывно встречаются сцены преступлений и кровопролития. Важный пример – убийство лемноссцев их женами, описанное в книге v. Лемниянка Поликсо поднимает своих подруг на борьбу с мужской несправедливостью словами, напоминающими нам об аристофановской Лисистрате (v, 104 и далее):

Страшную месть по внушенью богов и заслуженной скорби,
Вдовые, вам – о, крепитесь душой и пол свой забудьте! —
Ныне, лемниянки, я предлагаю. Коль горько пустые.
Вечно дома охранять и следить, как вянут позорно.
В долгих слезах и юности цвет, и бесплодные лета, —
Верьте мне, я – дорогу нашла (и знаменья были!),
Как обновить Венеру; но вы преисполнитесь силы,
Равной страданьям, и в ней я должна быть уверена твердо.
Третья белеет зима, – кто узы брачные носит.
Или на ложе почтен потаенном? Чью грудь согревает Муж?
И страдания чьи лучине возможно увидеть?
Или же чьи-то мольбы, признайтесь, в законные сроки.
Вдруг понесли? – Но один сопрягаться и зверю, и птице.
Способ. О немощь, увы! Но грек для отмщенья возмог же.
Девам – отец – вручить мечи и, великим страданьям.
Радуясь, юношей сны беззаботные кровью окрасить?

Ее речь вдохновляет женщин принести ужасную клятву убить мужей (v, 152):

В лиственной роще… – сия высокую кладку Минервы.
Роща густая с земли укрывала, а сверху давила.
Мощная круча, и свет погибал от мрака двойного —
Здесь освятили союз: Энио браннолюбая, клятву.
Ты принимала, с тобой – Церера подземная; вышли.
Стикса богини, раскрыв Ахеронт; но тайная всюду.
К битве Венера влекла, жгла Венера, Венера ярила.
Тут же и кровь пролилась: супруга Харопа выводит.
Сына, – к нему подступив и десницы с жадным железом.
Все как одна устремив, удивленное сердце пронзают,
Сладостное совершить злодеянье живою клянутся Кровью, и свежая тень над матерью реет кругами.

Мужья возвращаются домой, ничего не подозревая (v, 186):

Расположившись в домах и в рощах священных укрывшись,
Яствам богатым мужи предавались, до дна осушали.
Емкое золото чаш и неспешно стримонские битвы,
Или Родопу, иль труд, снесенный под Гемом студеным,
Перечисляли меж тем. И жены, преступное племя,
С ними, сплетясь меж веселых пиров, с превеликой охотой.
Все возлегли: в последнюю ночь дала Киферея.
(Кроткая!) женам мужей и за долгое время – недолгий.
Мир бесполезный и пыл последний вдохнула в несчастных.

Наступает ночь; женщины переходят от любви к убийствам. (Подобная тема превосходно соответствовала временам, когда писал Стаций.) Чтобы дать полное представление об этой сцене садистской жестокости, хватит пары примеров (v, 207 и далее):

…Безумная Горга, воздвигшись.
Над оплетенным листвой на коврах, набросанных грудой,
И выдыхающим во сне распиравшие вина Элимом,
Ран намечала места меж складок одежды, но мужа.
Сон, несущий беду, пред натиском смерти оставил.
Он, смятенный, врага не признав разбуженным оком,
Обнял супругу, но та, ударив немедленно, мужу.
В спину вонзалась, пока железо собственной грудью.
Не ощутила. И так преступленье свершилось; откинув.
Все еще ласковый лик со взглядом живым, прошептал он:
«Горга…» – и рук не разъял, преступную шею обнявших.

И еще (v, 252 и далее):

В ложе вдавились лицом одни, у других – рукояти.
В персях пронзенных торчат и копий сломившихся древки,
Там – разодранные мечами одежды на трупах.
Чаши лежат на боку, убийством залиты яства;
И у того, кто жаждой горел, из пронзенного горла.
С кровью смешавшийся Вакх стекал в осушенный кубок.
Там отряды юнцов и не подлежащих оружью.
Старцев толпа, и живые еще, лежащие поверх.
Отчих стонущих уст, младенцы со всхлипом предсмертным.
Дух испускали.

Сцены такого рода следуют одна за другой, вплоть до самой отвратительной (viii, 751 и далее) – когда кровожадный Тидей заставляет своих людей отрубить врагу голову, после чего в безумной ярости впивается в нее зубами.

Но мы не станем закрывать «Фиваиду» на этой омерзительной картине, чтобы не оставлять у наших читателей впечатления, будто вся поэма состоит из подобных сцен, ибо они не поверят, что поэту удавались и совсем другие темы. Вот противоположный пример – печальная сцена, в которой нежно изображается женский характер (viii, 636 и далее):

Так они речи плели. Но от шума внезапного скорбный.
Дом ужаснулся; несут отбитого с вящей натугой.
Атиса, – юноша жил, но крови почти не осталось,
Рану сжимала рука, голова бессильно свисала.
С края щита, волоса перепутались, лоб закрывая.
Первою видит его Иокаста, – трепеща, Исмену.
Милую кличет: молил лишь об этом кончавшийся голос.
Зятя, из уст ледяных одно лишь еще вылетало.
Имя невесты. Вопят служанки, к ланитам взметнула.
Дева персты, – безжалостный стыд не пускает, но гонит.
Мать: предсмертной мольбе не смогла отказать Иокаста, —
Дочь привела и лицо ей открыла. Пред самою смертью,
Званый четырежды, взор и угасшие очи отважно.
Поднял, – и только ее, позабыв и о свете небесном,
Видит, но взора лицом любимым не может насытить.
Так как и матерь была далеко, и скончался прекрасной.
Смертью отец, – невесте обряд печальный доверен:
Вежды прикрыть. И она, уже ото всех удалившись,
Горестный стон издала и очи в слезах утопила.

Она ведет себя как знатная римская девушка, приученная скрывать свои чувства, – девушки такого типа, конечно, еще существовали во времена поэта.


До нас дошел также интересный отрывок из «Ахиллеиды» Стация. Достойно крайнего сожаления, что произведение осталось незаконченным, так как в нем поэт предстает перед нами с самой лучшей стороны. Он повествует о юности Ахилла: мальчик, живя под присмотром кентавра Хирона, вместе со своим другом Патроклом отправляется на охоту, или купается в реке под надзором Хирона, или после трапезы играет на лире и поет старинные песни о героях. Его мать Фетида, тревожась за сына, старается не пустить его на Троянскую войну, нарядив его женщиной и отвезя ко двору Ликомеда. Там он живет как девушка среди других девушек, но вскоре в нем пробуждается мужское начало, он влюбляется в Деидамию, красивейшую из своих подруг, и в ночной любовной сцене открывает ей свою личность и овладевает ею. Далее поэма рассказывает, как прибывают греческие послы и как они посредством хитрости находят юного героя. Он присоединяется к ним; рассказав отцу Деидамии, кто он такой, он просит ее руки и, после того как его сватовство одобрено, оставляет под опекой старика внука. Сам же он отправляется на войну, с которой уже не вернется.

Как говорит Риббек, здесь Стаций пользуется прелестным эллинистическим искусством миниатюры. А его случайные стихотворения, «Сильвы», пронизаны тем же духом.

Стаций, беспечный уроженец итальянского юга, искусный и образованный стихотворец, жил в том же самом мире, что и Марциал с Ювеналом, но видел его совсем в ином свете, чем эти двое, произведения которых наполнены беспросветным мраком. Создается впечатление, что он наслаждался внешним блеском богатого и напыщенного римского общества, но никогда не пытался более пристально вглядеться в проблемы своей эпохи. Для него было достаточно воспроизводить и приукрашивать ее яркие цвета: загородная вилла или статуя, термы или сад – он мог изящно описать любую внешнюю красоту такого рода. Разумеется, найдется у него и гимн во славу императора, пригласившего его на обед («Сильвы», iv, 2). Для нашего исследования особый интерес представляют его свадебные стихотворения и погребальные элегии, в которых содержится значительно больше личного элемента, чем в других стихах. В этих элегиях поэт выражает сочувствие осиротевшим друзьям словами, полными такта и деликатности (напр., ii, 1; iii, 3), а иногда и в виде изысканных миниатюр (напр., ii, 1, 50 и далее); в свадебных песнях порой содержатся сюжетно завершенные рассказы, полные мифологических аллюзий (напр., i, 2). К несчастью, нехватка места не дает нам возможности привести примеры этих изящных стихотворений, как бы ни были они уникальны в своем роде; остается лишь надеяться, что современный поэт когда-нибудь вновь откроет их для мира, забывшего об их красоте. (При чтении свадебных гимнов Стация становится ясно, по крайней мере, одно: даже в период Домициана в Риме все еще встречалась чистая и благородная любовь между супругами.).


Лучше известен современник Стация, поэт Марциал. Мы заводим о нем разговор не потому, что он интересен нам как блестящий мастер эпиграмм, которому столь щедрую оценку дает Лессинг, или как едкий сатирик, часто упоминаемый другими критиками. Мы должны рассматривать Марциала в первую очередь как знатока сексуальной жизни Рима – в этой области он предстает просто кладезем информации. Эту тему он развивает, в сущности, настолько откровенно и неприукрашенно, что в своей книге мы вынуждены отказаться от пересказа всего, что он говорит; ограничимся лишь немногими цитатами.

Марциал с видом знатока рассказывает обо всех возможных разновидностях сексуального поведения: от нормальной любви мужчины к женщине до самых изощренных и причудливых форм разврата. Тем не менее было бы неверно сделать вывод, что сам Марциал был законченным сластолюбцем. Лессинг в своем эссе «Эпиграмма» уже задавался этим вопросом и ответил на него отрицательно. Сам Марциал почти теми же словами, что и Катулл с Овидием, заявляет, что «пусть шаловливы стихи – жизнь безупречна моя» (i, 4). В другом месте он говорит еще выразительнее (i, 33):

Что пишу я стихи не очень скромно.
И не так, чтоб учитель толковал их,
Ты, Корнелий, ворчишь. Но эти книжки,
Точно так же как женам их супруги,
Оскопленными нравиться не могут.
Иль прикажешь любовные мне песни.
Петь совсем не любовными словами?

Весьма справедливо он переадресовывает упреки своей эпохе (iii, 86):

Чтоб не читала совсем ты игривую часть этой книжки,
Я и внушал, и просил, ты же читаешь ее.
Но, коль Панникула ты, непорочная, смотришь с Латином,
То не найдешь ничего худого в книжке. Читай!

Итог своим поэтическим задачам Марциал подводит в эпиграмме viii, 3:

Или сандалий сменить на котурн трагический хочешь,
Или войну воспевать тяжкую в строгих стихах,
Чтобы надутый читал тебя голосом хриплым учитель,
К негодованью девиц и благонравных юнцов?
Пусть это будет писать, кто суров чересчур и степенен.
И освещает кого лампа средь ночи глухой.
Ты же игривый свой стих пропитывай римскою солью,
Чтоб, прочитав его, жизнь нравы узнала свои.

Но об основной цели своих эпиграмм поэт говорит так (х, 33):

Лиц не касаясь, они только пороки громят.

Марциал не приводит подлинных имен, только псевдонимы.


Что нам известно о жизни самого Марциала? Во-первых, родом он из маленького испанского городка Билбила, и он сам знал, что в нем нет римской крови (х, 65):

Почему ты меня – гибера, кельта,
Горожанина Тага – кличешь «братец»?
Или кажемся мы лицом похожи?
Ты гуляешь, завит и напомажен,
Я хожу, как испанец, весь взъерошен;
Каждый день волоски ты вытравляешь,
У меня на ногах, щеках щетина.

Он приехал в Рим в 64 году и попытался обеспечить себе положение и доход адвокатской практикой, но вскоре оставил юриспруденцию, поскольку его сильнее привлекала поэзия. Все же ему пришлось вести тяжелую борьбу, чтобы удержаться на плаву: он горько жалуется (очевидно, исходя из личного опыта), что поэт едва ли может прожить в Риме (iii, 38). Он был вынужден провести долгие годы жизни в положении клиента, зависящего от богатых людей. Ему приходилось угождать знати и богачам, развлекать их на пиршествах меткими шутками и остроумными стихами, приходить к ним ранним утром в надежде получить приглашение на обед вечером и всячески унижаться. Именно посещая сенаторов и всадников, он написал свои первые стихотворения (очевидно, по заказу) и стал распространять их списки среди своих покровителей, получив таким образом известность до того, как выпустил свой первый поэтический сборник. «Его эпиграммы походили на изысканный ликер с его стимулирующим воздействием на нервы – чем крепче, тем лучше» (Риббек). Он встречался со многими известными поэтами своего времени: восхищался Силием Италиком, а Ювенал был его хорошим другом. Вдова Лукана, Полла Аргентария, была для него «царицей» (х, 64), то есть ей, наравне с другими, он был обязан какими-то знаками расположения. Но он оставался бедняком, жил на третьем этаже в большом многоквартирном доме в шумном римском квартале, где его ранним утром будил звук розги школьного учителя по соседству или его громкий голос, отчитывающий учеников. У него было маленькое имение в Сабинской области, но на его бесплодной почве ничего не рождалось, а крыша дома протекала в дождь. Если он приглашал нескольких друзей на обед в Риме (что случалось довольно редко), меню было очень скромным: немного овощей, жареный козленок, тунец, яйца, сыр и фрукты (х, 48; xi, 52). Ему часто приходилось ходить без плаща, и он был вынужден унижаться, выпрашивая плащ у одного из богатых друзей (viii, 28). Вполне естественно, что ему приходилось зависеть от могущественных людей Рима, в том числе и от самого могущественного – императора Домициана; пользуясь любым случаем, он пишет об императоре с такой угодливостью, которая зачастую омерзительна. Но очевидно, что его лесть не имела успеха, так как он ни разу не поблагодарил Домициана за какой-либо дар.

Под конец своей жизни он некоторое время провел в деревне под Аквилегией с другом – без сомнения, отдыхая от своего тягостного статуса зависимого человека. Жизнь на дне приучила его довольствоваться малым. Он так пишет своему другу Юлию Марциалу (х, 47):

Вот что делает жизнь вполне счастливой,
Дорогой Марциал, тебе скажу я:
Не труды и доходы, а наследство;
Постоянный очаг с обильным полем,
Благодушье без тяжб, без скучной тоги,
Тело, смолоду крепкое, здоровье,
Простота в обращеньи с друзьями,
Безыскусственный стол, веселый ужин,
Ночь без пьянства, зато и без заботы,
Ложе скромное без досады нудной,
Сон, в котором вся ночь как миг проходит,
Коль доволен своим ты состояньем,
Коли смерть не страшна и не желанна.

Но жизнь отказывала ему в подобных дарах. Лессинг доказал, что Марциал никогда не был женат, и если иногда он говорит об uxor (жене), то это вовсе не указывает на его собственный брак. Но суждение Риббека слишком жестоко: «Марциал познал счастье и боль, но, видимо, в его жизни не было ни мгновения искренней любви». По меньшей мере у Марциала было несколько близких подруг; кроме того, он питал исключительно глубокие чувства к красоте молоденьких мальчиков и воспел их очарование во многих стихах. Мы должны признать, что у Марциала (от природы бисексуального) гомосексуальная сторона была развита очень сильно. Нам встречается случайное упоминание о мальчике, которого автор скрыл под псевдонимом Диндим (х, 42):

Так еще нежен пушок на щеках твоих, так еще мягок,
Что его может стереть ветер, и солнце, и вздох.
Точно такой же пушок и плод айвы покрывает,
Что начинает блестеть, девичьей тронут рукой.
Каждый раз, как тебя я раз пять поцелую покрепче,
Я бородатым от губ, Диндим, твоих становлюсь.

Он же снова появляется в призыве к участию в сатурналиях (xi, 6):

В пышный праздник Сатурна-серпоносца,
В дни правленья у нас рожка с костями.
Позволяешь ты, – в этом я уверен, —
Вольный Рим, нам шутить стихом игривым.
Улыбнулся ты, значит, нет запрета.
Убирайтесь, унылые заботы:
Говорить будем мы о чем придется.
Безо всяких угрюмых размышлений.
Влей вина мне покрепче, мальчик, в кубок,
Вроде как Пифагор, Нерону милый,
Наливай ты мне, Диндим, да почаще:
Никуда не гожусь я трезвый! Выпью —
И пятнадцать сидит во мне поэтов.
Поцелуев Катулловых ты дай мне,
И, коль дашь мне их столько, сколько счел он,
Воробья ты Катуллова получишь.

Марциал очарован благоуханием этих поцелуев (xi, 8):

Что выдыхает бальзам, сочась с иноземных деревьев,
То, чем кривою струей вылитый дышит шафран,
Дух, что от яблок идет, дозревающих в ящике зимнем,
 И от роскошных полей, вешней покрытых листвой;
И от шелков, что лежат в тисках госпожи Палатина,
От янтаря, что согрет теплою девы рукой;
И от амфоры, вдали разбитой, с темным фалерном,
И от садов, где цветы пчел сицилийских полны;
Запах от Косма духов в алебастре алтарных курений,
И от венка, что упал свежим с волос богача.
Перечисленье к чему? Будет мало. Но все сочетай ты:
Утренний так поцелуй мальчика пахнет у нас.

В стихотворении xi, 73 содержится грубое признание, которое мы не можем пропустить, оценивая личность поэта:

Лигд, обещаешь всегда ты ко мне прийти на свиданье,
И назначаешь когда, и назначаешь куда.
Тщетно лежу я и жду, истомленный мучительной страстью,
И по-иному порой я облегчаю ее.
Что пожелать, вероломный, тебе по заслугам и нравам?
Чтоб тебе зонтик носить, Лигд, за кривой госпожой!

(Точно такое же облегчение от страсти упоминается в стихотворении ii, 43, 14.) Очевидно, Марциал не стремился посвятить себя исключительно любви к женщинам; и вот еще одно важное признание в этом (ix, 67):

Целую ночь я провел с такой шаловливой девчонкой,
Что не способен никто в играх ее превзойти.
Тысячью ласк утомлен, предложил я стать ей мальчишкой,
И согласилась она сразу без всякой мольбы.

Если кого-либо это шокирует, пусть он вспомнит, что не кто иной, как Гете, однажды написал:

Когда мне наскучит девушка, пусть она для меня станет мальчиком.

Но в этой любви к мальчикам содержится очень сильный эстетический элемент. Так, Марциал всегда может сочинить тонкую эпиграмму на прекрасного виночерпия Домициана, мальчика, которого воспевал и Стаций, и лучше всего стиль этих двух поэтов можно сравнить, сопоставив короткие и изящные эпиграммы Марциала с многоречивой помпезной поэмой Стация на эту тему. Вот одно из стихотворений Марциала (ix, 12 [13]):

Имя твое говорит нам о нежном времени вешнем,
Что доставляет грабеж краткий Кекропа пчеле;
Имя твое подобает писать Ацидамии тростью,
И Киферея его радостно вышьет иглой;
Из Эритрейских должны состоять его буквы жемчужин.
Иль из камней Гелиад, что растирали в руке;
Пусть его к звездам несут журавли, начертавши.
крылами;
Имя достойно твое цезарских только палат.

Вот несколько искусных строчек о волосах мальчика, принесенных в жертву (ix, 16):

Зеркало, вестник красы, и волос прелестные пряди.
По обещанью принес богу пергамскому в дар.
Мальчик, какой во дворце милее всего господину,
Имя которого нам напоминает весну.
Благословенна земля, что таким осчастливлена даром!
Не предпочла бы она и Ганимеда кудрей.

Марциал (подобно Катуллу в его свадебной песне) лишает женатого человека права любить мальчиков (xii, 97):

За женой молодой хоть получил ты.
Больше, чем ненасытный муж мечтает, —
Деньги, знатность, воспитанность, невинность,
Все ж изводишься, Басс, на кудряшей ты,
Заведенных на женины же средства.

Вот еще о том же самом (xi, 78):

К женщинам ты обратись, обратись к их объятиям, Виктор,
И к незнакомому ты делу теперь приучись.
Огненный ткут уж покров невесте, готовится дева,
И молодая твоих скоро юнцов острижет.
Только разочек тебе она даст по-прежнему волю,
Остерегаясь еще раны от новой стрелы;
Но продолжаться тому ни мамка, ни мать не позволят,
Скажут они: «Не юнец это тебе, а жена!»

Возможно, что Марциала в конечном счете удерживали от брака подобные соображения. По крайней мере, он говорит (xi, 104): «Прочь убирайся, жена, или нраву нашему следуй». И он ярко описывает те качества, которых требует от любовницы, но, к сожалению, не от непорочной и уважаемой жены. Это стихотворение вполне можно процитировать в современном руководстве по искусству брака…

Были и другие соображения (viii, 12):

Спросите вы, почему мне не надо богатой супруги?
Да не хочу я совсем замуж идти за жену.
Надобно, Приск, чтоб жена была в подчиненье у мужа,
Иначе равенства, верь, между супругами нет.

Конечно, не следует воображать, что Марциал знал женщин чисто теоретически. Разумеется, дело обстояло не так. Он любил женщин, но, чтобы любить женщин, не обязательно быть женатым. Тем не менее он мало говорит о своих романах с женщинами. Можно упомянуть стихотворение ii, 31:

Часто с Хрестиной я спал. «Ну что, хорошо с ней, скажи.
мне?»
«Да, Мариан, ничего лучше не может и быть».

И iii, 33:

Я предпочел бы иметь благородную, если ж откажут,
Вольноотпущенной я буду доволен тогда.
В крайности хватит рабы, но она победит их обеих,
Коль благородна лицом будет она у меня.

Он даже может говорить галантности даме, которую уважает, например, своей патронессе Полле (xi, 89):

Полла, зачем ты венки мне из свежих цветов посылаешь?
Я предпочел бы иметь розы, что смяты тобой.

К концу жизни Марциал вернулся на родину в Испанию; путевые расходы оплатил его друг и покровитель Плиний. Это был прекрасный финал его жизни, но, видимо, она была очень недолгой, так как Плиний упоминает в письме, что он опечален смертью своего дорогого Марциала, случившейся всего лишь через несколько лет после того, как тот уехал в Испанию. Тем не менее поэт провел там несколько спокойных и счастливых лет. Он говорит о женщине по имени Марцелла, подарившей ему поместье, настолько восхищавшее его, что он не обменял бы его и на сады феакийцев (xii, 31). Но вероятно, эта Марцелла была не более чем покровительницей поэта – у нас нет никаких оснований вслед за Лессингом фантазировать, что Марциал женился на ней. Марциал никогда не был женат. В последний раз мы слышим его голос в этом, по-видимому, утешительном письме своему другу Ювеналу в Рим (xii, 18):

Ты теперь, Ювенал, быть может, бродишь.
Беспокойно по всей Субуре шумной.
Топчешь холм ты владычицы Дианы,
И гоняет тебя к порогам знати.
Потогонная тога, и томишься.
Ты, всходя на Большой и Малый Целий.
Я ж опять, декабрей прожив немало,
Принят сельскою Бильбилой родною,
Что горда своим золотом и сталью.
Здесь беспечно живем в трудах приятных.
Мы в Ботерде, в Платее – кельтиберских.
То названия грубые местечек.
Сном глубоким и крепким сплю я, часто.
Даже в третьем часу не пробуждаясь:
Отсыпаюсь теперь я всласть за время,
Что все тридцать годов недосыпал я.
Тоги нет и в помине: надеваю.
Что попало, с поломанных взяв кресел.
Я встаю – в очаге горит приветно.
Куча дров, в дубняке соседнем взятых;
Все уставила ключница горшками.
Тут как тут и охотник.
Ты такого Сам не прочь бы иметь в укромной роще.
Оделяет рабов моих приказчик.
Безбородый, что все остричься хочет[102].
Тут и жить я хочу, и тут скончаться.

Как мы видим, жена здесь не упоминается.

На этом закончим о Марциале. Затратив некоторые усилия на изучение подробностей его частной жизни, мы снова приходим к истине, выраженной Лессингом: «Самые важные биографии каких-либо писателей античного времени важны лишь постольку, поскольку могут пролить свет на их труды». Вывод, к которому мы приходим после знакомства с жизнью Марциала, – его глаза были открыты на все сомнительные и неприятные детали, характерные для его эпохи; он имел массу возможностей для знакомства с этими деталями, но сам он, разумеется, был не таким человеком, чтобы лично испытать многие из тех отвратительных вещей, о которых писал.


Младшим современником Марциала был сатирик Ювенал. О жизни этого человека нам известно еще меньше. Совершенно верно замечание Лессинга: жизнь этого поэта – в его поэзии. Из самих стихотворений Ювенала становится ясно, что он происходил из города вольсков Аквинума, но жизнь в Риме знал очень хорошо. Писать он начал во вполне зрелом возрасте. Он относился к интернациональной жизни в Риме со всеми ее пороками и приманками совсем как провинциал-римлянин старой закалки, то есть осуждал и клеймил ее. Он обладал глубокой и острой проницательностью, хотя был совершенно лишен чувства юмора: от него не скрылся ни один из пороков его эпохи – от освобожденного раба, кичащегося на улицах своим новообретенным богатством, до вкрадчивого охотника за наследством; от человека, равно готового делать женщине детей или дарить удовольствие другому мужчине, до мужеподобной воительницы, потрясающей копьем на арене.

И прежде всего он знал и осуждал всевозможные сексуальные извращения. Именно поэтому он имеет такое значение для нашего исследования. Больше в данный момент нам сказать о нем нечего, потому что в предыдущих главах мы неоднократно использовали обильные свидетельства, содержащиеся в его сатирах. Кроме того, некоторые из его сатир (которые, как и Марциал, он писал откровенными и недвусмысленными словами) невозможно подробно рассматривать в нашей книге. О душевной организации поэта, ответственной за подобные обличения, мы можем сказать следующее: она представляет собой полную противоположность духовному облику Марциала. При всей критике сексуального поведения своих современников Марциал остается другом и поклонником красотымальчиков и женщин. Но все отношение Ювенала пронизано безусловным пессимизмом и отвращением; он не питает ни малейшей симпатии даже к поэзии Проперция и Катулла. Такими словами начинается его знаменитая шестая сатира:

Верю, что в царстве Сатурна Стыдливость с людьми.
пребывала:
Видели долго ее на земле, когда скромным жилищем.
Грот прохладный служил, которого тень заключала.
Вместе весь дом – и огонь, и ларов, и скот, и владельца;
В те времена, что супруга в горах устилала лесное.
Ложе соломой, листвой и шкурами дикого зверя.
Эта жена не такая была, как ты, Цинтия, или.
Та, чьи блестящие взоры смутил воробей бездыханный:
Эта несла свою грудь для питания рослых младенцев,
Вся взлохмачена больше, чем муж, желудями рыгавший…[103]

Только в то время, считает Ювенал, женщины были целомудренны, а браки не осквернялись; едва лишь цивилизация чуть-чуть развилась, чистота нравов испарилась:

С самых старинных времен ведется, мой Постум, обычай.
Портить чужую постель, издеваться над святостью ложа.
Скоро железный век все другие принес преступленья, —
Первых развратников знали уже и в серебряном веке[104].

Следовательно, истинно умный человек никогда не женится. Ювенал доходит до того, что рекомендует читателям, если те желают укоротить себе жизнь чувственными удовольствиями, развлекаться с мальчиками, а не с женщинами (vi, 33) – похоже, эта рекомендация указывает на сильный элемент гомосексуальности в его характере. После этого следует его извращенный и ужасный «Сон о плохих женщинах»; мы не будем пересказывать здесь подробно, потому что обильно цитировали его в предыдущих главах. В нем нет ни изящного юмора (как, например, у Горация), ни проблеска любви к человечеству: читатель в ужасе отшатывается от ледяной предвзятости моральных суждений Ювенала, словно Катон вернулся из ганнибаловских времен или Камилл из эпохи ранней республики, чтобы осудить римлян эпохи Домициана. Судья делает одно важное замечание (которое мы уже цитировали в другом месте); оно появляется в стихотворении vi, 292:

Ныне же терпим мы зло от долгого мира: свирепей.
Войн налегла на нас роскошь и мстит за всех побежденных.
Римская бедность прошла, с этих пор у нас —
все преступленья.
И всевозможный разврат…[105]

Те же старые жалобы о чрезмерности римского богатства и могущества… Но немногие из обличителей понимали, что без них римляне (теперь, когда им больше не приходилось воевать) не поднялись бы на новые высоты гуманности.

Ювенал от природы был убежденным женоненавистником: он питал отвращение не к женщинам какой-либо отдельной эпохи, а к женщинам в целом. Эти чувства проявляются в таких строках, как в стихотворении vi, 161 и далее:

Ты из такой-то толпы ни одной не находишь достойной?
Пусть и красива она, и стройна, плодовита, богата,
С ликами древних предков по портикам, и целомудра.
Больше сабинки, что бой прекращает, власы распустивши,
Словом, редчайшая птица земли, как черная лебедь, —
Вынесешь разве жену, у которой все совершенства?[106]

Аналогично он осуждает и физическую красоту как таковую – не только женскую красоту, но даже миловидность мальчиков, поскольку считает, что она лишь привлекает соблазнителей (х, 289 и далее). А краеугольный камень в его доморощенной деревенской мудрости – заклинание его предков: mens sana in corpore sano («в здоровом теле здоровый дух»). К этому он прибавляет банальную мысль всех нравоучителей (х, 364):

Лишь добродетель дает нам дорогу к спокойствию жизни[107].

Еще одно общее замечание. Ювенал, при всем его женоненавистничестве и пессимизме, в первую очередь был стоиком и участником аристократической оппозиции: вся эта оппозиция, вслед за своим величайшим вождем Тацитом, ненавидела империю и считала своей обязанностью описывать жизнь при императорах самыми черными красками. Это следует помнить всегда при чтении сатир Ювенала.


И наконец, мы должны рассмотреть творчество любопытного и разностороннего автора II века н. э. – Апулея. Мы уже приводили несколько выдержек из его сочинений. Поскольку в данной главе речь идет лишь о римской сексуальной жизни, мы не можем исследовать характерные для Апулея связи с восточным мистицизмом культа Исиды и другими религиозными феноменами его времени. Все же в его романе для нас найдется немало интересного.

Он родился в африканской военной колонии Мадаура, вырос в Карфагене, который в то время был центром риторического образования. Много лет Апулей путешествовал по Греции, посетил Александрию, заехал и в Рим, прежде чем возвращаться домой, в Африку. Его путешествия предоставляли ему превосходные возможности для сочинительства, благодаря им он познакомился со всей современной ему культурой – во всех ее частностях, от риторики до мистицизма, от искусства пересказывать простенькие старинные сказки возвышенным и загадочным языком до бесхитростного удовольствия развлекать слушателей грубыми и забавными анекдотами. И весь этот широкий опыт отразился в его главном сочинении, «Метаморфозах» (то есть «превращениях») – романе, полном бесконечного разнообразия. Общий сюжет книги относительно прост и вполне постижим, но он служит лишь рамкой для множества эпизодов, прелестных коротких рассказов, маленьких мелодрам и непристойных анекдотов, и каждый читатель найдет в нем что-нибудь на свой вкус. Стиль романа представляет собой причудливую смесь варварского многословия и изящной изысканности – практически безнадежно воспроизвести этот эффект при переводе. Ведя речь о содержании книги, мы вынуждены ограничиться лишь разнообразнейшими эротическими темами романа, торопливо сменяющими друг друга.

Основной сюжет почти целиком позаимствован из старой греческой истории, которую использует и Лукиан в своем рассказе «Луций, или Осел». В нем описываются приключения некоего Луция. Интересуясь колдовством, он приезжает в Фессалию. С помощью служанки одной из колдуний он (по ошибке) превращен в осла, но может вернуться в человеческий облик, если съест розы. В поисках роз он попадает в самые безумные приключения, которые и являются истинным содержанием книги. Наконец бедняга находит свои розы, съедает их, возвращается в первоначальный облик и сразу же становится сторонником культа Исиды, которая во сне рассказала ему, как получить освобождение.

Вот и все о сюжете романа. Но мы должны рассмотреть некоторые из многочисленных рассказов, приключений и картин, которыми изобретательный Апулей напичкал свою книгу. Пересказывать их все – значит пересказывать «Метаморфозы» целиком, поэтому мы вынуждены ограничиться немногими примерами. Начнем с самого известного – с чарующего рассказа о Купидоне и Психее, основанного на очень древней индоевропейской волшебной сказке. Мы не будем пересказывать всю фабулу, тем более что она, вероятно, хорошо знакома читателям. Форма, в которой приводит ее Апулей, характерна для его искусства. Очевидно, он хотел приспособить материал к современным вкусам, чтобы сделать его доступным для римских читателей. Поэтому он переделал простенькую народную сказку в феерию, перенасыщенную разнообразнейшими оттенками и подробностями, так же как современный автор возьмет безыскусную сказку братьев Гримм и превратит ее в изысканный балет. Из приведенного отрывка станет ясно, о чем идет речь.

Подобно Элизе в «Лоэнгрине», Психея вынуждена подчиниться воле супруга, который приходит к ней только по ночам. Он просит довериться ему и не пытаться узнать, кто он такой. Но присущее женщине любопытство оказывается неодолимо; коварные сестры убеждают ее, что ее муж – отвратительное чудовище. Как она поступает? Вот что рассказывает Апулей (v, 21):

«Вот и ночь пришла, супруг пришел и, предавшись сначала любовному сражению, погрузился в глубокий сон. Тут Психея слабеет телом и душою, но, подчиняясь жестокой судьбе, собирается с силами и, вынув светильник, взяв в руки бритву, решительно преодолевает женскую робость. Но как только от поднесенного огня осветились тайны постели, видит она нежнейшее и сладчайшее из всех диких зверей чудовище – видит самого Купидона, бога прекрасного, при виде которого даже пламя лампы веселей заиграло и ярче заблестело бритвы святотатственной острие. А сама Психея, устрашенная таким зрелищем, не владеет собой, покрывается смертельной бледностью и, трепеща, опускается на колени, стараясь спрятать оружие, но – в груди своей; она бы и сделала это, если бы оружие, от страха перед таким злодейством выпущенное из дерзновенных рук, не упало. Изнемогая, потеряв всякую надежду, чем дольше всматривается она в красоту божественного лица, тем больше собирается с духом. Видит она золотую голову с пышными волосами, пропитанными амброзией, окружающие молочную шею и пурпурные щеки, изящно опустившиеся завитки локонов, одни с затылка, другие со лба свешивающиеся, от крайнего лучезарного блеска которых сам огонь в светильнике заколебался; за плечами летающего бога росистые перья сверкающим цветком белели, и, хотя крылья находились в покое, кончики нежных и тоненьких перышек трепетными толчками двигались в беспокойстве; остальное тело видит гладким и сияющим; так что Венера могла не раскаиваться, что произвела его на свет. В ногах кровати лежали лук и колчан со стрелами – благодетельное оружие великого бога.

Ненасытная, к тому же и любопытная Психея не сводит глаз с мужниного оружия, осматривает и ощупывает его, вынимает из колчана одну стрелу, кончиком пальца пробует острие, но, сделав более сильное движение дрожащим суставом, глубоко колет себя, так что на поверхности кожи выступают капельки алой крови. Так, сама того не зная, Психея воспылала любовью к богу любви. Разгораясь все большей и большей страстью к богу страсти, она, полная вожделения, наклонилась к нему и торопливо начала осыпать его жаркими и долгими поцелуями, боясь, как бы не прервался сон его. Но пока она, таким блаженством упоенная, рассудком своим не владеющая, волнуется, лампа ее, то ли по негоднейшему предательству, то ли по зловредной зависти, то ли и сама пожелав прикоснуться и как бы поцеловать столь блистательное тело, брызгает с конца фитиля горячим маслом на правое плечо богу. Эх ты, лампа, наглая и дерзкая, презренная прислужница любви, ты обожгла бога, который сам господин всяческого огня! А наверное, впервые изобрел тебя какой-нибудь любовник, чтобы как можно дольше ночью пользоваться предметом своих желаний. Почувствовав ожог, бог вскочил и, увидев запятнанной и нарушенной клятву, быстро освободился от объятий и поцелуев несчастнейшей своей супруги и, не произнеся ни слова, поднялся в воздух».

Но после того, как Психея прошла через разнообразные испытания и наказания, ее воссоединяет с Купидоном сам Юпитер. Эта сцена также очень характерна для Апулея (vi, 22):

«Тогда Юпитер, потрепав Купидона по щеке и поднеся к своему лицу его руку, целует и так говорит ему: «Хоть ты, сынок, господин мой, никогда не оказывал мне должного почтения, присужденного мне собранием богов, а наоборот, грудь мою, где предопределяются законы стихий и чередования светил, часто поражал ударами и нередко позорил грехами земных вожделений, так что пятнал мою честь и доброе имя, заставляя нарушать законы, в особенности Юлиев закон, и общественную нравственность позорными прелюбодеяниями; унизительным образом ты заставлял меня светлый лик мой менять на вид змеи, огня, зверей, птиц и домашнего скота, – но все же, памятуя о своей снисходительности, а также и о том, что ты вырос на моих руках, я исполню все твои желания…»

И Купидон, наконец, женится на Психее, о чем Апулей выразительно говорит: «Так надлежащим образом передана была во власть Купидона Психея». (Эта формула восходит к римскому законодательству, см. главу о браке.)

Римский стиль также прослеживается в использовании обычных безжизненных аллегорий. Так, Венера наказывает Психею, отдав ей в служанки Solicitudo и Tristities (Заботу и Уныние), а перед вратами Венеры Психею встречает прислужница богини по имени Consuetudo (Привычка).

Процитируем еще один эпизод: рассказ из книги ix, 5, который впоследствии использовал Боккаччо:

«Жил один ремесленник в крайней бедности, снискивая пропитание скудным своим заработком. Была у него женка, у которой тоже за душой ничего не было, но которая пользовалась, однако, известностью за крайнее свое распутство. В один прекрасный день, только что выходит он утром на свою работу, как в дом к нему потихоньку пробирается дерзкий любовник. И пока они беззаботно предаются битвам Венеры, неожиданно возвращается муж, ничего не знавший о таких делах, даже не подозревавший ничего подобного. Найдя вход закрытым и запертым, он еще похвалил осторожность своей жены, стучит в дверь и даже свистит, чтобы дать знать о своем присутствии. Тут продувная баба, очень ловкая в таких проделках, выпустив любовника из своих крепких объятий, незаметно прячет его в бочку, которая стояла в углу, наполовину зарытая в землю, но совсем пустая. Потом она отворяет дверь, и не поспел муж переступить порог, как она набрасывается на него с руганью:

– Чего же ты у меня праздно слоняешься попусту, сложивши руки? Чего не идешь, как обычно, на работу? О жизни нашей не радеешь? О пропитании не заботишься? А я, несчастная, день и ночь силы свои надрываю за пряжей, чтобы хоть лампа в нашей конуре светила! Насколько счастливее меня соседка Дафна, которая с утра, наевшись досыта и напившись допьяна, с любовниками валяется!

Муж, сбитый с толку подобным приемом, отвечает:

– В чем дело? Хозяин, у которого мы работаем, занят в суде и нас распустил; но все-таки, как нам пообедать сегодня, я промыслил. Видишь эту бочку? Всегда она пустая, только место даром занимает, и пользы от нее, право, никакой нет, только что в доме от нее теснота. Ну, вот я и продал ее за пять денариев одному человеку, он уже здесь, расплатится сейчас и свою собственность унесет. Так что ты подоткнись и немного помоги мне – надо вытащить ее из земли, чтобы отдать покупателю.

Услышав это, обманщица, сразу сообразив, как воспользоваться подобным обстоятельством, с дерзким смехом отвечает:

– Вот муженек-то достался мне, так муженек! Бойкий торговец: вещь, которую я, баба, дома сидя, когда еще за семь денариев продала, за пять спустил!

Обрадовавшись надбавке, муж спрашивает:

– Кто это тебе столько дал? Она отвечает:

– Да он, дурак ты этакий, давно уже в бочку залез посмотреть хорошенько, крепкая ли она.

Любовник не пропустил мимо ушей слов женщины и, быстро высунувшись, говорит:

– Хочешь ты правду знать, хозяйка? Бочка у тебя чересчур стара и много трещин дала, – затем, обратясь к мужу и как будто не узнавая его, добавляет: – Дай-ка мне сюда, любезный, кто б ты там ни был, поскорей лампу, чтобы я, соскоблив грязь внутри, мог видеть, годится ли она на что-нибудь – ведь деньги-то у меня не краденые, как, по-твоему?

Недолго думая и ничего не подозревая, усердный и примерный супруг этот зажег лампу и говорит:

– Вылезай-ка, брат, и постой себе спокойно, покуда я тебе сам ее хорошенько вычищу.

С этими словами, скинув платье и забрав с собою светильник, принимается он отскребать многолетнюю корку грязи с гнилой посудины. А любовник, молодчик распрекрасный, нагнул жену его к бочке и, пристроившись сверху, безмятежно обрабатывал. Да к тому же распутная эта пройдоха просунула голову в бочку и, издеваясь над мужем, пальцем ему указывает, где скрести, в том месте да в этом месте, да опять в том, да опять в этом, пока не пришли оба дела к концу, и, получив свои семь денариев, злополучный ремесленник принужден был на своей же спине тащить бочку на дом к любовнику своей жены».

В книге viii приводится рассказ о Харите и Тлеполеме, представляющий собой законченный маленький роман. «Метаморфозы» не обходятся и без ужасов, чего требовали современные им вкусы: раба голым привязывают к дереву, обмазывают медом и оставляют на съедение муравьям. «Как только они учуяли сладкий медовый запах, шедший от тела, то, глубоко впиваясь, хотя и мелкими, но бесчисленными и беспрерывными укусами, долго терзали, так что, съевши мясо и внутренности, начисто обглодали все кости, и к зловещему дереву оказался привязанным только сверкающий ослепительной белизной, лишенный всякой мякоти скелет» (viii, 22). Сравните это со следующей речью (vi, 31): «Лучше всего зарежем его [осла] завтра же и, выпотрошив, зашьем ему в середину живота голую девицу, которую он нам предпочел, так, чтобы только одна голова ее была наружу, а все остальное тело девушки скрывалось в звериной шкуре. Затем выставим этого нафаршированного и откормленного осла на какую-нибудь каменистую скалу и предоставим лучам палящего солнца. Таким образом, оба будут претерпевать все то, что вы справедливо постановили. Осел подвергнется давно уже заслуженной смерти, а она и зверями будет съедена, так как тело ее будут пожирать черви, и огнем будет сожжена, так как чрезмерная солнечная жара будет палить ослиное брюхо, и на кресте будет мучиться, когда собаки и коршуны потянут внутренности наружу. Но прикиньте, сколько и других еще пыток и мучений предстоит ей: живая, она будет находиться в желудке дохлого животного, мучимая невыносимым зловонием при усилении зноя, изнуряемая смертельным голодом от длительного отсутствия пищи, она даже не сможет сама себе причинить смерть, так как руки ее будут несвободны».

Мы должны упомянуть эти садистские фантазии, хотя они и подобные им появляются в книге лишь изредка. Последний пример в том же духе – сцена из книги х, когда автор рассказывает с явным удовольствием, как осел (еще не вернувшийся в человеческий облик) вступил в сексуальную связь с похотливой женщиной и как женщину, осужденную за преступление, приговорили к публичному совокуплению с ослом перед тем, как бросить ее к диким зверям.

Риббек прав в своем суждении об этой книге в целом: он называет ее «калейдоскопом чувственности и варварства, сводящим с ума и расслабляющим любого, кто в него заглянет». В заключение мы должны добавить, что под именем Апулея до нас дошло много крайне непристойных стихотворений, но мы не будем обсуждать их здесь.

Однако нам не хотелось бы оставлять у читателя одностороннее представление об этом выдающемся авторе. Поэтому следует упомянуть, что он оставил несколько малоценных философских эссе, а также блестящую с точки зрения формы «Апологию», то есть речь в защиту самого себя, против предъявленного ему обвинения в колдовстве. К концу жизни он стал жрецом императорского культа в родной провинции, следовательно, весьма уважаемой личностью.

Глава 6Мужчины и женщины имперской эпохи

В этой главе мы попытаемся рассказать о нескольких наиболее знаменитых римлянах эпохи империи, особое внимание обратив на их сексуальную жизнь. Мы сразу же столкнемся с возражением, что даже засвидетельствованные во многих источниках черты характера любой исторической фигуры настолько неопределенны, что всякая попытка изобразить ее не может не быть крайне субъективной; особенно это верно в отношении сексуальных представлений и опыта, являющихся наиболее интимной стороной жизни. Еще одно соображение: историки и поэты оставили нам весьма различные, а зачастую противоречащие друг другу описания таких людей, как Тиберий или Нерон. Да, возможно. Но будем честными. Не те же ли самые возражения применимы к описанию любого исторического факта? Есть ли такие периоды в истории, о которых мы можем судить действительно объективно? Не представляет ли собой каждый знаменитый исторический труд лишь более-менее субъективное воссоздание историком фактов? Речь идет даже не о таких авторах, как Ливий или Тацит, объективность которых остается предметом дискуссий. Но являются ли сочинения Моммзена, Бирта или Грегоровиуса действительно объективным описанием событий? К работам этих историков, безусловно, можно приложить знаменитые строки из «Фауста»: «То, что вы называете духом времени, – это дух мастера, отражающего время».

Следовательно, наша попытка нарисовать портреты некоторых знаменитых римлян и римлянок вполне законна.

Эти портреты будут настолько объективны – то есть подтверждены документальными источниками, – насколько позволяет состояние современной исторической науки. Разумеется, мы ограничимся лишь теми случаями, когда сохранившиеся свидетельства позволяют изобразить достоверную картину. Было бы крайне интересно узнать что-нибудь о сексуальной жизни Югурты, Катилины или Ганнибала; но все, что нам действительно известно об их сексуальной жизни, настолько отрывочно и случайно, что об истине можно лишь догадываться. И наоборот, свидетельства о сексуальной жизни Калигулы и Нерона столь обильны, что невозможно противиться искушению реконструировать их характер, интерпретируя античные свидетельства в свете современной психологии секса. Даже эти реконструкции могут показаться субъективными; многие из наших читателей будут лишь качать головой – но это их дело.

Мы осознаем, что весь наш труд – лишь первая попытка, которая, разумеется, вызовет множество возражений с разных сторон. Но с этим сталкивается любой, кто приступает к исследованию новой области знаний. Последующие историки, может быть, пойдут по нашим стопам, а может, обладая большей информацией и большим мастерством в ее интерпретации, уйдут дальше, внеся свой вклад в копилку человеческих знаний, несовершенных и неполных по самой своей природе. Мы надеемся, что данная глава будет прочитана именно так. Описанные в ней фигуры выбраны субъективно; возможно, этот портретный ряд будет расширен и дополнен в следующих изданиях. При составлении главы нам весьма помогла книга Эрнста Мюллера «Портреты цезарей». Ее автор, человек с глубоким классическим образованием, попытался воссоздать личности некоторых великих исторических фигур при помощи всех портретов, включая изображения на монетах и скульптуры, которые были ему доступны. Использование нумизматического материала оказалось исключительно удачным ходом и нередко приводило автора к потрясающим результатам, иногда подтверждая представления об исторических лицах, сложившиеся на основе литературных источников, а иногда опровергая их. Мы не можем подробно и точно пересказывать аргументы, выдвигаемые Мюллером, так же как и обсуждать их обоснованность. Ограничимся лишь тем, что будем пользоваться его выводами, не забывая при этом всякий раз ссылаться на авторство. Можно добавить, что, по нашему мнению, Мюллер нашел путь к новым и неожиданным открытиям в области римской цивилизации – в сущности, всей цивилизации Древнего мира.

Обратимся же к портретам тех лиц, которые нам предстоит рассмотреть.

Цезарь

Мы не случайно ограничились при выборе своих героев эпохой империи. Лишь в трудах историков этого времени впервые появляется материал, пригодный для нашей цели. Разумеется, все, что нам известно о сексуальной жизни Юлия Цезаря, настолько спорно и незначительно, что попытка нарисовать подробный портрет этого великого человека обречена на провал. Говорят, что в юного Цезаря влюбился царь Никомед. Известно, что на некоторое время его покорила Клеопатра. Мы знаем, что он женился на Корнелии, дочери Цинны, а после смерти Корнелии – на Помпее, внучке Суллы; с ней он развелся, подозревая ее в адюльтере с Клодием (Светоний. Юлий, 6), после чего женился на Кальпурнии, дочери Пизона. Неудивительно, что Светоний, собаку съевший на сплетнях, говорит (Светоний. Юлий, 50): «На любовные утехи он, по общему мнению, был падок и расточителен. Он был любовником многих знатных женщин». Сама туманность этого заявления показывает, что Светоний пересказывает главным образом лишь скандальные слухи, которые не становятся более достоверными, когда в них случайно проскальзывает пара-другая имен. Кроме того, разве мы обязаны осуждать великого человека, одарившего своей любовью ту или иную женщину, с которой не состоял в браке? Мы не должны и не можем подходить к великому римскому полководцу и политику с той же меркой, что и к современному христианину, представителю среднего класса. Если бы в биографии Цезаря были известны и более вопиющие отступления от общепринятой морали, Светоний наверняка постарался бы перечислить и описать их. То, что Светонию по данной теме больше нечего сказать, вполне может служить свидетельством отсутствия каких-либо отклонений в сексуальной натуре Цезаря.

Гораздо более интересно и важно нам узнать о том, что Цезарь был эпилептик (Светоний. Юлий, 45), и у него дважды случались припадки на публике. Он не мог передать эту болезнь никому по наследству (у него не было детей, кроме сына от Клеопатры, который умер юным); тем не менее существенно, что явственные симптомы эпилепсии наблюдаются в последующих поколениях дома Юлиев. Эти Юлии были родственниками Цезаря через его сестру; как минимум, известно, что эпилепсией страдали Калигула и Британик. Можем ли мы заключить из этого, что даже у старших Юлиев проявлялись известные признаки вырождения? Если к этому добавить, что в доме Юлиев обычным делом были браки с близкими родственниками, то мы ясно увидим первые этапы всесторонней деградации, которая впоследствии проявилась у отдельных представителей этой династии.

Август

Больше нам известно о частной жизни наследника Цезаря – его внучатого племянника Октавиана, который впоследствии стал императором Августом. Скульптуры и портреты Августа на монетах показывают его известное духовное родство с великим Цезарем. У них было много общего – эффективное и способное руководство государством, неисчерпаемая энергия, незамутненный взор, проницательный ум и бесспорная гениальность в управлении людьми и событями. Их физическая натура также должна быть сходной: Мюллер подтверждает это, исходя из изучения портретов на монетах. Ведь Август, реформатор римской нравственности и римского брачного законодательства, сам вовсе не был образцом праведности. Светоний справедливо пишет («Август», 71): «Из всех этих обвинений и нареканий он легче всего опроверг упрек впостыдном пороке [то есть гомосексуализме], от которого жизнь его была чиста и тогда, и потом». Все же он пользуется случаем упомянуть, что в юности Августа называли «женоподобным» и обвиняли в том, что «свое усыновление купил он постыдной ценой»[108] и что «свою невинность, початую Цезарем, он предлагал потом в Испании и Авлу Гирцию», а также в других прегрешениях, какие зачастую возводят на великих и непопулярных людей. Но мы можем предположить, что Август в любом случае никогда не имел каких-либо сексуальных сношений с мужчинами, и вот почему: все описания его характера сходятся в том, что он был мужчиной до мозга костей, полностью посвятившим себя женщинам и лишенным каких-либо признаков бисексуальных наклонностей. Мы знаем, что он был трижды женат. «Помолвлен он был еще в юности с дочерью Публия Сервилия Исаврика. Однако после первого примирения с Антонием, когда их воины потребовали, чтобы оба полководца вступили в родственную связь, он взял в жены Клавдию, падчерицу Антония, дочь Фульвии от Публия Клодия, хотя она едва достигла брачного возраста; но, поссорившись со своей тещей Фульвией, он, не тронув жены, отпустил ее девственницей. Вскоре он женился на Скрибонии, которая уже была замужем за двумя консулярами и от одного имела детей; но и с нею он развелся, «устав от ее дурного нрава», как он сам пишет. После этого он тотчас вступил в брак с Ливией Друзиллой, которую беременной отнял у ее мужа Тиберия Нерона; и ее он, как никого, любил и почитал до самой смерти». Так пишет Светоний («Август», 62). По словам Кассия Диона (48, 34), Август дал отставку Скрибонии, потому что влюбился в Ливию. Вот что нам известно о его законных браках.

Светоний, однако, добавляет следующее (69): «Что он жил с чужими женами, не отрицают даже его друзья; но они оправдывают его тем, что он шел на это не из похоти, а по расчету, чтобы через женщин легче выведывать замыслы противников. А Марк Антоний, попрекая его, поминает и о том, как не терпелось ему жениться на Ливии, и о том, как жену одного консуляра он на глазах у мужа увел с пира к себе в спальню, а потом привел обратно, растрепанную и красную до ушей, и о том, как он дал развод Скрибонии за то, что она позволяла себе ревновать к сопернице, и о том, как друзья подыскивали ему любовниц, раздевая и оглядывая взрослых девушек и матерей семейств, словно рабынь у работорговца Торания». Рассказывает он и о письме, которое написал Антоний Августу, оправдывая свою связь с Клеопатрой тем, что и Август повинен в прелюбодействе: «А ты как будто живешь с одной Друзиллой? Будь мне неладно, если ты, пока читаешь это письмо, не переспал со своей Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сальвией Титизенией, или со всеми сразу, – да и не все ли равно, в конце концов, где и с кем ты путаешься?»

Вполне можно себе представить, что Август действительно руководствовался этим простым принципом, выбирая женщин для удовлетворения своей похоти. Его брак со Скрибонией был продиктован в первую очередь политическими мотивами. Брат Скрибонии, будучи приверженцем Помпея, поддерживал и его юного наследника Секста Помпея. Если бы Секст присоединился к триумвиру Антонию, положение Октавиана стало бы угрожающим. Но Октавиан предвидел опасность и предотвратил ее, посватавшись (через Мецената) к Скрибонии, сестре Скрибония. Ее брат дал согласие, и она вышла замуж за Октавиана, хотя ему было 23 года, а ей, уже дважды бывшей в браке, – за тридцать. От одного из мужей у нее были дети, в том числе и благородная Корнелия, безвременная смерть которой вдохновила Проперция на знаменитую погребальную элегию (iv, 11). В ней говорится, что, хотя к тому времени Август разошелся со Скрибонией, он неподдельно горевал о смерти Корнелии, из чего можно предположить, что с женой он расстался без ссор и скандалов. Все же развестить с ней ради красивой и соблазнительной жены Тиберия Клавдия Нерона, 17-летней Ливии, было жестоким поступком. Скрибония только что родила Октавиану его первого ребенка – Юлию. Кроме того, этот второй брак оказался в некотором роде проклятием для всей семьи Августа. Он посеял семена опасной зависти, раздоров и соперничества между двумя домами – Юлиев, происходивших от Юлии, дочери.

Скрибонии, и Клавдиев, родственников Ливии. Тем не менее ясно, что Август женился на Ливии не по политическим соображениям, а вследствие глубокой страсти, и кроме того, она была более подходящей парой для молодого человека, чем Скрибония, которая была существенно старше Августа; Сенека называет ее («Письма к Луцилию», 70) gravis femina, то есть серьезной и уважаемой женщиной.

В третьем томе превосходной, но малоизвестной книги выдающегося ученого Адольфа Штара «Картины классической древности» (к сожалению, ее больше не переиздают) автор рассказывает нам жалостную историю Скрибонии и сравнивает ее трагическую судьбу с судьбой Ниобы, так как на ее глазах друг за другом ее дочь Юлия, единственный ребенок Августа, девушка больших дарований, и ее внуки, Гай и Луций Цезари, зачахли в ссылке или были унесены безвременной смертью. Одновременно Тиберий, сын ее ненавистной соперницы, Ливии, стал повелителем мира. Штар предполагает, вероятно справедливо, что ужасные раздоры в императорской семье нашли свое финальное выражение в мемуарах Агриппины Младшей, правнучки Скрибонии, и что недоброжелательные и односторонние рассказы Агриппины впоследствии использовал Тацит. Так в отдаленном будущем откликнулись любовь и брак Августа.

Однако римское общество не оскорбилось женитьбой триумвира на Ливии, так как подобные браки были широко распространены. Но пикантные подробности этого союза рассказывались повсюду. Кассий Дион сообщает (48, 44): «Ливия понесла от своего мужа Нерона и была на шестом месяце беременности. Когда Октавиан в нерешительности спросил верховных жрецов, допустимо ли жениться на беременной женщине, ему ответили: «Если беременность сомнительная, свадьбу следует отложить, но если она несомненная, против свадьбы не может быть никаких возражений». Возможно, такое правило было записано в их книгах; но если его не существовало, его следовало придумать. Муж Ливии дал ей приданое, словно был ее отцом. На свадебном пиру произошло забавное происшествие: один из красивых нагих мальчиков, которые в то время иногда прислуживали дамам, заметил, что.

Ливия устроилась за столом ближе к Октавиану, чем к Нерону; он подбежал к ней и сказал: «Госпожа, что ты здесь делаешь? Господин вон там!» – и указал на Нерона».

Судя по всем признакам, брак Августа и Ливии был действительно счастливым. Тацит описывает Ливию весьма неблагоприятно. Кассий Дион, однако, говорит, что она оказывала лишь благодатное и утихомиривающее влияние на порой вспыльчивую натуру Августа (55, 14 и далее). Однако его замечание (54, 19), что Август «был также влюблен в красивую супругу своего друга Мецената», вероятно, не более чем безосновательная выдумка. Август никогда не проходил мимо красивого личика и прекрасно понимал, что его собственная жизнь, особенно в юности, вовсе не была образцом нравственности. В этом отношении еще одно замечание Кассия (54, 16), вероятно, лежит где-то рядом с правдой. Августу, в то время как он издавал свои законы против безнравственности, пришлось судить молодого человека, который жил вне брака с одной женщиной, а позднее женился на ней. «Август был в затруднении – он не мог ни закрыть глаза на этот проступок, ни вынести приговор. После долгих раздумий он вынес такой вердикт: «Гражданские войны своим следствием имели много несчастий; давайте забудем их и позаботимся, чтобы ничего подобного не случалось в будущем».

Но величайшим испытанием, которое настигло Августа в собственном доме и омрачило его старость, было чудовищное разочарование, в которое его ввергла любимая дочь Юлия. Мы не разберемся в этом происшествии, если не рассмотрим чуть подробнее личность этой загадочной женщины.

Юлия Старшая

Светоний («Август», 64) так говорит о ее юности: «Дочь и внучек он [Август] воспитывал так, что они умели даже прясть шерсть; он запрещал им все, чего нельзя было сказать или сделать открыто, записав в домашний дневник; и он так оберегал их от встреч с посторонними, что Луция Вициния, юношу знатного и достойного, он письменно упрекнул в нескромности за то, что в Байях он подошел приветствовать его дочь». Ясно, что Юлия росла затворницей, почти что как в мусульманских семьях, в обществе своей суровой и величественной тетки Октавии и мачехи Ливии, которая едва ли собиралась скрашивать ей жизнь. И вполне возможно, что такая неестественная и нездоровая несвобода пробуждала в ней стремление к жизни, не знающей никаких ограничений. Но и достигнув зрелости, она была лишена права выбрать себе мужа по своей воле – дочь триумвира должна была покориться требованиям дипломатии. Ее первым мужем стал 17-летний мальчик Марцелл, племянник Августа; он был отпрыском рода Юлиев, и Август намеревался сделать его своим наследником. Юлии тогда было четырнадцать. Однако женой Марцелла она пробыла недолго. Очевидно, Марцелл был слаб здоровьем и умер в восемнадцать лет от лихорадки, которую не исцелило даже лечение в Байях (Сервий. Комментарий к «Энеиде», vi, 885).

О горе матери Марцелла и его дяди Августа было известно всем; панегирики почившему мальчику пели все августианские поэты, особенно Вергилий («Энеида», vi, 860). Тем не менее, юной вдове тут же пришлось вступить в новый дипломатический брак – на этот раз ее выдали за великого полководца и политика Агриппу, этого «Бисмарка эпохи Августа». Такой союз посоветовал Меценат; Август надеялся, что этот шаг раз и навсегда обеспечит будущее его династии. Разумеется, мнения Юлии никто не спрашивал. Она вышла замуж за человека вдвое старше ее, которому пришлось развестись с собственной женой, дочерью Октавии. Тем не менее, положение ее мужа должно было льстить ее амбициям.

Их брак продолжался десять лет, в течение которых Юлия родила пятерых детей – Гая и Луция, дочерей Юлию и Агриппину, а также испорченного и развращенного мальчишку Агриппу Постума, который родился после смерти ее мужа. Несмотря на рождение пятерых детей, сомнительно, чтобы этот брак был счастливым, столь отличались характером муж и жена. Все античные свидетельства (не только письменные, но также монеты и скульптура) дают понять, что Агриппа был суровым римлянином старого крестьянского склада. Плиний («Естественная история», xxxv, 4 [9]) рассказывает, что он был скорее неотесан, чем изящен. А не имея родословной, не был принят в аристократическом римском обществе, несмотря на свои громадные политические услуги нации и несмотря на то, что тратил гигантские суммы на украшение города, возводя храмы, бани, портики и сады. Он нисколько не походил на вдохновенного, утонченного гедониста, а его политические обязанности то и дело звали его прочь из Рима, отрывая от молодой жены. Юлия, с другой стороны, была испорченным отпрыском императорского дома: юная, очень красивая, полная энергии и одухотворенная, обладающая живым артистическим мышлением и горящая желанием наслаждаться жизнью и любовью.

Мы знаем, что во время брака с Агриппой она вступила в связь с неким Семпронием Гракхом, которая продолжалась и после ее развода. Об этом упоминает Тацит («Анналы», i, 53): Семпроний Гракх, «знатный, наделенный живым умом и злоязычный, соблазнил ту же Юлию, состоявшую в браке с Марком Агриппой». Много интересной информации о Юлии, в том числе и весьма откровенной, оставил нам Макробий. По его словам («Сатурналии», ii, 5), Юлию как-то спросили, почему все ее дети похожи на мужа, несмотря на ее непрерывные измены. Она цинично ответила: numquam enim nisi naui plena tollo vectorem, то есть что она не отдавалась любовникам, не удостоверившись, что беременна от мужа. (Это достаточно вольный перевод, так как в оригинале слова Юлии звучат чрезвычайно непристойно.) Следовательно, может показаться, что ее образ жизни ни для кого не был тайной. Можно напомнить читателям, что именно в то время среди золотой молодежи Рима – то есть в тех самых кругах, где Юлия за спиной мужа искала удовольствий, – приобрела популярность фривольная «Наука любви» Овидия. А разве в этой книге не описывается, как соблазнить юную жену стареющего мужа? Мы имеем серьезные основания предполагать, что Агриппа (рано состарившийся от забот и болезней) знал об изменах жены, но предпочитал помалкивать, избегая скандала. Он умер в возрасте 51 года, изнуренный титаническими трудами на службе у своего повелителя.

Но и тогда Юлия не стала свободной.

Вероятно, отец имел представление о ее истинной натуре. Так или иначе, он долго искал ей подходящего супруга, примеривая на эту должность нескольких родственников из всаднического сословния. Наконец, он сделал выбор, – явно под влиянием Ливии, понимавшей, что пришло время выдвигать наверх своего сына, – и Юлия вышла замуж за пасынка императора, Тиберия. С политической точки зрения такой брак имел много оснований, но с точки зрения совместимости мужа и жены был абсолютно нереален. Уже немало лет Тиберий прожил в счастливом браке с внучкой Аттика (известного ростовщика, друга Цицерона). У него уже был один ребенок, ожидался и второй. И вот его заставляют подчиниться государственным интересам – или, точнее, амбициям матери и отчима. Он был вынужден расстаться с любимой женой и стать супругом женщины, которую презирал. Как сообщает Светоний («Тиберий», 7), Юлия еще во время брака с Агриппой строила глазки юному, красивому и интересному Тиберию, но тщетно пыталась совратить его. Легко себе вообразить, что эта молодая, известная, красивая и похотливая дочь императора думала о человеке, который осмелился предпочесть ей дочь какого-то ростовщика. Тем не менее, поначалу его брак с Юлией казался вполне счастливым.

Вскоре у них родился сын, умерший в младенчестве. Вероятно, после этого семейная жизнь очень быстро совершенно расстроилась. Юлия открыто ненавидела мужа и все меньше и меньше заботилась о своей репутации и своем положении. Она полностью отдалась удовольствиям в соответствии со своими истинными склонностями. Вскоре Тиберий обо всем узнал и навсегда покинул жену (Светоний. Тиберий, 7). Он даже удалился в добровольное изгнание. Его отправляли на подавление восстания в Армении – очевидно, к великой радости Юлии и ради возвышения его основных соперников, мальчиков-принцев Гая и Луция. Но Тиберий разгадал интригу; он внезапно объявил, что из-за болезни не сможет выполнить приказ императора, и попросил отпуск, чтобы пожить на отдаленном острове, где сможет спокойно заниматься. Очевидно, однако, что основная причина для отъезда Тиберия на Родос заключалась в его желании расстаться с неверной и враждебной женой. Даже Тацит, смертельный враг Тиберия, справедливо говорит о его несчастливом браке («Анналы», vi, 51): «Но в особенно трудном положении он оказался после заключения брака с Юлией, распутство которой был вынужден или терпеть, или бежать от него». Август не понял истинную причину добровольного изгнания своего пасынка и воспринял его как личное оскорбление (Плиний. Естественная история, vii, 45 [46]). Тиберий надолго лишился его расположения.

Светоний так повествует о решении Тиберия («Тиберий», 10): «В расцвете лет и сил он неожиданно решил отойти от дел и удалиться как можно дальше. Быть может, его толкнуло на это отвращение к жене, которую он не мог ни обвинить, ни отвергнуть, но не мог и больше терпеть; быть может, желание не возбуждать неприязни в Риме своей неотлучностью и удалением укрепить, а то и увеличить свое влияние к тому времени, когда государству могли бы понадобиться его услуги… Он просил отпустить его, ссылаясь лишь на усталость от государственных дел и на необходимость отдохновения от трудов. Ни просьбы матери, умолявшей его остаться, ни жалобы отчима в Сенате на то, что он его покидает, не поколебали его; а встретив еще более решительное сопротивление, он на четыре дня отказался от пищи. Добившись наконец позволения уехать, он тотчас отправился в Остию, оставив в Риме жену и сына, не сказав ни слова никому из провожавших и лишь с немногими поцеловавшись на прощание». Далее Светоний рассказывает, что он тихо жил на Родосе как частное лицо. В сущности, он был глубоко уязвлен и, будучи гордым римлянином, старался забыть о своем чудовищном разочаровании.

После отъезда Тиберия Юлия пустилась во все тяжкие. По словам Макробия, в 38-летнем возрасте «она думала, что если бы вела себя рассудительно, то уже превратилась бы в старуху». Кроме того, ей по-прежнему приходилось играть роль гордой дочери императора – и в этом она напоминала отца, от которого унаследовала столько черт, ставших для нее гибельными. Макробий рассказывает, что однажды пожилой знатный человек упрекнул Юлию в чрезмерной роскоши ее стола и дома, приведя в пример умеренность ее отца; она гордо ответила: «Пусть мой отец иногда забывает, что он император, но я должна помнить, что я – дочь императора». Тот же автор подчеркивает ее «мягкий и гуманный характер и ее широкие взгляды на нравственность, благодаря которым она завоевывала расположение всюду, где не было известно о ее похотливости». Штар весьма справедливо говорит (Указ. соч.): «Таково было римское общество эпохи Августа, и таким оно предстает перед нами в своем изысканном цветке, принцессе Юлии, – сочетанием противоположных элементов: тончайшая культура и грубейший материализм, чарующая физическая красота и разнузданная чувственность, блестящая эстетическая утонченность и циничная аморальность».

Все древние источники сходятся в описании поведения Юлии после отъезда мужа, но авторы по-разному расставляют акценты. Веллей Патеркул (ii, 100) говорит: «Его дочь Юлия, полностью пренебрегая таким отцом и таким мужем, не упустила ничего из того, что может совершить или с позором претерпеть женщина, и из-за разнузданности и распутства стала измерять величие своего положения возможностью совершать проступки, считая разрешенным все, что угодно». Сенека судит еще строже («О благодеяниях», vi, 32): «Август… обнаружил, как целыми толпами допускались любовники, как во время ночных похождений блуждали по всему городу, как во время ежедневных сборищ при Марсиевой статуе его дочери, после того как она, превратившись из прелюбодейцы в публичную женщину, с неизвестными любовниками нарушала законы всякого приличия, нравилось избирать местом для своих позорных действий тот самый форум и кафедру, с которой отец ее объявлял законы о прелюбодеяниях». Его рассказ, восходящий, вероятно, к подлинному указу Августа, настолько чудовищен, что может показаться преувеличением, если бы его не подтверждал Плиний («Естественная история», xxi, 3 [6]), который пишет: «Единственный в Риме пример такой порочности подает дочь Августа, которая во время своих ночных кутежей не раз возлагала венец на статую Марсия, – об этом упоминается в негодующем письме ее божественного отца».

Сперва Август закрывал глаза на все предупреждения о чрезмерной распущенности его дочери. Кассий Дион говорит (55, 10): «Высокопоставленные люди знают все, кроме своих личных дел; любые их поступки не остаются в тайне от их родных, но что делают сами родные, им неизвестно. Когда Август узнал о том, что происходит, его охватил такой гнев, что он, не убоявшись вынести сор из избы, поведал обо всем Сенату». Светоний пишет («Август», 65): «Смерть близких была ему не так тяжела, как их позор. Участь Гая и Луция не надломила его; но о дочери он доложил в Сенате лишь заочно, в послании, зачитанном квестором, и после этого долго, терзаясь стыдом, сторонился людей и подумывал даже, не казнить ли ее. По крайней мере, когда около этого времени повесилась одна из ее сообщниц, вольноотпущенница Феба, он сказал, что лучше бы ему быть отцом Фебы». То, что сама Юлия не избрала такого способа спасения от позора, говорит не в пользу ее гордости.

Она была сослана на крохотный островок Пандатерия – пустынный утес в шести милях от побережья Кампаньи (в наше время он называется Вандотина и входит в группу Понцианских островов). Ее матери Скрибонии было дозволено разделить с дочерью ужасное наказание. Юлию стерегли как опасную преступницу. Такие меры предосторожности, очевидно, были приняты из-за того, что многие из ее друзей были одновременно сосланы по обвинению в заговоре против императора. Среди них был и сын триумвира Антония, молодой человек, к которому император благоволил и даже ввел его в число своих близких.

Очевидно, все это дело затронуло широкие круги общества; Кассий Дион (55, 10) говорит: «Хотя вследствие этого дела многие женщины были обвинены в аналогичных проступках, Август не позволил их всех наказывать; он ограничил срок действия закона таким образом, чтобы можно было оставить без рассмотрения прегрешения, случившиеся до того, как он пришел к власти». Согласно особому приказу, ни один мужчина – даже раб – не имел права приближаться к сосланной Юлии без специального разрешения императора. Кроме того, ей было запрещено употребление вина и другие простые радости.

Поведение преданного ею Тиберия, неподдельно трогательное, служит достаточным опровержением постыдным измышлениям мстительного Тацита. Светоний («Тиберий», 11) сообщает, что Тиберий неоднократно писал Августу, умоляя отца Юлии о снисхождении, одновременно позволив ей оставить все подарки, которые она получила от него. Но Август был неумолим. Он заявил: «Скорее огонь породнится с водой, чем она вернется в Рим» (Кассий Дион, 55, 13). Единственная уступка, на которую он пошел через пять лет, – избрал для Юлии более приятное место ссылки: ей было разрешено перебраться со своего безотрадного островка в небольшую крепость Регий (Реджо) напротив Сицилии. Но и там ее стерегли не менее строго. Ее мать не покинула свою дочь в несчастье; она собственноручно закрыла глаза Юлии, когда та, наконец, обрела избавление от горестного существования после того, как Тиберий ужесточил условия ее содержания; ее дух был сломлен, и она скончалась, когда ей было чуть больше 51 года. Процитируем знаменитое суждение Тацита (неизменно сурового критика) о проступках Юлии и ее дочери («Анналы», iii, 24): «Присвоив этому столь обычному между мужчинами и женщинами проступку грозные наименования святотатства и оскорбления величия, он [Август] отступал от снисходительности предков и своих собственных законов».

(Может быть, Тацита оскорбляло неуважение императора к старой знати при рассмотрении подобных случаев? Не исключено.)

Постыдное поведение Юлии, родной дочери Августа, было тяжелейшим ударом по предпринятым им реформам нравственности.

Юлия Младшая

История дочери Юлии (которую звали Юлия Младшая) представляет собой лишь отзвуки бедствия, разразившегося в императорском доме (Веллей, ii,100). Юлию Младшую также обвинили в прелюбодеянии и сослали на пустынный островок Тример у побережья Апулии. Там она прожила двадцать лет, получая пищу и напитки от Ливии, врага своей матери, которая, очевидно, симпатизировала ей.

Так Август был вынужден обращаться с ближайшими родственниками. Однако Светоний («Август», 71) говорит о нем: «Сладострастным утехам он предавался и впоследствии и был, говорят, большим любителем молоденьких девушек, которых ему отовсюду добывала сама жена». Тацит сообщает, что Ливия обычно была снисходительна к мужу («Анналы», V, 1). Очевидно, в подобных вопросах она пользовалась «современным» подходом, как говорит о ней Тацит, скорее обвиняя, чем восхваляя: «Святость домашнего очага она блюла со старинной неукоснительностью, была приветливее, чем было принято для женщин в древности».

Участь дочери и внучки должна была продемонстрировать Августу – этому холодному, хитроумному и амбициозному политику, – что человек, приносящий принципы гуманности в жертву хладнокровному эгоизму, всегда должен за это расплачиваться. Сам он в глубине души считал себя всего-навсего актером, выступающим на сцене жизни; это видно из его последних слов, которые почти полностью совпадают в изложении Светония («Август», 99) и Кассия Диона (56, 30): «Друзей он спросил, как им кажется, хорошо ли он сыграл комедию жизни? И произнес заключительные строки:

Коль хорошо сыграли мы, похлопайте.
И проводите добрым нас напутствием».

Кассий Дион добавляет: «С таким презрением он относился к человеческой жизни».

Овидий

В этой связи мы должны сказать несколько слов о судьбе Овидия. Как мы уже говорили, она, очевидно, как-то связана с катастрофой, постигшей Юлию Младшую. Истину мы, видимо, никогда не узнаем. Ни один другой автор не упоминает этот случай, частые же намеки самого Овидия невозможно расшифровать. Как нам известно («Скорбные элегии», ii), он задолго до ссылки возбудил неудовольствие императора своей фривольной «Наукой любви», которая, очевидно, шла вразрез со всеми усилиями Августа-реформатора. И хотя в финале «Метаморфоз» автор превозносит императора как победителя у Мутины и Акция и как миротворца, восстановившего политический и общественный порядок, этого, тем не менее, не хватило, чтобы смягчить гнев Августа, тем более что тот едва ли мог в то время прочесть «Метаморфозы», которые были опубликованы почти сразу же после опалы Юлии Старшей. Через несколько лет в ссылку по аналогичному обвинению была отправлена ее дочь; должно быть, в то же самое время решилась и участь Овидия. В том же году (в 8 году н. э.) он был сослан в Томы.

Каковы были истинные причины его ссылки? Как мы уже говорили, Овидий лишь косвенно намекает на них. Он испытал «гнев задетого мной Цезаря» («Скорбные элегии», iv, 10). Сам того не ведая, он стал свидетелем преступления («Скорбные элегии», iii, 5); по воле случая он оказался посвящен в пагубные дела («Скорбные элегии», iii, 6); его знакомство с высокопоставленными лицами стало гибельным, хотя истинная подоплека событий осталась для него тайной («Скорбные элегии», iii, 4; 1, 2; 1, 5). Овидий знал, что «Наука любви» вызвала неудовольствие императора; как мы видели, он пытался защититься по всем пунктам обвинения («Скорбные элегии», ii). Все эти намеки позволяют нам сделать вывод, что Овидий мог быть другом Силана, соблазнившего Юлию Младшую, и каким-то образом содействовать их преступной связи; что он, возможно, присутствовал при их аресте; что при этом был найден и доставлен императору экземпляр «Науки любви», и Овидий предстал в роли духовного подстрекателя прелюбодеяния. Таким образом мы можем, по крайней мере, объяснить неумолимый гнев Августа.

Тиберий

Личность Тиберия, наследника Августа, и по сей день служит темой для дискуссий. Однако не будем на нем останавливаться, поскольку его фигура не представляет интереса с сексуальной точки зрения; похоже, в этом отношении он был совершенно нормальным человеком. Все, что говорили о его развратности античные авторы, особенно предвзятые Тацит и Светоний, современными исследователями расценивается как сплошные измышления. Тиберий обладал высокими интеллектуальными и нравственными стандартами, всю свою жизнь посвятил служению на благо государства, испытал множество страшных разочарований, которые стойко переносил. Такой человек не станет предаваться – особенно в старости – излишествам, описанным в этих вульгарных и нелепых россказнях. Такое предположение психологически невозможно. Тех, кто, не понимая этого, с жадностью до сенсаций выписывает без разбора цитаты из античных авторов, не следует считать серьезными учеными. Личность Тиберия, конечно, озадачивает нас, особенно под конец жизни, когда он стал замкнутым и непроницаемым, но распутником он не был никогда. Можно прибавить, что это мнение полностью подтверждается скульптурными портретами Тиберия и его изображениями на монетах (отсылаем читателя к вышеупомянутой книге Мюллера).

Калигула

Наследником Тиберия стал человек совершенно противоположного склада – речь идет о Гае Цезаре, более известном под прозвищем Калигула.

Все классические источники, повествующие об этом самом непостижимом представителе дома Юлиев-Клавдиев, сходятся в том, что в нем сочетались все признаки безумия, жестокости, вульгарности и порочности, которые были присущи самым неуравновешенным из цезарей. Особый интерес для нас представляет его сексуальный характер, который мы постараемся не заклеймить, а понять и дать ему оценку. Начать следует с того бесспорного пункта, что Калигула был отмечен наследственным вырождением и что полученная им абсолютная власть усилила и развила самые худшие черты его личности. Он был сыном Германика (и в этом качестве принадлежал к дому.

Клавдиев) и Агриппины Старшей, дочери распутной Юлии, дочери Августа. От своего прадеда Антония он унаследовал тягу к экстравагантным порокам, а от Юлиев – амбициозность и чувственность, так же как и фамильную склонность к эпилепсии. Такие современные исследователи, как Мюллер и фон Делиус, считают Калигулу «слабоумным» и ставят ему диагноз dementia praecox (юношеское безумие); исходя из его скульптур и портретов на монетах, они приписывают ему глупость, грубость, деспотизм и жестокость в сочетании с безумной энергией, обычно находившей выход в преступлениях. Что интересно, истинная природа Калигулы раскрылась лишь со временем. Мюллер считает это важным показателем его нездорового умственного состояния. Как он говорит (Указ. соч.), «Калигула стал умственно неуравновешенным лишь после нескольких месяцев правления. Очевидно, что именно тогда его поразил первый приступ dementia praecox – до того момента его правление было умеренным, и римский народ восхвалял его как сына Германика, но после того времени им овладело безумие».

Картина вырисовывается вполне последовательная. Как указывает Мюллер, приведенное Светонием описание Калигулы психологически достоверно. Юношей Калигула совершил инцест с сестрой (Светоний. Калигула, 24). На свою беду, он вырос в армейском лагере, где боготворившие мальчика грубые и невежественные солдаты совершенно его испортили. В юности он находился под присмотром своего деда Тиберия, но, очевидно, исправлять его было уже поздно. Ясно, что он всегда играл роль прилежного и прямодушного молодого человека, но Тиберий был слишком проницательным, чтобы такое притворство его обмануло. Характер Калигулы нередко становился причиной беспокойства Тиберия, выражавшегося в таких словах, как «не было на свете лучшего раба и худшего государя», и что в лице Калигулы «он вскармливает ехидну для римского народа и Фаэтона для всего земного круга» (Светоний. Калигула, 10 и 11).

Ярче всего характер Калигулы проявлялся в его исключительной страсти к жестокости и нескрываемом садизме. «Он однажды встал возле статуи Юпитера и спросил трагического актера Апеллеса, в ком больше величия? А когда тот замедлил с ответом, он велел хлестать его бичом и в ответ на его жалобы приговаривал, что голос у него и сквозь стоны отличный. Целуя в шею жену или любовницу, он всякий раз говорил: «Такая хорошая шея, а прикажи я – и она слетит с плеч!» И не раз он грозился, что ужо дознается от своей милой Цезонии хотя бы под пыткой, почему он так ее любит». И еще (Светоний, 32): «Средь пышного пира он вдруг расхохотался; консулы, лежавшие рядом, льстиво стали спрашивать, чему он смеется, и он ответил: «А тому, что стоит мне кивнуть, и вам обоим перережут глотки!» Вот еще (Светоний, 26): «Своего квестора, обвиненного в заговоре, он велел бичевать, сорвав с него одежду и бросив под ноги солдатам, чтобы тем было на что опираться, нанося удары». Далее (Светоний, 27): «Надсмотрщика над гладиаторскими битвами и травлями он велел несколько дней подряд бить цепями у себя на глазах и умертвил не раньше, чем почувствовал вонь гниющего мозга. Сочинителя ателлан за стишок с двусмысленной шуткой он сжег на костре посреди амфитеатра. Один римский всадник, брошенный диким зверям, не переставал кричать, что он невинен; он вернул его, отсек ему язык и снова прогнал на арену».

Наверное, хватит подобных примеров. Светоний описывает множество аналогичных поступков и склонностей Калигулы: все они напоминают нам о том, что «лучшей и похвальнейшей чертой его нрава считал он, по собственному выражению, невозмутимость, то есть бесстыдство», – другими словами, он гордился своим садизмом и считал его истинно римской чертой. Пытавшейся увещевать его бабке Антонии он возразил: «Не забывай, что я могу сделать что угодно и с кем угодно!» Как обычно и бывает, абсолютный деспотизм и садизм шли в нем рука об руку – вспомните его знаменитое сожаление, что у римского народа не одна шея, чтобы он мог отрубить ее, когда захочет. Своих садистских устремлений он не мог подавить даже на играх или пирах, когда на его глазах пытали, а то и обезглавливали людей (Светоний, 32). Даже в свой «здоровый» период «не мог он обуздать свою природную свирепость и порочность. Он с жадным любопытством присутствовал при пытках и казнях» (Светоний, 11). Из главы про римский садизм нашим читателям станет ясно, что среди склонного к садизму римского народа неизбежно бы появился человек, в личности которого этот тип вырождения нашел бы свое высшее воплощение.

Все сексуальные сумасбродства и пороки Калигулы можно легко вывести из того, что нам известно о его садистской натуре. Светоний небезосновательно говорит (35): «Поистине не было человека такого безродного и такого убогого, которого он не постарался бы обездолить». Он был не в силах оставить в покое ни одну красивую молодую женщину, которой бы не обладал, – даже своих сестер, с которыми совершал самые шокирующие акты инцеста. Он любил бесчестить высокопоставленных женщин, а потом бросать их, как надкушенные плоды. Наконец, он нашел в Цезонии жену, чья природная чувственность и распутство превосходно соответствовали его собственным склонностям. Цезония держала его на прочном поводке, а ее личные свойства были таковы, что Калигула нередко выводил ее к солдатам в армейском плаще, шлеме и со щитом, а своим друзьям показывал ее голую (Светоний, 25). Девочку, родившуюся от этого брака, он признавал своей дочерью, потому что уже в младенчестве «она доходила в ярости до того, что ногтями царапала игравшим с нею детям лица и глаза» (там же).

Неудивительно поэтому, что его обвиняли и в сексуальных сношениях с мужчинами, и первыми среди них назывались пантомим Мнестер и Валерий Катулл, молодой человек из консульского рода.

Наконец, еще одной чертой его характера была невероятная расточительность. За несколько месяцев он полностью промотал состояние, которое Тиберий скопил за годы экономии. Нам известно о его роскошных прогулочных кораблях, дворцах, загородных усадьбах, безумных стройках и о его обычае кататься по грудам золота (Светоний, 37, 42). Подобно Нерону, он появлялся на публике как атлет, возница, певец и танцор, хотя эти черты были в нем выражены не так сильно. «Своего коня Быстроногого он так оберегал от всякого беспокойства, что всякий раз накануне скачек посылал солдат наводить тишину по соседству; он не только сделал ему конюшню из мрамора и ясли из слоновой кости, не только дал пурпурные покрывала и жемчужные ожерелья, но даже отвел ему дворец с прислугой и утварью» (Светоний, 55).

Рим испытал настоящее облегчение, когда несколько офицеров из личной мести расправились с этим выродком. Светоний отмечает как необычное обстоятельство то, что во время убийства некоторые из заговорщиков пронзали мечами половые органы Калигулы. Возможно, что это выдумка. Но тем не менее несомненно, что Калигула в первую очередь был сексуальным дегенератом. Его жена Цезония и маленькая дочь погибли вместе с ним.

Клавдий

Сменивший Калигулу Клавдий стал императором в пятидесятилетнем возрасте. И современные ученые (например, Мюллер), и античные авторы отмечают, что его нельзя назвать человеком в здравом уме, хотя многое из того, что рассказывается о нем, возможно, преувеличено. Суждение Мюллера основывается на всех дошедших до нас статуях Клавдия и монетах с его портретами: по его мнению, Клавдий временами терял рассудок, а к концу жизни страдал старческим слабоумием в легкой форме. Даже людей, не знакомых с психологией, поражает лицо Клавдия на всех этих портретах – мрачное, недовольное и печальное.

Мы должны упомянуть Клавдия в этой главе, потому что ему были свойственны некоторые сексуальные отклонения, которые, вероятно, указывают и на другие признаки вырождения. Во-первых, мы должны помнить, что по наследству ему достались черты Антония, Юлиев и Клавдиев. Светоний приводит очень важное замечание о его воспитании, – замечание, на которое, как мне кажется, обращалось слишком мало внимания. Вот слова Светония («Клавдий», 2): «Даже после того, как он вышел из-под опеки, он еще долго оставался в чужой власти и под присмотром дядьки, и он потом жаловался в одной своей книге, что дядькой к нему нарочно приставали варвара, бывшего конюшего, чтобы тот его жестоко наказывал полюбому поводу». Итак, слабый и болезненный юноша рос под плеткой. Это многое объясняет в его натуре, особенно его недоверие к другим людям, в первую очередь к женщинам. Кроме того, в юности его тянуло к тихой жизни ученого, и это не могло добавить ему привлекательности в глазах амбициозных родичей.

Можно процитировать некоторые письма Августа к Ливии, касающиеся Клавдия (Светоний. Клавдий, 4): «Я беседовал с Тиберием о том, что нам делать с твоим внуком Тиберием[109] на Марсовых играх. И мы оба согласились, что надо раз навсегда установить, какого отношения к нему держаться. Если он человек, так сказать, полноценный и у него все на месте, то почему бы ему не пройти ступень за ступенью тот же путь, какой прошел его брат?» (Имеется в виду, конечно, его брат Германик – человек совсем иных дарований.) «Если же мы чувствуем, что он поврежден и телом и душой, то и не следует давать повод для насмешек над ним и над нами тем людям, которые привыкли хихикать и потешаться над вещами такого рода». В другом письме Август пишет: «Хотелось бы, чтобы он осмотрительней и не столь рассеянно выбирал себе образец для подражания и в повадках, и в платье, и в походке». В третьем письме Август рассказывает, с каким радостным изумлением он слышал декламацию Клавдия: «Понять не могу, как он мог, декламируя, говорить все, что нужно, и так связно, когда обычно говорит столь бессвязно».

Судя по всему, мы должны видеть в молодом Клавдии тихого, застенчивого, погруженного в занятия юношу, которого в детстве настолько унижали, что он так и не сумел полностью развиться и абсолютно не годился для выполнения обязанностей юного отпрыска императорского дома. Это вполне согласуется с известием, что во время правления Тиберия Клавдий «оставил всякую надежду на возвышение и удалился от всяких дел, укрываясь то в садах и загородном доме, то на кампанской вилле» (Светоний, 5). Но другие замечания его биографа дают понять, что Клавдия нельзя назвать полным идиотом. В правление Калигулы он был консулом, а после гибели Калигулы, избранный солдатами в императоры, проявил много блестящих черт характера. (Мы не можем вдаваться в перечисление его заслуг, так как полная история всех императоров не входит в нашу задачу.)

Клавдия, как и Тиберия, долгое время судили слишком пристрастно, но справедливость в отношении него постепенно начинает торжествовать. Поэтому рассмотрим те стороны его личности, которые с первого взгляда понять более трудно. Не имеет смысла обсуждать, можно ли безоговорочно соглашаться с рассказом Светония о садистских склонностях Клавдия (мы цитировали его в главе о садизме). Наоборот, Клавдий нередко предстает как доброжелательный и гуманный человек – например, как указывалось ранее, он издал указ, по которому больные и брошенные хозяевами рабы получали свободу, а убийство такого раба объявлялось уголовно наказуемым.

То, что нам известно о его сексуальной жизни, – достоверно и сомнению не подлежит. «К женщинам страсть он питал безмерную, к мужчинам зато вовсе был равнодушен» (Светоний. Клавдий, 33). Нам придется целиком привести 26-й параграф из Светония, в котором описываются отношения Клавдия с женщинами: в нем содержится несколько важных фактов.

«Помолвлен он был дважды еще в юности: сначала с Эмилией Лепидой, правнучкой Августа, потом с Ливией Медуллиной, носившей тогда имя Камиллы и происходившей из древнего рода диктатора Камилла. Первую он отверг еще девушкой, так как родители ее были врагами Августа, вторая умерла от болезни в тот самый день, когда была назначена свадьба. После этого он был женат на Плавтии Ургуланилле, дочери триумфатора, а затем на Элии Петине, дочери консуляра. С обеими он развелся: с Петиной из-за мелких ссор, а с Ургуланиллой из-за ее наглого разврата и из-за подозрения в убийстве. После них он женился на Валерии Мессалине, дочери Мессалы Барбата, своего родственника. Но, узнав, что в заключение всех своих беспутств и непристойностей она даже вступила в брак с Гаем Силием и при свидетелях подписала договор, он казнил ее смертью, а сам на сходке перед преторианцами поклялся, что так как все его супружества были несчастливы, то отныне он пребудет безбрачным, а если не устоит, то пусть они заколют его своими руками. И все же он не мог удержаться от помыслов о новом браке – то с Петиной, которую сам же когда-то прогнал, то с Лоллией Павлиной, которая была замужем за Гаем Цезарем. Однако, обольщенный лукавствами Агриппины, которая была дочерью его брата Германика и пользовалась своим правом на поцелуи и родственные ласки, он нашел людей, которые на ближайшем заседании предложили Сенату обязать Клавдия жениться на Агриппине, якобы для высшего блага государства, и дозволить подобные браки для всех, хотя до той поры они считались кровосмесительными. И чуть ли не через день он справил свадьбу; однако примеру его никто не последовал, кроме одного вольноотпущенника и одного старшего центуриона, свадьбу которого он с Агриппиною сам почтил своим присутствием».

Легко поверить словам Светония (29), который говорит, что Клавдий у вольноотпущенников и у своих жен был «в таком подчинении, что вел себя не как правитель, а как служитель». С точки зрения психологии это вполне понятно. Чем сильнее у человека сексуальные желания, тем сильнее он всю свою жизнь зависит от женщин, особенно такой, как Клавдий: не героическая фигура, а тихий ученый, застенчивый и непрактичный человек.

О Мессалине, этой крайне интересной с эротической точки зрения фигуре, мы больше ничего не будем говорить, поскольку о ней недавно издана книга. Мы же чуть далее поговорим более подробно об Агриппине, матери Нерона. Сейчас скажем только, что замужество Агриппины было лишь амбициозным планом властолюбивой женщины с целью возвести на престол своего сына. Вполне заслуживает доверия известие, что она отравила Клавдия, опасаясь, что тот предпочтет Нерону Британика, своего сына от Мессалины. Но равно вероятно и то, что Клавдий умер своей смертью. У него уже много лет были проблемы с пищеварением, но он, невзирая на болезнь, оставался не умерен в еде и питье.

Клавдий был очень образованным человеком. Он хорошо знал греческий, написал несколько исторических трудов, включая две книги об этрусках и карфагенянах, которые в Александрии считались настолько важными, что ежегодно устраивались их публичные чтения. Очевидно, он понимал истинную натуру всех своих жен, потому что сказал о них (Светоний, 43), что «волею судьбы и все его жены были безнравственны, но не были безнаказанны».

Нерон

Из всех римских императоров именно Нерон наиболее часто оказывается предметом ученых дискуссий и объектом для изображения у литераторов. Тем не менее, историки до сих пор не придут к единому мнению относительно его личности. Может показаться, что в наши дни они больше внимания, чем их предшественники, обращают на положительные и конструктивные черты его характера, – этого подхода придерживается, например, Штар, чей перевод Тацита мы уже упоминали выше. Сами мы не станем повторять чужие мнения, а постараемся тщательно изучить все свидетельства в свете современной сексологии и тем самым выявить здравое зерно правды среди противоречащих друг другу традиционных представлений об этом императоре. Если при рассмотрении характера Нерона мы будем пользоваться терминами и идеями психоанализа, то именно потому, что его характер, как мы считаем, лучше всего раскрывается методами психоанализа. Нет нужды повторять, что наш набросок личности этого императора будет, так сказать, чисто субъективным.

Безусловно, что многие пороки Нерон унаследовал от предков. Кроме того, он был способен (подобно всякому мужчине и женщине) на отступление от сексуальных норм в любом направлении. Психоаналитики называют всех людей «полиморфно извращенными» (то есть потенциально ненормальными во многих отношениях), и к Нерону такое определение подходит лучше, чем к кому-либо другому. Мы увидим, что у юного Нерона, выросшего в специфических условиях императорской семьи, развилось столько конфликтующих друг с другом сексуальных склонностей, что просто невероятно найти их все в одном человеке. Предварительный итог будет таков: Нерон был хорошим мужем, однако с сильными гомосексуальными наклонностями; кроме того, он имел множество внебрачных связей с женщинами; в его характере проявляются и садистские элементы, хотя они менее существенны, чем обычно полагают современные исследователи.

Жестокость, как мы уже демонстрировали, была чертой глубоко укоренившейся в римском национальном характере, но Нерон вследствие своего происхождения отличался особенной тягой к садизму. Его дед был жестоким и бессердечным человеком. Он устраивал звериные бои, которые в то время были популярным развлечением, не только в цирках, но и во всех возможных частях города; он любил кровавые гладиаторские игрища и проводил их с такой жестокостью, что император Август особым указом запретил их. Отец Нерона был еще хуже. По словам Светония («Нерон», 5), этот человек, сопровождая Калигулу в путешествии по Востоку, однажды приказал убить одного из своих вольноотпущенников за то, что тот не хотел пить столько, сколько ему приказывали. На Аппиевой дороге он нарочно задавил ребенка, подхлестнув коней. Он был способен выбить глаз спорившему с ним человеку. Был он также виновен в алчности, прелюбодеяниях и инцесте. Таковы были предки Нерона со стороны отца. Со стороны матери дело обстояло немногим лучше. Его матерью была Агриппина Младшая, которую называют столь же безумно амбициозной, сколь и безумно развратной, заводившей бесчисленные любовные связи. Она была дочерью Юлии Младшей, сосланной Августом за разврат, и с самого рождения была отмечена пороками. Можно понять, почему отец Нерона, когда его поздравляли с рождением сына, ответил, что любой его ребенок от Агриппины окажется чудовищем и проклятием для государства.

Итак, Нерон унаследовал от предков грубость, амбициозность, похотливость и природную жестокость. Эти качества лишь развились в нем вследствие отсутствия контроля в решающую пору его взросления. В трехлетнем возрасте он лишился отца; вскоре после этого его мать отправилась в ссылку, и поэтому воспитывали его тетка Лепида и два «дядьки» – танцовщик и цирюльник (Светоний, 6). Когда его мать вернулась из ссылки, Нерон до одиннадцатилетнего возраста оказался под ее порочным влиянием. Светоний рассказывает, что «благодаря влиянию и могуществу матери… он достиг такого положения, что ходил даже слух, будто Мессалина, жена Клавдия, видя в нем соперника Британику, подсылала убийц задушить его во время полуденного сна».

Мессалина была вполне способна на такой поступок. Итак, ясно, что родственные связи и окружение, в котором рос Нерон, были исключительными. Он был лишен контроля и руководства со стороны благоразумного отца, а напротив, оказался под влиянием двух женщин – тетки и матери, женщины, своей властностью не уступавшей любому мужчине, – а в раннем детстве еще и двух мужчин, танцовщика и цирюльника, которые сами, очевидно, не отличались высоким уровнем развития. Конечно, возможно, что близкие отношения с танцовщиком в юном возрасте пробудили в Нероне врожденную страсть к сцене и спортивным состязаниям, в то время как его связь с матерью в конечном счете привела к трагическому финалу – Агриппина, по-прежнему отдававшаяся чувственным удовольствиям, погибла от руки сына.

Мы не должны оставить без внимания замечание Светония (7), что «еще в детстве, не достигнув даже отроческого возраста, выступал он в цирке на Троянских играх, много раз и с большим успехом», то есть публично появлялся на сцене, как и позже, когда шокировал сенаторов-аристократов.

На одиннадцатом году жизни, когда его усыновил император Клавдий, Нерон был отдан на воспитание философу Сенеке. Сенека видел свои обязанности в очень интересном свете: в следующую же ночь ему приснилось, будто в учениках у него оказался Калигула. Если бы Нерон был благонравным и смирным мальчиком, нам было бы непонятно, почему Сенека, великий знаток человеческой души, таким образом представлял себе свою задачу. «Скоро Нерон, – продолжает Светоний, – при первых же поступках обнаружив свой жестокий нрав, показал, что сон был вещим». Трудно представить, чтобы его воспитывали очень строго. Например, к наследнику императорского дома было строго запрещено (как мы знаем из других источников) применять телесные наказания, хотя они были обычным делом при воспитании других юных римлян. Мы мало что знаем о том, как прошли несколько лет его жизни до восхождения к высшей власти. Светоний рассказывает, что «вместе с другими науками изучал он и музыку», что (22) он испытывал безмерную страсть к скачкам и что «говорить о них он не уставал, хотя ему это и запрещали. Однажды, когда он с товарищами оплакивал смерть «зеленого» возницы, которого кони сбросили и проволокли по арене, учитель сделал ему замечание, но он притворился, что речь шла о Гекторе».

Больше о его детстве нам почти ничего не известно. У Светония мы находим важное, по нашему мнению, замечание (7) – биограф говорит, что Нерон пытался убедить Клавдия в незаконнорожденности Британика (Британик был сводным братом Нерона, младше его на три года). Вполне можно себе представить, что его мать Агриппина при любой возможности внушала ему, что однажды он станет повелителем мира. Что касается хорошего или дурного влияния Сенеки, мы можем сказать следующее: историки прошлых веков называли Сенеку чуть ли не святым. Да, он был утонченным и начитанным человеком, но одновременно безвольным гедонистом; его истинным девизом было «Живи и дай жить другим». Поэтому мы можем понять, как получилось, что, согласно Тациту, Сенека не только терпел любовные связи Нерона, но иногда и оказывал им содействие.

Что нам известно о сексуальной жизни Нерона в юности? Во-первых, следует заметить, что, едва достигнув шестнадцатилетнего возраста, он был обвенчан с антипатичной ему сводной сестрой Октавией, и этот брак с самого начала не мог не быть неудачным в самом важном отношении: в несоответствии сексуальных требований супругов. Легко понять, что Нерон со своей сильно развитой сексуальностью не мог получить удовлетворения в подобном браке. Возможно, к этому браку его вынудила амбициозная мать ради собственных целей, зная, что Октавия не сможет уменьшить ее влияние на сына. Возникает отчетливое впечатление, что Нерон и его мать, возможно бессознательно, находились в эротических взаимоотношениях. Между ними не стояло мужчины, который мог бы называться истинным отцом Нерона, а беспринципная Агриппина, может быть, надеялась раз и навсегда утолить свои ненасытные амбиции, получив подобную власть над сыном. Это может объяснить постоянно возникавшие слухи о кровосмесительной связи Агриппины и Нерона. И, приняв эту гипотезу, мы поймем, почему первая связь, действительно принесшая Нерону удовлетворение после его тягостного брака, пробудила в сердце его матери самую дикую ярость. Она инстинктивно чувствовала, что лишается власти над сыном. Тацит говорит с проницательностью великого психолога («Анналы», xiii, 13): «Но Агриппина с женским неистовством накидывается на сына, говоря, что его оспаривает у нее какая-то вольноотпущенница, что вчерашняя рабыня – ее невестка и много другого в том же роде; и, чем яростнее она осыпала его упреками, не желая выждать, когда он одумается или пресытится, тем сильнее распаляла в нем страсть, пока он не вышел из повиновения матери и не доверился руководству Сенеки».

Но уже в юности Нерон, должно быть, познакомился с другим видом любви – гомосексуальной. В те дни в этом не было ничего особо шокирующего. От Катулла мы знаем, что среди юных римлян был широко распространен обычай до женитьбы вступать в сексуальные отношения с красивым молодым рабом (его называли concubinus). Почему такой чувственный человек, как Нерон, должен был быть исключением? Поражает лишь сообщение Кассия Диона (61, 10) о том, что вкус к мальчикам-фаворитам привил Нерону его наставник Сенека, сам обладавший аналогичными склонностями. Можно посчитать эти слова одним из недоброжелательных измышлений более поздних авторов, клеветавших на несимпатичных им императоров. Но с другой стороны, вполне вероятно, что Кассий Дион говорит правду. Как нам известно, вскоре после прихода к власти Нерон отравил своего сводного брата Британика. Этому несчастному мальчику, едва достигшему четырнадцатилетнего возраста, Нерон, естественно, не доверял как возможному претенденту на императорскую власть. Но другие источники говорят, что он был красивым и воспитанным мальчиком, а Тацит («Анналы», xiii, 17) пересказывает слух, что Нерон, до того как отравить его, вступил с ним в сексуальную связь, которая порочила свободного человека, но была вполне допустима в отношении рабов и при этом не нарушала тогдашних моральных норм. Более того, все источники единодушны в том, что Нерон вступал в аморальную связь со свободнорожденными мальчиками, причем ударение ставится на слово «свободный». Тацит также упоминает, что Нерон испытывал гомосексуальные чувства к актеру Парису. Наконец, все авторы приводят рассказ – столь абсурдный с современной точки зрения – о «замужестве» Нерона со своим фаворитом (разные источники называют его либо Пифагором, либо Спором). Неизвестно, насколько правдивы эти утверждения, но ясно одно: Нерон был от природы бисексуален, подобно Горацию, Катуллу и многим другим знаменитым римлянам.

Здесь уместно привести цитату из Светония (29): «От некоторых я слышал, будто он твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного и хоть в чем-нибудь чистого и что люди лишь таят и ловко скрывают свои пороки». В этом заявлении видно столь глубокое знание человеческого сердца, что возникает большое искушение приписать его авторство самому Светонию, чем Нерону, умершему в 31 год. Не напоминает ли оно нам изречения Шопенгауэра?

Относительно гомосексуальных склонностей Нерона можно напомнить читателям предположение Фрейда о том, что гомосексуальный элемент в личности ребенка усиливается, если его мать обнаруживает в себе мужские черты. (Так Фрейд утверждает в эссе «Из детства Леонардо да Винчи».)

Мы полагаем, что с этой стороной характера Нерона связана и другая, чрезвычайно странная его склонность, которую отмечают все источники. Тацит говорит («Анналы», xiii, 25): «В консульство Квинта Волузия и Публия Сципиона [то есть в 56 году] на границах Римского государства царили мир и покой, а в самом Риме – отвратительная разнузданность, ибо одетый, чтобы не быть узнанным, в рабское рубище, Нерон слонялся по улицам города, лупанарам и всевозможным притонам, и его спутники расхищали выставленные на продажу товары и наносили раны случайным прохожим, до того неосведомленным, кто перед ними, что и самому Нерону порою перепадали в потасовках удары и на его лице виднелись оставленные ими следы». Такая курьезная разновидность двойной жизни характерна для многих современных гомосексуалистов. Не вполне ясно, можем ли мы удовлетвориться вынесенным Нерону диагнозом «шизофрения», но очевидно, что что-то подобное коренилось в глубинах его личности.

Нам рассказывают о Нероне, что «наглость, похоть, распущенность, скупость, жестокость его поначалу проявлялись постепенно и незаметно, словно юношеские увлечения» (Светоний, 26), но, добавляют авторы, всем было ясно, что пороки эти – от природы, а не от воспитания. Без сомнения, это верно. В некоторых исторических трудах и в наше время встречается изображение Нерона как «хорошего» императора в начале правления, превратившегося под конец в невероятного монстра, но эта картина не основана ни на каких исторических фактах. Нерон в течение всей жизни был одним и тем же, и это доказывают нам сведения о его юности. Однако его мать, а потом – Сенека, очевидно, умели обуздывать его, так что некоторое время основная масса римлян могла обманываться на его счет. Сбросив же оковы, наложенные на него матерью и Сенекой, выступавшим в роли воспитателя и советника, Нерон все более и более ясно раскрывал свой характер, о котором нам иногда рассказывают с дикими преувеличениями, а иногда с ужасающей достоверностью.

В наши дни Нерон оценивается как искусный и осторожный политик (особенно во внешнеполитической сфере), но нас это сейчас не интересует. Перейдем к рассмотрению его сексуальной жизни в зрелом возрасте.

Мы уже сказали, что у Нерона были жена и любовница, а помимо этого, он выказывал и гомосексуальные склонности. Также отмечалось, что первые годы его правления были свободны от тирании и жестокости. Именно на тот период приходятся его знаменитые слова: «Как мне жаль, что я научился писать», произнесенные, когда ему пришлось подписать смертный приговор. Согласно Тациту, до того неиспорченный Нерон быстро деградировал, обнаруживая распущенность, жестокость и похоть, когда его охватила страсть к знаменитой Сабине Поппее. Она была на несколько лет старше Нерона и уже замужем. Эта чрезвычайно красивая и утонченная женщина вместе с тем отличалась совершенной аморальностью. Вот как ее описывает Тацит («Анналы», xiii, 45): «У этой женщины было все, кроме честной души. Мать ее, почитавшаяся первой красавицей своего времени, передала ей вместе со знатностью и красоту; она располагала средствами, соответствовавшими достоинству ее рода; речь ее была любезной и обходительной, и вообще она не была обойдена природною одаренностью. Под личиной скромности она предавалась разврату. В общественных местах показывалась редко и всегда с полуприкрытым лицом, – то ли чтобы не насыщать взоров, то ли, быть может, потому, что это к ней шло. Никогда не щадила она своего доброго имени, одинаково не считаясь ни со своими мужьями, ни со своими любовниками; никогда не подчинялась она ни своему, ни чужому чувству, но где предвиделась выгода, туда и несла свое любострастие». Известно одно из ее изречений: «Лучше я умру, чем увижу, как поблекла моя красота». А о красоте ее рассказывают легенды. Она была замужем за римским всадником, но ее, очевидно, окружали юные поклонники, среди которых был и веселый гедонист Отон, позже ставший императором.

Этот человек не жалел усилий, чтобы внедриться в число приближенных Нерона. Нерон, еще совсем юный и незнакомый с подобным образом жизни, похоже, нашел в Отоне того, кого в романе Оскара Уайльда нашел Дориан Грей в лице Генри. По словам Светония, в обществе Отона Нерон предавался распутству и пьянству. Именно Отон раскрыл ему глаза на красоту Поппеи, уже успевшей выйти за него замуж. И он же стал соперником, которого Нерон в конце концов затмил в глазах Поппеи; наградой Отону стала потеря горячо любимой им женщины, отобранной более могущественным претендентом.

Примечательно его поведение по отношению к Нерону. Хоть и страстно влюбленный в Поппею, он крайне опрометчиво начал расхваливать перед приятелем свою жену и, естественно, разбудил в Нероне тщеславие и желание. Поппея же с самого начала имела одну цель, к которой ее вел холодный расчет – стать римской императрицей. За такую цену она была готова сдаться на милость Нерону. И ее тактика была не менее искусна. Порой она изображала преданную и покорную любовницу, порой – высокомерную и неприступную даму; когда Нерон пытался удержать ее у себя, Поппея негодующе восклицала, что она – замужняя женщина и не позволит играть своей честью, а кроме того, что ее сердце принадлежит Отону, так как с его умением жить не сравнится никто (Тацит. Анналы, xiii, 46). В другой раз она делала вид, будто не одобряет визиты Нерона, и заявляла, что станет принимать его лишь в присутствии мужа. Такое обхождение, естественно, раздувало огонь в сердце юного императора.

Отон не собирался добровольно уступать жену Нерону, и поэтому был удален от двора и в итоге послан управлять далекой провинцией. Теперь у Нерона была одна цель: разбить цепи, мешавшие ему жениться на Поппее. Этими цепями в первую очередь был его несчастный брак с Октавией, а во вторую – его собственная мать, понимавшая, что ни одна женщина, кроме Поппеи, больше не сможет влиять на императора. Штар в своей замечательной книге «Агриппина, мать Нерона» говорит: «И снова разгорелась борьба не на жизнь, а на смерть между двуми дочерьми императорского Рима – и одной грозило всего лишиться, а другая стремилась всего достичь. Одна оборонялась, вторая нападала». Легко догадаться, какая из этих женщин должна была победить – та, чьими союзниками были юность, красота, умение обольщения, ум, утонченность и четкий расчет. Когда Поппея презрительно обзывала Нерона «обездоленным сиротой, покорным чужим велениям» (Тацит. Анналы, xiv, 1), она использовала наилучшую тактику, так как Нерон уже давно восставал против опеки матери, которой ранее подчинялся во всем. А если, как мы уже говорили, привязанность Нерона к Агриппине покоилась на бессознательной эротической основе, легко понять, что, когда он, наконец, встретил истинную любовь, его отвращение к матери-кровосмесительнице проявилось со всей полнотой. Но что любопытно, Поппея, во всех смыслах женщина до мозга костей, была старше Нерона, и поэтому являлась для негоне чем иным, как отражением[110] ненавидимой им матери. Этим объясняется громадное влияние Поппеи на личность Нерона, а также то, что его царственная супруга Октавия (женщина совершенно другого типа) не возбуждала в нем практически никаких сексуальных эмоций. То, насколько существенным было влияние его матери, мы видим в замечании Светония, что Нерон избрал себе в наложницы проститутку, которая напоминала ему мать (Светоний, 28).

Убийство Нероном матери следует рассматривать в свете этих фактов. Правдивость сообщений историков об этом убийстве никогда не оспаривалась, хотя вполне вероятно, что романтические подробности, которыми оснащает свою версию Тацит, – не более чем чистая выдумка. Все биографии Нерона сходятся в том, что его истинная натура раскрылась только после смерти матери: до тех же пор, пусть он не испытывал к ней любви, но она по крайней мере внушала ему страх. Также вполне вероятно и то, что у Нерона осталось столько сыновних чувств, что поэтому кровавое преступление тяжким грузом давило на его сознание, отчего ему казалось, «что среди окрестных холмов слышатся звуки трубы, а над могилою его матери – горестные стенания» (Тацит. Анналы, xiv, 10).

С Октавией он развелся не так поспешно, как убил мать. Тем не менее это тоже ужасная история. Несчастную женщину, которая реально никогда не была женой Нерона, ни убеждения, ни угрозы не могли принудить к разводу. Поэтому на нее возвели ложное обвинение в прелюбодеянии с флейтистом. Однако ее слуги и под пыткой не подтвердили обвинений. Одна из ее верных рабынь, которую долго пытал префект Тигеллин (главный помощник Нерона, сменивший Сенеку после его отставки), в разгар пытки воскликнула, что у Октавии тело чище, чем у Тигеллина – рот.

После этой неудачной попытки Октавия была выслана из Рима и содержалась в Кампаньи под вооруженной охраной. Но затем случилось нечто неожиданное: простой народ начал открыто выражать неудовольствие поведением императора. Когда распространились слухи, что Октавия возвращается из изгнания, люди бросились на Капитолий, стали приносить благодарственные жертвы богам, сбросили статуи Поппеи, а скульптуры своей любимой Октавии украсили цветами. Это лишь усилило ненависть Нерона к жене. Его солдаты очистили улицы от народа и подавили бунт в зародыше. А Поппея, осознавшая все опасности, угрожавшие ей самой и ее амбициозным планам, использовала все свое влияние на слабого и трусливого императора, чтобы тот покончил с этой невыносимой ситуацией. Октавия была обречена на смерть. Ее враги сфабриковали историю, будто бы она совершила прелюбодеяние с убийцей Агриппины, и тот под угрозой смерти подтвердил эту фальшивку. Народу представили так называемые доказательства вины Октавии. Она была сослана на пустынный остров Пандатерию, сыгравший такую зловещую роль в судьбах ее семейства, и там ее зверски умертвили.

Теперь Нерон мог без всяких промедлений сделать Поппею императрицей; он так и поступил. Однако эта амбициозная и бессердечная женщина недолго пользовалась плодами успеха. Она умерла три года спустя, как ходили слухи, оттого, что во вспышке гнева Нерон ударил ее, беременную, ногой. В эту версию мы не можем безоговорочно поверить.

Ранее мы почти не говорили об артистических пристрастиях Нерона. Эта сторона его натуры весьма существенна при оценке его сексуального характера, и поэтому ее следует обсудить отдельно. Как уже было сказано, Нерон получил хорошее образование, был сведущ во всех науках и искусствах и, следовательно, обладал известными талантами. Светоний говорит (52): «Он обратился к поэзии, сочиняя стихи охотно и без труда. Не правы те, кто думает, будто он выдавал чужие сочинения за свои: я держал в руках таблички и тетрадки с самыми известными его стихами, начертанными его собственной рукой, и видно было, что они не переписаны с книги или голоса, а писались тотчас, как придумывались и сочинялись, – столько в них помарок, поправок и вставок. С немалым усердием занимался он также живописью и ваянием».

Известно, что к тому же он питал страстный интерес ко всему, связанному со скачками и гонками колесниц в греческом стиле. И как бы преувеличены ни были рассказы античных историков, уместно упомянуть его появления на публике в качестве актера, певца, колесничего, борца и гладиатора. Психолог Штекель смело допускает, что «император, отличавшийся такими артистическими амбициями, не мог быть кровожадным, обладая силой поэтического творчества». Согласно его теории, Нерон был невротиком, «талантливым человеком, не сумевшим реализовать свои дарования». Эта идея как будто подтверждает высказанное выше мнение, что Нерон до конца жизни не избавился от своих комплексов, связанных с матерью. Весь дилетантизм Нерона, все его любительские потуги прославиться в той или иной области можно объяснить очень просто: он поневоле стал великим преступником, потому что не мог достичь сублимации своих импульсов при сотворении великих произведений искусства. И в этом состояла трагедия его жизни.

Современный итальянский поэт Пьетро Косса пытался, как и многие другие поэты до него, воплотить образ Нерона на сцене. Именно он выразил натуру Нерона одной строкой: «У него было сердце римлянина и греческий ум». Эти слова передают весь трагический конфликт в душе этого человека. Легко себе представить, в какой восторг приводило Нерона все греческое, особенно греческие соревнования, пусть и пропитавшиеся грубым духом римской помпезности и хвастовства; как льстили его неумеренному тщеславию тысячи зрителей, аплодировавшие ему как певцу, актеру или победителю состязаний, однако в глубине души он оставался жалким слабаком, которого съедало чувство вины. Истории известны и другие примеры властителей в обличье величественных деспотов, но с душой, угнетенной отчаянием. Все сведения о гомосексуализме Нерона (правдивые или преувеличенные) очень хорошо сочетаются с эллинизмом в его характере. Люди его типа никогда не бывают бережливыми и дальновидными финансистами; они не в состоянии хранить деньги, а без меры тратят их на пышные празднества и всевозможные излишества. Нерон же предавался излишествам в крайней степени. И ни одно из его сексуальных прегрешений не повредило ему так сильно в глазах народа, как его расточительность, потому что он был вынужден пополнять свою казну, которая в то время практически не была отделена от государственной казны, всякими сомнительными средствами, такими, как порча монеты и даже открытое ограбление провинций.

Меня одолевает искушение объяснить то, что ему приписывали знаменитый пожар Рима, с чисто эстетической точки зрения. Вполне вероятно, что, глядя из своего дворца на пылающий город, Нерон позволял себе бесстыдные замечания об ужасной красоте этого зрелища, и эти замечания были поняты как доказательства, что он сам поджег город либо для того, чтобы полюбоваться пожаром, либо чтобы построить себе новый дворец на руинах. Лично я не стал бы обвинять Нерона в поджоге Рима.

А если он не ответствен за это, достоверность знаменитой главы из Тацита («Анналы», xv, 44) о казни христиан после пожара оказывается под большим сомнением. Ни один христианский автор не упоминает об этой казни, что лишь подтверждает предположения, что эта глава – позднейшая выдумка христианских авторов, желавших доказать существование Христа как исторической фигуры. Но это между прочим. Правда, и Светоний упоминает о казни христиан примерно в то же время, но говорит об этом вкратце и без каких-либо подробностей. Детали, приведенные у Тацита, ему неизвестны. И то, что он, величайший сплетник из всех историков, ничего не говорит на эту тему, очень показательно.

Можно также сказать, что эстетизм Нерона был фактором, вызывавшим ненависть у все еще могущественного Сената, – такую ненависть, что сенаторы составляли один заговор за другим и в конце концов бросили его на произвол судьбы, когда восстали пограничные армии. У Кассия Диона мы читаем: «Было невыносимо слышать, а тем более видеть, что римлянин, сенатор, патриций, понтифик, цезарь, император вносил свое имя в список состязающихся, упражнял голос, исполнял всяческие песни, появлялся с длинными волосами, бритым подбородком, в распахнутой одежде и почти без свиты, с яростью взирал на соперников, оскорблял их бранными словами, подкупал судей и зрителей на играх из боязни, что его будут упрекать и вычеркнут из списков, – и все для того, чтобы выиграть приз игрой на лире… и потерять императорскую честь!» Следует добавить, что тот же автор говорит (62, 10): «Простонародье и войска взирали на это зрелище, нисколько не негодуя, а, наоборот, восхваляя императора».

Безвольный эстетизм Нерона и любовь к удовольствиям проявились в постыдном поведении, когда его власть начала рушиться. В данном случае мы можем принять на веру рассказ Светония, так как он вполне соответствует истинному характеру Нерона. Светоний пишет (47): «Между тем пришли вести, что взбунтовались и остальные войска. Узнав об этом во время пира, он изорвал донесение, опрокинул стол, разбил оземь два любимых своих кубка, которые называл «гомерическими», так как резьба на них была из поэм Гомера, и, взяв у Лукусты яд в золотом ларчике, отправился в Сервилиевы сады. Самых надежных вольноотпущенников он отправил в Остию готовить корабли, а сам стал упрашивать преторианских трибунов и центурионов сопровождать его в бегстве». Когда они отказались, он стал обдумывать самые безумные планы – в сущности, любые, кроме единственного очевидного: обороны. Так, ему пришло в голову отправиться на Форум в траурном платье и с помощью всего своего красноречия пробудить в народе жалость. Но даже он должен был признать, что такой план отдаст его беззащитным в руки врагов. В итоге он бежал в загородное поместье одного из своих вольноотпущенников и спрятался там в отдаленном уголке, непрестанно оплакивая свою жалкую участь. Наконец, он приказал подготовить все необходимое для своих похорон, причем на каждом этапе приготовлений всхлипывал и восклицал: «Какой великий артист погибает!»

Однако он, будучи трусом, был не способен на самоубийство. Тут прибыл гонец с ужасным известием, что Сенат объявил Нерона вне закона и что его велено привезти в Рим и запороть до смерти. Нерон был объят ужасом. Он не выносил физической боли, на которую хладнокровно осудил тысячи других людей. Но даже услышав, как приближаются посланные арестовать его солдаты, этот эстет не мог удержаться, чтобы не процитировать Гомера:

Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает.

Наконец он сумел умереть. С помощью секретаря (бежавшего вместе с ним) он пронзил себе горло кинжалом.

Его труп не был осквернен, чего он боялся. Его наложница Акта и две верные няньки устроили ему почетное погребение и даже отвезли его тело в родовую усыпальницу. Очевидно, простой народ его не ненавидел, так как очень долго на его могилу клали цветы, а вскоре после его смерти объявился лже-Нерон, заставивший поверить многих в то, что он истинный император.

Подвести итог можно следующим образом. Нерон стал жертвой ужасных наследственных пороков. На развитие его личности оказали сильное влияние беспорядочное воспитание в детстве и длительная опека властной матери. К этим факторам следует прибавить его многосторонние таланты и артистические наклонности, которые он так и не сумел толком развить, несмотря на свои любительские попытки во многих областях искусства.

Итак, он предстает невротиком, слабым и трусливым в глубине души (что довольно характерно для людей-эстетов). В сексуальном смысле он получал удовлетворение самыми разными способами, так как ничто не препятствовало ему в исполнении любых желаний. От природы он, разумеется, был бисексуален, однако вовсе не садист до мозга костей, каким его часто изображают. В первую очередь он был человеком так до конца и не избавившимся от материнской воли.

Разным людям он всегда открывался с разных сторон. Это можно видеть по разнообразию произведений, освещающих его личность и его эпоху, – иногда Нерон предстает холодным циником и бессердечным эстетом (как в пьесе Коссы), иногда дьяволом-антихристом (как в знаменитом романе Сенкевича «Камо грядеши?>>), а иногда (как в книге Вилбранда) тираном, которого сгубило безумие деспотической власти. Нам кажется, что воссоздать средствами искусства образ Нерона невозможно, ведь мы так и не знаем, каким он был на самом деле.

Домициан

Среди наследников Нерона нам наиболее интересен загадочный Домициан. В исторических трудах он обычно описывается как «жестокий и злобный император», однако создается впечатление, что постепенно ученые приходят к другой оценке его личности. Мюллер называет его «безумным» и «неуравновешенным», и этого безумия достаточно, чтобы объяснить его знаменитую жестокость. Однако Мюллер готов признать, что «в скульптурах Домициана и изображениях на монетах не просматривается непосредственных признаков жестокой натуры». Поэтому вполне возможно, что та жестокость, в которой обвиняют Домициана, по большей части выдумана недоброжелателями-историками, симпатизировавшими сенатской партии. Сенаторы ненавидели Домициана, потому что тот был не столь склонен поддаваться их лести, как его предшественник Тит. Вполне точно установлено, что, помимо мнимой жестокости, он был энергичным правителем, уделявшим пристальное внимание всем сферам административной деятельности, и при этом проницательным и умным покровителем искусств.

Какова была его сексуальная натура? Светоний (1) рассказывает, что некий бывший претор хранил и показывал записку Домициана, в которой тот обещал провести с ним ночь. Конечно, это вполне может быть просто скандальная сплетня о непопулярном молодом человеке, так как в целом Домициан получил репутацию великого любителя женщин. Он отобрал свою жену Домицию у ее мужа, да и до этого «у многих он отбивал жен». Позже он развелся с этой женщиной, поскольку она завела интрижку с актером Парисом, но вскоре вернул ее, поскольку, как недоброжелательно предполагает Светоний (3), «разлуки с нею он не вытерпел». Хорошо известно, что Домициан не меньше Августа заботился о моральном облике своих подчиненных; мы упоминали об этом в предыдущих главах. Он запретил кастрацию мальчиков и снизил цену на евнухов, чтобы уменьшить число желающих торговать ими. Кроме того, он попытался реанимировать непопулярный закон Скантиния о запрете сексуальных связей со свободнорожденными мальчиками и сурово, по старинным законам карал согрешивших весталок и их любовников.

Разумеется, вполне вероятно, что этих мер (очевидно, не пользовавшихся популярностью) хватило, чтобы навлечь на Домициана обвинения в жестокости. Мы можем быть уверены, что он не был садистом в обычном смысле слова; однажды, как ярко живописует Светоний (11), он отменил казнь преступников, приговоренных на старый манер к ужасной смерти посредством порки, и позволил им самим избрать способ казни, «устрашенный жестокостью наказания». В этой связи не заслуживает доверия сообщение Светония (10), что Домициан изобрел новую пытку, которая состояла в прижигании половых органов жертв.

Внимания заслуживает другое известие, которое почти одними и теми же словами рассказывают Светоний и Кассий Дион. Домициан, утверждают они, развлекался тем, что бил мух. Еще более удивителен следующий рассказ Кассия Диона, который другие авторы не приводят. Мы процитируем его целиком (67, 9): «Домициан приказал задрапировать зал – потолок, пол и стены – черной тканью и обставить его черными скамьями без подушек. Ночью он привел в этот зал гостей, оставив их без прислуги. Рядом с каждым местом стоял камень в форме надгробия с написанным на нем именем гостя; камни эти освещались лампадками, какие ставят на могилы. Затем появились красивые мальчики, нагие и выкрашенные в черный цвет; подобно призракам, они передвигались среди гостей в зловещем танце, а затем каждый остановился у ног какого-либо гостя. Тут были внесены яства и напитки, словно на пиру у мертвых – все черные и в черной посуде. Гости были поражены ужасом; в каждое мгновение они ожидали гибели. В зале было тихо, как в могиле, говорил лишь Домициан – об убийствах и внезапных смертях. Наконец, он отпустил гостей. Но сперва отослал своих слуг, которые ждали во дворе, и гостей отвели или отвезли домой совершенные незнакомцы, что лишь усилило их ужас. Наконец, когда все они прибыли домой и слегка пришли в себя, появлялся гонец от императора. Каждый гость думал, что настал его последний час. Однако вместо этого они получили свои надгробия (сделанные из серебра) и другие дары, в том числе ценные блюда тонкой работы, с которых они ели на пиру, и даже мальчиков, игравших призраков, только начисто отмытых и в красивых одеяниях. Такое возмещение они получили за смертный ужас, который одолевал их всю ночь. Подобными пирами Домициан отпраздновал свои победы, как говорил он сам, или, скорее, как говорили люди, почтил память погибших, как в Дакии, так и в Риме».

Но при всем при этом мы должны помнить то, о чем говорили в главе о литературе: эпоха Домициана отличалась любовью к сенсационным зрелищам, полным мрачных ужасов. Пусть в наши дни это кажется полной безвкусицей, но тогда это было столь модно. Вспомнив это, мы увидим, что даже знаменитое погребальное пиршество Домициана – не доказательство его садистской натуры. Не доказывает его жестокость и то, что он убил Париса, любовника своей жены, а затем, несмотря на воссоединение с женой, сделал наложницей свою племянницу Юлию.

Мы не должны забывать замечание Светония («Домициан», 9): «В начале правления всякое кровопролитие было ему ненавистно». Едва ли можно отрицать, что Домициана, как и Тиберия, жестокие жизненные испытания вынудили постоянно быть настороже, проявляя порой чрезмерную суровость. В последние годы жизни все сильнее и сильнее проявлялось его безграничное коварство. Он мог пригласить для беседы согрешившего чиновника, даже пообедать с ним, а затем так изящно распрощаться, что человек уходил веселый и беззаботный. На следующий день его казнили. Разумеется, это не признак мягкой и гуманной натуры, однако истории аналогичные случаи неизвестны.

К концу жизни Домициан, вероятно, превратился в странного, едва ли не жуткого человека, никому не доверявшего и вечно опасавшегося заговоров. Этот страх порой бывал оправдан и вполне естествен был для императора, помнившего, как умерло большинство его предшественников. Хотя в итоге даже его жена Домиция (изменявшая ему с актером Парисом) была замешана в его убийстве, это ничего не говорит нам о характере Домициана. Любовницу пантомима нельзя считать высоконравственной женщиной. О Домициане часто судили неверно, и трудно не испытывать к нему симпатии, читая, например, такое (Светоний, 21): «Пиры он устраивал частые и богатые, но недолгие: кончал он их всегда засветло и не затягивал попойками. Вместо этого он потом до отхода ко сну прогуливался в одиночестве>. С этим можно сопоставить короткое замечание Кассия Диона (67, 1): «Он никогда не питал ни к кому искренней привязанности, за исключением одной-двух женщин>.

В этой связи мы должны поговорить о следующем: Домициан прославился исключительно жестокими и несправедливыми преследованиями философов-стоиков. Выше мы уже вели разговор о роли, которую стоическая философия играла в имперскую эпоху; сейчас же нам нужно рассмотреть, в чем конкретно заключались эти преследования. Во-первых, следует заметить, что стоиков преследовали и до Домициана, даже при его гуманном предшественнике Веспасиане. По крайней мере, Светоний пишет («Веспасиан>>, 13): «Вольности друзей… строптивость философов нимало его не беспокоили… Ссыльный киник Деметрий, повстречав его в дороге, не пожелал ни встать перед ним, ни поздороваться, и даже стал на него лаяться, но император только обозвал его псом>.

Кассий Дион (65, 12) рассказывает более подробно: «Гельвидий Приск был зятем Фразеи; он получил воспитание в стоическом духе и подражал свободным речам Фразеи, порой совершенно беспричинно. Будучи претором, он ни разу не почтил императора, а, напротив, непрестанно его оскорблял. Из-за этого трибуны однажды арестовали его и велели своим помощникам стеречь. Веспасиан не выдержал и покинул Сенат в слезах, говоря: «Мне унаследует либо мой сын, либо никто>>… Веспасиан ненавидил Гельвидия Приска не столько из-за оскорблений, которыми Гельвидий осыпал его и его друзей, сколько из-за бунтарского духа этого человека, потворствовавшего черни, отвергавшего монархию и восхвалявшего демократию. От слов он перешел к делу и сколотил кружок сторонников, словно назначение философии – оскорблять властителей, возбуждать народ, оказывать неповиновение законам и поднимать бунты. Будучи зятем Фразеи, он пытался ему подражать, но это кончилось для него плохо.

Фразея жил при Нероне, которого терпеть не мог, однако не сделал и не сказал ничего оскорбительного для Нерона за тем исключением, что отказывался подражать его поведению. Гельвидий же, злобствуя на Веспасиана, не оставлял его в покое ни на публике, ни наедине; своим поведением он заслужил смерть и вот-вот понес бы наказание за то, что не знал своего места. Множество людей, включая киника Деметрия, под влиянием стоического учения стали проповедовать на публике многое, неуместное в то время, заявляя, что делают это во имя философии. Поэтому Муциан убедил Веспасиана изгнать подобных людей из Рима, хотя им самим двигал скорее гнев, нежели любовь к логике и философии. Он произнес перед императором длинную и выдающуюся речь против стоиков, сказав, что «ими движет показное тщеславие. Если один из них отрастит себе длинную бороду, нахмурит брови, будет ходить в грубом плаще нараспашку и босиком, то он сразу же заявляет претензии на мудрость, храбрость и справедливость и напускает на себя важный вид, хотя, как говорится, толку от него как от козла молока. На всех прочих они смотрят сверху вниз. Благородных людей они зовут простофилями, простых людей – деревенщинами, красавца обзывают развратником, а урода – болваном, богача – жадиной, а бедняка – рабом». Веспасиан немедленно изгнал из Рима всех философов, кроме Музония. Деметрий и Гостилиан были сосланы на острова. Гостилиан при известии о высылке и бровью не повел (он в тот момент давал кому-то урок), а, наоборот, еще более едко прошелся насчет монархии. Однако Рим он покинул сразу же. Но Деметрий и тогда не утихомирился. Веспасиан приказал передать ему такие слова: «Ты изо всех сил напрашиваешься на гибель, но я не убиваю собак за то, что они на меня лают».

Из этих отрывков становится ясно, что стоики, как позже – христиане, не только оскорбляли императора, но и «проповедовали учения, противоречащие существующему режиму»; эти учения получали популярность, а их приверженцы стремились привлечь к себе внимание своим обликом и поведением. Следовательно, Домициан не более чем следовал тем курсом, который начал еще Веспасиан. Сторонников Фразеи и Гельвидия казнили (Кассий Дион, 67, 13), остальных сослали. Других Домициан предал смерти или конфисковал их собственность, так как они «презирали богов… за это преступление были осуждены многие приверженцы иудаизма».

Не напоминают ли эти обвинения ту клевету, которая позже возводилась на христиан? Нет ли между ними очень тесного сходства? В главе о римской литературе мы пытались определить истинное значение стоицизма, свободного от нелепых выходок его приверженцев, – это было тайное учение, широко распространенное среди лучших умов эпохи, действительно занятых поисками истины. Возможно, в один прекрасный день мы вслед за Дрюсом и Бруно Бауэром увидим органичную связь стоиков с первыми римскими христианами – или попросту первыми христианами? Официальная теология, разумеется, отвергает эту идею. Тем не менее можно признать, что многие из наиболее глубоких и гуманных евангельских поучений содержатся и в римском стоицизме. Выводы из такого предположения пусть делают ученые. В наши дни эти вопросы стали слишком важными, чтобы их игнорировать.

Антиной

Теперь обратимся к печальной и несчастной фигуре Антиноя, прекрасного юноши, возлюбленного императора Адриана. Мы полагаем, что загадку его личности проще всего решить, если в первую очередь подчеркнуть присущие ей религиозные элементы. Но сперва изложим факты так, как они представлены в наших источниках.

Кассий Дион (69, 11) пишет: «Адриан через Палестину направился в Египет. Там он принес жертву духу Помпея и сочинил в его честь следующий стих:

Непогребенным муж лежит, воздвиг который сотни храмов.

Он приказал привести в порядок могилу Помпея, обратившуюся в руины, а также основал город Антиноя. Этот Антиной был родом из Вифинии, из города Клавдиополя. Он был наложником Адриана и умер в Египте – либо утонув в Ниле, как объявил Адриан, либо будучи принесен в жертву, что довольно правдоподобно, так как любопытствующий Адриан увлекался заклинаниями и магическими искусствами. Либо вследствие своей любви к Антиною, либо оттого, что Антиной принял смерть ради него (ему был нужен человек, который бы добровольно предложил себя в жертву), Адриан оказал умершему юноше столь великую честь, выстроив на месте его гибели город и назвав его в честь покойного. Адриан воздвиг статуи и бюсты Антиноя почти во всех городах империи. Он даже пожелал назвать в честь Антиноя особую звезду и обрадовался, когда спутники помогли ему сочинить басню, будто бы душа Антиноя стала звездой, которую доселе не видели на небе».

Не менее сенсационен и рассказ Спартиана, одного из шести авторов «жизнеописаний императоров». (Позже мы познакомимся с самым худшим из них, Лампридием.) Для этих авторов характерно использование превосходных свидетельств вперемешку с глупыми и бесполезными сплетнями. Спартиан пишет в биографии Адриана (глава 14): «Пересекши Аравию, он прибыл в Пелузий и выстроил Помпею гробницу великолепнее прежнего. Когда он плыл по Нилу, он потерял своего Антиноя, которого оплакал как женщина». (Здесь автор использует слово muliebriter, которое Бирт переводит как «нежно», так, как мать оплакивает свое дитя.) «Об Антиное идет разная молва: одни утверждают, что он обрек себя ради Адриана, другие выдвигают в качестве объяснения то, о чем говорит его красота и чрезмерная страсть Адриана. Греки, по воле Адриана, обожествили Антиноя и утверждали, что через него даются предсказания, – Адриан хвалится, что сам сочинял их. Адриан чрезвычайно усердно занимался поэзией и литературой, был очень сведущ в арифметике и геометрии, прекрасно рисовал. Он гордился своим умением играть на цитре и петь. В наслаждениях он был неумеренным. Он сочинил много стихов о предметах своей страсти. В то же время он прекрасно владел оружием и был очень сведущ в военном деле… Он бывал строгим и веселым, приветливым и грозным, необузданным и осмотрительным, скупым и щедрым, простодушным и притворщиком, жестоким и милостивым; всегда во всех проявлениях он был переменчивым»[111].

Третье дошедшее до нас свидетельство об Антиное содержится у историка более позднего времени, но весьма авторитетного – Секста Аврелия Виктора («История императоров», 14): «Адриан, как обычно во времена мира, отправился отдыхать в свое поместье в Тибуре, оставив управлять Римом Луция Элия Цезаря. В Тибуре он воздвигал дворцы и предавался пирам, скульптуре и живописи, подобно всем богачам, не упуская никаких излишеств и чувственных удовольствий. Тем самым он дал повод ко многим скандалам. Говорилось, что он вступает в связь с юношами и пылко предан Антиною, отчего и основал город, названный в его честь, и воздвигал его статуи. Другие же полагают, что причиной этим поступкам были его благочестие и религиозность. Адриан, как они утверждают, хотел отдалить момент смерти, и маги велели ему найти человека, который бы принес себя в жертву ради него; отказались все, кроме Антиноя, и это-то, как говорят, стало причиной упомянутых выше деяний в его честь. Мы оставим этот вопрос нерешенным, хотя, по нашему мнению, дружба двух людей столь разного возраста всегда подозрительна, когда один из них обладает сладострастным темпераментом».

Другое важное свидетельство об этом загадочном юноше обнаружено недавно. Оно упоминается у Бирта («Римские портреты», 301). Речь идет о найденном в Египте папирусе с поэмой в 40 строк, где описывается львиная охота с участием Адриана и Антиноя, во время которой Адриан спас своего фаворита из когтей свирепого льва. Данный папирус позволяет предположить, что немолодой император относился к юноше вовсе не как бессердечный сластолюбец к своей игрушке. И это предположение подтверждается тем фактом, что император не побоялся учредить культ юноши после его смерти, основав нечто вроде новой религии этой столь недолгой юной жизни.

Можно ли себе представить, чтобы кто-либо учредил культ в честь юноши-наложника – столь презренного для римлян существа? Нет, должно быть, прекрасный юноша из Вифинии находился с Адрианом в той идеальной связи, которую Платон в своем «Пире» называет Эросом. Адриан был более чем обожателем всего греческого: он обладал истинно греческим сердцем. Его связь с Антиноем не могла не быть чисто духовной. Император был околдован красотой Антиноя, как только увидел того на его родине, и с того самого года (124 год н. э.) юноша стал его постоянным спутником. Так же как Сократ восхищался Алкивиадом – ибо мудрость любит красоту, – так и мудрый Адриан любил того, кто был наиболее достоин любви, и поклонялся ему, как богу. Неужели так трудно это понять? Неужели мы вслед за античными историками, которые не понимали ни Адриана, ни его фаворита, должны говорить о чисто сексуальной связи?

По нашему мнению, лучшее и наиболее глубокое объяснение любви Адриана к Антиною, и особенно обожествления юноши после его смерти, можно найти в современном сочинении, малоизвестном широкому читателю. Речь идет о замечательном цикле стихотворений «Максимин» Стефана Георге, позднейшего из последователей Платона. Вот что пишет Георге:

Священный трепет охватил меня:
В твоем лице я созерцаю бога.
Ты – бог, и предан я тебе.

Огонь этой веры вспыхнул в Адриане, едва тот впервые увидел Антиноя. Адриан, должно быть, часто восклицал, как и современный поэт:

Весна вернулась, славьте же весну!
Тобою святы небо, и земля,
И мы, на коих обратил ты взор.
Прими же жалкие слова благодаренья!

Но еще чаще – после смерти своего возлюбленного:

Тяжек воздух, пустынны дни.
Как поклоняться памяти твоей?
Как уберечь твой светоч среди тлена?
Одна лишь радость – хоронить.
В земле тщету и прах моих времен.
Печаль отметила мой каждый шаг,
И дни пусты без песен и забот.
О жизнь, восстань из серой пустоты,
Прими же в жертву прошлое мое!

Затем приходит откровение. Полный новых сил, Адриан восклицает:

Благословен будь град, что бога породил!
Благословенно время, в которое жил бог!

Мы бы с удовольствием воспроизвели все эти простые, но в то же время исключительно глубокие стихотворения, так как в них точно передаются все чувства, испытанные Адрианом, проникшим в сокровеннейшие глубины платонизма. Безвременно умерший юноша, став богом, так обращается к своим поклонникам:

Посвященные, воспряньте духом!
Смолкли траурные песни,
Так пора гасить вам свечи!

А император под конец своей земной жизни мог сказать о себе:

Твое имя витает в далеких краях,
Вознося наши души над грешной землей…
Непроглядный мрак бесконечной ночи.
Освещает зажженная мною звезда.

Несомненно, в этих строках речь идет о том, что Адриан (как говорят историки) отвел своему фавориту место среди звезд. Такая возвышенная интерпретация, не оставляющая места мирским сплетням, является истинным ключом к любви Адриана и Антиноя. Она объясняет жизнь этих таинственных людей в той степени, в какой потаенная жизнь души вообще поддается объяснению.

Каждый интеллигентный и восприимчивый читатель не может не проникнуться уверенностью, что Адриан никогда бы не потребовал или хотя бы одобрил самопожертвования своего юного друга. Антиной умер молодым, в расцвете своей столь многообещающей жизни. Мы не знаем подробностей его смерти, да нам и не нужно их знать. Но подобная смерть с легкостью порождает мифы, которыми обросла его жизнь и судьба. Глубина любви Адриана и греческий мистицизм, присущий его многостороннему характеру, объясняют, почему на месте смерти Антиноя он основал город Антинополь, провозгласив умершего божеством-покровителем города. В этом городе Антиноя почитали как Осириса, вечно юного египетского бога, а в других центрах своего культа он был отождествлен с греческим Дионисом – ему поклонялись во многих других местах, помимо его родного города, и благодаря этому столь многочисленны его статуи в музеях.

Это был очень своеобразный культ, во многом скопированный с культа Адониса или, по мнению некоторых ученых, с культа Христа. Сегодня у нас на этот счет есть полная информация: французские археологи раскопали большую часть Антинополя, обнаружив мумии антино-польских жрецов. Нам известно, что главным ритуалом этого культа были «ежегодные мистерии, страсти по Антиною, на которых посредством церемониальных танцев или движущихся фигур изображались его смерть и воскрешение» (Бирт. Указ. соч.). Теперь ясно, что римские историки не разобрались в глубинном смысле этого культа. Человечество никогда не забудет, что любовь могущественного императора к красивому греческому юноше переросла в религию, которая в течение многих лет имела свои алтари и святилища во многих городах.

Облик Антиноя оказался последним идеалом, созданным римскими художниками под влиянием эллинизма. Все, кто видел эти статуи юноши с полными сочными губами, кудрявыми волосами и щеками ребенка, не могли не задуматься, что означает его искренний взгляд. Для объяснения выдвигались самые невероятные теории. Нам представляется, что единственно верным окажется объяснение Бирта с его безыскусным гуманизмом. Лицо Антиноя выражает вечную грусть по проходящей юности, по увядающей красоте, по совершенству, умирающему рано или поздно.

Гелиогабал

Одна из самых таинственных фигур поздней империи – мальчик Гелиогабал (или, как его иногда называют, Элагабал). Он был связан с культом восточного божества, и без учета этой связи разговор о нем невозможен; поэтому все, что мы можем сказать о Гелиогабале, могло быть сказано при обсуждении религиозных представлений римлян. Однако мы обладаем таким количеством ярких и конкретных сведений об этом мальчике-императоре, что нам показалось более уместным рассказать о нем в сопоставлении с другими, не менее интересными личностями эпохи империи.

Чтобы понять его жизнь, нужно четко указать на один момент: в Гелиогабале соединились три несочетающихся элемента. Он был четырнадцатилетним мальчиком. Он был жрецом культа, «в рамках которого вели непримиримую борьбу глубокий мистицизм и безумная непристойность», как выразился Дитерих. Наконец, он был римским императором, предпринявшим безумную попытку внедрить в Риме свой сирийский культ, в сущности, заменив им все остальные религии. Мы сразу же поймем, что личность, объединившая столь противоречивые элементы, несла в себе ярко выраженное трагическое начало.

Но помимо этого, Гелиогабал получил в наследство предрасположенность к развратной и чувственной жизни. Он был сириец, внучатый племянник императора Септимия Севера и сириянки Юлии Домны. Историк того времени Геродиан, похоже, в своей «Истории» говорит о Гелиогабале правду (v, 3, 7): «Был он в цветущем возрасте и красивейшим из юношей своего времени. Вследствие того, что в нем соединялись телесная красота, цветущий возраст, пышные одежды, можно было сравнить юношу с прекрасными изображениями Диониса». Происходя скорее от семитских, а не от римских корней, он, видимо, обладал почти женской красотой, за что им особо восхищались мужчины того времени. Геродиан продолжает (v, 3, 8): «Когда он священнодействовал и плясал у алтарей, по обычаю варваров, под звуки флейт и свирелей и аккомпанемент разнообразных инструментов, на него более чем с обычным любопытством взирали прочие люди, а более всего воины, знавшие, что он царского рода, да и к тому же привлекательность его притягивала к себе взоры всех… И вот воины, часто бывая в городе, заходили в храм для поклонения и с удовольствием взирали на юношу».

С помощью этих солдат и под давлением своей амбициозной бабки Мезы он провозгласил себя римским императором в своем родном сирийском городе Эмеса или Гемеса. Пробыв недолгое время в Никомедии, он, опять же под влиянием бабки, перебрался в Рим. Он все так же хранил верность своему богу и, «справляя культ местного бога, в котором он был воспитан, с упоением плясал, одеваясь в самые пышные наряды, украшая себя золочеными пурпурными тканями, ожерельями и браслетами, надев венец в виде тиары, покрытой золотом и драгоценными камнями. Одежда у него была чем-то средним между финикийским священным одеянием и мидийским пышным нарядом. Ко всякой римской и эллинской одежде он испытывал отвращение, говоря, что она сделана из шерсти, вещи дешевой; его удовлетворяли только шелковые ткани. Он выступал под звуки флейты и тимпанов, якобы священнодействуя в честь бога» (Геродиан, v, 5, 3). Его благоразумная бабка, которая благодаря ему надеялась вернуть себе власть при императорском дворе, предупреждала его, что такой костюм не понравится римлянам, «так как они непривычны к такого рода утонченности и думают, что она к лицу не мужчинам, а женщинам». Но Гелиогабал, почти не знавший жизни, не последовал совету опытной бабки: он прислушивался только к льстецам, которые, естественно, не говорили ему правду. Все же он велел изобразить себя на портрете в жреческих одеяниях так, как он появлялся на жертвоприношениях. Портрет был заранее послан в Рим; там его повесили в Сенате над статуей богини Победы, чтобы ему могли приносить жертвы и совершать возлияния, а также для того, чтобы римляне успели привыкнуть к чужеземному облику их нового императора.

Одновременно он распорядился, что любое жертвоприношение любому богу сопровождалось молитвой «к новому богу Элагабалу».

Что же это был за бог, которому так преданно служил мальчик-император? Даже по сей день на эту тему ведутся дискуссии. Уиссова полагает, что это был сирийский бог солнца, более известный как Баал. В Эмесе его культ заключался в поклонении черному коническому камню (фаллосу?). В Риме, по мнению Уиссовы, он был известен со 158 года н. э. под именем Sol Inuictus Deus (Непобедимый Бог-Солнце). В честь этого бога юный император и себя называл Элагабалом, хотя его настоящее имя было Бассиан. (У греков Элагабал превратился в Гелиогабала, так как «солнце» по-гречески – helios.) Новый бог получил несколько храмов с жрецами – один на Палатине рядом с императорским дворцом, другой в римских пригородах. В одном из этих храмов император собрал символы всех прочих известных божеств, тем самым желая продемонстрировать, что культ Гелиогабала включает в себя тайны всех других религий (так рассказывает Лампридий). Разумеется, тогда, в эпоху синкретизма, когда одних богов путали с другими, это не могло никого удивить. Например, Александр Север держал у себя дома изображения всех известных богов, и даже, как утверждают, Христа. Однако Гелиогабал на этом не остановился. Он обдумывал идею (которая нам покажется абсурдной) найти своему богу супругу-богиню. Об этом упоминает Дитерих в эссе «Упадок древней религии», (Дитерих. Эссе и статьи). Он пишет: «Эта церемония, какой бы безумной она ни могла казаться, основывается на глубокой религиозной идее о священном браке Божественного царя и Божественной царицы, которые соединяются ради благословения и оплодотворения земли. Гелиогабал нашел эту царицу в лице великой карфагенской богини, которую иногда называют Юноной, иногда Небесной девой (uirgo caelestis), а иногда просто Царицей (regina). Ее величественная статуя, привезенная в Рим, должна была стать невестой на грандиозной свадебной церемонии, проведенной юным императором».

Итак, мы видим, что в основе религиозных нововведений императора лежало поклонение сирийскому богу солнца. Вот что об этом культе пишет Геродиан (v, 5, 8): «Построив очень большой и прекраснейший храм богу, соорудив вокруг храма большое количество алтарей, он, выходя каждое утро, закалывал и возлагал на алтари гекатомбы быков и огромное число мелкого скота, нагромождая различные благовония и изливая перед алтарями много амфор очень старого превосходного вина, так что неслись потоки вина, смешавшегося с кровью. Вокруг алтарей он плясал под звуки различных музыкальных инструментов; вместе с ним плясали женщины, его соплеменницы, пробегая вокруг алтарей, неся в руках кимвалы и тимпаны; весь Сенат и сословие всадников стояли кругом наподобие театра. Внутренности принесенных в жертву животных и благовония в золотых сосудах несли над головой не слуги или какие-нибудь простые люди, а начальники лагерей и ведавшие важнейшими государственными делами; они были одеты в хитоны с пурпурной полосой посередине, спускавшиеся до пят и имевшие рукава по финикийскому обычаю; на них были сандалии, сделанные из льна, как у пророков в тех местах. Он считал, что оказывает величайшую почесть тем, кому он позволяет принять участие в священнодействии». Летом каменный образ бога торжественно переносили в другой храм (v, 6, 6). «Поставив самого бога на колесницу, разукрашенную золотом и драгоценными камнями, он вывозил его из города в предместье. Колесницу везла шестерка белых коней, огромных и без единого пятна, украшенных в изобилии золотом и разноцветными бляхами; вожжи никто не держал, и на колесницу не всходил человек, вожжи были наброшены на бога, как будто возничим был он сам. Антонин бежал перед колесницей, отступая перед ней, глядя на бога и держа узду коней; он совершал весь путь, пятясь назад и глядя вперед на бога. Чтобы он не споткнулся и не поскользнулся, не видя, где он ступает, было насыпано много золотого песка, а телохранители с обеих сторон удерживали коней, заботясь о его безопасности во время такого бега. Народ же бежал с обеих сторон, неся разнообразные факелы, бросая венки и цветы; статуи всех богов и все, какие только были пышные или ценные приношения, все императорские знаки и ценные сокровища, а также всадники и все войско предшествовали богу».

В этой связи мы должны отметить, что Гелиогабал (сексуально развитый не по годам) женился на одной из девственных весталок, заявив, что «брак жреца на жрице является пристойным и благочестивым». Это был его второй брак, но отнюдь не последний. Вскоре он дал развод своей жене-весталке (которая, вероятно, была намного старше его) и женился на внучке Марка Аврелия.

Почему Гелиогабал смог удержаться на престоле лишь четыре года? Историки по-разному отвечают на этот вопрос. Геродиан, самый прозаичный из них, говорит, что Гелиогабала на престол возвела армия и она же, разочаровавшись, свергла его. Его бабка, благодаря амбициям которой он оказался на вершине власти, вскоре увидела, что его странный образ жизни приводит армию в неудовольствие, особенно когда он копировал Нерона (которого он вообще напоминает во многих отношениях), танцуя и управляя колесницей на публике, «портя красивое от природы лицо безобразными красками» (Геродиан). Хитрая и опытная Меза опасалась, что при его неизбежном падении и она лишится власти. Она придумала блестящее и рискованное решение. У Гелиогабала был двенадцатилетний двоюродный брат Алексиан, который по характеру гораздо лучше подходил для выполнения императорских обязанностей и поддержания императорского достоинства. Поэтому Меза убедила Гелиогабала «усыновить и объявить Цезарем своего двоюродного брата» и что самому ему «следует заниматься жречеством и культом, предаваясь религиозным исступлениям, оргиям и божественным делам»; тем временем кто-то другой должен был выполнять светские обязанности, а для них лучше всего годился Алексиан. Соответственно, Алексиан был усыновлен Гелиогабалом и стал его соправителем под именем Александр. Его предусмотрительная мать Маммея позаботилась найти ему учителей, которые бы обучали его греческому и римскому письму, а также самым необходимым физическим упражнениям и некоторым видам спорта. Гелиогабал пробовал увлечь Алексиана культом своего бога, попытался прогнать учителей. Понимая, что армия начала склоняться на сторону честного и разумного Алексиана, он покушался на его жизнь, однако Маммея и Меза защитили мальчика от грозившей ему опасности.

Женоподобная жизнь императора приводила солдат все в большую ярость. «Они чувствовали отвращение к нему, видя его с лицом, нарумяненным более тщательно, чем это подобает даже скромной женщине, не по-мужски украшенного золотыми ожерельями и изысканными одеждами; плясавшего так, чтобы все его видели. Поэтому они более благосклонно обращали свои мысли к Александру и возлагали лучшие надежды на мальчика, прекрасно и разумно воспитывающегося» (Геродиан, v, 8, 1). Когда Гелиогабал безрассудно лишил своего кузена титула цезаря, которым наделил его только что, солдаты возмутились, и наконец разразился открытый бунт. Гелиогабал вместе со своей презренной матерью Соэмией и всеми домочадцами был убит. Его тело и тело Соэмии протащили крючьями по городу и выбросили в Тибр. Всеобщий любимец, юный Александр, унаследовал трон под присмотром матери и бабки. Так излагает события Геродиан.

У нас есть и два других рассказа о Гелиогабале, сильно отличающиеся от приведенного выше. Первый принадлежит Кассию Диону, современнику императора, а второй – Лампридию, дешевому и сенсационному автору поздней эпохи. Оба рассказа контрастируют с безыскусным и прозаическим повествованием Геродиана, выделяя фаллический элемент в жизни Гелиогабала. Этот контраст можно объяснить по-разному. Самое простое объяснение (которое приводится во всех исторических трудах), конечно, состоит в том, что Кассий Дион и Лампридий рассказывали всю правду о жизни этого «выродка». Но как ни удобна такая точка зрения, мы ее не разделяем – по крайней мере, принимаем с очень большими оговорками. Безусловно, верно, что этот юноша полусемитских корней, неожиданно оказавшийся во главе величайшей державы мира, мог позволить себе вести образ жизни, напоминающий Нерона. Например, эти авторы рассказывают, что вскоре после своего возвышения он предал смерти ряд людей, которым был многим обязан, в том числе и своего наставника, весьма отличившегося в войне с предыдущим императором Макрином. Вот как объясняет это Дион: «Он умертвил этого человека, потому что тот упрекал его в неумеренности и неразумном поведении; он лично нанес первый удар, потому что никто из его воинов не решался поднять руку на невинного» (Кассий Дион, 80, 6).

Мы же прежде всего заметим, что подобное едва ли могло произойти без согласия матери Гелиогабала, которую описывают как жестокую и порочную женщину. Она и амбициозная бабка Гелиогабала, очевидно, играли такую же роль в его правлении, какую играла Агриппина при юном Нероне. Бессердечную неблагодарность, проявившуюся в зверском убийстве наставника Гелиогабала, можно объяснить с точки зрения психологии: юноша гордился своим свежеобретенным мужеством и в попытке окончательно освободиться от оков старых влияний схватился за меч. Но с другой стороны, весь этот инцидент может оказаться лишь злопыхательской и безосновательной сплетней – из числа тех, которые мгновенно множатся после свержения и убийства императора. Мы также полагаем, что все другие ужасы (включая и сексуальные), упоминающиеся у Кассия Диона и Лампридия, можно интерпретировать в совершенно ином ключе – хотя, насколько нам известно, никто еще не пытался это сделать. Возможно, наша интерпретация ошибочна, но мы попытаемся ее обосновать. Вот в чем она состоит.

Как указывает Дитерих (в процитированном выше отрывке), культ сирийского божества Гелиогабала включал крайне непристойные элементы. Мы знаем, что с обоих сторон от входа в его храм в Сирии стояли два колоссальных фаллоса, по преданию, установленные самим Вакхом; символом же бога Эмесы было не что иное, как «огромный конический черный камень», наподобие фаллоса. Нельзя ли предположить, что внедренный Гелиогабалом культ был просто-напросто фаллическим культом, тем более что фаллические культы в самых различных формах характерны для всего Древнего мира? Юный жрец такого культа волей-неволей будет воспринимать себя как женщину. Нашу теорию подтверждает то, что, как нам рассказывают, Гелиогабал хотел оскопить себя, но затем ограничился обрезанием, однако танцевал в честь своего бога всегда в более-менее женском обличье. Он рассматривал себя как женское начало в противоположность к законченной мужественности своего бога. Мы ясно видим, что Гелиогабал видел в своем боге воплощение мужского начала; доказательство тому – устроенный им божественный брак.

Итак, если он был, так сказать, женщиной, увлеченной поклонением мужскому началу, легко объясняется и все остальное. Легко понять, почему этот «развратный» юноша искал всюду мужчин с выдающимися фаллическими атрибутами, а потом и «вышел замуж» за того, который в этом отношении не знал себе равных. Сцены ревности, которые происходили между двумя любовниками, являются лишь дальнейшим развитием этой фантастической идеи. Вполне может быть, что женственные черты (по сути, бисексуальный элемент) были в Гелиогабале необычайно сильно развиты; на это указывает замечание Кассия Диона (80, 14), что он не только танцевал под музыку во время своих празднеств, но и в повседневной жизни отличался необычайной «танцующей походкой». То же самое характерно и для современных гомосексуалистов.

Наконец, мы должны отметить признаки мазохизма в его характере, что упоминается Кассием Дионом. Он рассказывает (наряду с другими авторами, чья правдивость также остается под сомнением), что ревнивый любовник часто бил Гелиогабала, и тот ходил со следами побоев на теле. Далее Кассий говорит (80, 15, 4): «Его страсть к своему любовнику была не случайной прихотью, а сильной и глубоко укоренившейся любовью: суровость любовника не возбуждала в нем негодования, а лишь усиливала его страсть; он собирался дать любовнику титул цезаря».

Нам хочется представлять себе Гелиогабала красивым мальчиком, чье очарование заключалось в нежном изяществе и женственных чертах. Но если, согласно распространенным представлениям, его изображения на римских монетах (а как нам известно, они раскрывают характер персонажа) правдивы, то мы сталкиваемся с новой загадкой. На этих монетах мы видим весьма уродливого юношу, не слишком, правда, юного, с ярко выраженными семитскими чертами, азиатскими кудрями, тусклыми глазами, выступающей нижней губой и большим горбатым носом – в сущности, полную противоположность «юному Дионису». Но сами эти сирийские черты (практически почти негроидные) вполне объясняют чувственный характер столь молодого человека.

Так или иначе, мы видим из всех приведенных выше фактов и описаний, что загадка Гелиогабала остается нерешенной. Нам представляется, что решение не будет найдено, если принимать за исторические факты все абсурдные и вульгарные россказни Лампридия или сочинять на их основе сенсационные романы, вроде того, что принадлежит перу голландского автора Куперуса. Стоящая перед нами проблема более сложна. По нашему мнению, наиболее близко подошел к правде об этом таинственном сирийском юноше Геродиан; соответственно, и наш рассказ опирается главным образом на его свидетельства.

Глава 7Гибель Рима и ее причины

В раннехристианских сочинениях и в последующих трудах историков и морализаторов рефреном проходит идея, что гибель Рима явилась естественным следствием его сексуальной деградации, роскоши и вырождения римского народа. В данной главе мы попытаемся оценить, в какой степени это предположение верно, а в какой его следует отбросить.

Оставим шумные улицы современного Рима и углубимся в священную тишину руин Форума. Взгляните на древние стены, на белоснежные колонны на фоне лазурных небес; затем обратите свой взор на Палатин, где среди камней императорского дворца поднимаются темной стеной сосны, оттененные деревьями в голубом цвету. Или же прогуляйтесь по Виа Сакра, под колоссальной аркой, воздвигнутой в честь победы Тита над иудеями; подойдите с благоговением к огромному амфитеатру Флавиев, встающему перед вами, как изрезанная горная цепь, и вас непроизвольно охватит чувство, которое Гельдерлин выразил следующими словами:

Города и народы, устав в тяжких трудах,
Стремятся забыться в объятиях смерти.
Тщетны были их поиски идеала,
Но священно забвение вечного сна.

В Риме загадка рождения и смерти людей и народов становится насущной и животрепещущей, как ни в одном другом городе мира. Если даже такой народ, как римляне, чья империя казалась вечной, в итоге все же обратились в прах, подобно мотыльку-однодневке, в чем смысли цель нашей жизни, наших трудов, наших надежд и наших убеждений?

Мы ошибемся, если подумаем, что эти вопросы и мысли возникли лишь в наше время и что сами римляне никогда над ними не размышляли. Люди очень давно поняли, что любые империи, какими бы великими и могущественными они ни были, все же обречены на гибель. Уже во время 3-й Пунической войны историк Полибий размышлял о преходящем счастье народов мира: и ясно, что он не верил в вечность Рима, хотя в открытую не говорил этого. Всем известна впечатляющая сцена из его 38-й книги, сохраненная для нас Аппианом, в которой мы видим гордого победителя Карфагена среди руин этого древнего соперника Рима, мрачно размышляющего о том, как изменчива людская судьба. Он цитирует две знаменитые строки из «Илиады»:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя,
С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама[112].

И тем самым предвещая судьбу своей родины, Полибий добавляет: «Лишь великий, совершенный и незабвенный человек способен в момент триумфа над врагами думать о своей участи и о капризности фортуны и посреди собственного счастья помнить, что счастье преходяще».

Исключительно интересные слова (обычно не привлекающие внимания современных авторов) содержатся в письме, адресованном Цицерону; в нем Сервий Сульпиций, один из его друзей, пытается утешить адресата в безвременной смерти его дочери (Цицерон. Письма к близким, iv, 5):

«Я поведаю тебе о случае, который принес мне некоторое утешение, в надежде, что мой рассказ облегчит и твое горе. Возвращаясь из Азии, я плыл от Эгины к Мегаре и взирал на окрестные земли. Позади осталась Эгина, впереди находилась Мегара, справа был Пирей, слева Коринф – когда-то цветущие города, теперь же поверженные и лежащие в руинах. Вот о чем я размышлял: «Подумать только, мы, создания-однодневки, считаем невыносимым, когда один из нас умирает или погибает (и это при скоротечности нашей жизни), когда здесь, на таком малом пространстве, лежат непогребенные останки стольких городов! Сервий, держи себя в руках и помни, что ты человек». Верь мне, мой друг, эти размышления очень помогли мне собраться с силами. И я советую тебе поразмыслить о том же самом. Совсем недавно, за недолгий промежуток времени, погибло много знаменитых людей, наше Римское государство понесло великие потери, и все провинции были потрясены до основания. Зачем столь сильно горевать из-за смерти одной-единственной девушки? Она умерла бы либо теперь, либо на несколько лет позже, так как была смертной».

Мог ли написать такие слова римлянин, веривший, что его государство будет существовать вечно? Когда погибла республика, сменившись принципатом, подобные голоса стали раздаваться все чаще. Гораций в знаменитой «Римской оде» (iii, 6) заявляет, что мир клонится к упадку с каждым новым поколением. Лукан, поэт эпохи Нерона, видит опасность в чрезмерных размерах империи и в «зависти судьбы». Другие авторы наблюдают вокруг себя духовную деградацию. Веллей Патеркул, современник Тиберия, указывает на упадок искусств, говоря (i, 17): «Самым большим препятствием в достижении совершенства произведения оказывается непостоянство… естествен упадок того, что не двигается вперед…» И это, утверждает он, случилось в Риме с риторикой, скульптурой, живописью и резьбой.

Тацит в своем «Диалоге об ораторах» указывает на упадок риторики (Диалог 28): «Кто же не знает, что и красноречие, и другие искусства пришли в упадок и растеряли былую славу не из-за оскудения в дарованиях, а вследствие нерадивости молодежи, и беспечности родителей, и невежества обучающих, и забвения древних нравов? Это зло сначала возникло в Риме, затем охватило Италию, а теперь уже проникает в провинции»[113].

Даже Сенека, обычно указывающий на хорошие стороны любой эпохи, вынужден признать, что Римская империя вступила в период старения, лишившись при принципате своей свободы (цит. по: Лактанций. Божественные установления, vii, 15).

Историк Флор, живший во II веке н. э., сравнивает развитие римской нации с развитием человека (i, 1): «Если представить римский народ одним человеком и рассмотреть всю его жизнь в целом: как он возник, вырос и, так сказать, достиг расцвета сил, как позднее состарился, то можно насчитать четыре ступени и периода. Первый возраст – при царях – длился почти четыреста лет, в течение которых римский народ боролся с соседями вокруг самого города. Это его младенчество. Следующий возраст – от консулов Брута и Коллатина до консулов Аппия Клавдия и Квинта Фульвия – охватывает сто пятьдесят лет, за которые он покорил Италию. Это было самое бурное время для воинов и оружия. Посему кто не назовет его отрочеством? Затем до Цезаря Августа сто пятьдесят лет, за которые он покорил весь мир. Ведь это сама юность империи и как бы некая мощная зрелость. От Цезаря Августа до нашего века неполные двести лет, когда из-за бездеятельности цезарей римский народ словно состарился и перекипел»[114]. Флор также видит в обширности и мощи Римской империи одну из причин ее упадка (i, 47; также iii, 12): «И я не знаю, было бы ли лучше для римского народа ограничиться Сицилией или Африкой или даже, не тронув их, господствовать в одной Италии, чем, поднявшись до такого величия, губить себя своими же силами. Ведь гражданские страсти породило не что иное, как избыток счастья. Прежде всего нас испортила побежденная Сирия, а затем азиатское наследие царя Пергама. Эти сокровища и богатства обрушились на нравы века и повлекли ко дну государство, погрязшее в тине собственных пороков… Откуда бы взялись рабские войны, если бы не переизбыток рабской челяди? И могло ли выступить против своих господ войско гладиаторов, если бы расточительность, распространившаяся для приобретения поддержки плебса, не поощряла его любовь к зрелищам и не превратила казнь врагов в некое искусство? Что касается более явных пороков, то разве они не результат стремления к занятию магистратур, в свою очередь вызванного жаждой богатства? Вот откуда марианская, а затем сулланская буря. А пышные пиршества и расточительная щедрость – разве не от богатства, которое тотчас не порождает бедность? Она бросила Катилину против своей родины. Откуда, наконец, сама страсть к господству и властвованию, как не от чрезмерных богатств? Именно это вооружило Цезаря и Помпея факелами фурий на погибель государству»[115].

Наконец, последним о том же самом писал Зосим – историк эпохи Гонория. Правда, он был не христианином, а убежденным сторонником старой государственной религии. Он видел вторжения готов и вандалов и полагал, что гибель империи (или, как он называет это, переход власти к германцам) является следствием того, что Рим отвернулся от веры отцов. Его мнение было у христиан столь непопулярным, что ученые объясняют порчу текстов Зосима их языческим содержанием. Однако они во многих отношениях представляют собой важное дополнение к христианской мысли и сочинениям того времени. Мнение Зосима о причинах гибели Рима появляется в разделах, описывающих правление Феодосия (iv, 59):

«Сенат все так же придерживался обычаев предков, и ничто не могло его вынудить на святотатство по отношению к богам. Феодосий собрал сенаторов и произнес речь, призывая их забыть свои, как он выразился, заблуждения и обратиться в христианскую веру, что означало бы забвение любых грехов и любого неблагочестия. Его речь никого не убедила, никто не желал забыть традиции, складывавшиеся с основания Рима, и предпочесть им глупое учение христиан. Они говорили, что благодаря помощи старых богов Рим уже тысячу двести лет не мог покорить ни один враг, но никто не знает, что случится, если старая вера будет заменена новой. Феодосий возразил, что простой народ не в силах оплачивать жертвоприношения и религиозные церемонии и что он сам хочет покончить с ними, потому что они ему не нравятся, да и на военные нужды требуются деньги. Хотя сенаторы ответили, что святые обряды невозможно исполнять должным образом, если за них не заплатит государство, закон о жертвоприношениях был отменен и стародавние римские традиции преданы забвению. И вследствие этого римская держава и империя ослабели и стали домом для варваров – вернее, лишившись всех своих обитателей, пришли в такой упадок, что были забыты даже места, где раньше стояли города».

В другом месте (ii, 7) Зосим говорит, что после Диоклетиана, пренебрегавшего обрядами, «империя постепенно умирала, незаметно погружаясь в варварство».

Неудивительно, что христианские авторы, со своей стороны, всегда объясняли упадок и падение Рима исполнением Божьей воли. Достаточно сослаться на самых важных и интересных из этих авторов – раннего христианского писателя Минуция Феликса (конец II века), самого Августина (IV–V века) и последователя Августина, историка Орозия. Какого бы мы ни были мнения об этих авторах, которые, разумеется, судили римскую жизнь исключительно со своей религиозной точки зрения, тем не менее, нам удастся вынести ценный урок из их сочинений: мы научимся избегать ошибки многих выдающихся современных ученых, которые идеализируют Римскую империю и ее гигантскую организацию.

Христианские авторы лучше, чем кто-либо, понимали одну истину: Римская империя, в сущности, как говорит Минуций, «строилась и расширялась посредством грабежей, убийств, преступлений и подлостей», как мы и пытались показать в главе о жестокости римлян. Августин в своем «О граде Божием» идет дальше и проводит более глубокий анализ. Он приводит многочисленные примеры, доказывая, что империя, покоящаяся на таком насилии и несправедливости, неизбежно содержала в себе семена упадка. Благородная сквозная мысль всего его сочинения, возможно, наиболее четко выражается в следующих отрывках (iv, 33): «Итак, оный Бог, Виновник и Податель счастья, – поелику один есть истинный Бог, – сам раздает земные царства и добрым, и злым. И делает Он это не без разбора и как бы случайно (ибо Он – Бог, а не Фортуна), но сообразно с порядком вещей и времен, – порядком для нас сокровенным, а Ему вполне известным. Этому порядку Он не подчинен, однако же, рабски, а царствует над ним, как Владыка, и располагает им, как Правитель. Но счастье Он ниспосылает только добрым».

Августин согласен с величайшим из своих языческих предшественников, что «чудесные подвиги Рима имели два первоистока – свободу и жажду славы». Но он высказывает и другую мысль, в которой я вижу великое достижение его философии истории. Для него грандиозные успехи римской политики не являются доказательством большой человечности римлян, ибо мы не должны забывать, как он говорит, что империя росла благодаря несправедливости по отношению к тем, с кеми она вела справедливые войны. Иными словами, народы, покоренные Римом, были сломлены его мощью лишь потому, что они были еще хуже римлян.

Мысли Августина по проблеме империализма столь интересны и столь понятны современному читателю, что мы процитируем их здесь: «Войны и покорение иных народов злым людям кажутся счастьем, добрым же – лишь необходимостью. Эту необходимость можно назвать счастьем лишь оттого, что все могло бы быть еще хуже, если бы праведные были покорены неправедными. Но кто сомневается, что большим счастьем будет жить в согласии с добрым соседом, чем одолеть злого соседа в войне? Лишь порочные люди доходят до того, что ищут предмет ненависти или боязни, дабы победить этого врага в бою».

Таков вердикт истинного христианина империалистической политике, и в нем выражается великое достижение политической мысли, на которое оказалось способно лишь христианство. Августин не мог поверить в вечность Римской империи, поскольку, как преданный христианин, он верил в библейские слова о том, что «небо и земля прейдут».

Орозий, христианский историк, который был духовным учеником Августина, полагал, что первые признаки inclinatio imperii (упадка империи) проявились еще при убийстве Юлия Цезаря.

Итак, все эти христианские авторы придерживались взгляда, что римское христианство должно принять в наследство от языческого Рима задачу по формированию мировой истории и до скончания времен выполнять эту задачу на новой основе, более здравой и лучше соответствующей божественной воле. Этот взгляд получил распространение во время германских вторжений, когда мировое духовное лидерство переходило к христианам одновременно с тем, как власть над миром оказалась в руках завоевателей. Но рамки нашей книги не дают нам возможности развивать эту тему дальше.

Итак, мы приходим к следующим результатам. Многие древние авторы ощущали, что в Римской империи происходят некие внутренние перемены, и по-разному выражали это представление. Но оно получило всеобщее признание, когда христианство с духовной стороны и варвары – с политической начали одолевать внутренне деградирующую imperium Romanum.

Но даже сейчас нам не вполне ясно, какие причины привели к этому краху, переменам, упадку или развитию – с какой стороны посмотреть. И тем более мы не знаем, какую роль в этом процессе играла деградация сексуальной жизни; мы даже не знаем, играла ли она вообще какую-либо роль. Поэтому попробуем забыть обо всех известных концепциях исторического процесса и всех философиях жизни, чтобы наиболее объективным образом воспользоваться имеющимися свидетельствами и найти какие-либо указания на причины, давшие толчок или оказавшие влияние на это развитие.

Можно сказать, что римское племя сочетало в себе самые различные элементы (возможно, даже чужеродную кровь этрусков). И позволительно сделать предположение, что народ, имеющий такое происхождение, может какое-то время покорять и править миром, но затем – когда завоевания, разжигающие его амбиции, наконец завершились – обречен на вырождение, поскольку не является единым целым. Однако этнологические вопросы крайне трудны для рассмотрения, и мы их опустим. Тем не менее, ясно, что после покорения Римом Карфагена, Греции и Малой Азии в Италию хлынуло множество разных племен, смешиваясь с чистой римской кровью. Это было серьезное отступление от старых идеалов, так как империя строилась на солидарности старинных аристократических семейств. Кроме того, лучшая италийская кровь истощилась в постоянных и жестоких войнах, а компенсировать эту утрату было нечем. Основание ветеранских колоний оказалось плохим средством от обезлюдения, так как населявшие их отставные солдаты, вероятно, не могли считаться представителями старой римской породы. Даже в конце республики доля чистокровных римлян в этих колониях была невелика; и задолго до того, как империя формально прекратила существование, они претерпели перемены и приток нового населения, что еще сильнее уменьшило долю истинной римской породы.

Выше мы отмечали, что уже в конце республики старые римские семейства сильно сократились вследствие увеличения бездетности в каждом поколении. Уже тогда это представляло столь серьезную угрозу, что Август был вынужден принять меры, издав свои законы о браке, хотя успеха его начинания не имели.

Во второй половине II века н. э. вся империя была опустошена чумой, о которой Зосим говорит (I, 26): «Не менее свирепо, чем разразившаяся повсюду война, чума поражала без разбора города и веси, умертвив немногих уцелевших людей. Никогда в прежние времена от нее не гибло столько народа». Это случилось приблизительно в 250 году. О 268 годе Зосим говорит снова (i, 46): «Все вторгшиеся скифы были заражены чумой: одни из них умерли во Фракии, другие в Македонии. Уцелевшие либо записались в римские легионы, либо получили землю, которую обрабатывали заботливо и без лени. Чума разразилась и в римской армии, поразив многих, в том числе и императора». Провинции, обезлюдевшие после чумы, едва справлялись с растущей угрозой германских вторжений.

Мы не можем проследить весь ход римской политики в последние годы империи: в любом случае это было бы просто поверхностным пересказом хорошо известного отрезка истории. Однако было бы уместно напомнить читателям о некоторых важнейших фактах.

В 251 году император Деций пал в битве с готами, которые пришли с востока и вторглись во Фракию и Малую Азию. В 260 году десятинные поля между Рейном и зарейнским лимесом (укрепленным пограничным валом) были оставлены и заняты алеманнами. Примерно в это время на римскую территорию проникали тысячи мирных германских переселенцев. Они получали в империи право на поселение как колоны; как федераты они имели обязанность защищать границы и в огромном количестве принимались в римскую армию. Проб (276–282) – император, поощрявший разведение виноградников на Рейне и Мозеле, – и другие подобные ему императоры пытались такими мерами усилить и омолодить армию. Очевидно, тогдашние политики едва ли представляли себе всю опасность подобного шага. Та же политика получила развитие при Константине (306–337). Когда вандалы, теснимые готами, попросили разрешения поселиться в империи, Константин отвел им земли в Паннонии.

Таково было положение, когда с востока пришли монгольские племена гуннов (около 375 года): начался последний этап долгой войны между римлянами и германцами. Спасаясь от гуннов, западные готы также попросили защиты за границами империи. Валент разрешил им пересечь Дунай. Вскоре из-за злоупотреблений римских чиновников готы подняли восстание. Римляне потерпели тяжелое поражение при Адрианополе, Валент погиб. Однако империю на этот раз спас Феодосий (разумеется, еще со времен Константина государственной религией стало христианство). Он заключил союз с готами как с федератами и попытался объединить два народа в один, позволив готам вступать в армию и занимать официальные должности. Но после его смерти империя развалилась на две части, Восточную и Западную, в которых номинально правили сыновья Феодосия, Аркадий и Гонорий, в действительности же – их военачальники-германцы Аларих и Стилихон. В это время произошло событие, не случавшееся со времен вторжения галлов в 387 году до н. э., – Рим был осажден, взят и разграблен врагами. Аларих, предводитель западных готов, взял Рим в 410 году. У Зосима мы узнаем, что во время осады в городе продолжали проводиться публичные состязания!

Разные части империи захватили различные германские племена. Вандалы основали свое государство в Северной Африке, франки – в Бельгии, англосаксы – в Британии. Но самыми опасными врагами Рима были гунны, во главе с ужасным Аттилой уже вторгшиеся в Галлию. Только энергичное сотрудничество западных готов и римлян, которых возглавил Аэций, смогло остановить их наступление в знаменитой кровопролитной битве на Каталаунских полях в 451 году. Однако империя была обречена. В 455 году вандалы напали на Рим с моря и две недели грабили город. И наконец, 16-летний император Ромул (получивший презрительную кличку Августул, «Августишка») был лишен власти Одоакром, германцем, которого соплеменники избрали вождем. Это произошло в 476 году.

Обычно эта дата выбирается из насыщенной событиями многовековой истории как финальная точка Западной Римской империи. С тех пор Западная Римская империя превратилась в поле битвы и добычу враждующих друг с другом германских племен. Как мы знаем, Восточная империя просуществовала еще несколько столетий; иногда она претендовала и на власть над Западом, но была не способна надолго утвердиться там. Запад, как империя истинно римского народа, исчез навсегда.

Внешнеполитические события, только что описанные, вероятно, внесли свой вклад в гибель империи, но не они одни явились ее причиной. В истории никогда не бывает, чтобы решительные перемены вызывались единственной причиной. Разумеется, неизвестно, сумеем ли мы когда-нибудь осознать полный смысл и все самые отдаленные последствия такого колоссального события, как падение Римской империи. Всегда остаются иррациональные факторы, скрытые от нашего разума, и они всегда будут скрыты от нас. Историки, как и любые исследователи, не должны забывать о «Первом феномене» Гете, о чьем существовании мы знаем, но чью природу никогда не поймем. Сейчас же для нас достаточно знать те причины, которые может выделить и оценить беспристрастный исследователь.

Например, в обсуждаемых нами событиях экономический фактор также имеет огромное значение, хотя до сей поры его обычно не учитывали. Этот вопрос, насколько нам известно, впервые рассмотрел Макс Вебер в своем замечательном эссе «Социальные причины упадка древней цивилизации» (см. кн.: Вебер М. Статьи по социально-экономической истории). Эту блестящую работу должен внимательно изучить любой исследователь классического периода. Разумеется, в нашу задачу не входит полный анализ эссе Вебера; ограничимся тем, что воспроизведем его выводы в той части, в какой они имеют отношение к нашей теме.

Согласно Веберу, ход развития древней цивилизации был следующим. Это была преимущественно городская цивилизация. Город потреблял то, что сам производил. Торговли, за исключением прибрежных городов, не велось, и эта торговля ограничивалась преимущественно предметами роскоши, почти не занимаясь товарами повседневного спроса. В материковых городах торговли практически не знали, там преобладало натуральное хозяйство. Поэтому цивилизация высшего типа возникла лишь в приморских городах. Эта цивилизация основывалась исключительно на рабском труде и не могла существовать без огромного количества рабов, число которых постоянно возобновлялось благодаря войнам. «Война в древние времена одновременно была охотой за рабами. Война способствовала стабильным поставкам товара на невольничьи рынки, тем самым обеспечивая условия для использования принудительного труда и росту населения».

Итак, «необходимым условием» существования подобной цивилизации был невольничий рынок. Если приток рабов прекращался, последствия для цивилизации были «такими же, как последствия истощения запасов угля для доменных печей». Но именно это произошло, когда Тиберий остановил наступление на Рейне. Поток мужчин и женщин на невольничьи рынки иссяк. Образовалась колоссальная нехватка рабочих рук. Обширные плантации, на которых трудились рабы, постепенно забрасывались. Рабские казармы превращались в поселения крестьян, вынужденных работать на владельца поместья, то есть повсеместно происходило возвращение к натуральному хозяйству.

Вебер завершает свое эссе такими словами: «Цивилизация стала сельской. Экономическое развитие древности завершило полный цикл. Ее духовные достижения, по всей видимости, оказались забыты. С исчезновением торговли исчезли и прекрасные мраморные города, а с ними и вся зависевшая от них духовная жизнь – искусство, литература и наука, а также утонченные формы торгового законодательства. А в поместьях possessores и seniores еще не звучат песни трубадуров и миннезингеров…» Однако эта перемена несет в себе некоторое утешение и указывает на лучшее будущее: «Бесчисленные сервы и рабы вернули себе право на семью и собственность; они постепенно освободились от своего статуса «говорящей мебели», заняв подобающее место среди человечества, а их семейная жизнь протекала в условиях набирающего силу христианства с его жесткими моральными ограничениями… Культурная и изящная аристократия скатилась в варварство».

Согласно этой теории, которая кажется нам хорошо обоснованной, древняя цивилизация погибла, потому что не знала, как использовать человеческие массы иначе как в роли рабов для удовольствия и выгоды небольшого класса завоевателей и эксплуататоров. Однако Вебер отрицает расхожее мнение о «мнимой роскоши и истинной аморальности высших классов» или о «гибели древней цивилизации вследствие женской эмансипации и ослабления брачных уз среди правящих классов. Эта цивилизация была погублена более существенными факторами, чем прегрешения отдельных людей».

Не может быть сомнения, что наряду с чисто экономическими причинами упадка древней цивилизации имелись и духовные – в целом обычно определяемые как «возвышение христианства». Старое государство не могло найти опору в религиозном отношении к жизни, – отношении, которое не только заклеймило империю и способ правления ею – принципат, но и выработало, в противоположность существующим представлениям о человеческой жизни, новый, почти аскетический идеал победы над мирским началом.

Рассмотрим несколько особенно поразительных черт этого учения, чтобы понять его истинную природу. Не утверждает ли оно идеал, которого столько времени не хватало Риму – ценность человеческой жизни как таковой? Будь подобен Творцу, говорит оно, который не делает различий между добром и злом, правдой и неправдой, когда раздает свои благодеяния, «ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Один лишь Бог – Повелитель, Господин. Перед ним все люди – братья. Смысл их существования в том, чтобы помогать друг другу нести бремя жизни и любить друг друга, то есть один человек должен быть терпимым и всепрощающим по отношению к другому, мириться с ним и делать ему добро, даже если тот враг. Перед лицом этого храброго нового мира, имеющего высокое духовное предназначение, все богатства, вся власть, вся роскошь нашего мира лишаются смысла – если только они используются не для помощи менее удачливым и счастливым собратьям. В этом новом мире выше всего стоит тот, кто обладает наивысшей властью, но прислуживает другим и унижается перед ними. А за несправедливость не следует платить местью: ударившему тебя по щеке подставь другую. Лишается какого-либо значения собственность: отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Мы должны стремиться стать подобными Богу. Но Бог – не завистливый и мстительный бог иудеев, и не божества из древней мифологии, капризные как люди и наделенные людскими слабостями, не римский император со всеми своими грехами и пороками, и не холодная, безжизненная философская идея. Бог – это Отец, любящий Отец всех людей, обнимающий своих детей, даже когда те возвращаются после долгих странствий вдали от дома.

Таково новое Евангелие. Само по себе оно, вероятно, представляет не более чем утверждение чистой и простой человечности, всегда жившей в сердцах людей и готовой к самовыражению; но доселе эти идеи не формулировались столь недвусмысленно и четко. Для нас весьма несущественно, были ли эти глубокие мысли высказаны, хотя бы частично, историческим персонажем, Иисусом (хотя мы полагаем, что так оно и было); или же, как считают многие исследователи, они «витали в воздухе» и оформились как естественный противовес ужасам, насилию и безумию римского садизма. Нам достаточно знать, что это новое учение существовало как новое отношение к жизни, как внутренняя победа над жизнью и всеми ее кошмарами.

В настоящее время едва ли есть нужда подчеркивать, что в новом Евангелии отрицалось и отвергалось Римское государство и все его идеалы. Например, Ницше (который позже, как известно, не питал особой склонности к христианству) так писал в «Антихристе» (Ницше Ф. Сочинения. Т. VIII. С. 305): «Эти святые анархисты объявили благочестивым поступком уничтожение «мира» – то есть Римской империи, – чтобы от нее не осталось и камня на камне и чтобы ее повелителями стали германцы и прочие варвары». Ницше упускает из виду одно: в оригинальном Евангелии не говорится ни слова о разрушении империи или о чем-либо подобном. Однако там одним лишь словом выражается вся незначительность этой империи (и любой другой, как древней, так и современной). «Мое царство, – говорится там, – не от мира сего». И это не означает: «Мое царство – это утопия». Это означает: «Мое царство – царство любви, добродетели, духа, и оно живет в сердце любого человека, который вдохновляется ими».

Еще один отрывок из Ницше содержит столько красоты и истинного понимания духа христианства, что мы не можем не процитировать его. («Воля к власти», издание Брана, 1921). «Иисус указывал непосредственно на идеальное состояние – небесное царство в сердцах людей. Среди приверженцев иудейской религии он не нашел способных на это… Идеальная жизнь христианина заключается в любви и в унижении, в столь глубоких чувствах, что они распространяются даже на самых униженных; в абсолютном отказе от права на самозащиту или от победы как личного триумфа; в вере в возможность земного счастья, невзирая на нищету, притеснения и смерть; во всепрощающем духе, отказавшемся от гнева и презрения; в отказе от любых наград и в отказе считаться чьим-либо кредитором. Это жизнь без духовного и религиозного повелителя – гордая жизнь, богатство которой – в воле к нищете и служению… Разбойник на кресте. Этот разбойник, умирая в мучениях, решил: «Одно лишь истинно – страдать и умереть, как вот этот Иисус, покорно и кротко, без гнева и ненависти»; так он принял Евангелие и оказался в раю».

Итак, Ницше считает, что учение Иисуса по своей сути – в первую очередь руководство жизни. Однако новый взгляд на жизнь (столь простой и столь революционный), на наше отношение к жизни и к собратьям-людям – Евангелие, то есть Благая Весть, – попало не к тем простым, невинным людям, к которым оно было обращено. Его услышали люди, давно лишившиеся первобытной невинности среди шипов и лабиринтов греческой философии и эллинистическо-римской цивилизации. И это стало причиной одной из величайших трагедий в мировой истории. Новые адресаты Евангелия преобразовали его в столь сложную философско-теологическую систему, что люди вступили в жаркие баталии по поводу значения каждой его фразы или слова. Эти диспуты длились много веков, а отчасти продолжаются и по сей день; и в итоге их участники абсолютно забыли истинный смысл слов Иисуса. В этой связи мы должны помнить то, что так настойчиво говорил Ницше: «Церковь – именно то, против чего выступал Иисус, сражаться с чем он призывал своих последователей… Подобное Христу в церковном смысле – это в сущности подобное Антихристу: это вещи и люди вместо символов, это история вместо вечных истин, это формы, ритуалы и догмы вместо жизненных правил и жизни по этим правилам. Абсолютное безразличие к догмам, культам, жрецам и теологии – вот это по-христиански!.. Царствие небесное есть состояние сердца (ведь сказано о детях, что им принадлежит Царствие небесное), а не что-то вознесенное над землей. Царствие Божие не наступит в хронологическом и историческом смысле, не в какой-то день календаря, не так, что вчера его не было, а сегодня оно есть. Царствие Божие приходит как перемена в сердцах отдельных людей – то, что приходит все время и еще не пришло».

Именно в этом – истинный смысл учения Иисуса. Я уверен, что среди самых первых последователей Иисуса многие жили в соответствии с этим учением. Но одновременно с тем, как оно распространялось все шире и шире, и так называемые образованные классы того времени начали им интересоваться (вместо того, чтобы просто жить по его правилам), его все туже и туже опутывала паутина чужеродных элементов, подобно оплетающему дерево плющу, приводя к омертвению его простых центральных постулатов. В итоге христианство стало винегретом из этих старых истин и бесчисленных новых заимствований – греческой философии, мистицизма и многообразных местных обрядов ближних и дальних народов. А при поздних императорах оно превратилось в официальную религию Рима, заключив гибельный союз с Властью – с той позицией, которая была диаметрально противоположна всему, что говорил и учил Иисус.

В нашу задачу не входит прослеживать ход дальнейшего развития христианства. Мы лишь хотели как можно четче продемонстрировать, что истинные христианские идеалы не должны были вступать в союз с такой силой, как Римская империя, и что, в сущности, они сыграли свою роль в подтачивании этой структуры изнутри и в конечном счете привели к ее крушению.

Некоторые авторы (особенно Ферреро в «Упадке древней цивилизации») утверждали, что наряду со всеми другими причинами краха Римской империи мы не должны недооценивать значения распада организации и системы управления империей. Ферреро полагает, что после Александра Севера Сенат лишился какой-либо власти, открыв дорогу несдерживаемому деспотизму армии и тех императоров, которых армия сажала на престол. «Хорошие» императоры – от Веспасиана до Марка Аврелия – правили в активном сотрудничестве с Сенатом; и от этого, считает он, выигрывала вся империя. Ферреро пишет: «Столетие, в течение которого судьбы мира находились в руках этой аристократии, было отмечено неизменным экономическим процветанием. И Сенат, и император пользовались уважением и обладали реальной властью, без тех споров и конфликтов между этими ветвями власти, которые вытаскивают на свет историки, упорно старающиеся представить первые два века принципата как монархию».

Но на вопрос, почему столь полезный для империи режим прекратил свое существование, Ферреро не может дать иных ответов, кроме «постепенного распада», происходящего от «внутренного истощения», и в конечном счете от стоического и христианского учений, которые «своей основополагающей идеей о равенстве всех людей и народов перед нравственным законом» пробили «броню принципов аристократии и национализма». Поэтому Ферреро вынужден признать, что деградация системы управления не может быть решающим фактором в крахе империи, как пытаются убедить нас другие его сочинения. Все названные им причины, без сомнения, должны были дать вклад в общий итог. Но не они были основной причиной, так же как и бюрократический аппарат Диоклетиана, обходившийся в колоссальные денежные суммы, которые доставались путем резкого повышения налогов, что способствовало параличу мировой экономики. Описанное нами состояние вещей было вызвано всеми вышеупомянутыми причинами, действующими не независимо друг от друга, а совместно.

А какие последствия, можем теперь задаться вопросом, имела деградация (или, скорее, новое развитие) римской нравственности? Разумеется, она не была столь существенна, как считают многие историки вслед за Августином. Напротив, создается впечатление, что римляне изменили свое отношение к любви, браку и сексуальной жизни, когда изменился и мир вокруг них. Когда все, на чем строится жизнь человека, становится сомнительным и ненадежным, его сексуальная жизнь тоже обречена на отклонения. С другой стороны, человек, нашедший в учении Иисуса новое отношение к жизни и человечеству, находит новый смысл и новые ценности и в любви; и такая перемена отнюдь не является деградацией.

Итак, мы выяснили: неверно утверждать, будто древнюю цивилизацию сгубила ее аморальность. Истинные причины ее падения и преобразования, известного как упадок Древнего мира, имеют иную природу и относятся к иным сторонам человеческой жизни.

Заключение

В любой подобной работе, цель которой – описать цивилизацию и интимную личную жизнь наших предшественников, древних римлян, неизбежно проявится, подобно фону на яркой и пестрой картине, авторская жизненная философия. Читатель неизбежно ознакомится с общим отношением автора к жизни в древности; но он узнает и отношение автора к проблемам человеческой жизни в целом. Любая попытка скрыть это отношение приведет к появлению не живой книги, а засушенного собрания свидетельств; и не менее сухой книга станет оттого, что эти свидетельства будут даны в переводе, а не на языке оригинала. Кроме того, автор данной работы и не намеревался скрывать свои взгляды, ибо его работа является в некотором роде выражением веры. Выше уже говорилось, что, столкнувшись с требованием писать «объективно», мы поднимем руки и ответим, что не верим в возможность появления какой-либо исторической работы, обладающей абсолютной объективностью. В конечном счете предметы и даже исторические факты не обладают собственной ценностью; их наделяют этой ценностью люди, и величина этой ценности зависит от того, определяет ли ее Тацит либо Светоний или современный историк. В данной книге мы оценивали свидетельства с собственной субъективной точки зрения. Но следует ли из этого нежелательность и невозможность представить эту точку зрения читателю? Скрыть ее, как мы уже сказали, нельзя. Любой автор, как бы объективен он ни был, выдает свою индивидуальность в своем подходе к античной цивилизации, к Римской империи, к идеалу империализма…

И мы можем сказать, что «Афоризмы» Ницше или любая крупная работа на тему античности больше говорит об авторе, чем об его теме. Но мы не согласны считать это криминалом. Это не более чем доказательство того, что конкретный автор видит в античной цивилизации не сухой материал для изучения, а живой организм, с которым он должен вступить в борьбу, чтобы отвергнуть его либо самому стать сильнее. В итоге он оказывается связан с античной цивилизацией, и та становится частью его жизненной философии.

Ученые и историки могут качать головой, но Ницше, например, подобные сомнения никогда не беспокоили. Собака лает, караван идет. Разумеется, нам и не приходило в голову сравнивать нашу книгу с произведением столь великого ума, как Ницше. Но на его примере мы пытались продемонстрировать свою цель: разобраться в каком-то отрезке истории, чтобы пролить немного света на свое собственное время.

Эти причины представляются автору законным основанием для объяснения подоплеки данной книги, исходя из собственного представления о своих намерениях и своего общего мировоззрения. Иначе некоторые главы данного труда (например, о крушении Рима и его причинах, а также религии и философии в связи с сексуальной жизнью) могли оказаться менее понятными, чем надеялся автор.

Современные морализаторы часто сетуют на то, что в наше время люди «оказались без корней посреди пустой вечности». Это чувство беспомощности и невежества перед лицом жизни выражается в поисках, которые ведут многие из нас, – в поисках той скалы, за которую можно зацепиться в поисках твердой опоры под ногами. Никто не знает первопричины или смысла этого скоротечного и нестабильного существования; открытия и изобретения, объясняющие последние тайны мира, не делают нас ни более счастливыми, ни более знающими. Неуверенность, нерешительность, бесцельность и беспомощность – таково состояние человека в современном мире, в этом лишенном Бога, пустом, «цивилизованном» мире. Отсюда и причина того, что люди вечно ищут чего-то нового в любой сфере жизни: от образования до экономики, от науки о правильном питании до религии. Такую картину рисуют нам морализаторы, и каждый человек по-своему реагирует на нее; массы все громче требуют хлеба и зрелищ, в то время как так называемые образованные классы жалуются, что они остались последними оплотами цивилизации среди надвигающегося варварства.

Но истинный философ с душой, нерастревоженной бессмысленной суетой нашей быстротечной жизни, хладнокровно взирает на воды, которые вздымаются вокруг него штормовыми волнами. Он смеется – с иронией? Или с юмором? Или с глубоким сочувствием к своим собратьям, обреченным на медленное увядание среди шума и ярости? Он поднимает взор – в небесах горит вечное солнце, его волосы ерошит неизменный ветер, но у его ног неистово кипит море. Будет ли оно бушевать и бесноваться вечно?.. Нет. Когда ветер уляжется и ураган утихнет, тогда оно успокоится, и солнце будет отражаться в его неподвижной голубизне.

Однако и это спокойствие не вечно. Снова и снова будут налетать бури и громоздиться волны в яростной битве стихий. Нет отдыха в мире Рождений и Смертей. И за каждой бурей будет следить безмолвный мыслитель, в гневе, изумлении, или обезумев от горя, или со спокойной улыбкой; а может быть, он воскликнет, подобно гетевскому Линкею: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Тот же Линкей выкрикнул со своей башни слова, которые цитируют гораздо реже: «Каким мрачным ужасом встретит меня тьма этого мира?» Он видит, как исчезает в дыму и пламени уединенное счастье Филемона и Бавкиды – символ, который мы должны нести в сердце. Снова и снова на наших глазах такое счастье исчезает в пламени, а жизнь счастливых людей рушится или кончается гибелью. В наши дни? Не только в наши дни – всегда и всюду, где только живут и стремятся к счастью люди.

И мы снова должны прислушаться к суровому голосу Шопенгауэра, указующему нам путь через мрак: «Есть лишь одна врожденная ошибка – убеждение в том, что мы живем, чтобы быть счастливыми. Она является врожденной, потому что связана с самой нашей жизнью, и все наше существование является лишь ее отражением, и наши тела носят на себе ее знак. Мы – не более чем воля к жизни; и повторяющееся удовлетворение этой нашей воли – именно то, что мы облекаем в идею счастья. До тех пор, пока мы цепляемся за эту врожденную ошибку и находим ей подтверждение в оптимистичных вероучениях, мир кажется нам полным противоречий. При каждом шаге, при каждом великом или малом деянии мы должны учиться тому, что этот мир и эта жизнь созданы не для того, чтобы сохранять счастье… Итак, любое событие в жизни стремится отучить нас от этого врожденного заблуждения и убедить нас, что цель нашего существования – не в том, чтобы быть счастливыми. Если мы взглянем на жизнь более пристально и бесстрастно, мы поймем, что ее истинное предназначение в том, что мы не должны быть счастливыми. Жизнь устроена так, что отвращает нас и наполняет нас омерзением, заставляет нас отшатываться от нее, как от наваждения, чтобы наше сердце наконец излечилось от своего безумного желания жить и наслаждаться жизнью и отвернулось от этого мира».

Неутешительная философия! По крайней мере, так о ней отзываются современные прекраснодушные гуманисты. И она неутешительна для современной цивилизации. Она с безразличием или отвращением смотрит на все чудесные достижения этой цивилизации, от новейших самолетов и последних танцев до смертоносных ядовитых газов, и все их отвергает: ни одно из них не в состоянии принести истинный мир в сердца. Философ продолжает, освещая своими словами тьму, которая, как говорят, затуманивает ему взгляд на мир: «Страдание, в сущности, есть процесс очищения. В большинстве случаев лишь страдание очищает людей от греха, то есть освобождает от иллюзий воли к жизни».

Я признаюсь, что еще с ранней юности восхищался этой трагической философией, потрясенный идеей, которую Шопенгауэр выражает такими словами: «Только в моей философии все зло мира осознается в своем полном объеме: мы можем его осознавать, потому что на вопрос о его происхождении ответ будет тот же, что и на вопрос о происхождении нашего мира». В этих словах заключается колоссальное и неоценимое достижение философии Шопенгауэра по сравнению с утонченнейшим гуманизмом Гете, со всей классической эпохой и со всеми верованиями либерализма.

В другом месте Шопенгауэр отвечает своим оппонентам, оптимистам, столь же яркими, сколь и лаконичными словами: «Мир – не балаган». Мир – это этическая проблема, которая никогда не будет решена. К этой идее наконец начинают возвращаться мыслители. Шопенгауэр продолжает: «В моей философии воля приходит к знанию о себе, становясь объективной (как всегда и происходит); и благодаря этому становятся возможными ее уничтожение, отказ от нее и освобождение. Соответственно, лишь в моей философии этика надежно обоснована и действует в полной гармонии с глубочайшими и величайшими религиями – не только иудаизмом и исламом, но также с индуизмом, буддизмом и христианством».

Эту возвышенную философию и ее цели можно обвинить в абсолютном нигилизме, и это обвинение постоянно возникает в речах и сочинениях других авторов. Но на него можно ответить. Ничто или Нирвана – состояние, которое наш разум не может воспринять; это состояние, в котором воля к жизни преображается и отрицает саму себя. В своих ранних трудах Шопенгауэр оценивает его позитивно, называя «лучшим сознанием»; позже он задавался вопросом, можно ли назвать его «Богом», но в конце концов отказался от этого наименования, чтобы не оставлять никаких неясностей. Это состояние, столь сильно влияющее на душу, что лишь из него одного проистекает всякий поступок, какой мы называем этичным, нравственным, хорошим или благородным – просто-напросто Иррациональное. Э. фон Хартманн называет его Бессознательным; я бы назвал его состоянием существования, которое навсегда останется скрыто от нашего разума, но по этой причине является истинно божественным; состоянием, из которого исходит все сущее, в котором все находит вечный покой и в котором все получает свой окончательный смысл, свою истинную силу, свое истинное бытие. Назовите его Изначальным Бытием или как угодно – жизнь любого, кто окажется внутри него, обретает надежное прибежище, его поступки получают смысл и направление, его судьба (какой бы мрачной она ни была) находит цель, все его существо непоколебимо стоит перед лицом безграничного Ничто, не дрожа и не колеблясь, как существо обычного человека.

Таков человек, имеющий веру. Он знает, что жизнь дана ему не для наслаждения и не для того, чтобы растратить ее в безделье или в причитаниях и стонах над тайнами мира. Именно о нем и для него Шопенгауэр сказал такие слова, столь современно звучащие: «Счастливая жизнь невозможна. Наивысшее состояние, которое может достичь человек, – героическая жизнь. А героическую жизнь проживает любой человек, в любой области и в любое время, который борется с непреодолимыми трудностями на пользу всех людей и в конце концов побеждает, хотя получает ничтожное или вовсе не получает никакого вознаграждения. И вот он стоит, подобно принцу из «Ворона» Гоцци, обращенный в камень; но его взор благороден, а поза горда. Память о нем переживет его, и его будут почитать как героя. Его воля – умерщвленная трудами и усилиями, неудачами и неблагодарностями, преследующими его всю жизнь, – умирает в Нирване». Еще несколько слов.

Что подобная философия может дать человеку, который проникся ею?

Во-первых, отвагу видеть мир во всей его реальности, то есть без обманчивого глянца какого бы то ни было идеализма: глянец пропадает сразу же, как только такая философия встречается с суровой реальностью мира – особенно современного мира – и вступает с ним в борьбу.

Во-вторых, глубокое и серьезное отношение к жизни, покоящееся на подлинно этической основе. Мы уже указывали, что любые оптимистические взгляды на мир оказываются поколеблены, едва их кладут в основу этической системы. Все истинно этичное, как мы сказали, является в некотором роде отрицанием естественного, того, что мы получаем посредством чувств. Но лишь тот человек, чья жизнь выстроена на такой этической основе, может устоять посреди урагана событий, каким бы суровым тот ни был. И он чувствует себя защищенным от вечности. Он не чувствует, как многие: «Передо мной пустота!» Он чувствует: «Передо мной нет ничего, потому что я нашел свое место в вечности. Я обладаю силой, чтобы посредством мысли реализовать его во всем, что я называю красивым, хорошим, истинным, чистым, благородным, великим; посредством действия – в нравственной жизни. Я знаю, что не могу говорить об этом иначе, чем мистик, говорящий о своем Боге. Я знаю, что все эти силы проявляются в сердце каждого человека по-разному. Но я чувствую, я ощущаю это существование – я знаю, что они являются единственной реальностью и всем смыслом моей жизни. И наконец, последнее. Вместо того чтобы теряться в бесплодных размышлениях, я познал эту Божественность (будем по-прежнему называть ее так). Я ощущаю ее каждый день и каждый час в поступках, вдохновленных любовью, в самопожертвовании ради других, в отказе от так называемых мирских радостей. Эти радости существуют лишь для тех, кто еще далек от того, что открылось мне как Божественное и проявляется в каждой минуте моего существования». Таким образом, мы не пропадаем в лишенном смысла Ничто, а отныне и навеки погружаемся в бездонные глубины Своей личности, при этом находя ей основу и воплощение.

Примечания

1

Вергилий. Энеида. (Перевод С. Ошерова. Далее цитируется в этом же переводе.)

2

Тит Ливий. История города Рима. Книга I, предисловие, 7.

3

Перевод Н. Шатерникова.

4

Ливий. Там же, 11.

5

Ливий. Там же, 12.

6

Перевод М. Дмитриева.

7

Где ты, Гай, там я, Гайя (лат.).

8

Катулл. Книга стихотворений, 62. (Здесь и далее стихотворения Катулла даются в переводе С. Шервипского.)

9

Перевод С. Маркиша.

10

Здесь и далее цитаты из Тацита даются в переводе А. Бобовича.

11

То есть сыновьями Кориолана. (Примеч. пер.).

12

Здесь и далее элегии Проперция цитируются в переводе А. Фета.

13

Перевод В. Алексеева.

14

Перевод Б. Тритенко.

15

Перевод А. Артюшкова.

16

Письмо написано Целием, но опубликовано (вместе с другими его письмами) в трудах Цицерона («Письма к близким», viii, 7). (Примеч. к английскому изданию.)

17

Перевод Д. Недовича.

18

Перевод Н. Федорова.

19

Здесь и далее цитаты из Светония приводятся в переводе М. Гаспарова.

20

Перевод Э. Юнца.

21

Здесь и далее цитаты из Веллея Патеркула приводятся в переводе А. Немировского и М. Дашковой.

22

Перевод М. Сергеенко.

23

Перевод Н. Шатерникова.

24

Перевод М. Сергеенко.

25

Перевод Г. Кнабе.

26

Перевод М. Дмитриева.

27

«Маленькая женщина» так Катулл называл проститутку (32).

28

Здесь и далее цитаты из эпиграмм Марциала даются в переводе Ф. Петровского.

29

Римлянин! Ты научись народами править державно… (лат.)

30

Здесь и далее перевод Н. Полиловой.

31

Перевод А. Семенова-Тян-Шанского.

32

Перевод Н. Шатерникова.

33

Перевод М. Дмитриева.

34

Перевод М. Гаспарова. Переводчик данной книги позволил себе изменить одну строку, чтобы она более точно соответствовала смыслу произведения О. Кифера.

35

Приказав им поднять отрока как можно выше, розгой по ягодицам его отстегал (лат.).

36

Иосиф Флавий. Иудейская война, vii, 5, 6.

37

Здесь и далее цитаты из «Истории» Тацита даются в переводе Г. Кнабе.

38

Перевод С. Маркиша.

39

Перевод С. Маркиша.

40

Перевод В. Смирина.

41

Перевод В. Горенштейна.

42

Перевод В. Горенштейна.

43

Катон. Земледелие, 2. Перевод М. Сергеенко.

44

Здесь и далее цитаты из «Науки любви» даются в переводе М. Гаспарова.

45

Здесь и далее цитаты из «Любовных элегий» Овидия даются в переводе С. Шервинского.

46

Перевод Д. Недовича.

47

Здесь и далее цитаты из «Книги зрелищ» даются в переводе Ф. Петровского.

48

Здесь и далее цитаты из Аммиана Марцеллина даются в переводе Ю. Кулаковского и А. Сонни.

49

Перевод Г. Стратановского и К. Лампсакова.

50

Здесь и далее цитаты из «Сатир» Горация даются в переводе М. Дмитриева.

51

Перевод Э. Юнца.

52

Перевод Э. Юнца.

53

Перевод М. Сергеенко.

54

Перевод Ф. Петровского.

55

Здесь и далее цитаты из Апулея даются в переводе М. Кузмина.

56

Перевод А. Фета.

57

Здесь и далее цитаты из «Любовных элегий» Овидия даются в переводе С. Шервинского.

58

Перевод Г. Стратановского и К. Лампсакова.

59

Перевод Д. Недовича.

60

См. Грегоровиус. Роскошь и упадок Рима; биография Адриана примечание к английскому изданию.

61

Перевод С. Маркиша.

62

Перевод Н. Керасиди.

63

Перевод С. Маркиша.

64

Перевод Г. Малеванского.

65

Перевод С. Ошерова.

66

Перевод Ф. Петровского.

67

Перевод А. Артюшкова.

68

Перевод А. Артюшкова.

69

Перевод А. Артюшкова.

70

Здесь и далее цитаты из Лукреция приводятся в переводе Ф. Петровского.

71

Так ее называет Целий (Квинтилиан, viii, 6, 53); Цицерон упоминает это прозвище в речи в защиту Целия.

72

Асканий сын Энея. (Примеч. ред.)

73

Тирянка Дидона; карфагеняне считаются выходцами из финикийского города Тира. (Примеч. пер.)

74

Перевод М. Дмитриева.

75

Перевод А. Семенова-Тян-Шанского.

76

Перевод Я. Голосовкера.

77

Перевод Я. Голосовкера.

78

Перевод Я. Голосовкера.

79

Перевод Н. Гинцбурга.

80

Здесь и далее цитаты из Тибулла (кроме элегий i, 9 и i, 4) даются в переводе А. Фета.

81

Игры остроумия (фр.).

82

Нумерация по классическому оксфордскому изданию. (Примеч. к английскому изданию.) В русских изданиях обычно эти стихотворения включаются в четвертую книгу. (Примеч. пер.)

83

Так в переводе А. Фета. (Примеч. пер.)

84

Связки имеются в виду фасции символ власти. (Примеч. пер.)

85

Перевод С. Ошерова.

86

Перевод С. Шервинского.

87

Перевод 3. Морозкиной.

88

«Любовница» по-латыни amica («подруга»).

89

Здесь и далее цитаты из «Метаморфоз» приводятся в переводе С. Шервинского.

90

Здесь и далее цитаты из «Героинь» приводятся в переводе Ф. Зелинского.

91

Перевод М. Гаспарова.

92

Перевод М. Гаспарова.

93

Перевод М. Гаспарова.

94

Перевод С. Ошерова.

95

Перевод С. Ошерова.

96

Здесь и далее цитаты из «Октавии» приводятся в переводе С. Ошерова.

97

Здесь и далее цитаты из Лукана приводятся в переводе Л. Остроумова.

98

Перевод А. Фета.

99

Перевод А. Фета.

100

Орел римский воинский штандарт. (Примеч. пер.)

101

Здесь и далее цитаты из «Фиваиды» приводятся в переводе Ю. Шичалина.

102

В английском переводе: «Что все остричь их хочет». (Примеч. пер.) Красивым мальчикам-рабам остригали волосы, когда те становились настоящими слугами и рабами. (Примеч. авт.)

103

Перевод Д. Недовича.

104

Перевод Д. Недовича.

105

Перевод Д. Недовича.

106

Перевод Д. Недовича.

107

Перевод Ф. Петровского.

108

Август был приемным сыном Цезаря. (Примеч. пер.)

109

Клавдий при рождении получил имя Тиберий Клавдий Друз (Светоний. Клавдий, 2). (Примеч. пер.)

110

Имаго, в терминах современного психоанализа. (Примеч. авт.)

111

Перевод С. Кондратьева.

112

Перевод Н. Гнедича.

113

Перевод А. Бобовича.

114

Перевод А. Немировского и М. Дашковой.

115

Перевод А. Немировского и М. Дашковой.

Кифер Отто